КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 615736 томов
Объем библиотеки - 958 Гб.
Всего авторов - 243298
Пользователей - 113009

Впечатления

Влад и мир про Шмыков: Медный Бык (Боевая фантастика)

Начало книги представляет двух полных дебилов, с полностью атрофированными мозгами. У ГГ их заменяют хотелки друга. ГГ постоянно пытается подумать и переносит этот процесс на потом. В сортир такую книгу.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Чембарцев: Интеллигент (СИ) (Фэнтези: прочее)

Serg55 Вроде как пишется, «Нувориш» называется, но зависла 2019-м годом https://author.today/work/46946

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Чембарцев: Интеллигент (СИ) (Фэнтези: прочее)

а интересно, вторая книга будет?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
mmishk про Большаков: Как стать царем (Альтернативная история)

Как этот кал развидеть?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Гаврилов: Ученик архимага (Попаданцы)

Для меня книга показалась скучной. Ничего интересного для себя я в ней не нашёл. ГГ - припадочный колдун - колдует но только в припадке. Тупой на любую учёбу.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Zxcvbnm000 про Звездная: Подстава. Книга третья (Космическая фантастика)

Хрень нечитаемая

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Зубов: Одержимые (Попаданцы)

Всё по уму и сбалансировано. Читать приятно. Мир системы и немного РПГ.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Цикл: " Декстер". Компиляция. Книги 1-8 [Джеффри Линдсей] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Джеффри Линдсей Дремлющий демон Декстера

Глава 1

Луна. Сияющая луна. Полная, толстая, красная луна; ночь светла, как день, лунный свет льется на землю, неся радость, радость, радость. А еще гортанный зов тропической ночи, приятный и одновременно дикий голос ветра, с воем прорывающегося сквозь волосы, молчаливый вопль звездного света и зубовный скрежет света лунного там, внизу, у воды.

Все взывает к жажде. О, этот симфонический рев тысяч невидимых голосов, крик Жажды внутри тебя, сама суть, молчаливый наблюдатель, затаившееся холодное нечто, хохочущее и танцующее в лунном свете. Это сам я, который на самом деле не я, а тот, кто глумился и хохотал, а вот теперь зашелся от голода. От Жажды. А Жажда на сей раз очень сильна, будто свитая хладнокровной рукой спираль, потрескивающая от напряжения, готовая к прыжку, совершенно готовая… И все же она ждет и наблюдает. И вместе с ней жду и наблюдаю я.

Я жду и наблюдаю за священником уже пять недель. Все это время Жажда колола, дразнила и гнала меня. Уже три недели я знаю, что именно он, он следующий, он и я — мы оба принадлежим Темному Пассажиру. Последние три недели я провел, борясь с натиском растущей Жажды — она поднималась во мне ревущей волной, которая падает на берег, однако не отступает, а только с каждой секундой продолжает набухать.

Но мне требовалось время. Время, чтобы удостовериться. Нет, не убедиться, что священник — именно тот, в этом я был уверен уже давно. Удостовериться в том, что все можно сделать правильно, сработать четко. Мне нельзя попасться, во всяком случае, сейчас. Я слишком долго трудился, чтобы позволить себе удовольствие сделать дело, не подвергая опасности свою скромную счастливую жизнь.

И мне слишком это нравится, чтобы вдруг остановиться.

Так что я всегда осторожен. Всегда аккуратен. Всегда заранее подготовлен, чтобы все было правильно. И когда все оказывается правильно, я трачу еще немного времени, чтобы удостовериться. Так поступал Гарри, безупречный и дальнозоркий полицейский, мой приемный отец, благослови его Боже. Всегда будь уверен, будь осторожен, будь точен, говорил он. И вот уже неделя, как я уверен, что все правильно. Гарри понравилось бы.

Сегодня, уходя с работы, я знал: вот оно. Нынешняя ночь — именно та Ночь. Не такая, как другие. Этой ночью все и произойдет, должно произойти. Как бывало раньше. Так же, как будет еще и еще.

А сегодня это случится со священником.

Его зовут отец Донован. Он преподает детишкам музыку в приюте Святого Антония в Хомстеде, во Флориде. Дети любят священника. И конечно, он любит детей, очень любит. Он посвятил им всю жизнь. Выучил креольский и испанский. Освоил их музыку. Все для детишек. Что бы он ни делал — все для детишек. Все.

Сегодня вечером я наблюдаю за ним точно так же, как наблюдал много вечеров. Наблюдаю, как он выходит из приюта, останавливается и заговаривает с маленькой чернокожей девочкой, вышедшей вместе с ним. Ей не больше восьми лет, но и для этого возраста она кажется слишком маленькой. Отец Донован садится на ступеньку и говорит с ней. Девочка тоже садится и начинает покачиваться взад-вперед. И так минут пять. Они смеются. Девочка льнет к священнику, а он гладит ее по головке.

Выходит монахиня и, прежде чем заговорить, на мгновение останавливается в дверном проеме. Улыбается и протягивает руку. Девочка жмется к священнику. Отец Донован обнимает ее, целует на прощание и встает. Монахиня, смеясь, что-то говорит отцу Доновану. Тот что-то отвечает.

И идет в сторону машины. Наконец! Я приготовился и…

Пока рано. В пятнадцати футах от входа стоит служебный микроавтобус приютского вахтера. Когда отец Донован проходит мимо, раздвижная дверь открывается, из нее высовывается человек с сигаретой и здоровается со священником. Тот опирается на машину, они о чем-то разговаривают.

Везение. Снова везение. В такие ночи всегда везет. Я не видел человека, даже не догадывался, что он в микроавтобусе. А вот он мог увидеть меня.

Я делаю глубокий вдох. Выдох — медленный и спокойный, я холоден как лед. Это мелочь. Кроме нее, я не упустил ничего. Я все сделал правильно, все и везде, как положено.

Сейчас!

Отец Донован снова направляется к своей машине, на заднем сиденье которой спрятался я. Оборачивается и что-то кричит. Вахтер в ответ машет ему рукой, гасит сигарету и скрывается в здании приюта.

СЕЙЧАС!

Я поднимаюсь на сиденье позади него и набрасываю удавку на шею. Всего одно быстрое скользящее движение — и петля рыболовной лески, рассчитанной на пятидесятифунтового тунца, точно ложится на место. А священник только слегка всхрапнул в панике — и все.

— Теперь ты мой, — проговорил я, и он замер настолько четко, будто всю жизнь тренировался или вдруг услышал другой голос — того хохочущего наблюдателя внутри меня. — Делай в точности, что я скажу.

Он с хрипом втянул воздух и посмотрел в зеркало заднего вида. Мое лицо ждало его там, закрытое белой шелковой маской, только глаза видны.

— Понял?

Шелк маски встрепенулся.

Отец Донован ничего не ответил. Только смотрел в глаза. Я затянул удавку чуть туже.

— Понял? — повторил я уже немного мягче.

На сей раз он кивнул. Дрожащей рукой потянулся к удавке, видно было, что он не знает, что будет, если попытаться ослабить ее. Лицо священника багровело.

Я ослабил натяжение.

— Веди себя хорошо, — сказал я, — и проживешь дольше.

Отец Донован сделал глубокий вдох. Было слышно, как воздух ворвался в его легкие. Закашлялся, снова вдохнул. Однако сидел тихо и не делал попыток вырваться.

И это было хорошо.

Мы тронулись. Отец Донован выполнял мои указания, никаких шуток и колебаний. Мы поехали на юг, через Флорида-Сити, повернули на Кард-Саунд-роуд. Могу точно сказать, что священник занервничал, когда мы на нее свернули, но не проронил ни слова. Даже не попытался заговорить со мной; обе руки на руле, сжаты так, что побелевшие костяшки готовы выскочить. И это тоже хорошо.

Мы проехали на юг еще минут пять. По-прежнему — никаких звуков, кроме шуршания шин и песни ветра, да еще огромной луны, наполняющей мои вены своей могучей музыкой. Да осторожный Наблюдатель, тихонько посмеивающийся в тяжелой пульсирующей музыке ночи.

— Поверни здесь, — наконец сказал я.

Глаза священника взметнулись в зеркале навстречу моим. В них сверкала паника.

— Поверни здесь, — повторил я, и он повернул. Сник, как будто ожидал этого всю дорогу, готовился всю жизнь, и все же повернул.

Узкий проселок был едва виден. Чтобы здесь ехать, нужно знать, что он есть. И я знал. Я бывал здесь раньше. Длиной грунтовка мили две с половиной: три поворота, по скошенной траве, через рощу, мимо небольшого канала, дальше в болото и — на лесную поляну.

Пятьдесят лет назад кто-то построил здесь дом. Значительная его часть еще на месте. Судя по ней, дом был большим. Три комнаты и половина крыши сохранились, однако ясно, что люди уехали отсюда много лет назад.

Вот только в маленьком заброшенном огороде в боковом дворе недавно что-то явно рыли.

— Останови машину, — приказал я, когда фары осветили развалины.

Отец Донован неуклюже повиновался. Страх уже перешел на тело, сковав ноги, руки и мысли.

— Выключи мотор. Выключил.

Вдруг стало очень тихо.

Какая-то живность стрекотала на дереве. Ветер шевелил траву. Все тише и тише… молчание стало таким глубоким, что почти поглотило рев ночной музыки, вырывающейся из тайного моего естества.

— Выходи, — сказал я.

Отец Донован не шевелился. Его глаза смотрели на огород.

Там были видны несколько небольших холмиков. В лунном свете земля на них казалась очень темной. А отцу Доновану она должна была казаться совсем черной. Он не двигался.

Я резко затянул удавку, сильнее, чем он ожидал, сильнее, чем он был готов выдержать. Спина священника выгнулась, вены на лбу побагровели, он решил, что пришла смерть.

Но он ошибался. Пока нет. На самом деле еще довольно долго.

Я распахнул дверь машины и вытащил его за собой, просто чтобы он ощутил мою силу. Отец Донован вывалился на песчаную обочину, извиваясь, как раненая змея. Темный Пассажир рассмеялся, ему это понравилось, а я продолжил исполнение своей роли. Наступил ботинком священнику на грудь, крепко держа петлю.

— Ты выслушаешь меня и сделаешь, как я скажу. У тебя нет выбора. — Я наклонился и слегка ослабил петлю. — Ты должен понимать. Это важно.

И он услышал меня. Его глаза, налившиеся кровью и болью, встретились с моими в моменте просветления: сейчас он увидит все, что должно с ним произойти. И он увидел. И понял, насколько для него важно вести себя правильно. Он начал понимать.

— Теперь вставай.

Медленно, очень медленно, не отводя от меня взгляда, отец Донован встал. Мы простояли так — глаза в глаза — довольно долго, почти слившись в одно существо и одно желание. И тут он дрогнул. Попробовал поднести руку к лицу, но не донес.

— В дом, — сказал я, тихо так. В дом, где все было готово.

Отец Донован опустил глаза. Попытался еще раз посмотреть на меня, но уже не смог. Повернулся в сторону дома, но остановился, вновь увидев темные холмики на огороде. Опять попытался взглянуть на меня и снова не смог — после вида этих черных залитых лунным светом кучек земли.

Двинулись к дому, он — у меня на поводке. Священник шел, покорно опустив голову, — хорошая и понятливая жертва. Пять покосившихся ступеней вверх, через узкие воротца, к входной двери, которую кто-то захлопнул. Отец Донован остановился. Глаза вниз, на меня не смотрит.

— В дверь, — сказал я своим мягким командным голосом.

Отец Донован задрожал.

— Заходи в дверь, — повторил я. Он не мог.

Перегнувшись через священника, я распахнул дверь. Ногой втолкнул отца Донована внутрь. Он споткнулся, устоял и остановился уже внутри, плотно стиснув веки.

Я закрыл дверь. На полу рядом с дверью я оставил фонарь и теперь поднял его и включил.

— Смотри, — прошептал я.

Отец Донован медленно и осторожно открыл один глаз. И замер. Время остановилось для отца Донована.

— Нет, — сказал он.

— Да, — сказал я.

— О нет! — сказал он.

— О да, — сказал я. И он заорал:

— Не-е-ет!

Я поддернул удавку. Крик как обрезало, и священник упал на колени. Хрипловато захныкал.

— Да, — сказал я. — Ужасное месиво, правда?

Его лицо исказилось в попытке закрыть глаза. Он не мог смотреть, только не сейчас, только не на это. И немудрено, зрелище действительно жуткое. Но он должен это увидеть. Должен. Не ради меня. И не только ради Темного Пассажира. Ради себя самого. Он должен увидеть. А он как раз и не смотрел.

— Открой глаза, отец Донован, — сказал я.

— Пожалуйста… — заныл он.

Это очень подействовало мне на нервы, хотя не должно бы; ледяной самоконтроль куда-то подевался: вот так ныть при виде этого месива на полу!.. Я сбил его с ног, с силой затянул удавку, правой рукой схватил за затылок и шарахнул лицом прямо о грязный покоробившийся пол. На лице священника появилась кровь, и это взбесило меня еще больше.

— Открой глаза, — сказал я. — Открой их. Открой их немедленно. Смотри! — Я за волосы откинул ему голову. — Делай, как тебе говорят. Смотри. Или я отрежу тебе веки.

Это прозвучало убедительно. Сработало. И он сделал то, что ему сказали. Посмотрел.

Мне пришлось потрудиться, чтобы получилось нормально, но для этого пришлось работать с тем, что было. У меня бы вообще ничего не вышло, если бы они не пробыли там достаточно долго, чтобы все высохло. Но какие же они были грязные!.. Мне удалось очистить почти всю грязь, однако часть тел пролежала в земле так давно, что уже нельзя было сказать, где начиналась грязь, а где кончалось тело. Об этом невозможно не думать, правда… Такая грязь…

Их было семеро, семь маленьких тел, семь удивительно грязных приютских детишек, выложенных на резиновые коврики для душа, чистые и непромокаемые. Семь ровных полосок поперек комнаты.

Указывающие на отца Донована. И вот он знает. Он скоро будет с ними.

— Святая Мария всемилостивая!.. Я резко дернул удавку.

— Не надо этого, отец. Не сейчас. Сейчас — момент истины.

— Пожалуйста, — прохрипел он.

— Да, проси меня. Это хорошо. Намного лучше. — Я снова дернул. — Думаешь, это все, отец? Семь трупов? А они просили?

Ему нечего было сказать.

— Ты уверен, что это все, отец? Всего семь? Я всех выкопал?

— О Боже!.. — прохрипел он с болью, которую было приятно слышать.

— А что в других городах, отец? Как насчет Файетвилля? Поговорим о Файетвилле?

Он только всхлипнул.

— А как насчет Ист-Оранджа? Там их было трое? Или я кого-то пропустил? Четверо в Ист-Орандже, а, отец?

Отец Донован попытался издать крик. В получившемся слабом звуке звучало настоящее чувство, правда, при плохой технике исполнения. Потом отец Донован свалился лицом вниз, и я дал ему немного поныть, прежде чем рывком поставить на ноги. Стоял священник шатаясь, совершенно не контролируя себя. Он обмочился, по подбородку стекала слюна.

— Прошу вас, — проговорил он. — Я не мог ничего с собой поделать. Просто не мог. Пожалуйста, вы должны понять…

— Я понимаю, отец, — сказал я, и в моем голосе теперь уже было что-то от голоса Пассажира.

Священник замер. Медленно поднял голову, и то, что он увидел в моих глазах, успокоило его.

— Прекрасно понимаю.

Я приблизился к нему вплотную. Пот на щеках священника, казалось, превратился в лед.

— Видишь, я тоже ничего не могу с собой поделать. Теперь мы почти касались друг друга. Натянув удавку, я снова сбил его с ног. Отец Донован растянулся на полу.

— Но дети?! Я никогда не смог бы сделать такое с детьми.

Я поставил свой тяжелый чистый ботинок ему на затылок и надавил что было силы.

— Дети — никогда. Мне нужны такие, как ты.

— Кто вы такой? — прошептал отец Донован.

— Начало, — ответил я. — И конец. Познакомься со своей смертью.

Игла была у меня наготове, она как нужно вошла ему в шею, легкое сопротивление сведенных мышц, но не самого священника. Нажатие на поршень — и шприц заполнил отца Донована быстрым и чистым покоем. Буквально через мгновение его голова поплыла, лицо повернулось ко мне.

Действительно ли он видит сейчас меня? Двойные резиновые перчатки, аккуратный комбинезон, гладкую шелковую маску? На самом деле видит? Или он увидит меня только в другой комнате, комнате Пассажира, Чистой Комнате? Со стенами, выкрашенными два дня назад в белый цвет, вымытой, надраенной, проветренной, такой чистой, что чище не бывает. Посередине комнаты, окна которой заклеены плотными прорезиненными листами белого цвета, посередине, под яркими лампами, на столе, который я сам сделал, видит ли он меня? Коробки с белыми мешками для мусора, бутыли с химикалиями и выложенные в ряд пилы и ножи? Видит ли меня наконец?

Или он видит только те семь грязных комков (хотя кто знает, сколько их всего было)? Или, в конце концов, видит, как сам безмолвно превращается в такую же массу там, на огороде?

Конечно же, нет. Его воображения недостаточно, чтобы представить себя в таком виде. И в какой-то степени он прав. Ему никогда не стать тем ужасным месивом, в которое он превратил детей. Я никогда так не смог бы, не позволил бы себе такого. Я не такой, как отец Донован, не такое чудовище.

Я очень чистоплотное чудовище.

Чистоплотность требует времени, но стоит его. Стоит, потому что Темный Пассажир будет доволен и надолго успокоится. Стоит просто для того, чтобы делать все правильно и аккуратно. Убрать еще одну кучу дерьма из этого мира. Всего несколькими аккуратно упакованными мешками для мусора больше — и мой маленький уголок мира станет чище и счастливее. Лучше.

У меня около восьми часов, прежде чем придет пора уезжать. И чтобы сделать все правильно, мне потребуется все это время.

Клейкой лентой я привязал священника к столу, обрезал всю одежду. Предварительную работу сделал быстро: побрил, помыл, обрезал все, что неряшливо торчало. Как всегда, я почувствовал, как прекрасный, долгий, медленный прилив начинает наполнять мое тело. Пока я работаю, он будет вибрировать во мне, поднимать и увлекать с собой, и так до самого конца, пока не угаснет и не превратится в отлив, на волнах которого уплывут и Жажда, и священник.

А перед тем как я принялся за серьезную работу, отец Донован открыл глаза и посмотрел на меня. В них уже не было страха — такое иногда случается. Глядя прямо на меня, он пошевелил губами.

— Что? — спросил я, придвинувшись ближе. — Не слышу тебя.

Он вздохнул, медленно и мирно, а потом снова произнес это… и закрыл глаза.

— Не за что, — ответил я и приступил к работе.

Глава 2

К половине пятого утра со священником было покончено. Все чисто. Я чувствовал себя намного лучше. Потом у меня всегда так. Просто тащусь от убийства. Оно вышибает из милашки Декстера его темные заморочки. Дивная разрядка, когда внутри открываются все эти гидравлические предохранительные клапаны. Я люблю свою работу, и извините, если это вас трогает. Нет, правда извините. Но так уж сложилось. И конечно, речь идет не о каком-то обыкновенном убийстве. Мое убийство совершается должным образом, в должное время, с должным партнером — все это слишком сложно, но крайне необходимо.

Однако всегда немного опустошает. То есть я устал, хотя напряжение прошлой недели ушло, холодный голос Темного Пассажира успокоился, а я снова мог стать тем, кто я есть. Ловкий, забавный, беспечный и мертвый внутри Декстер. Уже не Декстер с ножом, не Декстер-мститель. Нет — до следующего раза.

Я вернул все тела на огород, добавив им нового соседа, прибрал, как мог, разваливающийся домишко. Все свои вещи сложил в машину священника и поехал в южном направлении туда, где на небольшом боковом канале стоял мой катер, семнадцатифутовый «Уэйлер» с небольшой осадкой и мощным движком. Прежде чем подняться на борт, столкнул машину священника в канал. Убедился, что она исчезла в воде. И только тогда завел движок и вывел судно из канала, направляясь на север, поперек залива. Солнце только вставало, отражаясь в надраенных деталях катера. Я надел свое самое доброе и счастливое лицо: ни дать ни взять — ранняя пташка-рыболов возвращается домой. Кто еще поймал такого тунца, как я?

К половине седьмого я уже был дома в Коконат-Гроув. Достал из кармана препарат — обычную чистую полоску стекла, в центре которой аккуратная и одинокая капелька крови священника. Такая симпатичная и чистая, давно высохшая и всегда готовая попасть под мой микроскоп, когда мне захочется воспоминаний. Я положил препарат к остальным тридцати шести четким и аккуратным, очень сухим капелькам крови.

Потом был особенно долгий душ, горячая-горячая вода смывала с меня остатки напряжения, расслабляла клубки мышц, уничтожала последние еле ощутимые остатки запахов священника, огорода и небольшого домишки на болоте.

Дети. За это его стоило убить дважды.

Что бы ни сделало меня тем, кто я есть, оно опустошило меня, лишило чувств. Не считаю это таким уж крутым делом. Уверен, что подавляющее большинство ежедневных человеческих контактов притворные. Я притворен просто всегда. Я классно притворяюсь, полное отсутствие чувств.

Но я люблю детишек. У меня их никогда не будет — сама идея секса для меня не существует. Только представь себе это дело — да как ты можешь? Где твое чувство достоинства? Но дети, дети — это особое.

Отец Донован заслужил смерть. Гарри со своим кодексом, да и Темный Пассажир должны быть довольны.

К семи пятнадцати я снова почувствовал себя очищенным. Выпил кофе, поел хлопьев и отправился на работу.

Здание, в котором я работаю, находится недалеко от аэропорта. Большая модерновая штуковина, белая, с массой стекла. Моя лаборатория на третьем этаже, в конце. Рядом с ней у меня небольшой кабинет. Не то чтобы кабинет, просто маленькая клетушка, отвоеванная от основного помещения лаборатории крови. Зато моя, ни с кем не делится, никто сюда не допускается, не лезьте на мою территорию. Стол со стулом, еще один стул для посетителя, если тот не слишком крупный. Компьютер, полка, шкаф для папок. Телефон. Автоответчик.

Автоответчик с мигающим индикатором. Сообщение на автоответчике для меня — не особо привычная штука. По ряду причин в мире очень немного людей, которые могли бы придумать, что сказать лаборанту, специализирующемуся на исследовании образцов крови. Одна из немногих, у кого есть что сказать, — Дебора Морган, моя сводная сестра. Коп, как и ее отец.

Сообщение — от нее.

Я нажал кнопку и услышал дребезжащую музыку в стиле техно, потом — голос Деборы.

— Декстер, пожалуйста, как только появишься… Я на месте преступления на Тамиами-Трейл, у мотеля «Касик». — Пауза. Было слышно, как она прикрыла микрофон рукой и кому-то что-то сказала. Потом снова взрыв мексиканской музыки и снова ее голос. — Можешь выбраться сюда прямо сейчас? Прошу тебя, Декс!

И повесила трубку.

У меня нет семьи. По крайней мере насколько мне известно. Где-нибудь, я уверен, должны быть носители аналогичного генетического материала. Мне жаль их. Но я никогда не встречался с ними, не пытался их найти, да и они не пытались. Меня усыновили и вырастили Гарри и Дорис Морган, родители Деборы. И если подумать, кем я стал, они здорово меня воспитали, как по-вашему?

Оба уже умерли. И потому Деб — единственный на свете человек, которому не плевать, жив я или нет. По какой-то неизвестной мне причине она предпочитает, чтобы я оставался живым. Я думаю, что это неплохо, и если бы у меня были чувства, они были бы связаны с Деб.

Поэтому я поехал. От стоянки Метро-Дейд[1] я быстро добрался до Тэрнпайк, а по ней на север — в сторону района Тамиами-Трейл, на родину мотеля «Касик» и еще нескольких сотен его братьев и сестер. В своем роде это рай. Особенно если ты — таракан. Ряды строений, которым удается одновременно и сверкать, и разлагаться. Яркий неон на древних, запущенных и облупившихся конструкциях. Если окажешься там не ночью — приехать еще раз больше не захочется никогда. Потому что видеть такие места при дневном свете — это как читать последнюю строку своего непрочного контракта с жизнью.

В каждом крупном городе есть такие районы. Если карлик-извращенец захочет секса с кенгуру и школьным хором, он найдет сюда дорогу и снимет комнату. Когда он кончит, то может пригласить всю ораву в ресторанчик по соседству — на чашку кубинского кофе и полуночный сандвич. И всем будет наплевать, пока он дает чаевые.

В последнее время Дебора проводит там слишком много времени. Это ее мнение, не мое. Казалось бы, неплохое место, куда можно отправиться, если ты коп и желаешь повысить вероятность поймать того, кто нарушает закон.

Дебора смотрит на это иначе. Может, потому, что она работает в полиции нравов. Симпатичная молодая женщина из полиции нравов, попав в район Тамиами-Трейл, обычно заканчивает наживкой под прикрытием. То есть стоит почти голая на улице и ловит мужиков, которые хотят платить за секс. Дебора терпеть это не может. Никогда бы не работала по проституткам, разве что в социологическом аспекте. Не думайте только, что наблюдение за неверными мужьями — реальная борьба с преступностью. И, что известно только мне, она терпеть не может все, что чересчур подчеркивает ее женственность и сексапильную фигуру. Дебора хотела быть копом, и не ее вина, что ей бы фотографироваться на обложку глянцевого журнала.

Заезжая на парковку между «Касиком» и его соседом — «Кафе кубано», я заметил, что в настоящий момент она подчеркивает свою фигуру на все сто. На Деборе был неоново-розовый топ, обтягивающие шорты из спандекса, черные чулки в сеточку и туфли на шпильке. Прямо как из магазина одежды для голливудских шлюх, только в формате 3D.

Несколько лет назад кто-то в отделе нравов прослышал, что сутенеры смеются над ними в открытую. Оказалось, что копы из нравов, в основном мужчины, сами выбирали наряды для своих оперативниц, работающих под прикрытием. И хотя выбор одежды очень многое говорил об их предпочтениях, он совершенно не походил на то, что носят шлюхи. Так что кто угодно на улице мог определить, есть ли в сумочке у новой девочки значок и пистолет.

В результате такой подсказки копы из нравов начали настаивать, чтобы работающие под прикрытием девушки сами выбирали себе рабочие костюмы. В конце концов, девчонки больше знают о том, что выглядит правильно, да?

Может быть, большинство и знает. Но не Дебора. Она ни в чем не чувствует себя удобно, кроме джинсов. Вы бы видели, что она хотела надеть на выпускной. А сейчас — я никогда не встречал красивую женщину в таком откровенном наряде, которая выглядела бы настолько сексуально непривлекательной, как Деб.

Но она выделялась. Дебора сдерживала толпу, значок поблескивал с верхнего края топа. Она больше бросалась в глаза, чем полмили ярко-желтой ленты, натянутой вокруг места преступления, и была заметнее трех патрульных машин со сверкающими мигалками.

Дебора стояла лицом к парковке, сдерживая от растущей толпы зевак лабораторную команду, копавшуюся в мусорном контейнере кофейни. Хорошо, что меня не включили в нее. Вонью помойки тянуло через всю стоянку — смесь смрада латиноамериканской кофейной гущи, испорченных фруктов и протухшей свинины.

Коп у въезда на стоянку оказался знакомым. Он махнул мне, я въехал и нашел место, где встать.

— Деб, — приветствовал я сестру, подходя прогулочным шагом. — Ничего костюмчик! Фигуру демонстрирует в самом выгодном свете.

— Пошел ты! — ответила она, залившись краской. Такое не часто увидишь у взрослого копа. — Нашли еще одну проститутку. По крайней мере похоже, что проститутку. Трудно сказать точно по тому, что от нее осталось.

— Уже третья за последние пять месяцев, — сказал я.

— Пятая. Еще двух нашли в Броварде, — мотнула она головой. — А эти засранцы продолжают утверждать, что официальной связи между случаями не установлено.

— Какую кучу бумажной работы прибавила бы такая связь, — услужливо поддакнул я.

Деб решила показать зубки.

— А как насчет вашей чертовой обычной полицейской работы? — рыкнула она. — Идиоту понятно, что убийства связаны.

Ее слегка передернуло.

Я в изумлении уставился на нее. Она коп, дочь копа. Ее ничем особо не проймешь. Когда Дебора только поступила в полицию и старшие ребята подшучивали над ней — показывали искромсанные тела, которых в Майами навалом ежедневно, надеясь, что она стравит свой обед, — она даже глазом не вела. Все это она уже видела. Была, делала, знает. А сейчас ее передернуло.

Интересно.

— Особый случай, что ли? — спросил я.

— Случай, который произошел на моем участке. — Она ткнула в меня пальцем. — А значит, я намерена раскопать это дело, засветиться и получить перевод в отдел убийств.

Я одарил ее счастливой улыбкой.

— Амбиции, Дебора?

— Да, черт возьми! Я хочу выбраться из отдела нравов и из долбанного секс-костюма. Я правда хочу в отдел убийств, Декстер, и это дело может стать моим билетом. При одном маленьком условии… — Она сделала паузу. А потом сказала нечто совершенно ошеломляющее: — Пожалуйста, помоги мне, Декс.

— Пожалуйста, Дебора? Ты говоришь мне пожалуйста! Ты знаешь, как я начинаю от этого нервничать?

— Хватит трепаться, Декс.

— Нет, серьезно, Дебора…

— Я сказала, хватит! Ты поможешь мне или нет?

После того как она все так повернула, да еще это странное и редкое «пожалуйста», что еще я мог ответить, кроме: «Конечно, Деб. Ты же знаешь, что помогу».

— Я не знаю этого, Декс. Я ничего про тебя не знаю.

— Обязательно помогу, Деб, — повторил я, стараясь звучать уязвленно.

С очень хорошей имитацией оскорбленного достоинства на лице я направился к помойке, где возились остальные лабораторные крысы.

Камилла Фидж в поисках отпечатков пальцев ползала по куче мусора. Эта коренастая женщина с короткой стрижкой, лет тридцати пяти, никогда не реагировала на мои легкие и элегантные комплименты. Увидев меня, она встала на коленки, покраснела и проводила взглядом, не сказав ни слова. Она всегда так — уставится на меня, а потом краснеет.

На дальнем конце помойки, на перевернутом ящике из-под молока, сидел Вине Мацуока и копался в горсти мелкого мусора. Он наполовину японец и любит шутить, что на его долю пришлась меньшая половина. По крайней мере он считал это шуткой.

В открытой азиатской улыбке Винса есть что-то слегка неестественное. Как будто он научился ей по книге с картинками. Даже когда он проделывает над копами положенные по штату грязные шутки и приколы, никто не злится на него. Правда, никто и не смеется, но Винса это не останавливает. Он продолжает воспроизводить свои корректные ритуальные жесты, однако всегда кажется, что он просто прикидывается. Думаю, именно потому он мне и нравится. Еще один парень, притворяющийся человеком, прямо как я.

— Ну, Декстер, — произнес Вине, не поднимая глаз, — что привело тебя сюда?

— Я приехал, чтобы увидеть, как настоящие эксперты действуют в полностью профессиональной атмосфере. Не встречал здесь таких?

— Ха-ха, — ответил он. Предполагалось, что это смех, однако он был еще фальшивее его улыбки. — Тебе мерещится, что ты в Бостоне? — Вине что-то нашел, повернул к свету и прищурился. — Серьезно, почему ты здесь?

— Почему бы мне здесь не быть, Вине? — произнес я, стараясь наглядно возмутиться. — Здесь произошло преступление, не так ли?

— Ты занимаешься кровью.

Он отбросил в сторону то, что рассматривал, и снова принялся за поиски.

— Не спорю.

Он посмотрел на меня с самой фальшивой улыбкой в мире.

— Здесь нет крови, Декс.

— Не понял?

У меня голова слегка пошла кругом.

— Здесь нет крови — ни внутри, ни снаружи, ни рядом. Вообще нет крови, Декс. Такого я еще не видел.

Совсем нет крови… Я понял, что повторяю эту фразу про себя, с каждым разом все громче и громче. Липкой, горячей, ужасно тягучей крови. Ни пятнышка. Ни следа.

СОВСЕМ НЕТ КРОВИ.

Почему я об этом раньше не подумал? Такое ощущение, как будто нашел недостающее звено неизвестно к чему.

Я не претендую на понимание того, что связывает Декстера и кровь. Иногда от мыслей об этом у меня начинают постукивать зубы, однако кровь стала моей карьерой, моей наукой, частью моей реальной работы. Очевидно, какие-то глубинные процессы должны происходить, но мне как-то тяжеловато все время ими интересоваться. Я есть то, что есть, и разве не приятно провести ночь, препарируя убийцу детей?

Но здесь…

— У тебя все нормально? — спросил Вине.

— Фантастика. Как он это сделал?

— Возможны варианты.

Вине рассматривал горсть кофейной гущи, передвигая ее частички пальцем, затянутым в резину перчатки.

— Что за варианты, Вине?

— Смотря, кто он такой и зачем он это делает. Я покачал головой.

— Иногда ты прилагаешь слишком много усилий, чтобы тебя не понимали, Вине. Как убийца избавился от крови?

— Трудно сказать прямо сейчас. Мы не нашли ни капли. Да и тело не в слишком хорошем состоянии, так что обнаружить что-либо будет нелегко.

Вот это уже менее интересно. Я люблю оставлять аккуратные тела. Ни суеты, ни грязи, ни капающей крови. Если этот убийца — всего-навсего еще один пес, грызущий свою кость, меня он не интересует.

Я вздохнул с некоторым облегчением и спросил:

— А где тело?

Вине дернул головой в сторону, показав на точку футах в двадцати.

— Вон там. С Ла Гэртой.

— О Боже, — вздохнул я. — Дело ведет Ла Гэрта? Вине снова улыбнулся мне своей притворной улыбкой.

— Убийце повезло.

Посмотрев в ту сторону, я увидел группу людей, стоящих вокруг кучки аккуратных мешков для мусора.

— Ничего не вижу, — сказал я.

— Да там же. Мешки. Каждый — это часть тела. Он разрезал жертву на куски и каждый из них запаковал, точно рождественский подарок. Ты когда-нибудь видел что-то подобное?

Конечно, да.

Именно так поступаю и я.

Глава 3

Есть что-то странное и обезоруживающее в присутствии на месте убийства при ярком свете дня. В лучах солнца Майами самые гротескные убийства выглядят антисептическими. Постановочными. Как будто в Диснейленде на новом аттракционе не для слабонервных. Дамерленд.[2] Пищевые отходы просим выбрасывать только в предназначенные для них контейнеры.

Не то чтобы вид расчлененных тел когда-либо действовал мне на нервы, о нет. Меня немного возмущают изуродованные, у них нехорошие флюиды — неприглядная картина. Все остальное не хуже, чем тощие ребра в мясной лавке. А вот новичков и случайных гостей от сцен убийств тянет блевануть, и по какой-то причине здесь они блюют намного меньше, чем на севере. Видимо, солнце снижает остроту восприятия. Оно все очищает, делает опрятнее. Может быть, потому я и люблю Майами. Такой чистый город.

В Майами уже пришел чудесный жаркий день. Каждый, кто с утра надел пиджак, теперь гадает, как бы от него избавиться. Увы, на неухоженной парковке такого места не найти. Здесь пять или шесть машин да мусорный контейнер. Его запихнули в угол рядом с кафе; позади него — розовая оштукатуренная стена с колючей проволокой сверху. Тут же задняя дверь в кафе. Угрюмая молодая женщина сновала взад-вперед, делая на копах и техническом персонале быстрый бизнес, подавая café cubano и pasteles.[3] У горстки разномастных копов в пиджаках, которые околачиваются по местам убийств — то ли чтобы помелькать и оказать давление на следствие, то ли чтобы быть в курсе, — теперь появилось еще несколько развлечений. Кофе, пирожок и пиджак.

В банде лаборантов-криминалистов пиджаков не носят. Рубахи для боулинга из вискозы с двумя карманами катят им больше. Я сам такую же ношу. Рисунок на ткани — черные барабанщики «Буду» и пальмы на ярко-зеленом фоне. Стильно, но практично.

Я направился к ближайшей вискозной рубахе в группе людей, сгрудившейся вокруг тела. Рубаха принадлежала Эйнджелу Батисте[4] — «не родственнику», как он обычно представляется. «Привет, я Эйнджел Батиста, не родственник. Из отдела медэкспертизы». В настоящий момент он сидит на корточках перед одним из мусорных мешков и заглядывает внутрь.

Я присоединился к нему. Мне самому интересно увидеть, что там в мешке. Все, что могло вызвать у Деборы такую реакцию, заслуживает, чтобы на это взглянули.

— Эйнджел, — сказал я, присаживаясь рядом с ним на корточки. — Что мы имеем?

— Что ты подразумеваешь, говоря «мы», белый юноша? — спросил он. — На сей раз у нас нет крови. Ты без работы.

— Я слышал. Это сделали здесь или просто сюда бросили?

Он покачал головой:

— Трудно сказать. Мусор отсюда вывозят два раза в неделю, так что этому — дня два.

Я обвел взглядом парковку, затем заплесневелый фасад «Касика».

— А что гостиница?: Эйнджел пожал плечами:

— Там еще проверяют, но не думаю, что найдут что-нибудь. Раньше он просто использовал ближайший контейнер. Хм…

— Что?

Карандашом Эйнджел оттянул край пластикового мешка.

— Посмотри на разрез.

Конец расчлененной ноги торчал наружу и на ослепительном солнце выглядел бледным и исключительно мертвым. Фрагмент заканчивался лодыжкой, ступня была тщательно отделена. Кусочек маленькой татуировки — бабочки — остался, только одно крыло было отрезано вместе со ступней.

Я присвистнул. Почти хирургическая точность. Этот парень очень хорошо работает — так же хорошо, как и я.

— Очень чисто, — говорю я.

И это так, даже не считая аккуратный разрез. Я никогда не видел такой чистой, сухой, аккуратной мертвой плоти. Превосходно.

— Me cago en diez[5] на «хорошо и чисто», — говорит Эйнджел. — Выглядит незаконченным.

Наклонившись, я заглянул глубже в мешок. Там ничего не двигалось.

— По-моему, вполне законченно.

— Посмотри, — сказал Эйнджел, приоткрывая другие мешки. — Вот эта нога, он разрезал ее на четыре куска. Почти как по линейке или типа того, а? И эта тоже.

Тут он показывает на первую лодыжку, которая вызвала у меня такой глубокий восторг.

— А эту он режет всего на два куска. Что за хрень?

— Я точно не знаю. Может быть, детектив Ла Гэрта вычислит?

Мы с Эйнджелом посмотрели друг на друга, стараясь сохранить на лицах серьезные выражения.

— Может, и вычислит. Почему бы тебе самому не спросить ее?

— Hasta luego,[6] Эйнджел.

— Не сомневайся, — ответил он, не отрываясь от содержимого пластикового мешка.

Несколько лет назад ходил слушок, что детектив Мигдия Ла Гэрта попала в отдел убийств благодаря тому, что с кем-то спала. Если разок на нее взглянуть, можно и купиться на эту информацию. Чтобы выглядеть физически привлекательной в этаком мрачноватом аристократическом стиле, у нее есть все необходимые атрибуты, и в нужных местах. Настоящая художница, при ее макияже, да и одета очень хорошо — шик от «Блуминдейл». Но слух не может быть правдой. Начнем с того, что, хотя внешне она выглядит очень женственной, я никогда не встречал женщины, которая была бы настолько мужеподобной в душе. Она жесткая, амбициозная в самом эгоистичном смысле. Кажется, ее единственной слабостью остаются рекламные красавцы на несколько лет моложе ее самой. Так что я совершенно уверен, что Мигдия попала в убойный отдел не через секс. Она попала в убойный потому, что она кубинка, играет в политику и умеет лизать зад. В Майами такая комбинация намного полезнее секса.

А Ла Гэрта очень, очень хороша в лизании зада, прямо мировой класс. Она лизала зад всю дорогу, пока шла к высокой должности следователя отдела убийств. К сожалению, это такая работа, где ее способности в облизывании тылов уже не нужны, а детектив она бездарный.

Такое бывает: некомпетентности чаще воздается, чем наоборот. Так или иначе, мне приходится с ней работать. Чтобы понравиться ей, я употребил солидную долю своего шарма. Это оказалось легче, чем можно подумать. Каждый способен добиться расположения, если только не брезговать лукавством, если все время говорить тупые, банальные, вызывающие тошноту слова, те, которые обычно человеку не дает произносить совесть. К счастью, у меня совести нет. Я их произношу.

Когда я приблизился к небольшой группе, собравшейся возле кафе, Ла Гэрта допрашивала кого-то на своем реактивном испанском. Я говорю по-испански, я даже немного секу по-кубински. Но из десяти слов Ла Гэрты я понимаю только одно. Кубинский диалект — позор испаного-ворящего мира. Кажется, что весь разговор — гонка под невидимый секундомер, цель которой — за три секунды выплеснуть как можно больше слов без единого гласного звука.

Чтобы уследить за таким разговором, существует одна-единственная хитрость: знать, что человек собирается сказать, прежде, чем он это скажет. Что, кстати, способствует той клановости, на которую часто жалуются некубинцы.

Человек, которого поджаривала Ла Гэрта, был невысок и коренаст, черноволосый, с индейскими чертами лица. Его явно напугали ее диалект, тон и полицейский значок. Отвечая, бедняга старался не смотреть на Мигдию, и, казалось, это заставляло ее говорить еще быстрее.

— No, по hay nadie afuera, — тихо и медленно говорил он, глядя в сторону. — Todos estan en café.[7]

— Donde estabas?[8] — спрашивала она.

Человек взглянул на груду частей тела и быстро отвел взгляд.

— Cocina. Entonces уо saco la basura.[9]

Ла Гэрта продолжала; она давила на него словесно, задавала неправильные вопросы таким угрожающим и унижающим тоном, что индеец начал постепенно забывать об ужасе, испытанном, когда он обнаружил в контейнере части тела, замкнулся и стал абсолютно неконтактным.

Рука настоящего мастера. Взять главного свидетеля и настроить его против себя. Если удается раскрутить дело по горячим следам — потом столько выигрываешь на времени и бумажной работе!

Ла Гэрта закончила несколькими резкими фразами и отправила беднягу.

— Индейцы, — процедила она, когда мужчина, тяжело ступая, отошел достаточно далеко.

— Они разные бывают, детектив, — вмешался я. — Встречаются даже крестьяне.

Ла Гэрта подняла глаза, осмотрела меня сверху донизу, медленно, а я стоял и удивлялся, к чему бы это. Она забыла, как я выгляжу? Но она закончила процесс широкой улыбкой. Я ей правда нравился, идиотке.

— Hola,[10] Декстер. Что ты здесь делаешь?

— Я услышал, что ты здесь, и не мог не приехать. Детектив, когда же вы выйдете за меня замуж?

Она хихикнула. Полицейские, слышавшие мои слова, переглянулись и отвели взгляды.

— Я никогда не покупаю туфли, не примерив их, — парировала Ла Гэрта. — Как бы хорошо они ни выглядели.

И хотя я верю, что это правда, мне трудно найти объяснение, почему после этой фразы она смотрит на меня, проводя языком между зубами.

— А теперь иди, ты меня отвлекаешь. У меня серьезная работа.

— Это я вижу. Ты еще не поймала убийцу?

Она фыркнула.

— Ты говоришь, как репортер. Через час эти засранцы уже будут наседать на меня.

— И что ты им скажешь?

Мигдия посмотрела на кучу человеческих фрагментов и нахмурилась. Не потому, что их вид беспокоил ее. Она видела только свою карьеру и пыталась сформулировать заявление для прессы.

— Это лишь вопрос времени, убийца совершит ошибку, и мы его поймаем…

— То есть подразумевается, что до сих пор он не совершал ошибок, у тебя нет улик, и, прежде чем что-то предпринять, тебе придется подождать, пока он не убьет кого-нибудь еще, — подсказал я.

Ла Гэрта бросила на меня жесткий взгляд.

— Я забыла. Почему ты мне нравишься?

Я только пожал плечами. У меня не было версии, равно как и у нее.

— Что мы имеем — это ничего в квадрате — nada у nada. Гватемалец, — она скорчила рожу вслед уходящему индейцу, — нашел тело, когда выносил мусор из ресторана. Он не узнал эти мешки и открыл один, чтобы посмотреть, нет ли там чего-нибудь полезного. А там была голова.

— Ку-ку, — тихо произнес я. — А?

— Нет, ничего.

Мигдия нахмурилась, отвернулась, быть может в надежде, что улика откуда-нибудь выскочит и тогда она ее пристрелит.

— Значит, так. Никто ничего не видел, ничего не слышал. Ничего. И чтобы что-то выяснить, мне придется ждать, пока твои тупицы-сослуживцы здесь не закончат.

— Детектив, — произнес голос позади нас. Капитан Мэттьюз, в облаке лосьона после бритья «Арамис». Следовательно, вот-вот появятся репортеры.

— Здравствуйте, капитан, — отозвалась Ла Гэрта.

— Я попросил офицера Морган заняться периферийным расследованием этого дела. — Ла Гэрту передернуло. — В распоряжении ее, как оперативного работника, под прикрытием имеются источники в среде проституток, которые могли бы оказаться полезными в поиске решения.

Говорит прямо как по тезаурусу. Столько лет писать рапорты…

— Капитан, я не уверена, что есть необходимость… — начала Ла Гэрта.

Он моргнул и положил руку ей на плечо. Руководить людьми — это наука.

— Расслабьтесь, детектив. Она не собирается вторгаться в ваши должностные прерогативы. Просто будет связываться с вами, если у нее появится информация. Свидетели и все такое. Ее отец был чертовски хорошим копом. Договорились? — Глаза капитана остекленели и сфокусировались на другом конце парковки. Я проследил за его взглядом. На стоянку въезжал фургон новостей Седьмого канала.

— Извините, — сказал Мэттьюз, поправил галстук и с серьезным выражением лица направился к фургону.

— Puta![11] — прошипела Ла Гэрта.

Не знаю, было ли это просто общим наблюдением или относилось к Деб, но я решил, что самый момент тоже сдернуть, пока Ла Гэрта не вспомнила, что Puta — моя сестра.

Когда я вернулся к Деб, Мэттьюз уже жал руку Джерри Гонсалесу с Седьмого канала. Джерри — чемпион Майами по кровавой журналистике. Парень моего типа. На сей раз он будет разочарован.

Легкая дрожь прошла у меня по коже.

Никакой крови.

— Декстер. — Дебора старалась говорить голосом полицейского, но я-то слышу, что она волнуется. — Я поговорила с капитаном Мэттьюзом, он допускает меня к делу.

— Я слышал, — ответил я. — Будь осторожна. Она прищурилась:

— Что ты имеешь в виду?

— Ла Гэрта.

— А, эта, — фыркнула Дебора.

— Да, эта. Ты ей не нравишься, и она не хочет тебя видеть на своей поляне.

— Круто. Но она подчиняется приказам капитана.

— Ну-ну. И вот уже минут пять думает, как их обойти. Так что посматривай по сторонам, Деб.

Она только пожала плечами.

— И что же ты выяснил?

— Пока ничего. Ла Гэрта уже идет не в ту сторону. А вот Вине говорит…

Я замолчал. Не слишком ли тонкая тема, чтобы озвучивать ее?

— Что говорит Вине?

— Мелочь, Деб. Деталь. Кто знает, что она может означать?

— Никто так и не узнает, если ты не расскажешь о ней.

— Понимаешь… в теле не осталось крови. Совсем не осталось.

Дебора на секунду затихла, раздумывая. Не с благоговением, как я, а просто раздумывая.

— О'кей, — наконец сказала она. — Сдаюсь. Что это значит?

— Слишком рано судить.

— Но ты считаешь, что это должно что-то означать.

Это означает странное легкомыслие. Означает, что появился зуд желания больше узнать об убийце. Означает одобрительный смешок Темного Пассажира, который после священника должен был бы сидеть тихо. И все это довольно сложно объяснить Деборе, ведь правда? Так что я сказал только:

— Все может быть, Деб. Кто знает?

Полсекунды она смотрела на меня, потом пожала плечами:

— Ну ладно. Что-нибудь еще?

— О, навалом, — ответил я. — Очень тонкая работа ножом. Разрезы почти хирургические. Если в гостинице ничего не найдут, ее скорее всего убили где-то еще, а тело сюда перевезли.

— Откуда?

— Очень хороший вопрос. Половина полицейской работы в том, чтобы правильно задать вопрос.

— Вторая половина — чтобы ответить, — парировала Дебора.

— Ладно тебе. Никто пока не знает. И у меня, конечно, нет всех экспертных данных…

— Но ты начинаешь чувствовать интерес.

Я посмотрел на нее, она — на меня. У меня есть интуиция. Я даже заработал на этом некоторую репутацию. Мои предчувствия нередко сбываются. А почему бы и нет? Я часто знаю, как думает убийца. Я думаю точно так же. Конечно, я не всегда прав, иногда я оказываюсь слишком далеко от цели. Да и нехорошо, если я всегда буду прав. Я не хочу, чтобы копы поймали здесь всех серийных убийц, чем же я буду заниматься в качестве хобби? Но данный случай… Каким путем мне двинуть к этой замечательно интересной эскападе?

— Скажи, Декстер, — настаивала Дебора. — У тебя есть какие-нибудь догадки?

— Возможно. Но об этом еще рано.

— Ну, Морган, — раздался голос Ла Гэрты позади. Мы оба обернулись. — Я вижу, вы одеты для настоящей полицейской работы.

В тоне Ла Гэрты было что-то от пощечины. Дебора напряглась.

— Вы обнаружили что-нибудь, детектив? — спросила она тоном, который уже предполагал знание ответа.

Дешевый удар. Мимо. Ла Гэрта грациозно взмахнула рукой.

— Это же всего-навсего putas, — сказала она, уставившись на ложбинку между грудями Деб, так откровенно торчащими из костюма проститутки. — Просто шлюхи. Здесь важно, чтобы пресса не устроила истерику.

Она медленно покачала головой, как бы сомневаясь, потом подняла глаза на Деб.

— Учитывая то, как вы справляетесь с гравитацией, это будет несложно.

И, подмигнув мне, устремилась на ту сторону периметра, где капитан Мэттьюз с большим достоинством разговаривал с Джерри Гонсалесом.

— Сука! — прошипела Дебора.

— Извини, Деб. А ты хотела, чтобы я сказал: «Давай, покажем ей»? Или «Я же говорил»?

Деб сверкала глазами.

— Черт возьми, Декстер! Мне правда хочется, чтобы именно я нашла этого парня!

И тут я вспомнил об этом самом «совсем никакой крови»…

Я тоже. Мне тоже хочется найти его.

Глава 4

Тем же вечером после работы я решил покататься на катере. Отдохнуть от вопросов Деб и рассортировать ощущения. Чувства. Я — и чувства. Ну и концепция.

Я медленно направил «Уэйлер» на выход из канала — никаких мыслей, идеальное состояние «дзэн», — просто мимо больших домов на берегу, отделенных друг от друга высокими заборами и ограждениями из цепей. Катер отбрасывал высокую волну, а я широко улыбался соседям, которые будто все до единого высыпали в свои аккуратные дворики, спускающиеся к набережной канала. Дети играли на наманикюренной травке. Мамы и папы жарили барбекю, лежали в шезлонгах или просто бездельничали, поглядывая на детей орлиным глазом. Всем им я махал рукой. Некоторые даже махали в ответ. Они меня знают, многие видели раньше, всегда в хорошем настроении. Такой большой привет каждому.

Он всегда казался таким приятным человеком. Таким приветливым. Не могу поверить, что он творил такие ужасы…

Выйдя из канала, я поддал газу, направляясь на выход из пролива, в сторону мыса Флорида. Ветер в лицо и вкус соленой водяной пыли на губах очистили мысли, стало ясно и свежо. Я обнаружил, что думается значительно легче. Отчасти благодаря миру и покою, исходящему от воды, отчасти — благодаря лучшим традициям навигации в Майами: похоже, все, севшие нынче вечером за штурвал, пытаются тебя убить. И это тоже очень расслабляет. Я чувствую себя как дома. Моя страна, мой народ.

За рабочий день я обнаружил не так много новой криминальной информации. Примерно к обеду история стала известна на всю страну. После «страшной находки» у гостиницы «Касик» все узнали об убийствах проституток. Седьмой канал мастерски представил образ истерического ужаса, вызванного частями человеческого тела в контейнере, не рассказав практически ничего конкретного. Как проницательно заметила детектив Ла Гэрта, это всего-навсего шлюхи, но коли средства массовой информации разбудили общественное мнение, на их месте вполне могли оказаться и дочери сенатора. И вот уже департамент полиции, точно зная, какая душераздирающая писанина вскорости повалит от бесстрашных солдат пятой колонны, начинает готовить длинные заклинания для оборонительного маневрирования.

Деб оставалась на месте, пока капитан не забеспокоился, что слишком перерабатывает должностным лицом, и не отправил ее домой. Она начала звонить мне с двух часов, чтобы узнать, что я обнаружил. Увы, немного. В гостинице не нашли ничего. На стоянке обнаружено много следов шин, но ни одного отчетливого. Никаких следов или отпечатков пальцев ни на контейнере, ни на мешках, ни на частях трупа. Ничего. Чисто. Проверено сельхозинспекцией США.

Единственной крупной зацепкой была левая нога. Как заметил Эйнджел, правая нога расчленена на несколько аккуратных частей — бедро, колено, лодыжка. А левая — нет. Только два тщательно упакованных фрагмента. Ага, сказала детектив Ла Гэрта, гений в юбке. Кто-то помешал убийце, застал врасплох, испугал, потому он и не закончил работу. Запаниковал, когда его заметили. И она направит все свои усилия на поиск этого свидетеля.

С теорией помехи детектива Ла Гэрты должна быть хоть одна небольшая проблема. Крошечная такая, маленькая деталька — вроде расщепленных волосков; но все тело было тщательно вымыто и завернуто, предположительно уже после расчленения. А потом его осторожно доставили к мусорному контейнеру. Очевидно, у убийцы было достаточно времени, чтобы не наделать ошибок и не оставить следов. Или — чудо из чудес! — может, есть что-то, чего никто не заметил? Возможно. В работе полицейских так много рутины, что подгонять детали под шаблон — обычное дело. А если шаблон совершенно новый, то следствие начинает напоминать анекдот о трех слепцах, изучающих слона с помощью микроскопа.

Так как я не слеп и связан рутиной, то больше похоже, что убийца просто почувствовал неудовлетворение. В конце концов, уже пятое убийство по одному и тому же шаблону. Может, ему просто стало надоедать вот так чикать тело? Может, нашему парню нужно что-то еще, что-то другое? Новое направление, неожиданный поворот?

Я почти ощутил его разочарование. Зайти так далеко и всегда до конца, делить все эти остатки под формат подарочной упаковки… И вдруг неожиданное прозрение: Не то. Что-то не так. Coitus iterruptus. Прерванное соитие.

Просто такая манера перестала его устраивать. Нужно что-то еще. Он пытается что-то выразить, но еще не подобрал нужный вокабуляр. То есть, если бы я был на его месте, я действительно должен был чувствовать разочарование. И очень вероятно — продолжить поиски ответа.

Скоро.

Пусть Ла Гэрта ищет своего свидетеля. Все равно не найдет. Это холодный и осторожный монстр, я им абсолютно восхищаюсь. Однако что мне делать со своим восхищением? Я не знал, потому и уединился на катере — чтобы подумать.

Какой-то скутер пересек мой курс на семидесяти милях в час. Я радостно помахал ему и вернулся в настоящее. Приближался Стилтсвилль, самое заброшенное в районе мыса Флорида собрание старых домов на сваях. Я шел широкой дугой, без цели, и мысли мои двигались по такой же пологой дуге.

Что делать? Нужно решать сейчас, пока я не слишком увяз в оказании помощи Деборе. Я способен помочь ей. Лучше меня в этом никто не понимает. Никто даже движения не сделал в нужном направлении. Но хочу ли я помогать? Хочу ли, чтобы убийцу арестовали? Или хочу сам найти и остановить его? А за всем этим — досадная мыслишка: а хочу ли я его останавливать?

Что же мне делать?

Справа в закатном свете дня еле виднелся Элиот-Ки. Каждый раз я вспоминаю нашу поездку туда с Гарри Морганом. Моим приемным отцом. Хорошим Полицейским.

Ты не такой, как все, Декстер.

Да, Гарри, конечно, я не такой.

Ты можешь научиться контролировать свою непохожесть и использовать ее конструктивно.

Ладно, Гарри. Если ты так считаешь. Но как?

И он сказал мне.

Нигде не найти такого звездного неба, как в южной Флориде, когда тебе четырнадцать и ты в походе с папой. Даже если это твой приемный папа. И даже если вид звезд просто наполняет тебя чем-то похожим на удовольствие, об эмоциях речи не идет.

Костер умер, звезды стали удивительно яркими, мой дорогой старикан — приемный папа — уже довольно долго молчит, отхлебывая помаленьку из старомодной плоской фляжки, которую он достал из бокового клапана рюкзака. Отец не особо силен в этом деле, как другие копы, не умеет пить. Но вот фляжка опустела и пришло время ему высказаться, а то когда он еще решится.

— Ты не такой, как все, Декстер…

Я отвожу взгляд от ярких звезд. Вокруг небольшой песчаной полянки пляшут тени последних всполохов костра. Часть из них струится по лицу Гарри. Он какой-то странный, таким я его никогда не видел. Решительный, несчастный, слегка выпивший.

— Что ты имеешь в виду, пап? Он не смотрит на меня.

— Биллапы говорят, что пропал Бадди…

— Противная шавка. Лаяла ночи напролет. Мама никак не могла уснуть.

Конечно, маме нужно спать. Она умирает от рака, ей требуется спокойный отдых, а из-за ужасной собачонки через дорогу, которая тявкала на каждый упавший лист, не уснуть.

— Я нашел могилу, — сказал Гарри. — Там много костей, Декстер. И это кости не только Бадди.

Тут ничего особо не ответишь. Я перебираю сосновые иголки и жду дальше.

— И давно ты этим занимаешься?

Я ищу в темноте лицо Гарри, потом перевожу взгляд на заливчик у пляжа. Там на волнах слегка покачивается наша лодка. Огни Майами едва виднеются справа, мягкий белый ореол. Я не могу понять, куда клонит Гарри и что он хочет услышать. В этом весь мой приемный папа — прямой, как струна, и правда хорошо с ним уживается. Он или всегда все знает, или узнает.

— Полтора года, — отвечаю я. Гарри кивает.

— И почему ты этим занялся?

Отличный вопрос, но, конечно, не по моим четырнадцати годам.

— Я просто… ну, как бы… мне пришлось.

Уже тогда, в том возрасте, я отвечал мягко и уклончиво.

— Ты слышишь голоса? — продолжает допытываться Гарри. — Кто-то или что-то говорит тебе, что делать, и ты это делаешь?

— Ну, — отвечаю я с красноречием четырнадцатилетнего подростка. — Не совсем.

— Расскажи мне.

Луна, большая толстая луна; на нее хочется смотреть и смотреть. Я снова набираю в ладонь сосновых иголок. Лицо мое горит, как будто папа расспрашивает о моих сексуальных снах. Что по-своему…

— Я, ну… вроде… понимаешь… Как будто что-то чувствую, — говорю я. — Внутри. Что-то наблюдает за мной. Или, может быть… смеется? Не то чтобы голос, а как…

Снова красноречивое пожатие плечами. Однако Гарри улавливает в этом какой-то смысл.

— И это нечто заставляет тебя убивать?

Высоко в небе слышится звук реактивного самолета.

— Не то чтобы заставляет. Просто делает так, что это начинает казаться неплохой мыслью.

— А тебе никогда не хотелось убить что-то большое? Больше, чем собака.

Я пытаюсь ответить, но в горле встает комок. Я прокашливаюсь и отвечаю: — Да.

— Человека?

— Никого особо, пап. Просто… Я снова пожимаю плечами.

— И почему ты еще этого не сделал?

— Ну… я подумал, что вам это не понравится. Тебе и маме.

— Именно это останавливает тебя?

— Я, ну… я не хочу, чтобы ты, ну… злился на меня. Это… Ты понимаешь. Не хочу расстраивать тебя.

Украдкой бросаю взгляд на Гарри. Не мигая он смотрит на меня.

— Мы затем пошли в поход, пап? Чтобы поговорить об этом?

— Да, — отвечает Гарри. — Надо же разобраться с тобой. Разобраться, точно; именно так Гарри представляет себе жизнь — отглаженная рубашка и надраенные туфли. И уже тогда я знал: жажда убивать рано или поздно приведет к тому, что нужно будет разбираться.

— Как? — спрашиваю я, а он смотрит на меня долгим и тяжелым взглядом, а потом кивает, поняв, что я с ним, шаг в шаг.

— Молодец, — говорит он. — Теперь слушай. Несмотря на это «теперь слушай», проходит довольно много времени, пока Гарри не начинает говорить вновь. Я смотрю на огни проплывающего ярдах в двухстах от нашего маленького пляжа катера. Звук мотора заглушается ревом радио, настроенного на кубинскую музыкальную станцию.

— Теперь слушай, — повторяет Гарри, и я смотрю на него.

Но он смотрит в сторону, поверх умирающего огня, куда-то далеко… в будущее, что ли?

— Такие дела, — говорит он, и я внимательно слушаю. Гарри всегда так начинает, прежде чем раскрыть тебе истину высшего порядка. Так он говорил, когда научил меня закручивать мяч и бить хуком слева. Такие дела, говорил он, и так было всегда, именно так.

— Я старею, Декстер. — Он подождал, чтобы я возразил, не дождался и кивнул. — Думаю, люди с возрастом начинают понимать вещи иначе. Вопрос не в том, что становишься мягче или начинаешь видеть вещи не черно-белыми, а серыми. Я правда думаю, что понимаю вещи иначе. Лучше.

И он смотрит на меня своим фирменным взглядом, с выражением этакой трудной любви в голубых глазах.

— О'кей, — отвечаю я.

— Десять лет назад я бы отправил тебя в какое-нибудь исправительное заведение, — говорит он, а я моргаю.

Я почти чувствую физическую боль, но ведь я сам о таком подумывал.

— Думаю, что я понимаю жизнь. Я знаю, кто ты такой, и я знаю, что ты хороший парень.

— Нет, — говорю я.

Получается как-то тихо и слабо, но Гарри слышит.

— Да, — твердо говорит он. — Ты хороший парень, Декс, я знаю. Я знаю, — почти про себя говорит он, может быть, для пущего эффекта. Потом смотрит прямо мне в глаза. — Иначе тебе было бы все равно, что думаю я и что думает мама. Ты бы просто делал что хочешь. Ты не можешь без этого, я понимаю. Потому что… — Он на мгновение останавливается и смотрит на меня. От этого я чувствую себя очень неловко. — Что ты помнишь о том, что было раньше? Ты понимаешь, о чем я. До того, как мы тебя взяли.

Тема до сих пор для меня болезненная, даже не знаю почему. Мне было всего четыре.

— Ничего.

— Хорошо, — продолжает Гарри. — Такое лучше не помнить. — До конца жизни он никогда не скажет больше, чем сказал в тот раз. — Но даже если ты не помнишь, Декс, это повлияло на тебя. Потому ты такой, какой ты есть.

И самое странное — он улыбается своей легкой, почти смущенной улыбкой.

— Я ожидал чего-то такого. То, что с тобой произошло, когда ты был совсем малышом, повлияло на тебя. Мы пытались исправить, но… — Он пожал плечами. — Оно оказалось сильнее, намного сильнее. Оно добралось до тебя слишком рано и так и останется с тобой. Будет подталкивать к убийству. И ничего с этим не сделаешь. Тебе не уйти. Но… — произносит он и снова смотрит вдаль. — Но ты можешь им управлять. Контролировать. Выбирать… — Слова подобраны с невероятной тщательностью. — Выбирать, кого…

И улыбнулся такой улыбкой, которой я у него никогда не видел, такой холодной и сухой, как пепел погасшего костра.

— Есть много людей, которые заслуживают этого, Декс… Несколькими скупыми словами он придал форму всей моей жизни, всему во мне существующему, тому, что я есть и кто я есть. Чудный, всевидящий и всезнающий человек. Гарри. Мой папа.

Если бы только я был способен на любовь, как бы я любил Гарри.

Гарри давно уже умер. Но его уроки продолжают жить. Не из каких-то теплых и сентиментальных чувств и эмоций. Просто он был прав. Я находил этому все новые и новые доказательства. Гарри знал, и Гарри хорошо меня выучил.

«Будь осторожен», — говорил Гарри. Он учил меня осторожности так, как только коп может научить убийцу.

Учил выбирать тех, кто заслуживает смерти. Учил убирать за собой. Учил не оставлять следов. Учил избегать эмоциональных проявлений: они приводят к ошибкам.

Конечно, осторожность распространялась далеко за пределы только убийства. Быть осторожным также означало создание себе обыденной личины. Структурируй. Будь коммуникабельным. Имитируй жизнь.

Все это я выполнял, очень тщательно выполнял. Я стал почти совершенной голограммой. Вне подозрений, без упрека, выше позора. Аккуратный и вежливый монстр, соседний парнишка. Даже Дебору я всегда дурачил, по крайней мере наполовину. Конечно, она верит в то, во что хочет верить.

И именно сейчас она верит в то, что я могу помочь ей раскопать эти убийства и одним прыжком начать новую карьеру. Что я катапульта, которая перенесет ее из сексуального голливудского наряда в костюм деловой леди. И, конечно, Деб права. Я способен ей помочь. Но я не совсем хотел ей помогать — приятно видеть хорошую работу другого убийцы, я испытывал какую-то эстетическую связь или…

Эмоциональную вовлеченность.

Ну! Вот оно. Несомненно, я нарушал Кодекс Гарри.

Я повернул катер назад, в сторону канала. Уже полностью стемнело, но я ориентировался на огни радиовышки в нескольких градусах левее того места, куда направлялся.

Гарри всегда был прав, и сейчас он тоже прав. «Никогда не связывайся с эмоциональными делами», — говаривал Гарри.

Я помогу Деб.

Глава 5

Наутро шел дождь. На дорогах — ужасные пробки, так всегда бывает в Майами, когда идет дождь. Некоторые водители снижали скорость на скользкой дороге. Это вызвало негодование остальных, и они, не переставая, сигналили, орали из опущенных окон, обгоняли по обочине, яростно виляли в хвосте этих медлительных болванов и грозили им кулаками.

На эстакаде Ле-Джун огромный грузовик с молоком вынесло на правую полосу, и он задел автобус католической школы. Грузовик перевернулся, и теперь пятеро девчушек в шерстяных юбках из шотландки с оцепенелым выражением на лицах сидели в огромной луже молока. Движение на целый час почти остановилось. Одну из девочек уже отправили на вертолете в госпиталь Джексона. Остальные по-прежнему сидели в своих форменных платьицах в молоке и смотрели, как взрослые орут друг на друга.

Я постепенно продвигался вперед, слушая радио. Оказалось, что полиция идет по горячим следам тамиамского мясника. Никаких деталей не сообщалось, но капитан Мэттьюз был в ударе. Он озвучил ситуацию так, как будто лично произведет арест, как только допьет кофе.

Наконец я съехал с эстакады, однако скорость потока машин увеличилась ненамного. Недалеко от аэропорта я остановился у пирожковой, купил оладий и пончиков, причем оладьи кончились еще до того, как я дошел до машины. У меня очень быстрый обмен веществ. Это оттого, что я веду правильный образ жизни.

К тому времени, когда я добрался до работы, дождь затих. Когда я входил в холл, уже светило солнце, над тротуаром поднимался пар. Я сверкнул пропуском и поднялся наверх.

Деб уже ждала меня.

Сегодня она не выглядела счастливой. Конечно, она вообще не выглядит счастливой так часто, как раньше. Она ведь коп, а большинство копов не умеют притворяться. Слишком много времени на работе, когда надо выглядеть человечно. Поэтому их лица каменеют.

— Деб, — сказал я, поставив хрустящий пакет с выпечкой на стол.

— Где ты был ночью? — спросила она.

Очень мрачно, как я и ожидал. Скоро морщинки, которые пока видны, только когда она хмурится, станут постоянными и испортят прекрасное лицо: глаза глубокого голубого цвета, светящиеся рассудком, маленький вздернутый носик с кучкой веснушек в обрамлении черных волос. Чудесные черты, в настоящий момент покрытые семью фунтами дешевой косметики.

Я посмотрел на нее с нежностью. Она явно вернулась с работы: на ней сегодня кружевной лифчик, ярко-розовые шорты из спандекса и золотистые туфли на высоких каблуках.

— Не важно, — отвечаю я. — Вот где ты была? Покраснела. Она ведь ненавидит любую одежду, кроме чистых отглаженных синих джинсов.

— Я пыталась дозвониться до тебя.

— Извини.

— Ничего.

Я сел в кресло, не говоря ни слова. Деб любит разряжаться на мне. Для того и предназначена семья.

— Почему тебе так нужно было со мной поговорить?

— Меня оттирают.

Она открыла пакет с пончиками и заглянула внутрь.

— А чего ты ожидала? Ты знаешь, как к тебе относится Ла Гэрта.

Деб достала из пакета пончик и свирепо впилась в него.

— Я ожидаю, что буду в деле. Как — сказал капитан, — произнесла она с полным ртом.

— У тебя нет понятия о субординации. А также политического чутья.

Она скомкала пакет и швырнула в меня. Мимо.

— Черт возьми, Декстер! Ты прекрасно знаешь, что я заслуживаю работы в отделе убийств. Вместо, — она щелкнула бретелькой от лифчика и провела рукой по своему скудному одеянию, — всего этого дерьма.

Я кивнул.

— Хотя на тебе это смотрится классно. Она сделала ужасное лицо.

— Ненавижу!.. Клянусь, не могу больше этим заниматься, иначе свихнусь.

— Деб, для меня еще рановато делать какие-либо выводы.

— Хреново, — был ее ответ.

Что ни говори о работе полицейского, она явно уничтожает словарный запас Деборы. Она одарила меня холодным, крутым взглядом полицейского, первый раз за ней замечаю. Взгляд Гарри, те же глаза, то же чувство, как будто тебя прошивают насквозь, до самой последней истины.

— Не неси ерунды, Декс. Тебе стоит только глянуть на труп, и ты уже знаешь, кто это сделал. Я никогда тебя не спрашивала, как оно у тебя получается, но если у тебя есть хоть какая-то зацепка, то выкладывай! — Она свирепо пнула ногой по моему столу, оставив вмятину на металлической боковине. — Черт возьми, я хочу выбраться из этого идиотского наряда!

— И мы все не прочь увидеть это, Морган, — раздался глубокий и жуликоватый голос.

Я поднял глаза. Нам улыбался Вине Мацуока.

— Ты бы тогда не знал, что делать, Вине, — ответила ему Деб.

Он улыбнулся еще шире своей открытой фальшивой улыбкой из учебника.

— Почему бы нам не попробовать?

— Мечтай, мечтай, Вине, — сказала Дебби, неожиданно надув губки, чего я не замечал за ней лет с двенадцати.

Вине кивнул на смятый бумажный пакет на столе:

— Сегодня была твоя очередь, дружище. Что ты мне принес?

— Извини, Вине, — сказал я. — Дебби съела твой пончик.

— Надеюсь, я смогу когда-нибудь съесть ее рулет с джемом. Ты должен мне большой-большой пончик, Декс, — проговорил Вине, хитро глядя на нас.

— Самый большой за всю твою жизнь, — съязвила Дебора.

— Дело не в размере пончика, дело в мастерстве пекаря, — парировал Вине.

— Прошу вас, — вмешался я. — Вы вывихнете себе мозги. Вам не идет так умничать.

— А-ха, — сказал Вине со своим ужасно фальшивым смешком. — А-ха-ха-ха. Увидимся, — подмигнул он. — Не забудь мой пончик.

И двинулся по залу в сторону своего микроскопа.

— Так что же ты все-таки выяснил, Декс? — спросила Деб. Деб считает, что меня постоянно посещают всплески интуиции. У нее есть на то основания. Обычно мои вдохновленные догадки касались жестоких подонков, которые каждые несколько недель от нечего делать нападали на бестолковых растяп. Несколько раз Дебора оказывалась свидетелем того, как мне удавалось раскопать то, что больше никому не приходило в голову. Она никогда ничего не говорила по этому поводу, но моя сестра — чертовски хороший коп, так что она довольно долго в чем-то меня подозревает. Деб не знает, в чем именно, но чувствует, что здесь что-то не так, и это ее страшно беспокоит, ведь она, как ни крути, все-таки любит меня. Она — последнее живое существо, которое любит меня. Это не жалость к самому себе, это самое холодное и самое чистое самопознание.

Я не вызываю симпатии. Следуя плану Гарри, я пытался завязать отношения с другими людьми, даже — случались и такие глупые моменты — любовь. Ничего не срабатывало. Что-то во мне сломано или напрочь отсутствует, поэтому рано или поздно кто-то замечает мое актерство, а то наступает одна из тех ночей.

Я даже не могу завести какого-нибудь зверя, они ненавидят меня. Как-то я купил собаку. В безостановочной и безумной ярости она два дня выла и лаяла на меня, пока я не избавился от нее. Я попробовал черепаху. Всего раз дотронулся до нее, и она так больше и не высунулась из своего панциря — умерла через несколько дней. Чтобы не видеть меня и чтобы я ее не трогал, она предпочла умереть.

Никто больше меня не любит и не полюбит. Причем — не «даже», а «именно» меня. Я знаю, кто я есть и что я не тот, кого можно любить. Я один в этом мире, совсем один, если бы не Дебора. Да того самого Нечто внутри меня, которое не так уж часто выходит наружу, чтобы поиграть. Впрочем, на самом деле оно играет не со мной, ему всегда нужен кто-то еще.

И насколько я способен, я забочусь о ней, о моей дорогой Деборе. Возможно, это и не любовь, но я бы хотел видеть ее счастливой.

И вот она сидит передо мной, моя дорогая Дебора, и выглядит несчастной. Моя семья. Смотрит на меня, не зная, что сказать, но с каждым разом она все ближе и ближе к тому, чтобы произнести это.

— Ну, — говорю я. — На самом деле…

— Я знала! У тебя что-то есть — Не мешай моему трансу, Дебора. Я в контакте с царством духов.

— Давай, говори! — Ей не терпится.

— Он не до конца расчленил левую ногу, Деб…

— То есть?

— Ла Гэрта считает, что убийцу обнаружили. Тот занервничал и не закончил дело.

Дебора кивнула.

— Она велела мне расспросить проституток, не видели ли они чего-нибудь прошлой ночью. Кто-то ведь должен был что-то видеть.

— О, и ты туда же. Думай, Дебора. Если его прервали… испугали и он не закончил дело…

— Пакеты, — выпалила она. — Он все равно затратил много времени на упаковку трупа в пакеты, на уборку. — Дебора удивилась. — Черт! После того, как его прервали?

Я похлопал в ладоши и одобрительно посмотрел на нее.

— Браво, мисс Марпл!

— Тогда в этом нет никакого смысла.

— Аи contraire.[12] Если времени полно, но ритуал не завершен должным образом — и запомни, Деб, ритуал — это почти все! — в чем тогда дело?

— Ради Бога, почему ты не можешь просто сказать? — отрывисто произнесла она.

— Так неинтересно. Тяжелый вздох.

— Черт побери! Хорошо, Декс. Если его не прервали, но он и не закончил, черт… Упаковать важнее, чем расчленить?

Я посмотрел на нее с жалостью.

— Нет, Деб. Думай. Это уже пятый такой случай. Четыре левых ноги разрезаны безукоризненно. И вот — номер пять…

Я пожал плечами и поднял бровь.

— А, черт, Декстер. Откуда мне знать? Может, ему и нужно было всего четыре ноги. Может… не знаю, клянусь Богом. Что?

Я улыбнулся и покачал головой. Для меня все было так понятно.

— Кайф сломался, Деб. Что-то пошло не так. Не сработало. Какого-то изначально магического фрагмента, от которого все зависит, не оказалось на месте.

— И я должна была до этого додуматься?

— Кто-то ведь должен додуматься?.. И вот он кое-как доводит дело до конца, в расчете на вдохновение, а его нет!

Она нахмурилась:

— То есть он остановился. И больше не будет этого делать?

Я рассмеялся:

— О Боже, Деб! Как раз наоборот. Если ты священник и искренне веришь в Бога, но не можешь найти нужный способ служить ему, что ты сделаешь?

— Буду стараться, — ответила она, глядя на меня. — Пока не узнаю, как надо… Иисусе! Ты это имеешь в виду? Скоро он снова?..

— Всего лишь подозрение, — сдержанно ответил я. — Я могу и ошибаться.

Но я-то уверен, что не ошибаюсь.

— Мы должны так устроить, чтобы поймать его по горячим следам. А не искать несуществующего свидетеля.

Деб встала и направилась к двери.

— Я позвоню позже. Пока.

Я заглянул в белый бумажный пакет. Внутри было пусто. Прямо как я: чистый и свежий снаружи и пустой внутри.

Я сложил пакет и поместил его в корзину для бумаг. Нынче мне предстояла работа, настоящая официальная работа полицейского лаборанта. Нужно было напечатать длинный отчет, рассортировать сопровождающие его фотографии, систематизировать улики. Рутинное дело, двойное убийство, которое скорее всего так никогда и не дойдет до суда. Но я люблю, чтобы все, чего бы я ни касался, было хорошо организовано.

К тому же дело интересное. Очень трудно было разобраться со следами крови: брызги артериальной — от двух жертв, которые перед смертью, несомненно, двигались, веера красных капель, отброшенных электропилой; отличить поврежденное место от неповрежденного практически невозможно. Мне пришлось извести две бутылки «луминола», который помогает обнаружить мельчайшие следы крови, страшно дорогого — по двенадцать долларов за бутылку.

На самом деле, чтобы определить углы разлета брызг крови, мне пришлось натянуть по комнате нитки — древняя техника, сегодня уже воспринимается как алхимия. Брызги крови были поразительно отчетливы: яркие, дикие и смертельные, они покрывали стены, мебель, телевизор, полотенца, простыни, занавески — поразительный, дикий апофеоз летящей крови. Думаю, даже в Майами кто-то должен был это слышать. Двух человек живьем кромсают электропилой в элегантном и дорогом гостиничном номере, а соседи только прибавляют звук в телевизорах.

Вы можете сказать, что дорогой наш усердный Декстер слишком увлекается своей работой, но я люблю основательность, я хочу знать, где прячется самая последняя капля крови. Профессиональные основания для этого очевидны, однако они не так важны, как личные. Быть может, однажды психиатр из государственной исправительной системы поможет мне выяснить, почему именно.

К тому времени, когда мы попали на место преступления, обрубки тел были уже холодными, и нам, наверное, никогда не найти парня в итальянских мокасинах ручной работы седьмого размера. Правшу, с некоторым излишком веса и потрясающим ударом слева.

Однако я сделал все правильно и с пользой. Я выполняю свою работу не для того, чтобы ловить плохих парней. Зачем мне это? Нет, я выполняю свою работу, чтобы превращать хаос в порядок. Заставляю непослушные следы крови вести себя как следует, а потом ухожу. Другие могут пользоваться моей работой для поимки преступников; мне все равно, но не в том дело.

И если я когда-либо окажусь настолько неосторожным, что меня поймают, обо мне скажут, что я монстр-социопат, больной и извращенный демон, которого и человеком-то назвать нельзя, и отправят меня скорее всего умирать на старом добром электрическом стуле — в самодовольном благочестивом зареве. Если когда-нибудь поймают этого парня в мокасинах седьмого размера, то скажут, что он был плохим человеком, который пошел по кривой дорожке из-за социальных сил, которым он так неудачно сопротивлялся, и посадят его в тюрьму на десять лет, а потом выпустят, и денег у него будет достаточно на костюм и новую пилу.

В конце каждого рабочего дня я понимаю Гарри еще немного лучше.

Глава 6

Пятница. Вечер. Пятница в Майами — вечер свиданий. Верите или нет, но для Декстера это тоже Вечер Свидания. Как ни странно, я тоже кое-кого нашел. Что-что? Глубоко усопший Декстер назначает свидание девкам-дебютанткам? Секс среди живых? Неужели моя потребность в имитации жизни зашла так далеко, чтобы фальсифицировать оргазмы?

Дышите спокойно. Секс тут ни при чем. После многих лет чудовищных проб и ошибок, застенчивых попыток выглядеть нормальным я наконец подцепил того, кто мне нужен.

В жизни Рите досталось почти столько же, сколько и мне. Слишком молодой вышла замуж, десять лет пыталась сделать так, чтобы брак заработал, но заработала только двоих детей. У ее очаровательного дружка было несколько легких проблем. Сначала алкоголь, потом героин, верите или нет, и наконец крэк. Скотина, он избивал ее. Ломал мебель, орал, выбрасывал вещи из окна, угрожал. Насиловал ее. Заражал жуткими наркоманскими болезнями. И все это на регулярной основе, а Рита терпела, работала, дважды вытаскивала его с того света. А потом он начал преследовать детей, и Рита наконец решила: хватит.

Конечно, теперь ее лицо зажило, а сломанные руки и ребра — рутинное дело для всех травматологов Майами. Сейчас Рита вполне презентабельна, прямо то, что монстр заказал.

Развод был окончательным, скотину посадили, и что же дальше? О, эти тайны человеческого разума. Как-то, почему-то милая Рита решила снова с кем-нибудь познакомиться. Она была абсолютно уверена, что поступает правильно, но в результате частых побоев, которые ей наносил любимый, бедняжка полностью потеряла интерес к сексу. Так, если только какая-нибудь мужская компания время от времени.

И она искала того самого, правильного парня: чувственного, нежного и готового ждать. Разумеется, поиск был долгим. И нужен-то ей был этакий воображаемый мужчина, которому важнее поговорить или сходить в кино, чем заняться сексом — для этого она была просто не готова.

Я сказал «воображаемый»? Ну конечно. У реальных мужчин таких свойств нет. Большинство женщин, у кого за плечами двое детей и один развод, знает об этом отлично. Чтобы выучить сей бесценный урок, бедняжке Рите надо было выйти замуж слишком рано и слишком неудачно. И в качестве побочного продукта ее реанимации от ужасного замужества, вместо того чтобы осознать, что все мужики — звери, она нарисовала себе милый романтичный портрет совершенного джентльмена, готового бесконечно ждать, пока она, как нежный цветок, постепенно не раскроется.

Вот так. Серьезно. Допускаю, что такого мужчину и можно было найти в викторианской Англии с публичными домами на каждом углу, где в перерывах между цветистыми торжественными тирадами о любви он мог выпустить пар. Но, насколько я знаю, не сейчас, не в двадцать первом веке и не в Майами.

И все же я прекрасно имитирую все эти штуки. Нет, правда, мне на самом деле даже нравится. К сексуальным отношениям интерес у меня отсутствует. Мне нужна маскировка, а для этой цели Рита подходит идеально.

Как я уже сказал, она вполне презентабельна. Небольшого роста, изящная и дерзкая, стройная атлетическая фигура, светлые волосы и голубые глаза. Она фанат фитнеса, все свободное время проводит в беге, езде на велосипеде и тому подобное. На самом деле попотеть — одно из ее любимых занятий. Мне приходилось проезжать с ней на велосипеде весь Эверглейдс,[13] бегать по пять миль и даже тягать железо в тренажерном зале.

Но лучшее из всего — это ее двое детишек. Эстор восемь лет, Коди — пять, оба очень тихие ребята. А как же иначе? Дети, родители которых так часто пытались убить друг друга с помощью разных предметов обстановки, должны быть немного замкнутыми. Все дети, выросшие в зоне ужаса, такие. Но они могут воспитываться и вне этой зоны, в конце концов, посмотрите на меня. Ребенком я перенес массу безымянных и безвестных ужасов, и тем не менее вот он я: полезный гражданин, опора общества.

Может быть, этим частично и объясняется моя странная любовь к Коди и Эстор. Они мне правда нравятся, и сей факт кажется нелогичным. Мне прекрасно известно, что я собой представляю, я многое в себе понимаю. Однако одна из черт моего характера, которая действительно меня озадачивает, — это отношение к детям.

Я их люблю.

Они важны для меня. Небезразличны.

И я в самом деле не могу этого понять. Мне действительно наплевать, если вдруг все существа во Вселенной неожиданно испустят последний вздох, может быть, только за исключением меня самого и, наверное, Деборы. Остальные люди представляют для меня еще меньший интерес, чем садовая мебель. Как красиво говорят психиатры, у меня «напрочь отсутствует чувство реальности по отношению к другим». И истина сия меня как-то совсем не тяготит.

Но дети… дети — это другое.

Я «встречаюсь» с Ритой уже почти полтора года, и за это время я постепенно завоевал расположение Эстор и Коди. Я всегда веду себя спокойно. Не причиняю им никаких неприятностей. Помню их дни рождения, дни, когда надо подписывать дневники, праздники. Я прихожу к ним домой, и они уверены, что с ними ничего не случится. Мне можно верить.

Звучит иронично. Хотя так оно и есть.

Я — единственный мужчина, которому они могут верить. Рита думает, что это часть процесса продолжительного и постепенного ухаживания. Докажи ей, что дети любят тебя, и кто знает?.. Но на самом деле они значат для меня намного больше, чем она сама. Надеюсь, что еще не поздно: я бы не хотел видеть, что они растут похожими на меня.

Дверь открыла Эстор. Свисающая до колен футболка с надписью «Озорники» ей явно велика. Рыжие волосы убраны в два поросячьих хвостика, а на спокойном детском лице — вообще никакого выражения.

— Привет, Декстер, — так же без эмоций произнесла она. Два слова для нее — уже длинный разговор.

— Добрый вечер, прекрасная юная леди, — сказал я голосом лорда Маунтбаттена. — Позвольте заметить, что вы прекрасно выглядите сегодня вечером.

— О'кей, — ответила она, придерживая дверь. — Он здесь, — на этот раз через плечо — в темноту комнаты.

Я зашел внутрь. Коди стоял прямо у нее за спиной, как будто страхуя — на всякий случай.

— Коди, — сказал я и протянул ему упаковку вафель «Некко».

Он принял ее, не отводя от меня глаз, рука со сладостями просто упала, Коди даже не взглянул на них. Он откроет упаковку только после того, как я уйду, поделит пополам с сестрой.

— Декстер? — крикнула Рита из соседней комнаты.

— Я. Ты когда-нибудь научишь детей манерам?

— Нет, — тихо ответил Коди.

Шутка. Я уставился на него. Что дальше? Может быть, в один прекрасный день он запоет? Будет танцевать чечетку на улице? Обратится в Демократический национальный конвент?

Поправляя серьгу в виде обруча, влетела Рита. Вид у нее довольно провоцирующий. Практически невесомое светло-голубое шелковое платье до середины бедра и, конечно, ее лучшие кроссовки. Я раньше никогда не встречал, да и не слышал вовсе, чтобы женщина надевала на свидание удобную обувь. Очаровательное создание.

— Привет, красавчик! — крикнула Рита. — Я сейчас поговорю с няней, и мы уходим.

Она пошла в кухню, откуда было слышно, как она инструктирует соседскую девушку, которая время от времени оставалась с детьми. Время сна. Домашняя работа. Телевизор — что можно, что нельзя. Номер сотового. Номер службы спасения. Что делать при случайном отравлении или обезглавливании.

Коди и Эстор все еще смотрели на меня.

— Вы идете в кино? — спросила Эстор. Я кивнул.

— Если только найдем такой фильм, чтобы не стошнило.

— Фу, — сказала она и скорчила такую кислую гримаску, что я понял: попал в точку.

— Тебя тошнит в кино? Это уже Коди.

— Коди, — укоризненно произнесла Эстор.

— Правда тошнит? — настаивал он.

— Нет, — ответил я. — Но иногда хотелось бы.

— Пошли, — сказала Рита, чмокнув каждого в щечку. — Слушайтесь Алису. В девять часов — в постель.

— Ты вернешься? — спросил Коди.

— Коди!.. Конечно, вернусь, — ответила Рита.

— Я имею в виду Декстера.

— Ты уже будешь спать. Но я помашу тебе, ладно? — пообещал я.

— Я не буду спать, — хмуро ответил он.

— Тогда я останусь, и мы поиграем в карты.

— Правда?

— Чтоб мне провалиться. В покер с крупными ставками. Победителю достаются все лошади.

— Декстер! — Рита слегка раздражена, но продолжает улыбаться. — Ты будешь спать, Коди. Все, спокойной ночи, дети. Ведите себя хорошо.

Она берет меня под руку, и мы выходим.

— Слушай, — мурлычет она, — да ты просто приручил эту парочку.

Фильм оказался так себе. Не то чтобы меня действительно тошнило, но я практически забыл, о чем он, как только мы остановились, чтобы выпить в небольшом заведении на Саут-Бич. Идея Риты. Несмотря на то, что большую часть жизни она провела в Майами, Саут-Бич ей казался верхом гламура. Может, из-за обилия народа на роликовых коньках? Или она считает, что любое место с таким количеством народа с плохими манерами должно быть гламурным?

Так или иначе, мы прождали двадцать минут, пока освободится столик, и еще двадцать, пока нас не обслужили. Мне в общем-то все равно. Я получал удовольствие, наблюдая за добропорядочными идиотами, поглядывающими друг на друга. Классный спорт для любителя понаблюдать.

Потом мы прогулялись по бульвару Оушен, болтая ни о чем (искусство, в котором мне нет равных). Чудный вечер. Кто-то отгрыз угол от лунного диска, если сравнивать с той луной, которая светила, когда я развлекал отца Донована.

Возвращаясь после нашего стандартного вечернего выхода в южный Майами, где жила Рита, мы проезжали перекресток в менее престижном районе Коконат-Гроув. Красная мигалка привлекла внимание, и я повернулся в ту сторону. Преступление: уже натянута желтая лента, несколько патрульных машин сгрудились на перекрестке.

Снова он, подумал я и, еще до того как осознал, что делаю, уже развернул машину в ту сторону.

— Куда мы едем? — задала Рита совершенно разумный вопрос.

— Так, надо проверить, не нужен ли я им, — ответил я.

— У тебя разве нет пейджера?

— Они не всегда понимают, что им без меня не обойтись.

Я одарил ее своей лучшей пятничной улыбкой.

Так или иначе, туда стоит заехать, чтобы продемонстрировать Риту. Сама идея маскировки в том, чтобы тебя с ней увидели. Но по правде, тонкий настойчивый голосок так и вопил мне в ухо, что я обязательно бы остановился. Это снова он. И я должен видеть, на что он оказался способен на сей раз. Я оставил Риту в машине и поспешил к месту.

Ни на что хорошее этот негодяй не оказался способен. Та же груда аккуратно упакованных частей тела. Эйнджел — не родственник — стоял над ними почти в такой же позе, в которой я оставил его на месте предпоследней находки.

— Hijo de puta,[14] — произнес он, когда я приблизился.

— Надеюсь, ты не обо мне?

— Все, кроме тебя, плачутся, что приходится работать в пятницу вечером. А ты появляешься здесь с девушкой. И тем не менее для тебя работы так и нет.

— Тот же парень, тот же шаблон?

— Да, — ответил он, приоткрывая карандашом пластиковый пакет. — Опять сухая кость. Ни капли крови.

Его слова вызвали у меня легкое головокружение. Я заглянул в мешок. И снова части тела были удивительно чистыми и сухими. Они даже имели голубоватый оттенок, будто законсервированы на отведенный им момент времени. Прекрасно.

— Разрезы несколько отличаются, — заметил Эйнджел. — В четырех местах, — показал он. — Здесь очень грубо, почти эмоционально. Здесь уже не так. Здесь и здесь. А?

— Очень мило, — отреагировал я.

— А теперь смотри сюда.

Карандашом он сдвинул в сторону обескровленный обрубок. Под ним белел другой фрагмент. Плоть с него была аккуратнейшим образом удалена по всей длине кости.

— Зачем бы ему так делать? — тихо спросил Эйнджел. Я вздохнул.

— Он экспериментирует. Пытается найти идеал. — И я уставился на аккуратный и сухой разрез, пока не осознал, что Эйнджел смотрит на меня уже довольно долго.

— Как будто ребенок играет с едой, — так я описал картину Рите, после того как вернулся к машине.

— О Боже! Ужасно, — только и смогла сказать она.

— Я думаю, правильный термин здесь — противно.

— Как ты можешь шутить, Декстер? Я успокаивающе улыбнулся.

— К таким вещам привыкаешь. Работа… Мы все шутим, чтобы скрыть боль.

— О Господи! Надеюсь, этого маньяка скоро поймают.

А я думал об аккуратно сложенных частях человеческого тела, разнообразии разрезов и восхитительном отсутствии крови.

— Не думаю, чтобы очень скоро, — ответил я.

— Что ты сказал?

— Я говорю, не думаю, что это будет скоро. Убийца исключительно умен, а детективу, ведущему дело, интереснее играть в политику, чем раскрывать убийства.

Рита посмотрела на меня, как бы желая понять, не шучу ли я. Потом некоторое время, пока мы выезжали на федеральное шоссе № 1, сидела молча. Она не произнесла ни слова, пока мы не въехали в южный Майами.

— Я никогда не смогла бы привыкнуть видеть… Не знаю, как сказать… изнанку? Вещи, как они есть? В общем, так, как это видишь ты, — наконец сформулировала она.

Она застала меня врасплох. Я воспользовался тишиной, чтобы еще раз вспомнить аккуратно уложенные части тела, от которых только что уехал. Мысли с жадностью кружились над чисто и сухо разделенными конечностями, как орел в поисках дичи. Замечание Риты оказалось настолько неожиданным, что с минуту я даже не мог ничего сказать.

— Что ты имеешь в виду? — наконец удалось мне произнести.

Она нахмурилась:

— Я… я не совсем уверена. Просто… Мы все полагаем, что существует… какой-то определенный порядок вещей. То есть, как все должно быть. А на самом деле все наоборот, более… не знаю… темнее? Приземленнее? Что-то вроде этого. Конечно, я думаю, что детектив хочет поймать убийцу, разве не этим должны заниматься детективы? И раньше мне в голову не могло прийти, что вокруг убийства может быть что-то политическое.

— Практически все, — сказал я, поворачивая на улицу Риты и замедляя ход перед ее чистеньким, неприметным домом.

— Но ты… — продолжала она, не замечая ни где мы находимся, ни что я только что сказал. — Вот где твое начало. Большинству людей не дано видеть так глубоко, как тебе.

— Я не настолько глубокая личность, Рита, — ответил я, резко остановив машину.

— То есть на самом деле все имеет два лица: одно, когда мы притворяемся, и другое — когда на самом деле? А тебе уже все известно, и для тебя это просто игра.

Понятия не имею, что она пыталась сказать. По правде, пока она говорила, я бросил все попытки что-либо понять и мысленно вернулся к сцене последнего убийства. Чистота плоти, импровизационное качество разрезов, безукоризненная чистота, без единого пятнышка, и полное отсутствие крови…

— Декстер.

Рита положила мне на плечо руку. Я целую ее.

Не знаю, кто из нас больше удивился. На самом деле я и не думал приступать к этому раньше времени. И духи ее здесь совершенно ни при чем. Я довольно надолго прижался губами к ее губам.

Она отстранилась.

— Нет. Я… Нет, Декстер.

— Хорошо, — ответил я, все еще потрясенный тем, что сделал.

— Не думаю, что я хочу… Я не готова… Черт, Декстер! Она отстегнула ремень безопасности, открыла дверь машины и забежала в дом.

О Боже, подумал я. И что это я, скажите на милость, сделал?

Знаю, что еще долго буду удивляться, может быть, даже почувствую разочарование оттого, что только что уничтожил свою маскировку — после почти двух лет идеальной эксплуатации!

Но все, о чем я сейчас могу думать, — это опрятная кучка частей человеческого тела.

Никакой крови.

Ни капли.

Глава 7

Тело растянуто именно так, как я люблю. Руки и ноги привязаны, рот заклеен клейкой лентой: в рабочей зоне не будет ни шума, ни движения. Моя рука твердо держит нож, и я совершенно уверен, что в этот раз все будет хорошо, я получу огромное удовлетворение…

Только это не нож, а что-то вроде…

И рука не моя. Хотя моя рука двигается вместе с этой, лезвие лежит не в моей руке. И комната маленькая, такая узкая, что смысл появляется только тогда, когда понимаешь, что это не комната, а… что?

А вот и я парю над этим безукоризненным, хоть и ограниченным рабочим пространством, над этим соблазнительным телом. Чувствую холодное дуновение вокруг себя и, каким-то образом, — даже сквозь себя. Если бы я мог чувствовать свои зубы, уверен, что они бы стучали. И моя рука, в идеальном унисоне с той, другой рукой, поднимается и мягкой дугой опускается для безупречного рассечения…

Конечно, я просыпаюсь в своей квартире. Почему-то стоя у входной двери, совершенно голый. Могу еще понять, когда ходят во сне, но раздеваться во сне? Спотыкаясь, возвращаюсь к своей небольшой кровати на колесиках. Скомканное постельное белье лежит на полу. Кондиционер снизил температуру почти до шестидесяти градусов. Это было уместно вчера, чтобы слегка охладиться после того, что произошло между нами с Ритой.

Абсурд, как такое вообще могло случиться? Декстер, бандит-любовник, ворующий поцелуи. После возвращения домой я долго стоял под горячим душем и, прежде чем забраться в постель, повернул термостат на минимум. В самые темные моменты жизни мне кажется, что холод очищает. Не стану притворяться, будто понимаю почему.

А было холодно. Даже сейчас, все еще среди последних клочьев ночного сна, слишком холодно для кофе и начала нового дня.

Как правило, я не запоминаю сны, а если все же они остаются в памяти — не придаю им значения. Поэтому так нелепо, что этот сон все еще со мной.

Я парю над безукоризненным, хоть и ограниченным рабочим пространством — моя рука, в идеальном унисоне с той, другой рукой, поднимается и мягкой дугой опускается для безупречного рассечения…

Я читал книги. Мне никогда не стать человеком; может быть, поэтому люди всегда интересовали меня. Благодаря этому я понимаю весь символизм: парение — одна из форм полета, означающая секс. А нож…

Ja , herr Doktor . Нож — это означает Mutter, ja?

Хватит, Декстер. Глупый, бессмысленный сон.

Зазвонил телефон, и я почти выпрыгнул из своей шкуры.

— Как насчет завтрака у Уолфи? — Это была Дебора. — Я плачу.

— Сейчас субботнее утро, — ответил я. — Нам туда никак не попасть.

— Я приеду раньше тебя и займу столик. Встретимся там.

Закусочная «Уолфи» в Майами-Бич — это традиция Майами. А поскольку Морганы — семья из Майами, мы всю жизнь ели там по всяким особым закусочным случаям. Почему Дебора решила, что сегодня один из них — выше моего понимания; наверняка она в свое время прольет на это свет. Так что я принял душ, оделся в лучший субботний повседневный костюм и поехал в сторону побережья. Транспорта на новом перестроенном виадуке имени Макартура было не много, и вскоре я уже вежливо проталкивался сквозь плотную толпу возле «Уолфи».

Верная слову, Дебора застолбила угловой столик. Она болтала с древней официанткой, женщиной, которую узнал бы даже я.

— Роза, любовь моя. — Я наклонился поцеловать ее морщинистую щеку. Она посмотрела на меня своим вечно хмурым взглядом. — Моя дикая ирландская Роза.

— Декстер, — проскрежетала она с сильным среднеевропейским акцентом. — Хорош целоваться, как какой-то faigelah.

— Faigelah? Это, наверное, «жених» по-ирландски? — спросил я, садясь в кресло.

— Feh,[15] — ответила она, кивнув, и направилась в сторону кухни.

— По-моему, я ей нравлюсь, — сказал я Деборе.

— Кому-то ты должен нравиться. Как твое свидание вчера?

— Отлично. Ты не хочешь как-нибудь попробовать?

— Feh, — ответила Дебора.

— Нельзя все ночи напролет торчать в нижнем белье на Тамиами-Трейл, Деб. Должна же у тебя быть своя жизнь.

— Мне нужно перевестись, — прорычала она. — В отдел убийств. А тогда подумаем насчет жизни.

— Понимаю. Конечно, малышам будет ловчее отвечать, что их мамочка работает в убойном отделе.

— Декстер, ради Бога!

— А что, Дебора, естественная мысль. Племянники и племянницы. Еще несколько маленьких Морганов. Почему бы и нет? Так ведь говорила мама?

Деб сделала глубокий вдох и медленный выдох. Ее секретный способ восстановления контроля.

— Мамы давно уже нет, — промолвила она.

— Я общаюсь с ней по своим каналам.

— Ну, тогда смени канал. Что ты знаешь о кристаллизации клеток?

Я обалдел.

— Ух ты! Ты только что выиграла чемпионат по смене темы разговора.

— Я серьезно.

— Тогда я правда на лопатках, Деб. Что ты имеешь в виду под кристаллизацией клеток?

— От холода. Клетки кристаллизуются под воздействием холода.

Свет вспыхнул у меня в голове.

— Конечно, — говорю, — прекрасно.

И где-то глубоко начинают звенеть маленькие колокольчики.

Холод… Чистый, без примесей, и прохладный нож почти шипит, врезаясь в теплую плоть. Антисептическая, чистая прохлада, кровь замедленна и бессильна; абсолютно правилен и тотально необходим: холод…

— Почему же я не… — начал я и заткнулся, увидев лицо Деборы.

— Что? Что «конечно»? — требовала она. Я покачал головой.

— Сначала скажи, зачем тебе нужно это знать.

Деб посмотрела на меня долгим взглядом и сделала еще один вдох-выдох.

— Полагаю, ты в курсе, — произнесла она наконец. — Случилось еще одно убийство.

— В курсе. Я проезжал мимо вчера вечером.

— А я слышала, что не просто проезжал.

Я поежился. Полиция Метро-Дейд — такая маленькая семья.

— Так что же значит это твое «конечно»?

— Ничего. — Я начал постепенно раздражаться. — Просто ткани трупа выглядели немного не так. Как будто они подверглись воздействию холода… — Я развел руками. — А насколько холодно?

— Как на мясокомбинате. Зачем это ему понадобилось? Потому что это прекрасно, подумал я.

— Холод замедляет кровоток, — был мой ответ. Деб изучающе смотрела на меня.

— А это так важно?

Мой вздох был глубоким и несколько неуверенным. Я не мог ей этого объяснить, она тут же приперла бы меня к стенке.

— Очень важно.

По какой-то причине я почувствовал себя растерянным.

— Почему очень важно?

— М-м… Полагаю, у него пунктик насчет крови, Деб. Это просто ощущение, понимаешь, у меня нет никаких доказательств.

Она посмотрела на меня тем же взглядом. Я пытался придумать что-нибудь, что сказать, но не мог. Остроумный, златогласый Декстер, и вдруг — с пересохшим горлом и проглоченным языком.

— Черт! — наконец произнесла она. — Так в чем же дело? Холод замедляет кровоток, и это очень важно? Давай, Декстер. Что тут, черт возьми, хорошего?

— Я ничего «хорошего» не делаю до кофе, — предпринял я героическую попытку восстановить равновесие. — Просто аккуратно.

— Черт! — снова сказала она. Роза принесла кофе. Дебора сделала глоток. — Вчера вечером меня пригласили на семидесятидвухчасовой брифинг.

Я зааплодировал.

— Отлично. Ты в обойме. Только зачем тебе нужен я?

В Метро-Дейд принято собирать всю убойную команду примерно через семьдесят два часа после убийства. Следователь и ее команда обсуждают дело с экспертом-медиком, а иногда и с представителем прокуратуры. В результате вырабатывается единое направление.

Она нахмурилась:

— Я не сильна в политике, Декстер. Чувствую, что Ла Гэрта оттирает меня, но ничего не могу поделать.

— Она все еще ищет своего мистического свидетеля? Дебора кивнула:

— Ага. Особенно после вчерашнего убийства. Мол, оно еще раз доказывает ее правоту. Потому что тело расчленено полностью.

— Но все разрезы совершенно другие, — возразил я. Дебора пожала плечами:

— Я ей говорила, что искать свидетеля — пустая трата времени, ведь очевидно, что убийце не помешали, просто он почувствовал неудовлетворенность.

— Ого! Ты и правда совсем не разбираешься в политике.

— Ну и черт с ней, Декстер! — Две пожилые дамы за соседним столиком уставились на Деб. Она даже не заметила. — В том, что ты сказал, есть смысл. Это же очевидно, а она меня игнорирует. И даже хуже.

— Что может быть хуже, чем когда тебя игнорируют? — спросил я.

Она залилась краской.

— После разговора с ней я заметила, что пара козлов в форме хихикает надо мной. Про меня по управлению ходит шутка. Эйнштейн, — произнесла Деб и, закусив губку, отвернулась.

— Боюсь, я не понимаю.

— Если бы ее сиськи были мозгами, она была бы Эйнштейном, — с горечью сказала она. Чтобы не рассмеяться, я закашлялся. — Вот что она обо мне говорит. А если такой паршивый ярлык уже приклеился, продвижения по службе тебе не видать, кто же будет уважать копа с такой кличкой? Черт бы ее побрал, Декс. Она ломает мне карьеру. Я ощутил робкую волну сочувствия.

— Да она идиотка.

— Мне сказать ей об этом, Декс? Это будет политически правильно?

Принесли еду. Роза шваркнула тарелки на стол перед нами так, будто продажный судья приговорил ее всю жизнь подавать завтраки детоубийцам.

За едой мои мысли вновь вернулись к проблеме Деборы. Я должен думать только с такой позиции: проблема Деборы. Не «эти восхитительные убийства», не «какой удивительно привлекательный вид» или «так похоже на то, что я хотел бы однажды сделать сам». Нужно держаться в стороне, словно меня все это и не привлекает. Даже сегодняшний сон в холодном воздухе. Чистое совпадение, конечно, но очень тревожное.

Потому что убийца прикоснулся к сердцевине того, что стоит за моими убийствами. По манере работать, конечно, а не по выбору жертв. Безусловно, его нужно остановить, нет вопросов. Бедные шлюхи.

И все же… Потребность в холоде… Так интересно иногда анализировать. Найти милое, темное, тесное местечко…

Тесное? Откуда это?

Естественно, из моего сна. Но ведь значит, мое подсознание захотело, чтобы я вспомнил об этом, не так ли? И теснота как-то вписывалась в картину. Холодно и тесно…

— Фургон-рефрижератор, — произнес я вслух. Открыл глаза. Деборе пришлось справиться с полным ртом еды, прежде чем она смогла говорить.

— Что?

— О, просто предположение. Ничего определенного, боюсь. Но разве оно лишено смысла?

— Разве лишено смысла что? — спросила она.

Я опустил глаза в тарелку и нахмурился, пытаясь представить себе.

— Ему нужно холодное помещение. Чтобы замедлить кровоток и потому, что так… м-м… чище.

— Как скажешь.

— Я так и говорю. И помещение это должно быть тесным…

— Почему? С чего, черт возьми, ты решил, что оно должно быть тесным?

Я сделал вид, что не слышу вопроса.

— Итак, фургон-рефрижератор удовлетворяет всем этим условиям, и еще он мобилен, а значит, потом намного легче избавляться от останков.

Дебора откусила кусочек рогалика и некоторое время раздумывала, пережевывая.

— Итак, — наконец произнесла она. — Убийца имеет доступ к такому фургону? Или у него свой?

— М-м… все может быть. Хотя признаки использования холода есть только в последнем убийстве.

Дебора кивнула.

— То есть он пошел и купил фургон.

— Не обязательно. Он может экспериментировать. Вдруг ему просто захотелось попробовать холод?

— И нам не повезет настолько, чтобы он оказался водителем такого фургона или что-то вроде того, да?

Я улыбнулся ей своей улыбкой счастливой акулы.

— Ах, Деб, как ты сегодня торопишься! Нет, боюсь, наш друг слишком умен, чтобы позволить себе такие откровенные связи.

Дебора отхлебнула кофе, поставила чашку и откинулась на спинку стула.

— Значит, мы ищем угнанный рефрижератор, — наконец произнесла она.

— Боюсь, что так. Но сколько их может быть угнано за сорок восемь часов?

— В Майами? — фыркнула она. — Угоняет кто-то один, тут же пошел слух, что дело выгодное, и вдруг неожиданно каждый «конкретный» узколобый гангстер — черный, мексиканец, наркоман или малолетка бросится угонять рефрижераторы, просто чтобы быть на волне.

— Остается только надеяться, что слух еще не пошел. Дебора доела остатки рогалика.

— Я проверю, — пообещала она.

Глава 8

Теоретически семидесятидвухчасовой брифинг дает каждому достаточно времени ознакомиться с делом, однако созывается достаточно быстро, чтобы впечатления были еще свежи. И вот в понедельник утром вся команда по искоренению преступности во главе с неукротимым детективом Ла Гэртой вновь собралась в конференц-зале на третьем этаже.

Я собрался вместе с ними. Поймал на себе несколько взглядов, выслушал пару доброжелательных высказываний от знакомых копов. Простые, веселые остроты вроде: «Ей, кровосос, покажи зубки!» Эти люди — настоящая соль земли, и моя Дебора скоро станет одной из них. В одной комнате с ними я чувствовал себя и гордо, и робко.

К сожалению, эти чувства не разделяли все присутствующие.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — промычал сержант Доукс — очень большой чернокожий человек с болезненной аурой перманентной враждебности.

В нем есть какая-то холодная свирепость, которая обязательно пригодилась бы кому-нибудь с хобби вроде моего. Жаль, что мы не можем стать друзьями. По какой-то причине он ненавидит всех, кто связан с лабораторными исследованиями, а по еще какой-то дополнительной причине под ними в первую очередь подразумевается Декстер. Кроме того, он рекордсмен Метро по доведению дел до суда. Поэтому он должен бы оценить мою политическую улыбку.

— Просто зашел послушать, сержант, — ответил я.

— Тебя ни хрена сюда не приглашали! Пошел отсюда!

— Он может остаться, — произнесла Ла Гэрта. Доукс хмуро уставился на нее:

— За каким чертом?

— Не хочу никого расстраивать, — сказал я, не особо решительно направляясь к выходу.

— Все нормально, — сказала мне с улыбкой Ла Гэрта. Затем повернулась к Доуксу. — Он может остаться, — повторила она.

— Начнем, — возвестила Ла Гэрта таким голосом, чтобы в зале ни у кого не возникло сомнения в том, что она главная.

Доукс бросил на меня последний злобный взгляд и опустился на стул.

Первая часть встречи состояла из чисто рутинных вопросов: отчеты, политическое маневрирование, всякие мелочи, которые делают нас людьми. Естественно, тех из нас, кто родился человеком. Ла Гэрта кратко пояснила ответственным за связи с общественностью, какую информацию можно, а какую нельзя давать прессе. Среди того, что можно давать, оказалась новая глянцевая фотография Ла Гэрты, которую она заказала специально для этого случая. Выглядела она на ней одновременно серьезной и гламурной, значительной и элегантной. На фотографии она уже почти похожа на лейтенанта. Если бы у Деборы были такие таланты в области пиара!

Прошел почти час, пока мы приступили к убийствам. Но перед этим Ла Гэрта спросила о ходе поиска ее таинственного свидетеля. Разумеется, никто не смог ничего сообщить. Я постарался выглядеть удивленным.

Ла Гэрта по-командирски нахмурилась.

— Давайте, народ, — не унималась она. — Кто-то обязательно должен был что-то найти!

Никто ничего не нашел, поэтому наступила пауза, в течение которой группа изучала свои ногти, строение пола и звукопоглощающие плитки на потолке.

И тут кашлянула Дебора.

— Я… м-м… — произнесла она и снова кашлянула. — У меня есть… м-м… идея. Немного неожиданная. Попытаться поискать немного в другом направлении.

Она произнесла эти слова будто в кавычках, что недалеко от истины. Всей моей подготовки оказалось недостаточно, чтобы ее речь прозвучала естественно, но она по крайней мере сохранила тщательно продуманное и политически корректное строение фразы.

Ла Гэрта подняла искусственно безукоризненную бровку.

— Идея? Правда?

Выражение ее лица демонстрировало удивление и радость одновременно.

— Прошу вас, обязательно поделитесь ею с нами, офицер Эйн… то есть офицер Морган.

Доукс хмыкнул.

Дебора вспыхнула, но смело пошла вперед.

— Это… кристаллизация клеток. Последнее убийство. Я бы хотела, чтобы проверили, не было ли за последнюю неделю сообщений об угнанных фургонах-рефрижераторах.

Тишина. Полная и тупая тишина. Молчание коров. Они не въехали, тупицы, а Дебора не может открыть им глаза. И продолжает молчать, а Ла Гэрта своей бровкой поощряет эту тишину, поглядывая на присутствующих, понял ли кто, о чем речь. Затем — вежливый взгляд на Дебору.

— Фургоны… рефрижераторы?

Дебора выглядела совершенно расстроенной. Бедный ребенок. Да, публичные выступления не для нее.

— Верно.

Ответ повис в воздухе — к явному удовольствию Ла Гэрты.

— М-м… — произнесла она.

Лицо Деборы потемнело — плохой знак. Я прочистил горло, а когда понял, что это не действует, закашлялся достаточно громко, чтобы напомнить ей, что надо держать себя в руках. Она посмотрела на меня. Ла Гэрта тоже.

— Извините, — сказал я. — Кажется, я простудился. Ну, кто может похвастать лучшим братом?

— Э-э… холод, — вдруг выпалила Дебора. — Такие повреждения тканей вполне могли быть сделаны в машине с рефрижератором. Она мобильна, то есть убийцу будет труднее поймать. И избавиться от трупа гораздо легче. То есть… Если выяснится, что его угнали, я имею в виду фургон. Рефрижератор.

Она-таки все это им выдала. Во всем помещении появилась пара задумчивых морщин на полицейских лбах — не больше. Казалось, можно слышать, как работают мозги.

Но Ла Гэрта только кивнула.

— Очень… интересная мысль, офицер. — Она сделала совсем слабое ударение на слове «офицер», чтобы напомнить нам, что у нас демократия и каждый вправе высказаться, однако на самом деле… — Хотя я по-прежнему уверена, что наша лучшая ставка — поиск свидетеля. Мы знаем, что он должен быть. Или она, — уже резко добавила Ла Гэрта. — Но кто-то должен был что-то видеть. Об этом говорят улики. Поэтому сосредоточимся на этом направлении, а за соломинку пусть хватаются парни из Броварда, о'кей? — Сделала паузу, чтобы смешок успел прокатиться по залу. — Тем не менее, офицер Морган, я была бы благодарна, если бы вы продолжили расспрашивать проституток. Они вам доверяют.

Господи, а она хороша! Увела всех от идеи поразмышлять над предложением Деб, посадила Деб на место и вновь сплотила всю группу под своим началом шуткой о нашем соперничестве с округом Бровард. И все несколькими простыми словами. Мне хотелось аплодировать.

Если не считать, конечно, что я-то в команде бедняжки Деборы, которую только что растоптали. А она открыла было рот, потом закрыла, стало видно, как работают ее челюстные мышцы — Деб старалась придать лицу нейтральное выражение. По-своему неплохой спектакль, но, по правде, очень далеко от уровня Ла Гэрты.

Остаток встречи прошел без сенсаций. Больше говорить было не о чем. Поэтому вскоре после того как Ла Гэрта мастерски опустила Дебору, встреча закончилась и мы снова оказались в холле.

— Черт бы ее побрал! — бормотала Дебора вполголоса. — Черт, черт, черт!

— Согласен, — кивнул я. Она сверкнула глазами.

— Спасибо, братец! Из тебя помощник…

— Но мы же договорились, что я не буду вмешиваться. Чтобы вся слава досталась тебе.

— Ничего себе слава! Да она из меня сделала идиотку! — прорычала Деб.

— При полном к тебе уважении, дорогая сестрица, ты сама помогла ей.

Она посмотрела на меня, по сторонам, раздраженно вскинула руки.

— А что мне было говорить? Официально я даже не в команде. Я здесь только потому, что капитан велел допустить меня к работе.

— И не сказал, что они должны тебя выслушать.

— И они не слушали. И не будут, — с горечью сказала Дебора. — Вместо того чтобы помочь мне попасть в убойный отдел, это дело убьет мою карьеру. Я закончу жизнь официанткой.

— Всегда есть выход, Деб.

В ее взгляде почти не осталось надежды.

— Какой?

Я улыбнулся ей самой ободряющей и стимулирующей улыбкой.

— Найти фургон.

Вновь услышал я свою дорогую сестрицу только через три дня — она редко выдерживает так долго без общения со мной. Деб пришла ко мне на работу в четверг сразу после обеда. Вид у нее был мрачный.

— Я нашла его.

Я не понял, что она имеет в виду.

— Что нашла, Деб? Фонтан слез?

— Фургон. Фургон-рефрижератор.

— Отличная новость! Почему же у тебя такой вид, как будто ты ищешь, на ком оторваться?

— Потому что так и есть, — ответила Деб и швырнула на стол несколько скрепленных листов. — Посмотри.

Я взглянул на первую страницу.

— Ого! Сколько всего?

— Двадцать три. За последний месяц заявлено об угоне двадцати трех рефрижераторов. Парни из транспортного управления говорят, что большую часть из них топят в каналах, чтобы получить страховку. Никто особо не давит насчет их поиска. Поэтому никто и не напрягается.

— Добро пожаловать в Майами, — подытожил я. Дебора вздохнула, забрала у меня бумаги и рухнула в кресло, как будто все силы разом покинули ее.

— Я просто не смогу самостоятельно проверить все фургоны. На это уйдет несколько месяцев. Черт возьми, Декс, что же нам теперь делать?

Я покачал головой:

— Извини, Деб. Теперь нам осталось только ждать.

— И все? Только ждать?

— Именно.

Так и случилось. Две недели так и было. Мы ждали. А потом…

Глава 9

Я проснулся весь в поту, не понимая, где нахожусь, но с полной уверенностью, что вот-вот должно произойти новое убийство. Скользя по городу, точно акула вокруг рифа, преступник ищет следующую жертву. Уверенность моя была настолько сильной, что я почти слышал специфический хруст клейкой ленты. Он где-то здесь, ублажает своего Темного Пассажира. Во сне я медленными кругами уже плавал с ним, с этим призраком тигровой акулы.

Я сел на кровати, сбросил скомканные простыни. Будильник показывал 3.14. Четыре часа прошло с тех пор, как я лег спать, а такое впечатление, будто я сутки тащился по джунглям с пианино на спине. Потный, изможденный и отупевший, не в состоянии сформулировать простейшую мысль. Но при всем том я чувствовал, что где-то рядом что-то происходит без моего участия.

Нынче ночью мне больше не заснуть. Я включил свет. Холодные влажные руки дрожали. Вытер их о простыню. Не помогло — простыни были такими же влажными. Спотыкаясь, пошел в ванную вымыть руки. Долго держал их под струей воды. Из крана текла теплая вода комнатной температуры, и на мгновение мне почудилось, будто я мою руки кровью и вода стала красной. Всего на секунду, в полутьме ванной, вода в раковине стала кроваво-красной.

Я закрыл глаза.

Мир сдвинулся.

Я-то имел в виду отделаться от игры света и полусна, в который впал мой мозг. Закрыл глаза, открыл глаза — и иллюзия пройдет, а в моей раковине снова будет прозрачная, чистая вода. Вместо этого, закрыв глаза, я как бы открыл вторую пару глаз, но уже в другом мире.

Я снова оказался в своем сне, пролетая, как лезвие ножа, над огнями бульвара Бискейн; лететь холодно, но я лечу к своей цели и…

Снова открываю глаза. Вода опять стала водой.

Но кем стал я?

Я резко помотал головой. Спокойно, старик; пожалуйста, никаких Декстеров из преисподней. Сделал глубокий вдох и бросил взгляд на себя. Изображение в зеркале выглядит так, как и должно. Правильные черты лица. Спокойные и насмешливые голубые глаза, идеальная имитация человеческой жизни. За исключением волос, торчащих, как у Стэна Лаурела,[16] не видно ни одного признака того, что нечто только что вылетело из моего наполовину спящего мозга и вырвало меля из сна.

Осторожно снова закрываю глаза.

Темнота.

Простая и понятная темнота. Ни полетов, ни крови, ни огней города. Только старый добрый Декстер с закрытыми глазами перед зеркалом.

Снова открываю глаза. Привет, дорогой друг, как хорошо, что ты вернулся. Но где же тебя носило?

В этом, конечно, и заключается вопрос. Большую часть жизни сны меня не беспокоили, не говоря уже о галлюцинациях. Ни апокалиптических видений, ни назойливых юнговских ликов, бормочущих что-то свое из подсознания, ни постоянно возвращающихся мистических образов, плывущих по истории моего бессознательного бытия. Ничего никогда не врывается в Декстера ночью. Когда я ложусь спать, я сплю.

Тогда что же только что произошло? Зачем передо мной предстали все эти картины?

Я плеснул в лицо воды, пригладил волосы. Ответа на вопрос я, конечно, не нашел, но почувствовал себя чуть лучше. Что плохого может случиться, если волосы аккуратно причесаны?

По правде говоря, не знаю. Дела могут пойти весьма скверно. Вдруг я постепенно теряю разум? А что, если я многие годы потихоньку сползаю к умопомешательству, а этот новый убийца только ускорил стремительное падение к полному сумасшествию? Как измерить относительный уровень здравомыслия такого существа, как я?

Образы были очень реальными и по виду, и по ощущениям. И хотя проснулся я здесь, в своей постели, все же я почти чувствовал привкус соленой воды, запах выхлопных газов и дешевых духов на бульваре Бискейн. Совершенная реальность; а разве неспособность отличать иллюзию от реальности не является одним из признаков безумия? У меня нет ответов, более того — я не знаю, где их искать.

Обратиться к психиатру? Совершенно исключено: я напугаю беднягу до смерти, и он, может статься, сочтет своим профессиональным долгом запереть меня куда-нибудь. Конечно, я не смог бы оспорить мудрость такого решения. Но если я теряю контроль над собственным разумом, который мною же и построен, это полностью моя проблема; и первая часть проблемы в том, что невозможно быть уверенным на все сто.

Хотя, если вдуматься, одна возможность все же имеется.

Десятью минутами позже я ехал вдоль Бейфронт-парка. Ехал медленно, потому что на самом деле не знал, что ищу. Эта часть города, как всегда, уже спала. Редкие люди кружили на фоне пейзажа Майами: туристы, которые выпили слишком много кубинского кофе и не в состоянии заснуть; люди из Айовы, ищущие заправочную станцию; иностранцы в поисках Саут-Бич. И, конечно, хищники: убийцы, грабители, наркоманы, вампиры, кладбищенские воры и разнообразные монстры типа меня. Пустынный Майами, покинутый и одинокий, город, по которому бродит лишь привидение дневной толпы. Город, который сам себя уменьшил до размера делянки для охоты; никакого крикливого маскарада, солнечного света и разноцветных маек.

Итак, я вышел на охоту. Чьи-то глаза в ночи сопровождали меня и теряли из виду, когда я проезжал мимо, не снижая скорости. Я ехал в северном направлении, через старый разводной мост, через центр Майами. До сих пор не понимая, что ищу, даже не предполагая, что это может быть, — по какой-то непонятной причине я чувствовал полную уверенность, что найду, что еду в нужном направлении, что это дожидается меня впереди.

Сразу после Омни ночная жизнь стала оживленнее. Больше действия, есть на что посмотреть. Шум толпы на тротуарах, афро-латиноамериканская музыка. Появились ночные бабочки, собираются стайками на углах, хихикают или глуповато пялятся на проезжающие машины. И машины замедляют ход, чтобы пассажиры могли в ответ потаращиться на наряды и на то, что оставлено открытым.

Двумя кварталами впереди меня остановился новый «корниш», и кучка девиц выпорхнула из тени, с тротуара, на проезжую часть, мгновенно окружив авто. Движение по улице тут же застопорилось, загудели сигналы. Большинству водителей даже в радость посидеть минуту другую, благо вокруг есть на что поглазеть, и только какой-то нетерпеливый грузовик выехал на встречную полосу, объезжая ряд остановившихся машин.

Фургон-рефрижератор.

Ничего особенного, сказал я себе. Ночная доставка йогурта или свиные сосиски к завтраку, а то партию морского окуня везут на север в сторону аэропорта — свежесть гарантирована. Грузовики с рефрижераторами ездят по Майами круглые сутки, даже сейчас — в ночные часы.

И все же я придавил педаль газа. Ускорив ход, начал маневрировать и вскоре оказался в трех машинах позади «корниша» с его осажденным водителем. Движение остановилось. Я посмотрел вперед — туда, где должен был быть грузовик. Он ехал прямо по бульвару Бискейн, приближаясь к череде перекрестков со светофорами. Я потеряю его, если буду так отставать. А мне вдруг так захотелось не потерять его!

Я дождался просвета в движении и резко выехал на встречную. Обошел «корниш» и, увеличив скорость, стал приближаться к грузовику. Я старался не ехать слишком быстро, чтобы не вызвать подозрений, и расстояние между нами постепенно сокращалось. Вот он в трех светофорах впереди меня, в двух.

Перед ним загорелся красный, и еще до того как я успел позлорадствовать и догнать его, то же самое произошло и с моим светофором. Пришлось остановиться. С некоторым удивлением я обнаружил, что закусил губу. Напрягся. Это я-то, Декстер — Ледяная Глыба. Меня охватила чисто человеческая тревога, отчаянье, настоящее эмоциональное недомогание. Я хочу догнать этот грузовик, увидеть самому, о, как мне хочется дотронуться до грузовика, открыть дверь кабины, заглянуть внутрь…

И что дальше? Арестовать в одиночку? Взять за руку и привести к дорогому детективу Ла Гэрте? Видишь, кого я поймал? Можно, я оставлю его себе? На самом деле скорее он может оставить меня себе. Он полностью настроен на режим охоты, а я просто болтаюсь сзади, как нежелательный младший брат. И чего это я так болтаюсь? Хочу доказать себе, что это он, именно Он? Он, и никто иной, рыщет в поисках добычи, а я не сошел с ума? А если я не сошел с ума, откуда мне знать, что это Он? Что происходит в моей голове? Может быть, сойти с ума — в итоге наиболее счастливый исход?

Впереди машины появился старик, переходящий дорогу шаркающей походкой, невообразимо медленно и болезненно переставляя ноги. Мгновение я следил за ним, дивясь, на что должна быть похожа жизнь, когда ты ходишь так медленно. Потом вернулся взглядом к фургону.

У него загорелся зеленый. У меня еще нет.

Грузовик быстро ускорял ход, продолжая движение на север на верхнем пределе ограничения скорости, задние габариты становились все меньше, а я все жду, пока мой светофор переключится.

А он отказывается это делать. И вот, закусив губу — спокойно, Декс, — я выезжаю на красный, едва не задев старика. А он даже не поднял глаз и не изменил шага.

Ограничение скорости на этом отрезке Бискейн — тридцать пять миль. В Майами это значит, что, если ты едешь не более пятидесяти миль в час, тебя остановят. Я ехал на шестидесяти пяти, маневрируя среди редких машин, уже отчаявшись сократить расстояние. Задние огни грузовика пропали, когда бульвар пошел по дуге; или он куда-то свернул? Я увеличил скорость до семидесяти пяти, пролетел перекресток с Семьдесят девятой улицей и выездом на эстакаду, по изгибу бульвара — мимо Пабликс-Маркет, — и выехал на прямую, бешено обшаривая взглядом дорогу в поисках фургона.

И увидел его. Прямо перед собой… На встречной полосе.

Ублюдок развернулся. Неужели почувствовал меня на хвосте? Унюхал запах моего выхлопа? Не важно — это он, тот же фургон, точно. Когда я проезжал мимо, он уже сворачивал на эстакаду.

Визжа резиной, я съехал на стоянку у торгового комплекса, замедлил ход, развернулся и снова выехал на бульвар Бискейн — теперь уже в южном направлении. Меньше квартала — и я тоже поворачиваю на эстакаду. Далеко-далеко впереди, уже почти у первого моста вижу красные стоп-сигналы. Подмигивают, дразнят. Правая нога обрушивается на педаль газа, и машина срывается вперед.

Он уже въезжает на мост, ускоряется, расстояние между нами остается прежним. А это означает, что он должен знать, должен понимать, что кто-то преследует его. Я поехал еще чуть быстрее; расстояние между нами сокращалось — по чуть-чуть, постепенно.

Но вот он скрылся, проехав верхнюю точку моста и начав спуск с него в сторону Норт-Бэй-Виллидж. Этот район всегда активно патрулируется. Если он будет ехать слишком быстро, его заметят и остановят. И тогда…

Я уже на мосту, проезжаю его верхнюю точку и внизу вижу…

Ни-че-го.

Пустую дорогу.

Замедляю ход, глядя во все стороны с выгодной позиции в верхней точке моста. В мою сторону едет всего одна машина — и не грузовик, а «меркьюри-маркиз» с разбитым крылом. Я двинулся вниз по длинной стороне моста.

У подножия моста дорога делит Норт-Бэй-Виллидж на два жилых массива. За заправкой слева ряд кондоминиумов и многоквартирных домов формируют почти правильное кольцо. Справа — дома, небольшие, но дорогие. Ни с одной стороны, ни с другой — никакого движения. Ни огонька, ни признаков жизни.

Медленно еду через Виллидж. Пусто. Фургон пропал. На острове, с одной-единственной скоростной дорогой, и — пропал. Но как?

Останавливаюсь на обочине и закрываю глаза. Зачем — не знаю. Может быть, в надежде снова что-тоувидетъ. Увы, только темнота и светлые мушки, пляшущие в глазах. Я устал. Чувствую себя тупицей. Да, гордец Декстер, притворяющийся вундеркиндом, применяющий всю свою огромную психическую энергию в поиске гения зла, преследующий его на своем суперзаряженном на борьбу с преступностью автомобиле… А на самом деле гордец больше похож на усталого мальчика на посылках, который сегодня ночью играет в догонялки с единственным на дороге, кроме него самого, водителем-мачо. В Майами подобное происходит ежедневно, такой уж у нас город. Не догонишь — не поймаешь. Потом поднял средний палец, погрозил пистолетом, «смотри у меня», и — снова за работу.

Но только грузовик-рефрижератор, не более и не менее, гонит сейчас по Майами-Бич, и металлический рок разрывает динамики в его кабине. И не мой убийца, не некая мистическая связь вытащила меня сегодня из постели и отправила через весь город посреди ночи. Потому что все это слишком глупо, чтобы выразить словами, и еще в сто раз глупее для хладнокровного и бессердечного Декстера.

Я опустил голову на руль. Как прекрасно пережить такое истинно человеческое испытание. Теперь я знаю, что такое чувствовать себя полным идиотом. На разводном мосту забили в колокол, предупреждая, что мост вот-вот разведут. Динь-динь-динь. Тревожный сигнал моего выдохшегося интеллекта. Я зевнул. Пора возвращаться домой, в постель.

Позади меня заработал двигатель. Я оглянулся.

Из-за заправочной станции у подножия моста на большой скорости выскочил фургон. Круто развернувшись, проехал мимо меня; задние колеса заносило, но он все равно прибавлял ход. Несмотря на скорость, я успел заметить, что из водительского окна что-то вылетело. Я пригнулся. Это «что-то» ударилось о борт моей машины с таким звуком, что я понял: рихтовка обойдется недешево. Поднял голову. Грузовик быстро удалялся. Въезжая на начавший подниматься мост, он в клочья разнес деревянный барьер и легко перескочил на вторую половину моста. Смотритель еще орал, высунувшись из окна будки, а грузовик уже проехал дальний конец моста, назад, в сторону Майами, все дальше от расширяющегося просвета между половинками моста. Ушел, безнадежно ушел, ушел, как будто его и не было. И я никогда не узнаю, мой ли это убийца, или просто еще один обычный майамский урод.

Я вышел из машины, чтобы взглянуть на вмятину. Глубокая. Я посмотрел по сторонам в поисках того, чем он бросил.

Оно откатилось на десять — пятнадцать футов в сторону и сейчас лежало посреди дороги. Даже с такого расстояния ошибки быть не могло, но, как бы для того, чтобы я отбросил все сомнения, фары приближающейся машины осветили его. Машина резко свернула в сторону, врезалась в забор, и крики водителя были громче загудевшего сигнала. Чтобы удостовериться, я подошел к предмету.

Да, конечно. Так оно и есть.

Женская голова.

Я наклонился, чтобы лучше рассмотреть. Очень чистый срез, классная работа. По краю раны крови почти нет.

— Слава Богу, — сказал я и понял, что улыбаюсь — а почему бы и нет?

Разве не здорово? Несмотря ни на что, я не сумасшедший.

Глава 10

В начале девятого утра подъехала Ла Гэрта. Подошла ко мне — я сидел на багажнике моей машины, — прислонилась к машине своей модельной задницей, скользнула ей по багажнику, пока наши бедра ни соприкоснулись. Я ждал, пока она что-нибудь скажет, но, похоже, у нее не оказалось слов на такой случай. У меня тоже. Я сидел так несколько минут, глядя на мост и чувствуя тепло ее ноги, а сам думал о том, куда же уехал мой друг на грузовике.

Из спокойных видений меня выхватило давление на бедро.

Я опустил глаза на ноги. Ла Гэрта мяла мне бедро, как будто кусок теста. Я посмотрел ей в лицо. Она бросила ответный взгляд.

— Нашли тело, — сказала она. — Понимаешь. То, что осталось.

— Где?

Ла Гэрта посмотрела на меня так, как должен смотреть коп на того, кто находит на улице головы без туловища. Однако ответила:

— Деловой центр Депо.

— Там, где играют «Пантеры»? — спросил я и почувствовал, как легкий озноб холодными пальчиками пробежал по телу. — На льду?

Продолжая смотреть на меня, Ла Гэрта кивнула.

— Хоккейная команда? Это и есть «Пантеры»?

— Думаю, именно так они и называются, — не мог удержаться я.

Она поджала губы.

— Ее запихнули в сетку ворот.

— Своим или гостям? Она моргнула.

— А что, есть разница?

— Просто шутка, детектив. Я покачал головой.

— Именно потому, что я не понимаю разницы, мне нужен человек, который разбирается в хоккее. — Ее глаза наконец оторвались от меня и стали обшаривать толпу, словно в поисках кого-нибудь с шайбой. — Я рада, что ты еще можешь шутить по этому поводу. А что такое… — она сдвинула брови, пытаясь что-то вспомнить, — самболи?

— Что? Пожатие плеч.

— Какая-то машина. Ее используют на льду.

— «Замбони»?

— Может быть. Парень, который работает на этой машине, вывел ее сегодня утром на лед, чтобы подготовить его к тренировке. Какие-то игроки любят тренироваться спозаранку. А для этого нужен свежий лед, и этот парень, — легкое замешательство, — водитель… «самболи»? В дни тренировок он приходит на работу рано. И вот он выезжает на этой штуке на лед. И видит сложенные кучкой пакеты. Прямо в воротах. — Еще одно пожатие плеч. — Доукс уже там. Говорит, парня до сих пор не могут успокоить.

— Я не много знаю о хоккее, — сказал я.

Она снова посмотрела на меня каким-то тяжеловатым взглядом.

— Я тоже не много знаю о тебе, Декстер. Ты играешь в хоккей?

— Нет, и никогда не играл, — ответил я сдержанно. — Несколько раз ходил на матчи.

Ла Гэрта ничего не ответила, а мне пришлось прикусить губу, чтобы не сболтнуть лишнего. На самом деле у Риты сезонные билеты на все матчи «Флоридских пантер», и я был немало удивлен, поняв, что люблю хоккей. Я получаю удовольствие не просто от яростного задорно-убийственного настроя игры и наносимых в ее ходе увечий. Что-то есть расслабляющее, когда сидишь в огромном и прохладном помещении. Я с удовольствием ходил бы туда, даже чтобы смотреть игру в гольф. А по правде, я сейчас сказал бы все, что угодно, только бы Ла Гэрта взяла меня с собой. Я очень хотел попасть на стадион. Больше всего на свете мне захотелось увидеть тело, сложенное в сетке ворот, на льду, развернуть упаковку и взглянуть на чистую, аккуратную плоть. Мне так хотелось увидеть ее, что я, наверное, стал похож на карикатурного пса в стойке; так хотелось быть рядом, что я даже почувствовал какую-то самоуверенность собственника по отношению к этому телу.

— Хорошо, — сказала Ла Гэрта, когда я уже готов был выскочить из кожи. В ее легкой, несколько странной улыбке присутствовала доля официальности и еще доля… чего? Чего-то совершенно другого, чего-то человечного, что, к сожалению, находится вне пределов моего понимания. — Дадим друг другу шанс поговорить.

— Мне бы этого очень хотелось, — ответил я, источая обаяние.

Ла Гэрта не ответила. Может быть, уже не слышала меня. Впрочем, не важно. Она полностью перестает понимать сарказм, если дело касается ее собственной персоны. Ей можно выдать самую пошлую лесть, и она примет как должное. Даже неинтересно. Вот я уже и не знаю, что еще сказать. Она и так уже безжалостно допросила меня, когда первой прибыла на место происшествия.

Мы стояли у моей бедной помятой машины, глядя, как восходит солнце. Ла Гэрта несколько раз спросила меня, рассмотрел ли я водителя грузовика, каждый раз слегка изменяя формулировку вопроса. Пять раз она спросила, уверен ли я, что это был фургон-рефрижератор; похоже, такую манеру ведения допроса Ла Гэрта считает вершиной проницательности. Она явно хотела бы задать этот вопрос еще несколько раз, но сдержалась, чтобы не выглядеть слишком прямолинейной. Как-то она забылась настолько, что задала вопрос по-испански. Я ответил, что seguro, уверен, и она посмотрела на меня, дотронулась рукой и больше не спрашивала.

Трижды она осматривала наклонный съезд с моста, качала головой и беззвучно исторгала «Puta!». Ясно, это имело отношение к офицеру Puta, моей дорогой сестрице Деборе. Факт наличия реального рефрижератора, как и предсказывала Дебора, потребует определенного контроля за подачей информации, и по тому, как Ла Гэрта закусила нижнюю губу, я понял, что она как раз работает над этой проблемой.

Наверняка она выдаст что-то неудобное для Деб, это у нее всегда отлично получается, но пока я все еще не потерял надежду на скромный подъем акций моей сестры. Конечно, не благодаря Ла Гэрте, но можно допустить, что кто-то еще заметит, что ее блестящий опыт детективного расследования завершился удачей.

Как ни странно, Ла Гэрта не спросила меня, что я делал на этой дороге в такой час. Конечно, я не детектив, однако такой вопрос мне кажется совершенно естественным. Возможно, и нехорошо утверждать, что упущения — дело для нее типичное, но — факт. Она не спросила.

И тем не менее очевидно, что нам еще есть о чем поговорить. Я последовал к ее машине — большому двухлетнему светло-голубому «шевроле», на котором Ла Гэрта ездит по служебным делам. После работы она пересаживается в маленький «БМВ», о котором никто не должен знать.

— Залезай, — сказала она, и я устроился на изящном голубом сиденье.

Ла Гэрта ехала быстро, перестраиваясь из ряда в ряд, и совсем скоро мы уже проехали дамбу, снова оказались в Майами, пересекли бульвар Бискейн и проехали еще полмили в направлении автострады № 95. После этого она повернула на автостраду и полетела в северном направлении со скоростью, которая была великовата даже для Майами. Очень скоро мы уже поворачивали в противоположную от моря сторону в направлении Санрайз. Ла Гэрта поглядывала на меня из уголка глаза, и так три раза, пока наконец не заговорила.

— Классная рубашка.

Я посмотрел на свою славную рубашку. Я второпях набросил ее, отправляясь в погоню, и сейчас впервые обратил на нее внимание: рубашка для боулинга из полиэстера с яркими красными драконами. Я провел в ней целый день на работе, и она уже слегка помята, но выглядит достаточно свежей. Симпатичная, конечно, и все-таки…

Завела ли Ла Гэрта светский разговор с расчетом, что я расслаблюсь и что-нибудь выболтаю? Подозревает ли она, что мне известно больше, чем я говорю? Неужели думает, что ей удастся усыпить мою бдительность и разговорить меня?

— Ты всегда так хорошо одеваешься, Декстер, — говорит она и смотрит на меня, широко и глуповато улыбаясь, не замечая, что вот-вот врежется в автоцистерну.

Вовремя спохватывается, одним пальцем поворачивает руль, обгоняет цистерну и поворачивает на запад в сторону автострады № 75.

Я подумал о том, что всегда ношу красивую одежду. Ну да, конечно. Горжусь, что я — лучше всех одетый монстр в округе Дейд. Да, конечно, он почикал милого мистера Дуарте, но как он хорошо одевается!.. Подходящая одежда для каждого случая, — а кстати, что положено надевать к утреннему обезглавливанию? Естественно, рубашку для боулинга однодневной свежести и слаксы. Я выгляжу а la mode. Однако, за исключением второпях выбранного этим утром костюма, я все-таки осторожен. Один из уроков Гарри: оставайся аккуратным, одевайся хорошо, избегай внимания.

Но с чего вдруг политически ориентированная дама-полицейский из убойного отдела стала что-то замечать и обращать внимание? Это ведь не…

Неужели? Меня осенило. Что-то в странной улыбке, промелькнувшей на ее лице, подсказало ответ. Нелепо, конечно, но что еще это может быть? Ла Гэрта не ищет возможности поймать меня врасплох и не собирается больше задавать проницательные вопросы о том, что я видел. И на самом деле ей совершенно наплевать на мою компетенцию в области хоккея.

Ла Гэрта ведет себя так не из служебных соображений. Я ей нравлюсь.

Ну вот, я еще не пришел в себя после жуткого шока от своего чудного, воровато-слюнявого нападения на Риту — и теперь это? Я нравлюсь детективу Л а Гэрте? Неужели террористы что-то подлили в водозабор Майами? Я выделяю какой-то странный феромон? Или женщины Майами вдруг осознали, насколько безнадежны все мужики, и я стал привлекательным по умолчанию?

Конечно, я могу ошибаться. Я набросился на эту мысль, как барракуда — на блестящую серебристую блесну. В конце концов, насколько эгоистично полагать, что такая отполированная, искушенная и ориентированная на карьеру дама, как Ла Гэрта, может проявить какой-то интерес ко мне? Может быть, вероятнее, что… что…

Что — «что»? Как бы неудачно все ни складывалось, в этом есть определенная доля смысла. Мы занимаемся одной и той же работой, и поэтому, как гласит традиционная полицейская мудрость, будет легче понимать и прощать друг друга. Наши отношения помогли бы ей переживать дежурства и постоянные стрессы. Не хочу хвалиться, но я достаточно презентабелен; как говорят местные, у меня всегда хорошо убрано. Уже несколько лет я выставляю перед ней свое обаяние. Конечно, это чисто политические фигли-мигли, но ей вовсе не обязательно знать. А я умею быть обаятельным, это одна из немногих тщеславных черт моего характера. Я старательно учился, долго практиковался, и когда я начинаю применять свои навыки на деле, никто не скажет, что я притворяюсь. Мне хорошо удается разбрасывать семена обаяния. Наверное, естественно, что со временем семена эти начинают давать всходы.

Однако таких всходов я не ожидал. Что теперь? Как-нибудь вечером она предложит тихо поужинать? Или несколько часов потного блаженства в мотеле «Касик»?

К счастью, мы подъехали к Арене еще до того, как мною полностью завладела паника. Ла Гэрта объехала здание вокруг, чтобы найти нужный подъезд. Это было нетрудно. У длинного ряда двойных дверей сгрудилось несколько полицейских автомобилей. Она втиснула свою большую машину между ними. Я быстро выпрыгнул из нее, пока Ла Гэрта не успела положить мне руку на колено. Выйдя из машины, она мгновение смотрела на меня. Ее губы подергивались.

— Я взгляну, — сказал я и почти вбежал в здание Арены.

Да, я спасался бегством от детектива Ла Гэрты, но мне также очень не терпелось попасть внутрь. Увидеть, что натворил мой игривый друг, оказаться рядом с его произведением, почувствовать запах чуда.

Из помещения неслось эхо организованного бедлама, типичного для любого места, где совершено убийство. И все же мне казалось, что в воздухе присутствует особая наэлектризованность, слегка приглушенное ощущение возбуждения и напряженности, которых не найти на месте обычного убийства. Такое чувство, что здесь все как-то иначе, может произойти нечто новое и прекрасное, потому что сегодня мы здесь, на острие ножа. А может быть, я все это и надумал себе.

Группа людей столпилась вокруг ближайших ворот. На некоторых форма Броварда; скрестив руки на груди, они наблюдали, как капитан Мэттьюз спорит о юрисдикции с человеком в дорогом костюме, явно сшитом на заказ. Подойдя ближе, я узнал Эйнджела — не родственника — в необычной для него позе: он стоял над лысеющим человеком, который, опустившись на колено, разглядывал кучку аккуратно упакованных пакетов.

Я остановился у борта и стал смотреть сквозь защитное оргстекло. Вот оно, всего в десяти футах. Само совершенство — на фоне холодной чистоты хоккейной площадки, тщательно обработанной ледяной машиной «замбони». Любой ювелир вам скажет, насколько важно найти нужную оправу, а это… это было сногсшибательно. Абсолютное совершенство. Я почувствовал легкое головокружение, сомневаясь, выдержит ли бортик мой вес, будто я мог просто так пройти сквозь твердое дерево, как сквозь туман.

Даже из-за борта было видно. Он не торопился, он сделал все четко, несмотря на предупредительный звоночек всего несколькими минутами раньше — там, на дамбе. Или он каким-то образом знал, что я не собираюсь вредить ему?

А коль скоро именно я вынес это на всеобщее обозрение, действительно ли я не имел в виду навредить? Или собирался проследить за ним до его берлоги, а потом в нужный момент все выложить, дрожа от желания помочь карьере Деборы? Конечно, я думал, что именно этим и занимаюсь, но хватило бы у меня сил решиться на такое, если бы все разворачивалось так же интересно? И вот мы на хоккейной арене, где в созерцании я провел столько приятных часов; разве это еще раз не доказывает, что наш художник — извините, конечно, я имел в виду «убийца» — движется параллельно со мной? Только взгляните на прекрасную работу, которую он здесь представил.

А голова — это ключ. Определенно она является слишком важным элементом его работы, чтобы просто так где-то его оставить. Зачем он бросил ее мне: чтобы напугать, вызвать припадок страха, ужаса и трепета? Или он знает, что мои чувства — те же, что и у него? Чувствует ли связь между нами или просто захотел поиграть? Может быть, он дразнит меня? У него должны иметься очень веские причины, чтобы оставить мне такой трофей. А если уж я настолько ошеломлен — разве может он ничего не чувствовать?

Подошла Ла Гэрта.

— Ты так торопишься, — сказала она с легким оттенком недовольства в голосе. — Боишься, что она исчезнет?

Ла Гэрта кивнула на груду пакетов с частями тела.

Я знал, что где-то внутри у меня есть умный ответ, который заставит ее улыбнуться, чуть больше обаяет ее, смягчит мой неловкий побег из ее тисков. Но когда стоишь здесь, у бортика, глядя на части тела на льду, в сетке ворот, как говорится — в присутствии величия, мудрость уходит. Мне удалось не заорать на нее, чтобы заткнулась, но я был очень близок к тому.

— Я должен был увидеть, — честно ответил я, а потом нашел в себе силы объяснить: — Это же ворота нашей команды.

Ла Гэрта игриво шлепнула меня по руке.

— Ты ужасен!

К счастью, к нам подошел сержант Доукс и у детектива не осталось времени на кошачье хихиканье, которое я бы уже не вынес. Как всегда казалось, что Доукса больше всего интересует, как половчее схватить меня за ребра и выпотрошить, и он одарил меня настолько теплым и всепроникающим взглядом радушного хозяина, что я предпочел поскорее исчезнуть и оставить его детективу Ла Гэрте. Он уставился мне вслед с таким выражением, как будто думал, что я должен быть в чем-то виноват, и ему очень хочется обследовать мои внутренности, чтобы выяснить в чем. Уверен, он чувствовал бы себя счастливее там, где полиции время от времени разрешали бы ломать ребра и большие берцовые кости.

Я медленно шел вдоль бортика к ближайшему выходу на лед. И почти дошел до него, пока что-то довольно сильно не врезалось мне в область ребер.

Я развернулся, чтобы встретить своего обидчика достойным отпором и натянутой улыбкой.

— Привет, дорогая сестра, — сказал я. — Как приятно увидеть лицо друга.

— Ублюдок! — прошипела она.

— Вполне вероятно, — согласился я. — Но зачем выносить это на обсуждение именно сейчас?

— Потому что ты — жалкий сукин сын, ты знал, а мне даже не позвонил!

— Знал? — Я почти заикался. — С чего ты решила…

— Хватит трепаться, Декстер! — прорычала Дебора. — Ты же не поехал в четыре утра к шлюхам! Ты знал, где он, черт возьми!

Ясно. Я так завяз в своих собственных проблемах, начиная от сна, который фактически оказался пророческим, потом это кошмарное общение с Ла Гэртой, а Дебора у меня просто вылетела из головы. Я не поделился с ней. Конечно, она разозлилась.

— Я не знал, Деб, — пытался я оправдаться и хоть чуть-чуть успокоить ее. — Ничего определенного. Предчувствие, что ли. Просто пришло в голову, и все. Правда, ничего определенного…

— Кроме того, что ты определенно нашел его! — прорычала она, снова ткнув меня в бок.

— На самом деле все не совсем так. Скорее он нашел меня.

— Хватит умничать! — Мне ничего не осталось, кроме как развести руками — настолько невыносимой бывает иногда Деб. — Ты же обещал, черт тебя возьми!

Что-то я не припоминаю никаких обещаний, в которые включался бы ночной звонок с пересказом кошмарного сна, однако из политических соображений об этом не стоило говорить, посему я оставил утверждение без комментариев.

— Извини, Деб, — сказал я. — Я просто не мог подумать, что из этого что-нибудь получится. Просто… предчувствие, что ли…

Естественно, у меня и в мыслях не было попытаться объяснять это через парапсихологию, даже такому близкому человеку, как Деб. Да мне этого и не хотелось. В голову пришло совсем другое.

— Ты мне лучше помоги. Что мне сказать, если они решат спросить, зачем это я катался там на машине в четыре утра?

— А Ла Гэрта уже опрашивала тебя?

— Всесторонне и исчерпывающе. Меня даже передернуло.

На лице Деб появилось раздраженное выражение.

— И она не поинтересовалась. Не вопрос — утверждение.

— Убежден, что у детектива Ла Гэрты много забот, — сказал я, умолчав о том, что часть этих забот, очевидно, касается меня. — Но рано или поздно кто-то поинтересуется. — Я посмотрел туда, где она возглавляла операцию. — Возможно, это будет сержант Доукс, — добавил я не без страха.

Она кивнула.

— Он порядочный коп. Ему бы только чуть поменьше спеси.

— Спесь — это, может быть, единственное, что у него есть, — возразил я. — Но по какой-то причине он меня не любит. И спросит о чем угодно, если решит, что этим загонит меня в угол.

— Тогда скажи ему правду, — сказала Дебора с невозмутимым видом. — Но сначала скажи ее мне.

И она снова ткнула меня в то же место.

— Пожалуйста, Дебора, ты же знаешь, какая у меня нежная кожа.

— Не знаю, — ответила она. — Но чувствую, что начинаю узнавать.

— Такое больше не повторится, — пообещал я. — Это было просто какое-то ночное вдохновение, Дебора. Что бы я тебе сказал, если бы позвонил, а дело обернулось бы ничем?

— Но оно не обернулось ничем. Как раз наоборот! Еще тычок.

— Я правда не был уверен, что так случится. И я бы чувствовал себя последним придурком, если бы втянул тебя.

— А теперь представь, как бы я себя чувствовала, если бы он убил тебя.

Вот так сюрприз. Мне трудно даже начать представлять, что бы она почувствовала. Сожаление? Разочарование? Гнев? Боюсь, все эти штуки выше меня. И я просто повторил:

— Прости меня, Деб. — А потом, как неунывающая Полианна,[17] которая в любом деле находит светлые стороны, добавил: — Но по крайней мере там был рефрижератор.

Она моргнула.

— Там был грузовик?

— Ох, Деб, они тебе не рассказали?

Тычок.

— Черт возьми, Декстер! — зашипела она. — Так что же грузовик?

— Был грузовик, — произнес я, несколько сконфуженный ее настолько эмоционально обнаженной реакцией, и, конечно же, тем фактом, что столь симпатичная женщина выбивает из меня все это дерьмо. — Он сидел за рулем фургона-рефрижератора. Когда бросил мне голову.

Дебора схватила меня за руки и уставилась прямо в глаза.

— Иди ты… — наконец смогла сказать она.

— Как скажешь.

— Господи Иисусе… — произнесла Дебора, глядя в пространство и, очевидно, видя свое повышение по службе, проплывающее где-то у меня над головой.

Она скорее всего собиралась продолжить, если бы в этот момент Эйнджел — не родственник — не подал голос, перебивший гул, висящий над Ареной.

— Детектив? — крикнул он, вертя головой в поисках Л а Гэрты.

Голос звучал странно, словно в беспамятстве, как вскрик полузадушенного человека, не привыкшего громко говорить на людях. В помещении сразу же стало тихо. В интонации были одновременно и шок, и триумф: я нашел что-то важное, но — о Господи!

Все глаза повернулись в сторону Эйнджела, а он показывал вниз, на сидящего на корточках лысого мужчину, который медленно и осторожно что-то вынимал из верхнего пакета.

Мужчина наконец вытащил эту штуку из пакета, неловко держа, уронил, и она покатилась по льду. Он потянулся за ней, поскользнулся и поехал по льду вслед за поблескивающей штуковиной, пока их обоих не прибило к борту. Трясущейся рукой Эйнджел дотянутся до нее, схватил и поднял, чтобы всем нам было видно.

Внезапно воцарившаяся в помещении тишина была благоговейной, захватывающей и прекрасной, как всеподавляющий взрыв аплодисментов после того, как с гениального произведения сняли покрывало.

Это было зеркало заднего вида с грузовика.

Глава 11

Огромное одеяло оглушительной тишины висело над Ареной всего мгновение. Затем гул голосов приобрел новый оттенок — люди старались увидеть, объяснить, обсудить.

Зеркало. Что, черт возьми, это означает?

Хороший вопрос. Несмотря на то, что такой поворот событий очень тронул меня, никаких спонтанных теорий о том, каково его значение, у меня не появилось. Так иногда бывает в большом искусстве. Оно воздействует на тебя, а ты не можешь объяснить как. Глубокий символизм? Тайное послание? Мучительная мольба о помощи и понимании? Невозможно ответить — впрочем, для меня и вовсе не первостепенно. Я хотел надышаться всем этим. Пусть другие беспокоятся, как зеркало оказалось здесь. В конце концов, могло просто выпасть, и он решил выбросить его в первый подвернувшийся мешок для мусора.

Нет, невозможно, конечно, нет. Зеркало оказалось здесь по какой-то очень важной причине. Для него эти мешки — не мусорные. Как он только что элегантно доказал хоккейным представлением, способ преподнесения — важная часть того, что он делает. Он не допустит обыденности ни в одной детали. Что же означает зеркало? Все сходится на том, что, как бы ни импровизировал убийца, зеркало к фрагментам тела он приложил совершенно намеренно. Более того, где-то между лопаток у меня появилось ощущение, что это очень точное и очень личное послание.

Мне?

Если не мне, то кому? Остальная часть действия обращена к миру в целом: «Смотрите, кто я есть! Смотрите, кто мы все есть. Смотрите, что я делаю». Зеркало от грузовика не вписывается в программное заявление. Сегментирование тела, дренирование крови — это необходимо и элегантно. Но зеркало — причем, если окажется, что оно от того фургона, который я преследовал, — другое дело. Элегантно — да; но что оно добавляет к общей картине? Ничего. Зеркало вложено с какой-то другой целью, и цель эта должна иметь новую и совершенно другую мотивацию. Я почти чувствовал электрический заряд мысли, пронизывающий меня. Если зеркало с грузовика, то предназначаться оно может только мне.

Но что оно означает?

— На кой черт оно здесь? — спросила Деб. — Зеркало. Зачем?

— Не знаю, — ответил я, все еще ощущая в себе пульсирующую энергию. — Тем не менее, поспорю с тобой на ужин с крабами у Джо, что оно с того фургона-рефрижератора.

— Не спорь, — сказала она. — По крайней мере, оно решает один важный вопрос.

Пораженный, я смотрел на Деб. Она — правда, что ли, интуитивно — нашла то, что пропустил я?

— Что за вопрос, сестричка?

Она кивнула на кучку копов управленческого уровня, пререкающихся на краю поля.

— Юрисдикция. На сей раз она наша. Пошли.

На поверхности детектив Ла Гэрта не выглядела впечатленной этим новым вещественным доказательством. Возможно, она хотела скрыть глубокое беспокойство, вызванное символизмом зеркала и всем, что с ним может быть связано, за тщательно возведенным фасадом безразличия. Или так, или она действительно непробиваема, как бетонная стена. Она все еще стояла с Доуксом. К его чести, он выглядел обеспокоенным, но, может быть, его лицо просто устало от вечно злобного взгляда и решило примерить что-то новое.

— Морган, — обратилась Ла Гэрта к Деб. — Я не узнала вас в одежде.

— Полагаю, иногда можно не заметить массу очевидного, детектив, — ответила Дебора, прежде чем я смог остановить ее.

— Точно, — парировала Ла Гэрта. — Именно поэтому некоторые из нас никогда не становятся детективами.

Полная и бескровная победа. Ла Гэрта, даже не дождавшись, пока пуля долетит до цели, отвернулась от Деб и заговорила с Доуксом:

— Выясните, у кого есть ключи от Арены. Кто может зайти сюда в любое время.

— Ага, — произнес Доукс. — Проверить все замки, не взломаны ли?

— Нет. — Ла Гэрта довольно мило нахмурилась. — У нас теперь есть свой контакт со льдом. — Она взглянула на Дебору. — Этот рефрижератор только путает нам карты. — Снова Доуксу. — Ткани должны были повредить здесь, на льду. Поэтому убийца как-то связан со льдом в этом здании. — Она в последний раз посмотрела на Дебору. — А не с грузовиком.

— Ага, — произнес Доукс.

Голос его прозвучал неуверенно, однако дело ведет не он.

Ла Гэрта перевела взгляд на меня.

— Думаю, ты можешь ехать домой, Декстер. Я знаю, где ты живешь, если вдруг понадобишься.

По крайней мере хоть не подмигнула. Дебора проводила меня до больших двойных дверей Арены.

— Если так пойдет дальше, через год я буду регулировщиком, — продолжала ворчать она.

— Ерунда, Деб, максимум на пару месяцев.

— Спасибо.

— Нет, правда. Ты не должна так явно ее провоцировать. Видела, как это делает сержант Доукс? Ради Бога, действуй потоньше.

— Потоньше! — Она резко затормозила и схватила меня за грудки. — Послушай, Декстер. Это ведь никакая не игра.

— А вот нет, Деб. Игра, да еще какая. Политическая игра. А ты не играешь в нее как следует.

— Я ни во что не играю! — зарычала она. — На карте человеческие жизни. На свободе гуляет мясник, и он останется на свободе, пока здесь распоряжается эта слабоумная Ла Гэрта.

Я подавил в себе всплеск надежды.

— Вполне вероятно…

— Так оно и есть, — настаивала Дебора.

— Но, Дебора, ты ничего не сможешь изменить, если сошлешь себя регулировать движение в Коконат-Гроув.

— Ты прав. Если только не найду убийцу.

Ну вот, приехали. У некоторых просто отсутствует представление о том, как устроен мир. А так она очень не глупа, правда. Просто унаследовала у Гарри всю его земную прямоту, его прямолинейность в решении проблем, только вот забыла прихватить немного мудрости. У Гарри туповатость применялась, когда надо было решить какой-нибудь дерьмовый вопрос. У Деборы это был способ притвориться, что такового не существует.

До моей машины меня подвез один из патрулей. Потом я ехал домой, представляя, что оставил голову у себя, тщательно завернул в салфетку, положил на заднее сиденье и вот везу домой. Ужасно и глупо, согласен. В первый раз я понял этих грустных людей, чаще всего шрайнеров,[18] которые ласкают женские туфли или носят с собой грязное белье. Жуткое чувство, мне захотелось принять душ, наверное, так же сильно, как хотелось бы погладить эту голову.

Только вот у меня ее не было. Делать нечего, пора домой. Я ехал медленно, на несколько миль в час ниже разрешенной скорости. В Майами это как повесить на спину плакат «Вмажь мне!». Конечно, мне никто не вмазал, для этого им пришлось бы замедлить ход. Мне гудели семь раз, восемь раз показали средний палец, и пять машин просто объехали меня — кто по тротуару, кто по встречной.

Впрочем, сегодня даже высокая энергетика этих водителей не смогла поднять мне настроение. Я был смертельно утомлен и потрясен, мне нужно подумать, забыть гулкое эхо Арены и тупую болтовню Ла Гэрты. Медленная езда дала мне возможность поразмыслить, разобраться в значении всего произошедшего за день. И выяснилось, что одна глупая фраза все время звенит у меня в голове, перескакивая с извилины на извилину. Казалось, она живет собственной жизнью. Чем больше я в нее мысленно вслушивался, тем больше смысла находил. А по ту сторону смысла она превращалась в некую искушающую мантру. Стала ключом к мыслям об убийце, выкатившейся на дорогу голове, засунутому в мешок зеркалу и восхитительно сухим фрагментам тела.

Если бы это был я…

Например: «Если бы это был я, что бы я хотел сказать этим зеркалом?» или «Если бы это был я, что бы я сделал с грузовиком?»

Конечно, это могло бы показаться завистью, что плохо для души, но поскольку души у меня нет, значит, нет и проблемы. Если бы это был я, я бы бросил грузовик в укромном месте неподалеку от Арены. Потом очень быстро убрался бы оттуда — на припрятанном где-то рядом автомобиле? На угнанном? Зависит от обстоятельств. Если бы это был я, оставить части тела на Арене было запланировано заранее, или так вышло в результате гонки по дамбе?

Нелогично. Он не мог предугадать, что кто-то погонится за ним в сторону Норт-Бэй-Виллидж, разве не так? Но почему тогда у него была готовая для броска голова? И почему все остальное он отвез на Арену? Странный выбор. Да, там полно льда, а холод — это только хорошо. Вот только огромное гулкое пространство совершенно не подходит для такого рода интимных моментов — если бы это был я. Арена — ужасная, настежь открытая опустошенность, не может быть проводником настоящего творчества. Забавно побывать, но не здесь студия настоящего художника. Свалка, а не рабочее место. Просто не соответствует ощущениям.

Конечно, если бы это был я.

Итак, Арена — смелый бросок на неизведанную территорию. Такой ход должен разозлить полицию и скорее всего направить ее в ложном направлении. Если там, само собой, еще понимают, что такое ложное направление, в чем я все больше сомневаюсь.

И — чтобы покончить с зеркалом: если я прав насчет причин выбора Арены, тогда зеркало — дополнительный атрибут, отражающий эти причины. Оно может служить связующим звеном, комментарием ко всему, что произошло, включая оставленную отдельно голову. Заявлением, объединяющим все нити, связывающим их в аккуратные узлы, подобно фрагментам тела в пластиковых мешках.

Заявлением, элегантно подчеркивающим основную работу. Итак, как бы звучало заявление, если бы это был я?

Я тебя вижу.

Ну хорошо. Конечно, именно так. Я тебя вижу. Я знаю, что ты идешь за мной, и я слежу за тобой. Только я намного впереди, контролирую твой курс, устанавливаю скорость и наблюдаю, как ты следишь за мной. Я тебя вижу. Я знаю, кто ты такой, где ты, а все, что ты знаешь обо мне, — это то, что я наблюдаю за тобой.

Я вижу тебя.

Звучит логично. Только почему же мне не становится легче?

Дальше, что из этого я могу рассказать дорогой моей бедняжке Деборе? Дело принимает слишком личный оборот, приходится напрягаться, чтобы не забыть, что в нем существует еще и публичная сторона, и сторона эта важна для моей сестры и ее карьеры. Если у меня достаточно ума, чтобы слышать и реагировать, я не скажу ни ей, ни кому бы то ни было, что, по-моему, убийца пытается мне объяснить. А остальное? Должен ли я что-нибудь рассказать ей и хочу ли?

Все, перебор. Нужно поспать, иначе всего этого не рассортировать.

Я чуть не плакал, когда забрался в постель. Не стал сопротивляться сну, который наступил мгновенно, и я провалился в темноту. Проспал почти два с половиной часа, пока меня не разбудил телефонный звонок.

— Это я, — сказал голос на другом конце.

— Конечно, ты.

И это, конечно, была Дебора.

— Я нашла рефрижератор.

— Что ж, поздравляю, Деб. Очень хорошая новость. На другом конце провода наступила долгая тишина.

— Деб? — произнес я наконец. — Это ведь хорошая новость, правда?

— Нет, — ответила она.

Потребность во сне все еще ухала в моей голове, как выбивалка по циновке, хотя я и старался сконцентрироваться.

— Э-э… Дебора, что ты… что случилось?

— Я опознала ее. Абсолютно точно. Фотографии, части тела и все такое. И, как образцовый скаут, все рассказала этой сучке.

— И она тебе не поверила? — спросил я скептически.

— Может быть, и поверила.

Я старался открыть глаза, но они упрямо закрывались, и я сдался.

— Извини, Деб, кто-то из нас недоговаривает.

— Я пыталась объяснить ей, — очень тихим, усталым голосом произнесла Дебора, и у меня возникло ужасное чувство, как будто лодка тонет, а вычерпывать воду нечем. — Я все ей рассказала. Я даже была вежливой.

— Очень хорошо. И что же сказала она?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Совсем ничего, — повторила Деб. — Кроме обычного «спасибо», типа того, которое говоришь парню в гостинице, который отгоняет твою машину на стоянку. Потом она улыбается мне своей милой улыбочкой и отворачивается.

— Ну ладно, Деб, неужели ты действительно ожидала, что она…

— А потом я узнаю, почему она так улыбается, — продолжала Деб. — Как будто я неумытая дурочка, а она наконец-то решила, где меня можно запереть.

— О нет. Ты имеешь в виду, что тебя сняли с дела?

— Мы все сняты с дела, Декстер. — Она сказала это таким же усталым голосом, как и мой. — Ла Гэрта произвела арест.

На линии наступило еще более продолжительное молчание, внезапно я понял, что голова совершенно перестала работать, но по крайней мере я полностью проснулся.

— Что?

— Ла Гэрта кого-то арестовала. Какого-то парня, который работает на Арене. Она задержала его и уверена, что убийца — он.

— Не может быть, — сказал я, хотя понимал, что вполне может.

Ах ты, дурная сучка! Ла Гэрта, конечно, а не Деб.

— Точно, Декстер. Только не пытайся объяснить это детективу Ла Гэрте. Она уверена, что взяла нужного парня.

— Насколько уверена? — спросил я.

Голова пошла кругом, меня даже затошнило, сам не понимаю почему.

— Через час она дает пресс-конференцию, — фыркнула Деб. — Она уверена, что все очень хорошо.

Биение пульса в голове стало слишком громким. Ла Гэрта произвела арест? Кто же это? Кого она могла зацепить? Неужели она вправду способна игнорировать все улики, запах и манеру убийств? Арестовала кого-то? Не существует никого, кто бы творил то же, что этот убийца, — и продолжает творить, — и который позволил бы такой бородавке, как Ла Гэрта, поймать себя. Могу на жизнь поспорить.

— Нет, Дебора, — сказал я. — Нет. Невозможно. Она взяла не того парня.

Дебора рассмеялась смехом полицейского, которому все осточертело.

— Да. Я это знаю. Ты знаешь. А она не знает. А хочешь, я тебя развеселю? Даже он не знает.

Тут уже я перестал понимать.

— О ком ты говоришь, Деб? Кто не знает? Она повторила свой жуткий смешок.

— Парень, которого она арестовала. Вполне возможно, что он так же сбит с толку, как и Ла Гэрта, Декс. Потому что он признался.

— Что?

— Он признался, Декстер. Этот ублюдок признался.

Глава 12

Его звали Дэрилл Эрл Макхейл, и был он из тех, которых мы любим называть дважды неудачниками. Двенадцать лет из последних двадцати он провел в качестве гостя штата Флорида. Любезному сержанту Доуксу удалось откопать его имя в списках персонала Арены. При проверке компьютерной базы данных сотрудников, у которых зарегистрированы проявления жестокости или которые осуждались за уголовные преступления, фамилия Макхейла фигурировала дважды.

Дэрилл Эрл Макхейл был пьяницей и драчуном. Время от времени он по мелочи грабил заправочные станции. Макхейл мог продержаться на работе с минимальной зарплатой не больше одного-двух месяцев. А потом в один прекрасный вечер в пятницу он закладывал за воротник несколько упаковок пива и решал, что он — сам Гнев Господень. Садился за руль и катался, пока не находил заправочную станцию, которая приводила его в бешенство. Размахивая оружием, врывался внутрь, забирал деньги и уезжал. После этого тратил весь свой увесистый улов из восьмидесяти — девяноста долларов на покупку еще нескольких упаковок пива, пока не начинал чувствовать, что просто обязан кого-нибудь поколотить. Дэрилл Эрл не был крупным человеком: тощий, ростом пять футов шесть дюймов. Поэтому, чтобы играть без риска, этим «кем-нибудь», как правило, оказывалась его собственная жена.

Так оно и было, и, как ни странно, пару раз Макхейлу удавалось выйти сухим из воды. Потом однажды вечером он зашел слишком далеко, на целый месяц уложив жену в больницу. Она подала заявление, а так как у него уже была уголовная биография, ему пришлось поволноваться.

Макхейл по-прежнему пил, но его явно крепко припугнули в Рэйфорде,[19] куда ненадолго поместили для выправления мозгов. Он получил работу вахтера в Арене и, как ни странно, держался за нее. Насколько известно, он уже целую вечность не бил жену.

На долю нашего парня пришлось даже несколько мгновений славы, когда «Пантеры» играли на Кубок Стенли. В его обязанности входило выбегать на лед и убирать предметы, которые туда бросали фанаты. В тот год это стало его основной работой, так как всякий раз, когда «Пантеры» забивали гол, фанаты выбрасывали на лед три-четыре тысячи пластиковых крыс. Ему приходилось тащиться на лед и собирать их. Конечно, нудная работа. И вот однажды, вдохновленный несколькими глотками дешевого пойла, он поднял одну из таких пластиковых крыс и выдал нечто похожее на крысиный танец. Толпа это слопала и заорала «Еще!». И продолжала требовать всякий раз, когда Дэрилл Эрл выкатывался на лед. Дэрилл Эрл исполнял этот танец до конца сезона.

Сегодня пластиковых крыс запретили. Даже если бы их наличие требовалось по федеральному законодательству, никто не стал бы их швырять на лед. «Пантеры» не забили ни одного гола с тех пор, как в Майами был честный мэр, то есть с прошлого века. Но Макхейл все еще показывался время от времени на играх, надеясь, что его последний тустеп попадет в телекамеру.

На пресс-конференции Ла Гэрта отлично сыграла свою роль. В ее изложении дело звучало так, что воспоминания о том крошечном миге славы и привели Дэрилла Эрла на грань убийства. И конечно, учитывая пьянство и жестокое обращение с женщинами, он оказался превосходным подозреваемым в серии нелепых и жестоких убийств. А проститутки Майами могут спать спокойно: убийства прекратились. Под непреодолимым давлением глубокого и безжалостного следствия Дэрилл Эрл признался. Дело закрыто. Возвращайтесь к работе, девочки.

И пресса проглотила такую лажу. Думаю, что на самом деле ее нельзя в этом винить. Ла Гэрта проделала мастерскую работу, представив необходимое количество фактов, расцвеченных глянцевыми умозаключениями, в которых желаемое выдавалось за действительное. Такое убедит почти любого. Ну и конечно, чтобы стать репортером, не надо сдавать тест на IQ. Но даже при таких условиях я всегда надеюсь хоть на какой-нибудь проблеск. И всегда разочаровываюсь. Может быть, ребенком я видел слишком много черно-белых фильмов. Я все еще считаю, что циничный, испитый репортер из крупной городской ежедневной газеты должен задавать неудобные вопросы и вынуждать следствие на тщательное повторное изучение улик.

К сожалению, жизнь не всегда имитирует искусство. И на пресс-конференции Ла Гэрты роль Спенсера Трейси[20] играл комплект моделей-мужчин и моделей-женщин с безупречными прическами в легких тропических костюмах. Их проницательность свелась к вопросам: «Что вы почувствовали, когда нашли голову?» и «Можно нам сделать несколько снимков?»

Один-единственный репортер, Ник-как-его-там из местного отделения телевидения Эн-би-си спросил детектива Ла Гэрту, уверена ли она в том, что убийца — Макхейл. Впрочем, когда она ответила, что подавляющее превосходство доказательной базы в этом деле однозначно указывает на то, что так оно и есть, и в любом случае признание признано убедительным, он отстал. Либо ответ его удовлетворил, либо слова оказались слишком длинными.

Ну, значит, так. Дело закрыто, правосудие свершилось. Могучий механизм устрашающего аппарата борьбы с преступностью округа Метро одержал еще одну триумфальную победу над темными силами, осаждающими Наш Прекрасный Город Майами. Неплохое получилось шоу. Ла Гэрта раздала несколько очень нелицеприятных фото (анфас, профиль) Дэрилла Эрла вместе с новыми глянцевыми снимками себя любимой в процессе следствия — работа модного рекламного фотографа из Саут-Бич (две с половиной сотни долларов в час).

Комплект выглядел восхитительно иронично: внешний вид опасности и летальной реальности — и такая разница. Потому что, насколько грубым и жестоким ни выглядел бы Дэрилл Эрл, настоящая угроза для общества — Ла Гэрта. Она отозвала собак, прекратила крики и плач, вернула людей спать в горящее здание.

Неужели я единственный, кто видит, что Дэрилл Эрл Макхейл никак не может быть убийцей? Что в этих убийствах присутствует стиль и смысл, которые тупоголовый Макхейл не смог бы даже понять?

Я никогда еще не был так одинок в восхищении настоящей работой настоящего убийцы. Казалось, сами фрагменты тела поют для меня, поют рапсодию бескровного чуда, которая зажигает мне сердце и заполняет сосуды хмельным чувством благоговейного трепета. Что, однако, никак не может воспрепятствовать моему рвению изловить настоящего убийцу, холодного и необузданного палача невинных, который, безусловно, должен предстать перед правосудием. Правильно, Декстер? Правильно? Алло!

Я сидел у себя в квартире, тер опухшие со сна глаза и думал о только что увиденном шоу. Почти идеальная пресс-конференция, лучше бывает только с фуршетом и обнаженными девицами. Понятно, Ла Гэрта дернула за все ниточки, которые смогла найти, чтобы сделать из этой конференции самую крупную и сенсационную из когда-либо происходивших в нашем городе. И возможно, впервые за свою карьеру облизывания того, на что натягивают продукцию «Гуччи», Ла Гэрта действительно и искренне верит, что поймала того, кого нужно. Должна верить. Грустно, конечно. Она ведь думает, что в этот раз сделала все правильно. Ла Гэрта даже не предприняла никаких политических действий; по ее мнению, она проделала свою работу чисто, честно и открыто. Раскрыла преступление, пойдя своим путем, поймала плохого парня, поставила крест на убийствах. Честно заработанные аплодисменты за хорошую работу. И каким милым сюрпризом для нее окажется новое тело.

Потому что я знаю — ни доли сомнения! — что убийца все еще здесь. Возможно, он смотрел пресс-конференцию по Седьмому каналу, каналу для знатоков кровавых дел. В настоящий момент он скорее всего слишком громко смеется, чтобы быть в состоянии взяться за нож, но это пройдет. А когда пройдет, то чувство юмора, несомненно, подскажет ему, как наилучшим образом прокомментировать ситуацию.

Почему-то эта мысль не задавила меня страхом, отвращением и беспощадной решимостью остановить безумца, пока не поздно. Вместо этого я почувствовал легкий укол предвкушения. Ненормально, конечно, тем не менее от этого стало еще интереснее. Да, я хочу остановить убийцу, хочу, чтобы он предстал перед правосудием, да, конечно… но разве обязательно, чтобы это случилось так скоро?

Однако нужно будет еще организовать небольшой обмен. Если уж я собираюсь внести свою маленькую лепту в поимку настоящего убийцы, я должен сделать так, чтобы одновременно произошло что-нибудь позитивное. И пока я об этом думал, зазвонил телефон.

— Да, я видел, — произнес я в трубку.

— Иисусе! — сказала Дебора на другом конце. — Я думала, меня стошнит.

— Ну, я не буду вытирать твое воспаленное чело, сестричка. Есть работенка.

— Иисусе! — повторила она. — Что за работенка?

— Скажи, — спросил я, — ты попала в немилость, сестричка?

— Я устала, Декстер. Выдохлась так, как в жизни еще не было. В чем дело, скажи по-английски.

— Я спрашиваю, посадили ли тебя, как сказал бы отец, в собачью будку? Смешали ли в Департаменте твое имя с дерьмом? Подверглась ли твоя профессиональная репутация обливанию грязью, вредному воздействию, пятнанию, подкрашиванию, сомнению?

— Типа истории с Эйнштейном и подножками Ла Гэрты? Моя профессиональная репутация — в полном дерьме, — проговорила она с такой горечью, которой я никогда не ожидал услышать от такой молодой девицы.

— Хорошо. Очень важно, что тебе нечего терять.

— Рада доставить удовольствие. Понимаешь, Декстер, если я скачусь еще ниже, то закончу, подавая кофе в отделе по работе с населением. Что мне делать, Декстер?

Я закрыл глаза и откинулся в кресле.

— Ты официально заявишь — капитану и вообще в Департаменте, — что уверена: Дэрилл Эрл не тот человек, и вскоре должно произойти новое убийство. Ты представишь пару неотразимых доказательств своей правоты и на некоторое время станешь посмешищем для всего Майами-Метро.

— Я уже посмешище, подумаешь, большое дело, — сказала она. — Но у тебя-то есть причины так считать?

Я покачал головой. Иногда мне трудно поверить, что она так наивна.

— Дорогая моя сестрица, ты же на самом деле не веришь, что Дэрилл Эрл виновен?

Деб не ответила. Я слышал, как она дышит, и подумал, что она, наверное, тоже устала — каждой клеточкой тела, как и я сам. Единственное, чего у нее нет, так это энергии, которую мне дает уверенность в том, что я прав.

— Деб? — повторил я.

— Парень признался, Декстер, — проговорила она наконец, и в ее голосе я услышал полное изнеможение. — Я не… Я была не права, даже когда… То есть… Но он признался. Разве это… это… Черт! Может, оставить все как есть, Декс?

— О ты, неверующий, — продекламировал я. — Она взяла не того парня, Дебора. А ты сейчас собираешься переписывать политику.

— А что делать?

— Дэрилл Эрл Макхейл — не тот. Абсолютно никаких сомнений.

— Даже если ты прав, что с того? — спросила она. Теперь настала моя очередь моргать и удивляться.

— Прошу прощения?

— Ну, смотри, если я — убийца, почему бы мне не сообразить, что я уже не на крючке, так? С арестом этого парня горячим уже не пахнет, понимаешь? Почему бы мне просто не остановиться? Или перебраться в другое место и снова начать там?

— Невозможно, — ответил я. — Ты не представляешь, как думает этот парень.

— Ну да, не представляю. А откуда ты знаешь? Я предпочел проигнорировать вопрос.

— Он останется именно здесь, и он собирается убивать снова. Он должен показать всем нам, что думает о нас.

— И что же?

— Ничего хорошего, — признал я. — Мы сделали глупость, арестовав явного придурка. Смешно.

— Ха-ха, — произнесла Деб без особого веселья.

— Но мы еще и оскорбили его. Признание за всю его работу мы подарили узколобой и тупой Деревенщине. То же самое, что сказать Джексону Поллоку,[21] что твой шестилетка-сын может нарисовать так же.

— Джексон Поллок? Художник? Декстер, этот парень — мясник!

— По-своему, Дебора, он художник. И думает о себе именно так.

— О, ради Бога! Глупее этого…

— Поверь мне, Деб.

— Конечно, я тебе верю. С чего мне тебе не верить? Итак, у нас есть гневно изумленный художник, который никуда не собирается уезжать, правильно?

— Правильно. Он должен сделать это снова, и сделает у нас прямо под носом, и, возможно, на сей раз — немного больше.

— Ты имеешь в виду, что он собирается убить толстую проститутку?

— Больше по масштабу, Дебора. Крупнее по концепции. Больше брызг.

— О! Больше брызг. Точно. Как в миксере.

— Ставки выросли, Деб. Мы оттолкнули его, оскорбили, и в следующем убийстве это будет отражено.

— Ну-ну. И как же?

— Пока не знаю, — признался я.

— Но ты уверен.

— Точно, — ответил я.

— Шикарно, — сказала она. — Теперь я знаю, к чему готовиться.

Глава 13

Когда я на следующий день после работы открыл свою входную дверь, я знал: что-то не так. Кто-то побывал в моей квартире.

Дверь не взломана, окна не выставлены, не видно никаких следов вандализма, но я знал. Называйте это шестым чувством или еще как хотите. Кто-то здесь побывал. Может быть, я унюхал феромоны, которые незваный гость оставил в молекулах моего воздуха. Возможно, потревожили ауру моего жилища. Не важно, как я узнал. Узнал, и все. Кто-то посетил мою квартиру, пока я был на работе.

Вполне может оказаться, что не произошло ничего серьезного. В конце концов, это Майами. Люди каждый день возвращаются домой и видят, что пропал телевизор, унесли ювелирные украшения и электронику; кто-то вторгся на их территорию, вещи перерыты, а любимая собака беременна. Но у меня все иначе. Даже когда я бегло осматривал квартиру, я уже знал, что не обнаружу ни одной пропажи.

Так оно и было. Ничего не пропало.

Зато кое-что появилось.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы это обнаружить. Полагаю, благодаря рефлексу, приобретенному на работе, в первую очередь я решил проверить самые заметные предметы. Когда незваный гость наносит тебе визит, нормальный ход событий — это когда пропадают такие вещи, как игрушки, ценности, семейные реликвии, несколько последних шоколадных вафелек. Проверил.

Все на своих местах. Компьютер, акустическая система, телевизор и видеомагнитофон — все стояло именно на тех же местах, как и до моего ухода. Даже моя маленькая коллекция бесценных стеклянных препаратов так и осталась припрятанной в книжном шкафу, каждая высушенная капелька крови на своем месте. Все точно там, как и до моего ухода.

Потом, на всякий случай, я проверил приватные зоны: спальню, ванную, шкафчик с лекарствами. Тоже все в порядке, явно ничего не потревожено, и все же, казалось, в воздухе над каждым предметом висит ощущение, что его изучили, потрогали, поставили на место, и все с такой исключительной аккуратностью, что даже частички пыли остались на своих местах.

Я вернулся в гостиную, утонул в кресле, еще раз осмотрелся, неожиданно почувствовав неуверенность. Я абсолютно точно знал, что здесь кто-то был, но зачем? И кто это так интересуется моей скромной персоной, что приходит в мое скромное жилище, а потом уходит, оставив все, как и было? Ведь ничего не пропало, все в полном порядке. Кипа газет в ящике для макулатуры, кажется, слегка сдвинута влево — или это мои фантазии? Может, виноват поток воздуха от кондиционера? Ничего на самом деле не изменилось и не пропало. Ничего.

И вообще, кому понадобилось вламываться в мою квартиру? Ничего в ней особого нет — насчет этого я постарался. Она стала частью построения моего профиля по системе Гарри. Сочетайся. Веди себя нормально, даже нудно. Не делай и не имей ничего такого, что могло бы вызвать комментарии. Так я и поступал. У меня нет никаких настоящих ценностей, кроме стерео и компьютера. По соседству имеются гораздо более привлекательные цели.

В любом случае зачем кому-то понадобилось вламываться ко мне, ничего не взять, ничего не сделать, не оставить ни малейшего следа? Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза; будьте уверены, я пытался представить себе всю ситуацию полностью. Явно нервишки разболтались. Симптом недостатка сна и чрезмерного беспокойства по поводу капитального ущерба, нанесенного карьере Деборы. Еще один маленький признак того, что беднягу старика Декстера вынесло на глубокие воды. Последний безболезненный эволюционный шаг от социопата к психопату. Предполагать, что тебя окружают анонимные враги, в Майами не обязательно считается сумасшествием, но вести себя так — социально неприемлемо. От таких обычно в конце концов отворачиваются.

И все же ощущение было таким сильным. Я пытался стряхнуть его: просто причуда, нервный тик, несварение желудка в последней стадии. Я встал, потянулся, сделал глубокий вдох и попробовал подумать о хорошем. Не получилось. Помотал головой из стороны в сторону и отправился в кухню выпить воды; там оно и было.

Там оно и было.

Я стоял перед холодильником и смотрел, не знаю сколько, просто стоял и тупо пялился.

На дверце холодильника маленьким магнитом в виде какого-то тропического фрукта за волосы была пришпилена кукольная головка Барби. Не помню, чтобы я ее туда повесил. Не помню даже, чтобы у меня такая была.

Я протянул руку и дотронулся до маленькой пластиковой головки. Она мягко закачалась, постукивая по дверце — тук-тук, тук-тук. Качнувшись, головка повернулась лицом и, казалось, посмотрела на меня настороженным и заинтересованным взглядом, прямо как собака колли. Я тоже посмотрел.

Не до конца понимая, что я делаю и зачем, я открыл дверцу холодильника. Там, на контейнере для льда, аккуратно лежало тело Барби. Ноги и руки отделены от туловища, а само туловище разделено пополам в области талии. Все части аккуратно уложены, обернуты и связаны друг с другом розовой ленточкой. А одна из крошечных ручек Барби держит маленький аксессуар — зеркальце из своей сумочки.

Через какое-то время я закрыл дверцу. Хотелось лечь на пол и прижаться щекой к прохладному линолеуму. Вместо этого я мизинцем подбросил головку Барби. Снова это «тук-тук». Еще раз подбросил. Тук-тук. Э, да у меня новое хобби!

Я оставил куклу в покое и, вернувшись в свое кресло, утонул в подушках и закрыл глаза. Понимаю, что должен бы расстроиться, разозлиться, испугаться, почувствовать себя оскверненным, светиться параноидальной ненавистью и праведным гневом. Ничего подобного. Вместо этого я испытывал… что? Что-то больше похожее на легкое головокружение. Возможно, беспокойство или… или радостное возбуждение?

Теперь, разумеется, не могло быть никаких сомнений в том, кто побывал в моей квартире. Если только я не куплюсь на то, что случайный незнакомец по неизвестным причинам наугад выбрал мою квартиру в качестве идеального места для демонстрации обезглавленной куклы Барби.

Нет. Меня посетил мой любимый художник. Как он меня нашел — не так важно. Совершенно никакого труда не составило бы запомнить номер моей машины в ту ночь на эстакаде. У него было вполне достаточно времени, пока он наблюдал за мной из-за заправочной станции. А потом любой мало-мальски компьютерно грамотный человек может найти мой адрес. А найдя — остается проскользнуть внутрь, внимательно осмотреться и оставить послание.

И вот оно — послание. Голова висит отдельно, части тела сложены на льду в холодильнике, и снова проклятое зеркало. В сочетании с полнейшим отсутствием интереса ко всему остальному в моей квартире все складывается в одно целое.

Только во что? Что он имеет в виду?

Он мог оставить все, что угодно, а мог не оставить ничего. Он мог проткнуть окровавленным мясницким ножом коровье сердце и мой линолеум. Я ему благодарен, что он этого не сделал — какая была бы грязь, — но почему Барби? Если отвлечься от очевидного факта, что кукла символизирует тело последней жертвы, то зачем мне об этом напоминать? И действительно ли это послание более зловещее, чем могло бы быть… или менее? Означает ли оно: «Я слежу за тобой, и я тебя достану»?

Или оно говорит: «Привет! Хочешь, поиграем?»

И я хочу. Конечно, хочу.

Но что же зеркало? Его присутствие теперь приобретает гораздо более глубокий смысл, чем тогда — с грузовиком и гонкой по эстакаде. Теперь оно значит намного больше. Все, до чего я пока додумался, это: «Посмотри на себя». И какой же тут заложен смысл? Для чего мне смотреть на себя? Я не настолько тщеславен, чтобы испытывать от этого восторг; по крайней мере я не полон самомнения о своей физической наружности. И с какой стати мне смотреть на себя, когда на самом деле я хочу увидеть убийцу? То есть зеркало должно иметь какой-то другой смысл, который до меня еще не дошел.

И даже в этом я не мог быть полностью уверен. Вполне вероятно, что реального смысла нет вообще. Мне не хотелось бы так думать о нашем элегантном художнике, но ведь это вполне возможно. Он может иметь в виду все, что угодно: какие-то личные проблемы, безумие, страх… И абсолютно никакой возможности узнать. А значит, нельзя узнать и то, что мне со всем этим делать. Если только я должен что-то делать.

И я сделал выбор, свойственный человеку. Смешно, если подумать: я — и выбор, свойственный человеку. Гарри мог бы гордиться. Чисто по-человечески я решил ничего не делать. Поживем — увидим. Я не буду заявлять о случившемся. В конце концов, о чем заявлять? Ничего не пропало. Мне совершенно нечего сказать официально, кроме разве что: «Капитан Мэттьюз, полагаю, вы должны знать, что кто-то, по-видимому, вломился в мою квартиру и оставил куклу Барби у меня в морозильнике».

Отличный получился бы резонанс. Уверен, слух мгновенно облетел бы весь Департамент. Возможно, сержант Доукс лично занялся бы расследованием и дал бы наконец волю своему таланту к ведению не стесненного условностями допроса. И возможно, меня просто внесли бы в список умственно недееспособных, а вместе со мной и бедняжку Деб, ведь официально дело закрыто, и, даже если его снова открыть, при чем здесь кукла Барби?

Нет, рассказать тут совершенно нечего, во всяком случае ничего, что можно было бы объяснить. Рискуя получить еще одну серию жестоких ударов локтем, я ничего не скажу даже Деборе. По причинам, которые я не решусь начать объяснять даже самому себе, это — личное. И, сохранив личный статус проблемы, у меня больше шансов приблизиться к загадочному посетителю. С целью привлечь его к правосудию. Естественно.

Приняв решение, я почувствовал себя намного легче. Почти что в эйфории. Без понятия, что из этого может получиться, но готов я был к любому варианту. Такое ощущение не покидало меня всю ночь, весь следующий день на работе, пока я готовил лабораторный отчет, успокаивал Деб, крал пончик у Винса Мацуоки. Оно было со мной, пока я ехал домой по радостно-смертоносным вечерним автострадам. Я был в состоянии готовности категории «дзэн» — к любому сюрпризу.

Или я так думал.

Я только успел вернуться к себе в квартиру, развалиться в кресле и расслабиться, как зазвонил телефон. Я не стал ему мешать. Хотелось просто подышать пару минут, в тот момент я не мог думать ни о чем неотложном. Опять же, я ведь выложил почти пятьдесят долларов за автоответчик. Пусть отрабатывает.

Два звонка. Я закрыл глаза. Вдох. Расслабься, старик. Три звонка. Выдох. Автоответчик щелкнул, и зазвучал мой изысканный голос: «Привет, меня сейчас нет дома, но я вам перезвоню сразу же, как только вернусь, если вы оставите сообщение сразу после сигнала. Спасибо».

Какой восхитительный голос! Какое всепроникающее остроумие! Все вместе — великое выступление! И звучит вполне по-человечески. Я горжусь собой. Я сделал еще один вдох, слушая последовавший мелодичный «би-и-ип».

— Привет, это я.

Женский голос. Не Дебора. От раздражения задергалось веко. Почему столько людей начинают свои сообщения с «это я»? Конечно, это ты. Но кто, черт возьми, ты такая? В моем случае диапазон выбора достаточно ограничен. Я знаю, что это не Дебора. И, кажется, не Ла Гэрта, хотя все может быть… Так что осталась…

Рита?

— Ох, извини, я… — произносится на долгом выдохе. — Слушай, Декстер, извини. Я думала, ты мне позвонишь, а когда не позвонил, я решила… — Еще один долгий выдох. — В общем… мне нужно поговорить с тобой. Потому что я поняла… то есть… черт… не мог бы ты… позвонить мне? Если… ну, ты знаешь…

Я не знаю. Совсем. Я даже не уверен, кто это. Действительно Рита?

Еще один долгий вдох.

— Извини, если… — Очень длинная пауза. Два полных вдоха. Глубокий вдох — выдох. Глубокий вдох — резкий выдох. — Пожалуйста, позвони мне, Декстер. Понимаешь…

Долгая пауза. Еще один вдох. Повесила трубку.

Много раз в жизни мне уже казалось, как будто я что-то пропустил, какой-то очень важный ключ к головоломке, который есть у всех, а они об этом даже не подозревают. Обычно я особенно не комплексую, потому что в большинстве случаев все оборачивается изумительно тупым фрагментом вселенской мудрости типа правил игры в бейсбол или как себя вести на первом свидании.

Но иногда мне кажется, будто я прохожу мимо какого-то огромного резервуара неиссякаемой мудрости, средоточия смысла, который мне неведом, а люди чувствуют его настолько глубоко, что им даже не нужно об этом говорить, да они и не смогли бы облечь его в слова.

Сейчас как раз один из таких случаев.

Я понимаю, что должен бы сообразить: на самом деле Рита имеет в виду нечто из ряда вон, ее паузы и запинания должны означать что-то большое и чудесное, понятное существу мужского пола интуитивно. Но у меня нет ни малейшего понятия, что бы это могло быть и как понимать. Подсчитать вдохи? Засечь длительность пауз и перевести цифры в стихи Библии, чтобы разгадать код? Что она хочет мне сказать? И почему, кстати, она вообще пытается что-то мне сказать?

Насколько я понимаю положение вещей, когда я, подчинившись какому-то странному и глупому импульсу, поцеловал Риту, я пересек ту черту, которую мы оба договорились не пересекать. Сделав такое, назад уже не повернешь. В своем роде этот поцелуй явился неким актом убийства. По меньшей мере думать так — уже утешение. Я убил наши осторожные отношения, убил своим влажным языком, просто спихнул со скалы. Бах — и уже мертвец. С тех пор я ни разу даже не вспомнил о Рите. Она просто ушла, ее что-то вытолкнуло из моей жизни, какая-то непостижимая прихоть.

А теперь она звонит мне и записывает мне на забаву свое дыхание.

Зачем? Она что, хочет на мне оторваться? Обругать, ткнуть меня носом в собственную глупость, заставить понять чудовищность нанесенного оскорбления?

Все это уже начало раздражать меня сверх меры. Я мерил шагами квартиру. С какой стати я должен вообще думать о Рите? В настоящий момент у меня есть гораздо более серьезные заботы. Рита — это просто моя борода, дурацкий маскарадный костюм, который я надеваю по выходным, чтобы замаскировать тот факт, что я не такой, как все, что я совсем недавно занимался теми же штуками, которые этот, тоже небезынтересный парень, проделывает сейчас, а я почему-то — нет.

Это ревность, что ли? Разумеется, я не занимаюсь такими делами. Я только недавно закончил. Пока. И я, естественно, не собираюсь больше ими заниматься в ближайшее время. Слишком рискованно. Я еще ничего не приготовил.

И все же…

Я вернулся в кухню и качнул голову Барби. Тук. Тук-тук. По-моему, я что-то чувствую. Игривость? Глубокое и постоянное беспокойство? Профессиональную ревность? Я не мог ответить, а Барби молчит.

Это уже слишком. Банальная, лживая исповедь, осквернение моего уединенного убежища, а теперь еще и Рита? Человеку не вынести столько. Даже такому лжецу, как я. Вдруг я почувствовал себя неустроенным, сбитым с толку, запутавшимся, гиперактивным и безразличным одновременно. Подошел к окну, выглянул наружу. Уже стемнело, далеко над водой в небо поднимался свет, и при виде его откуда-то из глубины донесся тонкий и зловещий голос.

Луна.

Шепот на ухо. Даже не звук, лишь легкое ощущение, будто кто-то произнес мое имя, совсем рядом. Очень близко. Никаких слов вообще, только сухой хруст без голоса, звук без звука, мысль на одном дыхании. Лицо стало горячим, неожиданно я услышал, как дышу. Снова возник голос, его мягкий звук будто дотронулся до моего уха. Я повернулся, хотя и знал, что никого нет, и дело не в ухе, а это мой дорогой внутренний дружок из-за луны и неизвестно из-за чего еще вдруг пришел в себя.

Какая же она толстая и веселая, эта болтунья луна! О, как много ей хочется сказать! И как бы я ни старался объяснить ей, что не тот момент, что слишком рано, что надо еще сделать кое-что другое, очень важное, у нее всегда на все находятся слова. И даже если я уже стою здесь четверть часа и спорю, на самом деле никаких вопросов нет.

Я уже отчаялся, воюя со всеми этими уловками, и когда понял, что у меня ничего не получается, сделал то, что потрясло меня до самого основания. Я позвонил Рите.

— О, Декстер, — проговорила она. — Я… я просто боялась… Спасибо, что позвонил. Я просто…

— Я понимаю, — сказал я, хотя, конечно, ничего не понимал.

— Можем мы… Я не знаю, что ты… Могу я тебя увидеть и просто… Мне правда нужно с тобой поговорить.

— Конечно, — ответил я, и мы договорились встретиться позже у нее, а я все думал: что у Риты могло быть на уме?

Оскорбления? Слезы и обвинения? Ругань во весь голос? Там я буду на чужой территории — можно вляпаться во что угодно.

Я повесил трубку, и почти полчаса все это дело превосходно отвлекало мои мысли, а потом мягкий внутренний голос вновь скользнул в мозг, упорно нашептывая, что сегодняшняя ночь на самом деле будет особой.

Меня что-то снова потянуло к окну, и вот оно опять: огромное счастливое лицо на небе — ликующая луна. Я опустил занавеску и отвернулся, кружа по квартире из комнаты в комнату, трогал вещи, говорил себе, что еще раз проверяю, не пропало ли что, зная наверняка, что ничего не пропало, и также зная почему. И каждый раз, завершая круг по квартире, я все ближе подходил к маленькому столу в гостиной, на котором стоял мой компьютер, и я знал, что именно мне хочется сделать, но не хотел этого делать, пока наконец через три четверти часа напряжение не стало невыносимым. У меня кружилась голова так, что, казалось, я просто рухну в кресло, коль скоро оно настолько близко, а раз уж я там, я включил компьютер, и, как только он загрузился…

Но ведь еще ничего не сделано, подумал я, я не готов.

И, разумеется, это было не важно. Готов я или нет — нет никакой разницы.

Оно было готово.

Глава 14

Я был почти уверен, что это именно он, но только почти, а ведь раньше я никогда не был почти уверен. Я чувствовал себя слабым, опьяненным, наполовину больным от комбинации возбуждения, неуверенности и полной ненормальности ситуации, но, конечно, теперь управление взял на себя с заднего сиденья Темный Пассажир, и ему уже совершенно безразличны мои ощущения, ведь ОН чувствует себя сильным, и холодным, и жаждущим, и готовым. И вот он уже разрастается внутри меня, ящерицей выползает из самых темных уголков мозговых извилин старины Декстера, и все это может закончиться лишь одним, и все сходится именно на этом человеке.

Я нашел его несколько месяцев назад, тем не менее после недолгого наблюдения решил, что заняться надо священником, а этот может еще подождать, пока я окончательно не определюсь.

Как я ошибался! Только сейчас я понял, что он уже не может ждать.

Он жил на маленькой улице в Коконат-Гроув. Если пройти несколько кварталов в одну сторону от его убогого жилища, увидишь бедные дома чернокожих, дешевые забегаловки и разваливающиеся церквушки. В полумиле в противоположном направлении — современные дома-переростки, принадлежащие нашим миллионерам. Их окружают стены, похожие на коралловые рифы, цель которых — держать подальше людей вроде него. А Джейми Яворски жил как раз посередине, деля свою конуру с полумиллионом пальмовых жуков и псом, уродливее которого я не встречал.

Впрочем, содержание даже такого дома было ему не по карману. Яворски работал на полставки вахтером в средней школе Понс де Леон, и, насколько мне известно, то был его единственный источник дохода. Он работал три дня в неделю; этого могло хватать на жизнь, но не более. Разумеется, меня не интересовало его финансовое положение. Зато меня очень интересовало другое: после того как Яворски начал работать в Понс де Леон, там наметился небольшой, но все же ощутимый рост числа побегов детей. Все — от двенадцати до тринадцати лет, все — светловолосые девочки.

Светловолосые. Это важно. По какой-то причине такие детали остаются незамеченными полицией, но всегда бросаются в глаза таким, как я. Наверное, это политически некорректно: и темноволосые девочки, и темнокожие девочки должны иметь равные возможности быть похищенными, изнасилованными, а потом зарезанными перед камерой, как вы думаете?

Яворски слишком часто оказывался последним, кто видел исчезнувшего ребенка. Полицейские разговаривали с ним, задерживали на ночь, допрашивали, но так и не смогли ничего на него повесить. Разумеется, они обязаны придерживаться определенных требований закона. Пытки, к примеру, в последнее время все чаще осуждают. Однако без достаточно сильных мер убеждения Джейми Яворски никогда не соберется пооткровенничать по поводу своего хобби. Я точно знаю.

А еще я знаю, что он этим занимается. Он помогает девочкам исчезать, сделав им очень быструю и сразу же последнюю карьеру в кино. Я почти уверен в этом. Я никогда не находил частей тел, никогда не заставал его за работой, но все сходится. В Интернете мне все же удалось локализовать несколько особенно искусных фотографий трех из исчезнувших девочек. Они не выглядели слишком счастливыми на этих фото, хотя некоторые штуки, которые они проделывали, должны бы приносить радость. Мне рассказывали.

Я не мог категорично связать Яворски с этими картинками. Но адрес почтового ящика был в южном Майами, в нескольких минутах от школы. И жил он не по средствам. И в любом случае мне все с большей настойчивостью напоминали с темного заднего сиденья, что я выбиваюсь из графика, что это не тот случай, когда уверенность имеет первостатейную важность.

Только этот уродливый пес беспокоит меня. Собаки — всегда проблема. Они меня не любят и часто не одобряют того, что я делаю с их хозяевами, и особенно, что я не делюсь с ними лучшими кусками. Мне нужно как-то найти обходной путь вокруг собаки Яворски. Может быть, он сам выйдет. А если нет — придется как-то попасть внутрь.

Я проехал мимо дома Яворски три раза, но в голову так ничего не пришло. Мне нужно немного везения, причем до того, как Темный Пассажир заставит меня сделать что-то необдуманное. И как только мой темный друг начал нашептывать неблагоразумные предложения, на мою долю выпал маленький кусочек удачи. Когда я в очередной раз проезжал мимо, Яворски вышел из дома и забрался в свой разбитый пикап «тойота». Как только мог, я сбросил скорость; через мгновение он дал задний ход и рванул на своем маленьком грузовичке в сторону Даглас-роуд. Я развернулся и последовал за ним.

И опять мне повезло — машин было необычно мало. Яворски поехал на юг в сторону Олд-Катлер-роуд, примерно через милю повернул налево, в сторону воды. Там велась очередная стройка века, которая должна улучшить всем нам жизнь, превратив деревья и животных в цемент и стариков из Нью-Джерси. Яворски медленно ехал вдоль стройки, мимо наполовину готового поля для гольфа — с расставленными флажками, но без травы, пока не доехал почти до воды. Скелет большого, наполовину достроенного ряда кондоминиумов загораживал луну. Я отстал от него, погасил фары, а потом медленно подъехал достаточно близко, чтобы видеть, на что это мой парень настроился.

Яворски припарковался рядом с будущим кондоминиумом. Выйдя из машины, остановился между ней и большой кучей песка. Несколько мгновений он просто смотрел по сторонам, и я съехал на обочину и заглушил двигатель. Яворски поглядел в сторону домов, потом — на дорогу в направлении воды. Кажется, он успокоился и зашел в здание. Я почти уверен, что он высматривал охранника. Кстати, я тоже. Надеюсь, он сделал домашнее задание. Чаще всего на таких крупных суперстройплощадках один-единственный охранник ездит из конца в конец на электромобиле для гольфа. Так дешевле, и потом — мы же в Майами. Определенный объем накладных расходов любого проекта приходится на материалы, которые тихо и быстро исчезают. Похоже, в планы Яворски как раз входит помочь застройщику поскорее выбрать эту квоту.

Я выбрался из машины, сунув разделочный нож и клейкую ленту в захваченную большую сумку. Еще раньше я положил туда прорезиненные садовые перчатки и несколько фотографий, скачанных из Интернета. Повесив сумку на плечо, я тихо двигался в ночи, пока не дошел до его грязного грузовичка. В кузове, как и в кабине, никого не было. На полу — стаканы и салфетки из «Бургер-Кинга», пустые пачки от «Кэмела». Ничего, что не было бы таким же маленьким и грязным, как сам Яворски.

Я посмотрел вверх. Над верхней границей полудостроенного кондоминиума маячил только отсвет луны. Ночной ветер дул в лицо, неся с собой чарующие ароматы нашего тропического рая — дизельного масла, разлагающейся растительности и цемента. Я глубоко вдохнул их и вернулся мыслями к Яворски.

Он где-то внутри каркаса здания. Я не знал, сколько у меня времени, поэтому тоненький внутренний голосок подгонял меня. Я отошел от грузовичка и направился к зданию. И как только я пересек дверной проем, я услышал его. Или, скорее, услышал странное стрекотание или потрескивание: это, должно быть, он или…

Я остановился. Звуки доносились откуда-то сбоку, и я, крадучись, направился в ту сторону. По стене вверх шел гибкий шланг, электропроводка. Я дотронулся до него и почувствовал вибрацию, как будто внутри что-то двигалось.

Просветление в мозгах. Яворски вытаскивает провод. Медь очень дорога, а черный рынок меди в любой форме продолжает процветать. Еще один скромный способ пополнения скудной вахтерской зарплаты, помогающий сгладить долгие периоды нищенского существования между побегами малолеток. На одной ходке с медью он мог зарабатывать по нескольку сотен долларов.

Теперь, когда я понял, на что нацелился Яворски, в голове начал укореняться пока еще неясный контур идеи. Судя по звуку, он где-то выше меня. Я легко могу вычислить его местонахождение, тенью следовать за ним, пока не наступит момент, а тогда уже напасть. Но ведь я здесь практически голый, полностью открытый, неподготовленный. Я привык такие вещи проделывать определенным образом. Сама мысль о выходе за пределы собственных границ предосторожности действует на меня крайне дестабилизирующе.

Легкий озноб пробежал по спине. Зачем я это делаю?

Мгновенным ответом было, конечно же, что я ничего вообще не делаю. Все делает мой дорогой друг из темноты заднего сиденья. Я здесь просто потому, что у меня есть водительские права. Но мы пришли к соглашению, он и я. Мы достигли тщательно сбалансированного режима сосуществования, этакого варианта совместной жизни — по рецепту Гарри. А сейчас он буйно рвется за пределы аккуратных и прекрасных линий, которые мелом нарисовал Гарри. Почему? Злость? Неужели вторжение в мой дом настолько оскорбительно, что может побудить его к ответному удару, в отместку?

Я не чувствую, чтобы он злился; как всегда, Темный Пассажир кажется хладнокровным, спокойным и приятно удивленным, готовым к охоте. И я тоже не злюсь. Я чувствую себя… полупьяным, как змей в вышине, балансирующим в эйфории на лезвии ножа, вздрагивая внутренним трепетом, который удивительно похож на то, что я называю эмоциями. И легкомыслие, возникшее от всего этого, и привело меня в опасное, нечистое, незапланированное место, чтобы я сделал под воздействием момента то, что всегда так тщательно планирую. Но, даже понимая все, я очень хочу это сделать.

Должен.

Ну, хорошо. Однако я не обязан делать это раздетым. Я осмотрелся. В дальнем конце помещения штабелями лежали обернутые полиэтиленовой пленкой упаковки керамической плитки. Несколько минут работы — и я сделал себе из этой пленки фартук и странного вида прозрачную маску: вырезал нос, рот и глаза так, чтобы можно было смотреть и дышать. Плотно затянул импровизированные завязки на затылке так, что мое лицо превратилось в нечто неузнаваемое. Идеальная анонимность. Выглядит туповато, конечно, но я привык охотиться в маске. И, если не брать в расчет мое невротическое стремление делать все правильно, я таким образом просто уменьшал число возможных осложнений. Это меня слегка расслабляет, так что ничего тут плохого нет. Я достал из сумки перчатки, натянул их. Вот я и готов.

Я нашел Яворски на втором этаже. У его ног поблескивала груда электрических проводов. Я стоял в тени лестничной клетки и наблюдал, как он вытаскивает провода из изоляции. С помощью клейкой ленты я развесил фотографии, которые принес с собой. Милые маленькие фотки сбежавших девчонок в вызывающих и очень откровенных позах. Я приклеил их к бетонным стенам, так, чтобы Яворски обязательно заметил их, выходя на лестницу.

Я снова взглянул в сторону Яворски. Он вытянул еще футов двадцать провода, но тот вдруг застрял и больше не хотел вытягиваться. Яворски крякнул, потом достал из заднего кармана большие кусачки и перекусил провод. Поднял провод, лежащий под ногами, и стал скручивать, наматывая его на локоть. Потом направился к лестнице — в мою сторону.

Я отступил в темноту лестничной клетки и затаился.

Яворски даже не старался не шуметь. Он не ожидал, что ему может что-либо помешать, и, конечно же, он не мог ждать меня. Я прислушался к его шагам и легкому царапанью провода, который тащился за ним. Ближе…

Яворски появился в дверном проеме и перешагнул через порог, не замечая меня. А потом увидел картинки.

— Уф, — произнес он так, как будто получил хороший удар в живот.

Яворский уставился на них, с отвисшей челюстью, не в состоянии двинуться с места; и тут сзади появился я с ножом к горлу.

— Не двигаться и не шуметь, — сказали мы.

— Э, послушай… — произнес он.

Я слегка повернул кулак с ножом так, что его кончик слегка воткнулся в кожу под подбородком. Яворски взвизгнул, когда оттуда брызнула такая огорчительно-ужасная и тоненькая струйка крови. Так напрасно: ну почему люди не хотят слушаться?

— Я же сказал — ни звука, — снова сказали мы, и он успокоился.

Теперь единственными звуками были потрескивание клейкой ленты, дыхание Яворски и тихий смех Темного Пассажира. Я заклеил ему рот, куском драгоценного вахтерского медного провода связал руки и подтащил к другому штабелю плитки, также упакованному в полиэтилен. Еще через несколько секунд он уже был скручен, как сноп, и привязан к импровизированному столу.

— Поговорим, — сказали мы мягким и холодным голосом Пассажира.

Он не знал, разрешено ли ему разговаривать, а клейкая лента так или иначе не давала этого делать, поэтому он молчал.

— Давай поговорим о девчонках, — сказали мы, отклеивая ленту со рта.

— Я-а… о-о чем эта-а ты? — произнес он. Звучало не очень убедительно.

— Думаю, ты знаешь о чем, — сказали мы.

— Ну… не-е, — ответил он.

— Ну… да, — сказали мы.

Возможно, я начал говорить слишком мудрено. Время заканчивалось, да и весь вечер заканчивался. А он вдруг осмелел. Посмотрел в мое сияющее лицо.

— Ты что, коп? — спросил он.

— Нет, — ответили мы, и я срезал ему левое ухо.

Оно было ближе. Нож у меня острый, и какое-то мгновение он не мог поверить, что это происходило с ним, что он навеки и навсегда теперь останется без левого уха. Поэтому, чтобы он поверил, я уронил ухо ему на грудь. Глаза его стали огромными, легкие заполнились, приготовившись к крику, но я засунул ему в рот моток клейкой ленты как раз перед тем, как он это сделал.

— Ни то ни другое, — ответили мы. — Случаются вещи и похуже.

И, конечно же, определенно они случаются, только пока ему об этом знать рано.

— Девчонки? — спросили мы мягко-холодно, подождали всего мгновение, глядя в глаза, чтобы убедиться, что он не будет кричать, а потом вынули кляп.

— Иисусе, — прохрипел он. — Мое ухо…

— У тебя есть еще одно, такое же хорошее, — ответили мы. — Расскажи нам о девочках на этих фотографиях.

— Нам? Что ты имеешь в виду? Иисусе, больно же! — захныкал он.

До некоторых просто не доходит. Я снова засунул пленку ему в рот и приступил к работе.

Я почти увлекся: в таких условиях работа спорилась. Сердце гнало как сумасшедшее, и мне приходилось сильно напрягаться, чтобы рука не дрожала. Но я продолжал работу, исследуя, ища нечто, что всякий раз ускользало от меня. Это захватывало и в то же время ужасно разочаровывало. Внутренний гнет нарастал, подкатывался к ушам, с криком пытался вырваться — но нет, освобождению не быть. Только это нарастающее давление, чувство чего-то прекрасного, недоступного чувствам, в ожидании, пока я его не найду и не брошусь в него целиком. Однако я так ничего и не находил, и ни один из моих старых стандартов не нес радости. Что делать? В растерянности я надрезал вену, и отвратительная лужа крови сформировалась на пленке рядом с вахтером. Я на секунду остановился в поисках ответа, но так ничего и не придумал. Я посмотрел в сторону — через оконный проем. Я смотрел, забывая дышать.

Над водой можно было видеть луну. По какой-то причине я не могу объяснить, что мне показалось таким правильным, таким необходимым: просто смотреть на луну поверх воды, смотреть, как она приглушенно мерцает — просто само совершенство. Меня качнуло, я ударился о наш импровизированный стол и пришел в себя. Но луна… или то была вода?

Так близко… Я так близок к чему-то, я почти чувствую его запах, но что же это? Дрожь пробежала по телу, и это тоже правильно, настоящая лихорадка охватила меня, даже зубы застучали. Почему? Что это все означает? Что-то находится рядом, что-то очень важное, какая-то всепобеждающая чистота и ясность, оседлавшая луну и отражающаяся в воде и на кончике моего ножа для разделки филе, а я не могу это поймать.

Я снова посмотрел на вахтера. Дико раздражает, как он тут лежит, весь в импровизированных надрезах и ненужных пятнах крови. Впрочем, трудно долго злиться, когда в тебе пульсирует такая дивная флоридская луна, обдувает тропический бриз, чудные ночные звуки шуршащей ленты соединяются с паническим дыханием. Мне почти хотелось смеяться. Некоторые предпочитают умирать за какие-нибудь совершенно невообразимые вещи; этот жуткий слизняк умрет из-за куска медного провода. А его выражение лица: столько страдания, недоумения и отчаянья. Было бы даже смешно, если бы я не был так расстроен.

И он правда заслуживает, чтобы я приложил больше усилий: в конце концов не его вина, что я оказался не в привычной своей отменной форме. Он даже недостаточно отвратителен, чтобы попасть в верхнюю часть моего программного списка. Всего-навсего отталкивающий мелкий бездельник, который убивает детей ради денег и кайфа, да и убил всего четверых или пятерых, насколько мне было известно. Мне почти стало жаль его. Ему никогда не попасть в высшую лигу.

Ну да ладно. Пора работать. Я вернулся к Яворски. Он уже не бился так сильно, но все же был слишком живым для обычных методов. Конечно, сегодня вечером со мной нет моих наиболее профессиональных игрушек и процедура должна была показаться Яворски слишком грубой. Но как опытный актер, он не жаловался. Я даже почувствовал волну привязанности и преодолел свою торопливость, уделив больше внимания и времени на качество обработки его рук. Он ответил настоящим всплеском энтузиазма, и я поплыл, тут же потерявшись в дебрях своих изысканий.

В итоге его глухие крики и дикие конвульсии вернули меня к действительности. И я вспомнил, что даже не убедился в его виновности. Я подождал, пока он успокоится, потом вынул кляп изо рта.

— Беглянки? — спросили мы.

— О Иисусе! О Боже! О Иисусе!.. — слабым голосом произносил он.

— Я так не думаю, — ответили мы. — Я думаю, мы их где-то забыли.

— Пожалуйста, — проговорил он. — Ну пожалуйста…

— Расскажи мне о беглых девочках, — настаивали мы.

— Хорошо, — выдохнул он.

— Ты увозил этих девочек.

— Да…

— Скольких?

Несколько дыхательных движений. Глаза у него закрыты, и я уже подумал, что могу потерять его слишком рано. Наконец он открыл их и посмотрел на меня.

— Пять, — сказал он наконец. — Пять маленьких красавиц. И мне не жаль.

— Конечно, не жаль, — сказали мы. Я положил руку ему на плечо. Прекрасный момент. — А теперь мне тоже не жаль.

Я снова засунул пленку ему в рот и приступил к работе. И только начал входить в свой обычный ритм, когда услышал, что внизу появился охранник.

Глава 15

Его выдал треск рации. Я уже глубоко увлекся работой, такой, которой еще не пробовал, поэтому услышал его не сразу. Кончиком ножа я работал над торсом, и уже начал чувствовать приятное покалывание в позвоночнике и в ногах, и мне совсем не хотелось останавливаться. Но рация! Эта новость хуже, чем просто появление охранника. Если он вызовет подкрепление или скажет, чтобы заблокировали дорогу, возможно, мне будет сложновато объяснить кое-что из того, чем я сейчас занимаюсь.

Я посмотрел на Яворски. Он был почти готов, и все же я недоволен, как все сделано. Слишком много грязи, я так и не нашел того, что искал. Было несколько моментов, когда казалось, что я нахожусь на грани чего-то прекрасного, какого-то удивительного откровения, чего-то… Чего? Луна, вода за окном, все на месте, а ничего не происходит. И вот я здесь, с незаконченным, нечистым, неаккуратным, не радующим глаз насильником детей, да еще охранник уже на пути к нам.

Ненавижу делать поспешные выводы. Принятие решения — такой важный момент, настоящее облегчение для нас — Пассажира и меня самого. Но какой у меня был выбор? Довольно долго — слишком долго, правда, и мне на самом деле стыдно за это — я думал о том, чтобы убить охранника и продолжить. Это было бы легко, и мог бы продолжить свои исследования как бы сначала…

Но нет. Конечно, нет. Не пойдет. Охранник невиновен, так же невиновен, как большинство жителей Майами. Возможно, самое плохое, что он делал в жизни, — несколько раз выстрелил вслед удаляющимся водителям на шоссе Пальметто. Чист практически как снег. Нет, нужно спешно отступать. Вахтеру придется остаться не совсем законченным, мне — не совсем удовлетворенным. Ничего, в следующий раз повезет больше.

Я посмотрел на это грязное, ничтожное насекомое и почувствовал, как меня заполняет отвращение. Из него сочились слюна, сопли и кровь одновременно, безобразное мокрое месиво покрывало лицо. Тонкая струйка крови вытекала изо рта. Быстрым движением я перерезал Яворски горло. И тут же пожалел о своей поспешности. Оттуда вырвался ужасный кровавый фонтан, который придал сцене еще более прискорбный вид. Да, непростительная ошибка. Чувствуя себя нечистым и неудовлетворенным, я рванул к лестничной клетке. Тихое и раздраженное бормотание Темного Пассажира преследовало меня.

Я выскочил на второй этаж и проскользнул к незастекленному окну. Внизу был виден карт для гольфа, на котором приехал полицейский. Передом он стоял в сторону Олд-Катлер, то есть, надеюсь, охранник приехал с другой стороны и не видел моей машины. Рядом с картом стоял толстый и смуглый молодой человек с черными волосами и тонкими черными усиками. Он смотрел вверх на здание, к счастью — в противоположную от меня сторону.

Что он успел услышать? Это его обычный маршрут? Хочется надеяться. Если он действительно что-то услышал… Если он, стоя снаружи, успел вызвать подмогу, скорее всего меня поймают. И каким бы умным и бойким на язык я ни был, не думаю, что мне удастся отвертеться.

Молодой охранник дотронулся большим пальцем до уса и погладил его, как бы поощряя к дальнейшему росту. Насупился, обвел взглядом фасад. Я отпрянул. Когда через мгновение я снова выглянул, то увидел только его макушку. Охранник заходил в здание.

Я подождал, пока не услышал его шаги на лестнице. Тогда я высунулся из окна, повис между первым и вторым этажом, держась на грубом цементном подоконнике на кончиках пальцев, а потом спрыгнул. Я сильно ударился, подвернул лодыжку на камне, ободрал костяшки пальцев. Затем самой быстрой в мире хромающей походкой я нырнул в тень и понесся к машине.

Когда я наконец плюхнулся на водительское сиденье, сердце мое выскакивало из груди. Я оглянулся и не увидел никаких признаков охранника. Завел двигатель и, все еще не включая света, выехал, как только мог быстро и бесшумно, на Олд-Катлер-роуд, в сторону южного Майами, длинной дорогой — по автостраде Дикси. Пульс все еще колотил в ушах. Какой глупый риск! Никогда еще не делал ничего подобного так импульсивно, вообще раньше ничего не предпринимал без тщательного планирования. Кодекс Гарри: осторожность, безопасность, подготовленность. Темные Скауты.

И вместо этого — такая неосторожность. Меня ведь могли поймать. Меня могли увидеть. Глупо, глупо — если бы я вовремя не услышал молодого охранника, мне, наверное, пришлось бы убить его. Убить невинного человека — жестоко; я почти уверен, что Гарри не одобрил бы такого. А еще это было бы нечисто и неприятно.

Конечно, я еще далеко не в безопасности. Охранник легко мог записать номер моей машины, если проезжал мимо нее на своем карте для гольфа. Я безмозгло и нелепо рисковал, пошел против всех тщательно отработанных процедур, поставил на кон всю свою тщательно выстроенную жизнь — ради чего? Ради эмоционального убийства? Стыдно, приятель.

И в самом дальнем углу моего разума отозвалось эхом — конечно, стыдно! — и знакомый смешок.

Я глубоко вздохнул и посмотрел на руку на рулевом колесе. Но ведь это действительно возбуждает, верите? Первобытное волнение, полное жизни и новых ощущений, и — глубокое разочарование. Что-то совершенно новое и интересное. И странное ощущение, что все это куда-то должно привести, в какое-то важное место, новое и все-таки знакомое. В следующий раз надо бы изучить вопрос чуть лучше.

Не то чтобы этот следующий раз действительно состоится, конечно. Разумеется, я больше никогда не совершу ничего настолько глупо и импульсивно. Но один раз в жизни — даже забавно.

Ладно. Поеду домой, приму исключительно долгий душ и к тому времени, когда буду готов…

Время. Никто не звал его и не просил стучаться мне в голову. Я договорился встретиться с Ритой, и, если верить часам на моей приборной доске, примерно сейчас. И ради какой же темной цели? Я не могу знать, что происходит в мозгу женщины. Как мне могло в голову прийти это «ради какой» в момент, когда все мои нервные окончания стояли дыбом и йодлем орали от разочарования? Мне все равно. Меня правда не волнует, какие бы острые наблюдения она ни делала по поводу дефектов моего характера. Раздражает, что я буду вынужден тратить время на выслушивание всей этой ерунды, тогда как у меня есть более важные темы для размышления. В первую очередь надо подумать о том, что еще следовало бы сделать из того, чего я не сделал с моим дорогим брошенным Яворски. Со мной произошло столько нового, сравнимого с грубо прерванным, незавершенным оргазмом, что потребуются самые мощные ментальные усилия; необходимо подумать, поразмыслить, попробовать понять, куда меня все это ведет. И как соотносится с тем, другим художником, который ходит за мной тенью и бросает вызов своей работой?

И со всем этим грузом зачем мне прямо сейчас понадобилась Рита?

Но, конечно же, я поеду к ней. И, разумеется, мой визит к ней на самом деле скромно окажет добрую услугу в том случае, если мне потребуется алиби на время моего приключения с маленьким вахтером. «Почему, детектив, как вы могли подумать, что я?.. Кроме того, в это время я как раз ругался со своей подружкой. Э-э… бывшей подружкой, если быть точным». Потому что у меня нет абсолютно никаких сомнений, что Рита просто хочет (каким словечком мы это дело в последнее время называем?)… «оторваться»? Да, Рита хочет, чтобы я пришел и она смогла на мне оторваться. У меня есть ряд серьезных дефектов характера, на которые ей необходимо указать в сопровождении взрыва эмоций, так что мое присутствие обязательно.

Я решил задержаться еще на минутку, чтобы привести себя в порядок. Поехал назад в сторону Гроув, припарковался на дальнем конце моста через канал. Из-под деревьев, растущих по берегам канала, я прикатил пару крупных обломков коралловых рифов, сунул их в свою большую сумку, в которой лежали полиэтилен, перчатки и нож, и забросил ее на середину канала.

Еще раз я остановился у небольшого темного парка почти у дома Риты и тщательно вымылся. Мне нужно выглядеть аккуратно и презентабельно; когда на тебя кричит разъяренная женщина, это следует рассматривать как полуофициальное мероприятие.

Представьте себе мое удивление, когда я позвонил в ее дверь несколькими минутами позже. Она не распахнула дверь настежь, не стала расшвыривать мебель и оскорблять меня. На самом деле Рита открыла дверь очень медленно и осторожно, наполовину спрятавшись за нее, как будто страшно боялась чего-то, что могло ее ждать с обратной стороны. И то, что за дверью ждал я, говорило о ее редком здравом смысле.

— Декстер?.. — мягко и стеснительно произнесла она. Казалось, она не уверена, хочет ли, чтобы я отвечал или нет. — Я… я не думала, что ты приедешь.

— И все же я здесь, — любезно отвечал я.

Она ненормально долго молчала. Наконец приоткрыла дверь чуть шире и сказала:

— Ты… зайдешь?.. Пожалуйста…

И если ее слабый и неуверенный тон, которым на моей памяти Рита никогда не пользовалась, был для меня сюрпризом, то представьте, как меня поразило то, что на ней было надето. Думаю, эта штука называется пеньюар или, возможно, неглиже — одним словом, ткани на ее сооружение ушло минимум. Как бы это ни называлось, оно, несомненно, было на ней надето. И как бы неестественно это ни звучало, наряд предназначался мне.

— Пожалуйста… — повторила она.

Ну, это уже будет немного слишком, правда: что, подразумевается, я должен здесь делать? Во мне еще бурлил неудачный эксперимент с вахтером; с заднего сиденья сочилось недовольное ворчание. А быстрая проверка ситуации во многом свидетельствовала о том, что я попал в капкан между дорогой Деб и Темным Художником, а теперь ожидается, что здесь я проделаю нечто свойственное человеку вроде… Кстати, вроде чего? Она ведь не хочет… то есть она ведь не хочет конца нам обоим? Что здесь происходит? И почему происходит со мной?

— Я отправила детей к соседям, — сказала Рита и толкнула дверь бедром.

Я вошел.

Не могу придумать, как описать то, что произошло потом, ни один из вариантов не кажется адекватным. Она пошла в сторону дивана. Я следом. Она села. Я тоже. Казалось, она испытывает неловкость, как будто чего-то ждет, а так как я не совсем понимал чего, то я вернулся к мыслям о незаконченной работе с Яворски. Если бы у меня только было чуть больше времени! Что бы я мог сделать!

Пока я думал обо всем этом, до меня вдруг дошло, что Рита тихо плачет. Какое-то время я смотрел на нее, пытаясь прогнать из сознания образ освежеванного и бескровного вахтера. Провалиться мне на месте, если я понимаю, отчего она плачет, но поскольку я так долго и тщательно практиковался в имитации человеческих проявлений, я знал, что должен успокоить ее. Я склонился к ней, обнял за плечо.

— Рита, — сказал я. — Ну ладно, ладно.

Не особенно подходящие для меня слова, но их рекомендуют многие эксперты. И они оказались эффективными. Рита потянулась ко мне и прижалась лицом к груди. Я крепче обнял ее, что позволило увидеть часы на запястье. Меньше часа назад эта самая рука сжимала филейный нож над маленьким вахтером. От этой мысли у меня закружилась голова.

И правда, я не знаю, как это произошло, но это произошло. Еще какое-то время я поглаживал ее, приговаривая «ну-ну, ладно, ладно», а сам смотрел на мышцы своих рук, сенсорной памятью пальцев ощущая пульс, взрыв энергии и яркость ножа, взрезающего живот Яворски. А в следующее мгновение…

Думаю, Рита посмотрела на меня. И я вполне уверен, что тоже посмотрел в ответ. И все же я видел не Риту, а аккуратную кучку прохладных и бескровных конечностей. Ритины руки расстегивали мне ремень, а я слышал громогласный недовольный голос Темного Пассажира. А чуть позже…

Так. Все же это непостижимо. То, что здесь, на диване… Как это вообще могло произойти?

К тому времени когда я забрался к себе в постель, сил у меня не осталось совсем. Обычно я не сплю долго, но сегодня казалось, что мне может потребоваться целых тридцать шесть часов. Подъемы и спады прошедшего вечера, напряжение от такого множества новых ощущений — все это действовало опустошающе. Конечно, не настолько опустошающе, как для Яворски, этого маленького мерзавца, но я использовал всю свою месячную норму адреналина за один стремительный вечер. Я не мог даже думать, что означал каждый из его элементов, начиная со странного толчка, бросившего меня в безумный и стремительный ночной полет, до совершенно невообразимых вещей, происшедших между нами с Ритой. Когда я уходил, она спала и выглядела явно намного счастливее. Но запутавшийся бедняга — Темный Декстер — снова не может ни в чем разобраться, поэтому не успела моя голова коснуться подушки, как я почти мгновенно заснул.

…И вот я снова над городом, как стремительно парящая, гибкая птица, и холодный воздух обтекает меня, то тянет вверх, то бросает вниз, туда, где лунный свет рябит на воде, и я влетаю в тесную холодную комнату для убийств, где маленький вахтер смотрит на меня и смеется, распростертый под занесенным ножом, смеющийся, и это усилие перекашивает его лицо, изменяет его, и теперь это уже не Яворски, а женщина, и человек, держащий нож, смотрит вверх, туда, где парю я, — над скрученными красными внутренностями, и он поднимает лицо, а за дверью я слышу Гарри и поворачиваюсь как раз перед тем, как увидеть, кто лежит на столе, но…

Я просыпаюсь. Головная боль такая, будто о голову раскололи арбуз. Ощущение такое, как будто я вообще не закрывал глаз, хотя часы у кровати утверждают, что уже 5.14.

Еще один сон. Еще один междугородный звонок на мою фантомную вечернюю линию. Неудивительно, что я непреклонно отказывался видеть сны большую часть своей жизни. Как глупо: какие плоские и очевидные символы. Полностью неконтролируемая, тревожная мешанина, отвратительный и вульгарный нонсенс.

Теперь я уже не мог снова заснуть, перед глазами — все те же инфантильные образы. Если уж я вижу сны, не могли бы они больше подходить мне, быть интереснее и разнообразнее?

Я сел и потер пульсирующие виски. Жуткое и утомительное оцепенение вдруг спало с меня, точно корка с раны, и я сел на кровати в каком-то непонятном дурмане. Что со мной происходит? И почему это не может происходить с кем-нибудь еще?

Сон не был похож на предыдущие, однако я не уверен, что знаю, в чем разница или что он означает. Последний раз я не сомневался, что должно произойти новое убийство, я даже знал где. Но сейчас…

Я зевнул и пошлепал в кухню выпить воды. Голова Барби сделала «так-так», когда я открыл холодильник. Я стоял и смотрел, потягивая воду из большого стакана. Яркие голубые глаза смотрели на меня не мигая.

Почему мне приснился этот сон? Может, просто переутомление от похождений прошедшего вечера включило на воспроизведение мое расшатанное подсознание? Раньше я никогда не ощущал переутомления; на самом деле это всегда давало выход напряжению. Впрочем, раньше я никогда не оказывался так близко к катастрофе. Но при чем здесь сон? Некоторые из его образов были болезненно натуральны: Яворски и Гарри, не увиденное лицо человека с ножом. Однако хватит. Зачем беспокоить меня ерундой из учебника психологии для начинающих?

Зачем вообще беспокоить меня этим сном? Мне он не нужен. Мне нужен отдых, и вместо него — вот он я, играю в кухне с куклой Барби. Я снова качнул головку: «так-так». Опять же, при чем здесь Барби? И как мне разобраться во всем, чтобы осталось время на спасение карьеры Деборы? Как я могу обманывать Ла Гэрту, когда бедняга так увлеклась мной? И, во имя всего святого, если оно действительно существует, зачем Рите понадобилось делать ЭТО со мной?

Неожиданно все напомнило запутанную мыльную оперу, и это было уже слишком. Я нашел аспирин, прислонился к кухонному шкафу и выпил три таблетки. Наплевать на вкус. Я никогда не любил лекарства в любом виде, кроме как для утилитарного использования.

Особенно после того, как умер Гарри.

Глава 16

Гарри умер не быстро, и он умер не легко. На смерть он отвел себе ужас как достаточно времени, и это было первым и последним в его жизни проявлением эгоизма. Гарри умирал полтора года, небольшими периодами: то ускользал из жизни на несколько недель, то отвоевывал назад почти все свои силы, а мы сходили с ума, теряясь в догадках. Уйдет ли сейчас, в этот раз, или окончательно победит? Мы не могли предугадать, а поскольку это был именно Гарри, сдаться для нас было глупостью. Гарри все сделает как надо, не важно, насколько ему трудно, но какое это имеет значение, когда умираешь? Правильно ли бороться и цепляться и своей бесконечной смертью заставлять нас страдать, если смерть все равно приближалась, что бы Гарри ни делал? Или правильно вот так ускользнуть, элегантно и без суеты?

В девятнадцать лет я, конечно же, не знал ответа, хотя о смерти мне было известно гораздо больше остальных прыщавых придурков со второго курса университета Майами, где я учился.

И как-то чудным осенним днем, когда я шел в сторону Студенческого Союза после лекции по химии, недалеко от меня появилась Дебора.

— Дебора, — позвал я ее, как мне казалось, очень по-студенчески, — пойдем выпьем колы.

Гарри советовал мне чаще появляться в Союзе и пить там колу. Так мне легче будет сойти за человека, а также научиться вести себя как другие люди. И конечно, он был прав. Несмотря на вред для моих зубов, я очень многое узнавал о представителях этого неприятного биологического вида.

Дебора, которая в свои семнадцать уже была очень серьезной, покачала головой.

— Папа, — сказала она.

И очень скоро мы ехали через весь город в хоспис, куда поместили Гарри. Хоспис сам по себе уже не есть добрая новость. Это значит, врачи говорят, что Гарри готов умереть, и полагают, что он будет с ними сотрудничать.

Когда мы приехали, Гарри выглядел не слишком хорошо. На фоне белых простыней он был такой зеленый и тихий, что я подумал — мы опоздали. От своей долгой борьбы он стал худым и костлявым, будто что-то пожирало его изнутри. Аппарат искусственного дыхания рядом с ним издавал шипение — звук Дарта Вейдера[22] из живой могилы. Гарри был жив, строго говоря.

— Папа, — сказала Дебора, взяв его за руку. — Я привела Декстера.

Гарри открыл глаза, и его голова перекатилась в нашу сторону, словно некая невидимая сила подтолкнула ее с дальнего края подушки. Но глаза были не его. Какие-то темные углубления, тусклые и пустые, необитаемые. Тело Гарри, может быть, еще было живым, но он уже ушел из дому.

— Нехорошо, — сказала нам медсестра. — Мы ведь хотим, чтобы ему было сейчас удобно.

И занялась большим шприцем: наполнила его, подняла вверх, нажала на поршень, чтобы выпустить пузырек воздуха.

— …подождите… — Звук был таким тихим, мне вначале показалось, что это аппарат искусственного дыхания. Я обвел глазами палату и наконец остановил их на том, что осталось от Гарри. — …подождите… — повторил он, кивая в сторону медсестры.

А она или не слышала его, или решила проигнорировать. Подошла к нему сбоку, аккуратно подняла похудевшую руку и начала протирать ее ватным тампоном.

— …нет… — выдохнул Гарри, тихо, почти неслышно.

Я посмотрел на Дебору. Она стояла, вся — внимание, идеальная поза формальной неуверенности. Снова взглянул на Гарри. Он смотрел прямо мне в глаза.

— …не надо… — произнес он, и теперь в его глазах появилось нечто, напоминающее ужас, — укол… не надо.

Я шагнул вперед и удержал руку медсестры, не дав ей воткнуть иглу в вену Гарри.

— Подождите, — сказал я.

Она посмотрела на меня, и на мгновение что-то мелькнуло в ее глазах. Я чуть не отшатнулся от неожиданности. Холодная ярость, реакция не человека, но рептилии — «Я хочу», как будто мир — ее собственная площадка для игр. Мгновенная вспышка, но я уверен, что прав. Ей хотелось вогнать иглу мне в глаз за то, что ее остановили. Ей хотелось воткнуть ее мне в грудь и вертеть ею, пока у меня не выскочат ребра, а сердце не окажется в ее руках и она не начнет выдавливать, выкручивать, вырывать из меня жизнь. Передо мной был монстр, охотник, убийца. Хищник, бездушный и бессердечный.

Как и я сам.

Однако ее деланная улыбка вернулась очень скоро.

— Что такое, голубчик? — спросила она, ласково так — самая настоящая Последняя Сестра Милосердия.

Я почувствовал, что язык вдруг стал слишком велик для рта, казалось, прошло несколько минут, пока я смог ответить:

— Он не хочет, чтобы ему делали укол.

Сестра снова улыбнулась; улыбка, чудная такая штучка, устроилась у нее на лице, прямо благословение Господне.

— Ваш папа очень болен. Ему очень больно.

Она подняла шприц иглой вверх, и луч света из окна мелодраматично отразился в ней. Игла засияла, как тот самый Святой Грааль.

— Нужно сделать ему укол, — сказала она.

— Он не хочет, — ответил я.

— Ему больно, — сказала она.

Гарри что-то промолвил, но я не расслышал. Мои глаза замкнулись на Сестре, ее — на мне, два монстра с одним и тем же куском мяса между ними. Не отводя от нее взгляда, я наклонился к нему.

— …Я… хочу… боль… — произнес Гарри.

Я бросил на него взгляд. В этом почти сформировавшемся скелете, уютно свернувшемся под одеялом, с прической «ежиком», слишком пышной для его головы, я увидел, что Гарри вернулся и продолжает пробивать себе дорогу в тумане.

Я снова посмотрел на Последнюю Сестру.

— Ему хочется боли, — отрезал я и где-то в ее нахмурившихся бровях, раздраженном рывке головой услышал рев дикого зверя, наблюдающего, как его добыча летит в пропасть.

— Я должна рассказать доктору, — сказала она.

— Хорошо, — ответил я, — мы подождем.

Я проследил, как она выплыла в коридор, как крупная хищная птица. Я почувствовал прикосновение. Гарри следил за мной, как я наблюдал за Последней Сестрой.

— Ты… понимаешь… — сказал Гарри.

— Ты о сестре?

Он закрыл глаза и слегка кивнул — всего один раз.

— Да. Я понимаю.

— Как… ты… — сказал Гарри.

— Что? — потребовала Дебора. — О чем это вы говорите? Папа, как ты себя чувствуешь? Что это значит — «как ты»?

— Как я насчет медсестры. Он имеет в виду, не приударить ли мне за сестрой, Деб, — выкрутился я и снова повернулся к Гарри.

— О, ну да, — пробормотала Дебора, а я уже полностью сконцентрировался на Гарри.

— Что она сделала? — спросил я его.

Он попытался поднять голову, но сумел лишь слегка качнуть ею. Поморщился. Стало ясно, что боль возвращалась, как он и хотел.

— Слишком много, — произнес Гарри. — Она колет… слишком много…

Он снова тяжело задышал и закрыл глаза. В тот день я, наверное, совсем отупел, потому что сразу не понял, что он имеет в виду.

— Слишком много чего?

Гарри открыл затуманенный болью глаз.

— Морфина, — прошептал он.

В меня как будто ударила вспышка молнии.

— Слишком большая доза, — дошло до меня. — Она убивает слишком большой дозой. А в таком месте, как здесь, это практически ее работа, никто не будет задавать вопросов! Так это же…

Гарри снова сжал мне руку, и я прекратил болтовню.

— Не дай ей, — хрипло произнес он. — Не дай ей снова усыпить меня.

— Пожалуйста, — голос Деборы звучал так, как будто вот-вот порвется, — парни, о чем вы говорите?

Я посмотрел на Гарри, но он закрыл глаза — внезапный приступ боли навалился на него.

— Он считает… м-м… — начал я и тут же умолк. Дебора, конечно, знать не знала, кто я такой, а Гарри совершенно твердо велел мне держать ее в неведении. Что я мог рассказать ей, не открыв чего-то?

— Он думает, что сестра колет ему слишком много морфина, — наконец сказал я. — Намеренно.

— Бред, — ответила Деб. — Она ведь медсестра. Гарри взглянул на нее, но промолчал. Если честно, то и мне нечего было ответить на невообразимую наивность Деб.

— Что мне делать? — спросил я Гарри.

Гарри посмотрел на меня очень долгим взглядом. Сначала я подумал, что от боли его разум блуждает где-то, потом понял, что Гарри очень даже на месте. Он так сильно сжал челюсти, казалось, кости вот-вот пробьют его тонкую бледную кожу, а глаза были такими ясными и острыми, какими я их никогда не видел после того, как он в первый раз дал «рецепт Гарри».

— Останови ее, — наконец сказал он.

По всему телу у меня пробежала сильная дрожь. Остановить ее? Разве это возможно? Или он имеет в виду — остановить ее? До сих пор Гарри помогал мне контролировать моего Темного Пассажира, скармливая ему бездомных собак, беря с собой на охоту на оленей. Однажды мы ездили с ним ловить одичавшую обезьяну, которая терроризировала южный район Майами. Она так напоминала человека, но, конечно же, была не права. Чудесный день.

Мы прошли всю теорию вопроса: как выслеживать, как избавляться от улик и так далее. Гарри знал, что в один прекрасный день ЭТО произойдет, и он хотел подготовить меня к тому, что ЭТО придется сделать. Однако он всегда сдерживал меня от того, чтобы я на самом деле сделал ЭТО. Но сейчас — остановить ее? Он правда это имеет в виду?

— Пойду поговорю с врачом, — сказала Дебора. — Пусть распорядится уменьшить дозировку.

Я открыл было рот, но Гарри сжал мне руку и болезненно кивнул.

— Иди, — сказал он, и Дебора на мгновение задержала на нем взгляд, прежде чем повернуться и уйти в поисках врача.

Когда она вышла, в комнате повисло мертвое молчание. Я не мог ни о чем думать, кроме того, что сказал Гарри. «Останови ее». И я не мог придумать никакой иной интерпретации, кроме как той, что он наконец дает мне свободу, разрешение на Настоящее Дело. Я не решался спросить его, это ли он хотел сказать, из страха выяснить, что он имеет в виду что-то другое. Поэтому я долго-долго стоял и смотрел через небольшое окошко на сад, где брызги красных цветов окружали фонтаны.

Время шло. Во рту пересохло.

— Декстер, — наконец сказал Гарри.

Я не ответил. Ничего не мог придумать адекватно моменту.

— Такие дела, — медленно произнес Гарри с болью в голосе, и наши глаза встретились.

Он улыбнулся мне неестественной полуулыбкой, увидев, что я наконец снова с ним.

— Я скоро уйду, — произнес Гарри. — Я не могу помешать тебе быть… таким, какой ты есть.

— Каким, пап? — спросил я.

Он сделал немощное движение хрупкой рукой.

— Рано или поздно… тебе… понадобится… сделать это с человеком, — сказал он, и от этой мысли я почувствовал, как кровь запела у меня в жилах. — С человеком, который… этого заслуживает.

— Как медсестра.

Мое горло совершенно пересохло.

— Да, — сказал он и надолго закрыл глаза. Потом заговорил снова неуверенным от боли голосом: — Она это заслужила, Декстер. — Еще один неровный вздох. Во рту у Гарри что-то потрескивало, как будто тоже в горле пересохло. — Она сознательно дает пациентам слишком большие дозы… Убивает их… Убивает… намеренно. Она убийца, Декстер… Убийца.

Я откашлялся. Голова слегка кружилась, и вообще я чувствовал себя не очень, но, в конце концов, это такой важный момент в жизни молодого человека.

— Ты хочешь… — начал я и замолчал: голос сорвался. — То есть нормально, если я… остановлю ее, пап?

— Да, — ответил он. — Останови ее.

По какой-то причине мне хотелось быть абсолютно уверенным.

— Ты имеешь в виду, ты знаешь… как я делал… с… ты знаешь… с обезьяной?

Глаза Гарри были закрыты, он явно уплывал вдаль на растущей волне боли. Он вздохнул, тихо и неровно.

— Останови медсестру, — сказал он. — Как… обезьяну. Голова его слегка отклонилась назад, он задышал чаще, но так же неровно.

Так.

Вот оно.

Останови медсестру так же, как и обезьяну. Звучит достаточно дико. Но для моего безумно звенящего мозга все это казалось музыкой. Гарри дал мне свободу. У меня есть разрешение. Мы говорили, что однажды это должно произойти, однако он удерживал меня. До сих пор.

Сейчас…

— Мы говорили… об этом, — сказал Гарри, не открывая глаз. — Ты знаешь, что делать…

— Я видела врача. — В палату влетела Дебора. — Он зайдет и исправит дозировку в рецептурном листе.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как Нечто поднимается во мне от основания позвоночника, какая-то электрическая волна тряхнула меня и накрыла капюшоном. — Пойду побеседую с медсестрой.

Дебора выглядела испуганной, может быть, из-за моего тона.

— Декстер… — сказала она.

Я сделал паузу, стараясь обрести контроль над варварским ликованием, все возрастающим во мне.

— Не люблю неясностей.

Мой голос показался странным даже мне самому. Я прошел мимо Деборы быстрее, чем она могла бы зарегистрировать выражение моего лица.

И в коридоре хосписа, протискиваясь между тюками чистого, хрустящего, белого постельного белья, я почувствовал, как Темный Пассажир в первый раз становится Новым Водителем. Декстер сразу растворился, стал почти невидимым — светлые полосы на чутком и прозрачном тигре. Я смешался с ним, меня почти невозможно увидеть, но я здесь, хожу кругами против ветра, выслеживая свою жертву. Во всепожирающей вспышке свободы, на пути к совершению ЭТОГО впервые в жизни, с санкции всемогущего Гарри, я отступал, сливался с темным фоном своего собственного темного «я», в то время как другое «я» припадало к земле и рычало. Я сделаю ЭТО наконец. Сделаю то, ради чего создан.

И я сделал.

Глава 17

И я сделал. Так давно, а память все еще пульсирует во мне. Конечно же, у меня сохранилась та капелька крови на стеклышке. Она была моей первой, и я мог в любое время вызвать воспоминания — стоило только достать препарат и посмотреть на него. Я так и делал, довольно часто.

Тот день был особенным для Декстера. Последняя Сестра стала Первой Подружкой, и она открыла передо мной много прекрасных дверей. Я так много узнал, обнаружил так много нового.

Но почему я принялся вспоминать Последнюю Сестру сейчас? Почему вся эта серия событий отшвырнула меня назад через время? Я не могу позволить себе воспоминаний о своей первой паре длинных штанов. Мне нужно взорваться действием, принимать крупные решения, вершить великие дела. Вместо того чтобы сентиментально прогуливаться по тропинкам памяти и барахтаться в сладких воспоминаниях первого стеклышка с капелькой крови.

Которой, только теперь я подумал об этом, не взял у Яворски. Такая вот мелочь, абсолютно не важная деталь, но она может превратить сильного мужчину, человека действия, в суетливого, хнычущего невротика. Мне нужен его препарат. Без него смерть Яворски будет бессмысленной. Весь этот идиотский эпизод — хуже тупой, импульсивной глупости: он не завершен. У меня нет препарата.

Я помотал головой, пытаясь спазматически объединить клетки серого вещества в единый синапс. Я уже наполовину решил взять катер и съездить на утреннюю прогулку. Может быть, соленый воздух выветрит тупость из моего черепа. Или отправиться на юг, к Тэрки-Пойнт,[23] в надежде, что из-за радиации я снова мутирую в рациональное существо. Вместо этого я сварил кофе. Действительно, препарата нет. Опыт обесценен. Без препарата я мог бы с таким же успехом просто остаться дома. Примерно так. И все-таки кое-какая награда мне досталась. Я улыбнулся, вспоминая смешение лунного света со сдавленными криками. Какой же я все-таки безрассудный маленький монстр! Такого эпизода у меня еще не было. Неплохо время от времени вырываться из скучной рутины. И еще была Рита, конечно, но я не знаю, что тут и думать. Вместо этого я подумал о прохладном бризе, обдувающем извивающегося маленького человека, которому нравилось мучить детей. Можно сказать, счастливо провел время. С другой стороны, за десять лет память потускнеет, и без стеклышка с каплей крови я не смогу вернуть ее. Мне нужен мой сувенир. Ладно, посмотрим.

Пока варился кофе, я проверил, не принесли ли газету, впрочем, без особой надежды. Половина седьмого — слишком рано для газеты, а по воскресеньям ее чаще всего приносят после восьми. Еще один явный пример дезинтеграции общества, что так беспокоило Гарри. Так вот: если вы не можете вовремя принести мне газету, неужели вы ждете, что я воздержусь от того, чтобы убивать людей?

Нет газеты. Ну и ладно. Освещение в прессе моих приключений никогда меня особо не интересовало. И Гарри предупреждал меня, что вести записи — идиотизм. Напрасно он так — я редко даже заглядываю в обзоры о моих представлениях. Нынешний случай, конечно, несколько отличается, так как я слишком импульсивен и теперь слегка беспокоюсь, что недостаточно тщательно замел следы. Потом мне чуть-чуть любопытно, что скажут о моей неожиданной вечеринке. И вот я сидел со своим кофе около сорока пяти минут, пока не услышал, как газета шмякнулась о дверь.

Я сходил за ней, развернул.

Кажется, ну что еще можно сказать о журналистах? О них столько сказано и написано — энциклопедии. Так вот: они крайне редко отягощены памятью. Та же самая газета, которая недавно трубила «УБИЙЦА ЗАГОНЯЕТ ПОЛИЦИЮ В УГОЛ», теперь кричит: «ИСТОРИЯ ЛЕДЯНОГО ЧЕЛОВЕКА ТАЕТ». Длинная и милая заметка, очень драматично написанная, детализирующая обнаружение на стройке неподалеку от Олд-Катлер-роуд жестоко обезображенного тела. «Представитель полиции Майами» (я уверен, подразумевается детектив Ла Гэрта) считает, что выводы делать слишком рано, но, возможно, это убийство в подражание. Однако газета выдвигает собственные умозаключения (еще одна штука, которой они редко стесняются) и вслух интересуется, а действительно ли известный джентльмен в заточении, мистер Макхейл, является настоящим убийцей? Или настоящий убийца на самом деле все еще на свободе, о чем свидетельствует последнее грубейшее надругательство над общественной моралью? Ибо, предусмотрительно обращает наше внимание газета, как мы можем поверить, что двое таких убийц могут одновременно находиться на воле? Все настолько умело обосновано, что я подумал: если бы столько энергии и умственных усилий они направили на расследование убийств, сегодня все было бы уже кончено.

Хотя, разумеется, почитать интересно. И, конечно, прочитанное наталкивает на размышления. Боже правый, неужели возможно, чтобы безумное животное все еще было на свободе? Разве можно чувствовать себя в безопасности в такой обстановке?

Зазвонил телефон. Я взглянул на часы: 6.45. Дебора.

— Я как раз читаю, — произнес я в трубку.

— Ты говорил «больше», — сказала Дебора. — Больше брызг.

— А разве не так? — спросил я невинным голосом.

— Но это даже не шлюха. Почасовой вахтер из средней школы искромсан на стройке на Олд-Катлер. Что за черт, Декстер?

— Ты ведь знаешь, что я не совершенен, не так ли, Дебора?

— Дело даже не вписывается в шаблон — где холод, как ты говорил? Куда делось ограниченное пространство?

— Мы в Майами, Деб, здесь воруют все.

— Это даже не подражание. Вообще ни на что другое не похоже. Даже Ла Гэрта поняла правильно. Она уже сказала не для прессы. Черт возьми, Декстер. Задницей чувствую, что это просто случайный придурок или наркоман.

— Знаешь, не совсем справедливо обвинять меня.

— Иди к черту, Декс! — сказала она и повесила трубку.

Утренние телепрограммы отвели шокирующей находке по целых девяносто секунд. Прилагательные на Седьмом канале были лучшими. И никому не было известно больше того, о чем написала газета. Все выражали возмущение, и мрачная атмосфера катастрофы накладывалась на все — вплоть до прогноза погоды; впрочем, уверен, что большей частью это объясняется отсутствием видеоряда.

Еще один прекрасный день в Майами. Изуродованные трупы, днем возможны небольшие осадки.

Я оделся и пошел на работу.

Допускаю, что у меня был скрытый мотив отправиться на работу так рано, поэтому я решил подкрепиться, остановившись у киоска с выпечкой. Я купил два жареных пирожка, яблочные оладьи и рулет с корицей размером с мою запаску. Пирожок и оладьи я съел, бодро пробираясь через летальный поток транспорта. Не знаю, как мне удается без последствий съедать такое количество выпечки. Я не набираю вес, не покрываюсь прыщами, и, хотя это может показаться несправедливым, положа руку на сердце, мне не на что жаловаться. Я получился вполне удачным с точки зрения всякого генетического дерьма: хороший обмен веществ, рост и сила, все, что помогает в моем хобби. И мне говорили, что на меня не противно смотреть — что я считаю вполне приемлемым комплиментом.

Мне также не нужно слишком много сна, что нелишне сегодня утром. Я надеялся приехать достаточно рано, чтобы опередить Винса Мацуоку; по-моему, мне это удалось. В его кабинете было темно, когда я пробрался туда, сжимая в качестве камуфляжа белый пакет с выпечкой. Я быстро и внимательно осматривал его место работы в поисках явных улик — коробки с надписью «ЯВОРСКИ» и вчерашней датой.

Я нашел ее и быстро вытащил несколько образцов ткани. Там их было достаточно. Натянул резиновые перчатки и на мгновение прижал образец к стеклышку для лабораторных препаратов. Я полностью отдаю себе отчет в том, насколько глупо так дополнительно рисковать, но у меня должен быть свой препарат.

Только я сунул его в барсетку, как сзади услышал шаги Винса. Я быстро расставил все на свои места и вихрем метнулся к двери, чтобы встретить его лицом к лицу.

— Боже мой, — сказал я. — Ты двигаешься так тихо. Тебя точно ниндзя тренировали.

— У меня два старших брата, — ответил Вине. — Это — то же самое.

Он с удивлением посмотрел на мой пакет.

— Да благословит тебя Будда, кузнечик. Что это?

Я бросил ему пакет. Тот ударился о его грудь и соскользнул на пол.

— Ну, вот тебе и ниндзя, — сказал я.

— Чтобы функционировать, моему тонко настроенному организму необходим кофе, — ответил Вине, наклоняясь поднять пакет. — Что здесь? Было больно. — Он засунул руку в пакет, нахмурив брови. — Хорошо бы не части тела.

Он вытащил огромный рулет с корицей и осмотрел его по всей длине.

— Ай, карамба, моя деревня не в этом году вымрет с голоду. Мы очень благодарны, кузнечик. — Он поклонился, держа рулет в руке. — Возвращенный долг — благословение для всех нас, дитя мое.

— В таком случае нет ли у тебя протокола осмотра того, что нашли сегодня ночью на Олд-Катлер?

Вине откусил огромный кусок рулета. Его губы блестели от глазури.

— М-м-м, — промычал он и проглотил кусок. — Мы чувствуем себя вне игры?

— Если «мы» — это Дебора и я, то да. Я обещал ей посмотреть протокол.

— Вуф, — произнес он с полным ртом рулета. — В эо ашу аш по-о ко-офи.

— Прости меня, хозяин, — сказал я. — Твой язык кажется мне странным.

Он прожевал и проглотил.

— Я сказал, что в этот раз у нас по крайней мере полно крови. Но ты опять в пролете. Делом уже занимается Брэдли.

— Я могу посмотреть дело? Он снова откусил.

— Он был е-ё ыой…

— Совершенно верно, согласен. А теперь по-английски. Вине снова проглотил.

— Я говорю, он был еще живой, когда ему отрезали ногу.

— Человеческие существа такие жизнерадостные, не так ли?

Вине взял со стола дело и протянул мне, одновременно откусывая огромный кусок рулета. Я схватил папку.

— Я пошел, — сказал я, — пока ты снова не попытаешься говорить.

Он вынул рулет изо рта.

— Слишком поздно.

Я медленно шел к своей маленькой кубической конуре, просматривая содержание папки. Эрвасио Сезар Мартес обнаружил тело. Его заявлением начиналась папка. Он служит охранником в «Саго секьюрити системз». Работает на них уже четырнадцать месяцев, у него нет криминального прошлого. Мартес нашел тело примерно в 10.17 вечера и немедленно произвел быстрый осмотр местности, и только потом вызвал полицию. Он сам хотел поймать pendejo,[24] который это совершил, потому что никто не должен вообще так поступать, а тут они натворили такого, когда он, Эрвасио, был на дежурстве. Как будто они сделали это с ним самим, понимаете? Вот он и решил поймать чудовище самостоятельно. Но это оказалось невозможным. Ни одного следа злоумышленника не нашлось, нигде, и он вызвал полицию.

Бедняга принял все слишком близко к сердцу. Я разделяю его возмущение. Такая жестокость непозволительна. Конечно, я очень благодарен, что его понятие о чести предоставило мне достаточно времени, чтобы удалиться. Я всегда считал, что в таких случаях мораль не имеет смысла.

Я повернул за угол — в свою маленькую темную комнатку и натолкнулся прямо на детектива Ла Гэрту.

— Ха, — сказала она. — Ты не слишком хорошо выглядишь.

И не сдвинулась с места.

— Я не утренняя пташка, — ответил я. — Все мои биоритмы выключены до полудня.

Она осмотрела меня с расстояния в один дюйм. Потом сказала:

— По мне, это нормально.

Я проскользнул вокруг нее к своему столу.

— Могу я сделать маленькое пожертвование его величеству закону в столь раннее утро?

— У тебя сообщение, — сказала она, уставившись на меня. — На автоответчике.

Я посмотрел на него. Конечно, индикатор мигает. Эта женщина — настоящий детектив.

— Какая-то девушка, — сказала Ла Гэрта. — Голос такой, как будто она сонная и счастливая. У тебя что, есть девушка, Декстер?

В ее голосе послышалась странная нотка вызова.

— Ты знаешь, как оно бывает, — сказал я. — Женщины сегодня такие прямолинейные, а когда парень настолько привлекателен, как я, они сразу же бросаются на шею.

Возможно, не самый удачный выбор слов; сказав их, я уже не мог не думать о том, как женщина бросилась мне на шею совсем даже недавно.

— Осторожно, — сказала Ла Гэрта. — Рано или поздно какая-нибудь из них приклеивается.

Не понимаю, что она имеет в виду, но образ очень тревожный.

— Уверен, что ты права, — ответил я. — А до тех пор — carpe diem.[25]

— Что?

— Латынь. Значит «жалуйся при свете дня».

— Что у тебя есть насчет сегодняшней ночи? — неожиданно спросила она.

Я протянул папку с материалами.

— Я как раз знакомился с делом.

— Это не то же самое. Не важно, что говорят придурки репортеры. Макхейл виновен. Он признался. Тут действовал другой убийца.

— Не слишком ли много совпадений? — заметил я. — Двое жестоких убийц одновременно.

Ла Гэрта пожала плечами:

— Майами, что тут скажешь. Сюда эти ребята приезжают на каникулы. Вокруг много плохих парней. Я не могу всех поймать.

По правде, она не может поймать ни одного, если только он вдруг не плюхнется на переднее сиденье ее машины, но сейчас не лучший момент привлекать к этому внимание. Ла Гэрта подошла ближе и щелкнула темно-красным ногтем по папке.

— Раскопай здесь что-нибудь, Декстер. Мне необходимо показать, что это не одно и то же.

Уже теплее. На нее кто-то давит, скорее всего капитан Мэттьюз, который верит всему, о чем прочитал в газете. По крайней мере пока его фамилию в ней пишут без ошибок. А чтобы обороняться, ей необходимы боеприпасы.

— Конечно же, не одно и то же. Но при чем здесь моя скромная персона? — не мог не поинтересоваться я.

Какое-то мгновение она смотрела на меня, наполовину прикрыв глаза, — любопытный эффект, скажу я вам. Думаю, я видел такой же взгляд в некоторых фильмах, на которые меня таскала Рита, но для чего детектив Ла Гэрта перевела свой взгляд на меня, мне было неведомо.

— Я пущу тебя на двадцатисемичасовую встречу, — сказала она. — Даже если Доукс захочет, чтобы ты умер. Ты останешься там.

— Большое спасибо.

— У тебя иногда есть интуиция на такие дела. На серийные. Об этом все говорят. У Декстера иногда есть интуиция.

— Да ладно тебе. Так, пару раз угадал…

— А еще мне необходим человек в лаборатории, который способен что-то обнаружить.

— Тогда почему не попросить Винса?

— Он не такой сообразительный. Ты обязательно что-то найдешь.

Ла Гэрта все еще стояла до неловкости близко, так близко, что я чувствовал запах ее шампуня.

— Я что-нибудь найду, — сказал я. Она кивнула на автоответчик:

— Ты собираешься ей звонить? У тебя нет времени бегать за кисками.

Она стояла все так же близко, и я не сразу сообразил, что она говорит о сообщении на моем автоответчике. Я улыбнулся своей самой политической улыбкой.

— Думаю, это они гоняются за мной, детектив.

— Ха. Ты все правильно понимаешь.

Одарив меня долгим взглядом, Ла Гэрта повернулась и пошла прочь.

Не знаю почему, но я смотрел ей вслед. Я правда не мог придумать ничего другого. Перед тем как исчезнуть из вида за углом, она пригладила юбку на бедрах и обернулась, чтобы посмотреть на меня. И ушла — прямо в направлении темного, полного таинственной политики убойного отдела.

А я? Бедный, дорогой, оцепенелый Декстер? Что еще я могу сделать? Я утонул в своем офисном кресле и нажал кнопку воспроизведения на автоответчике. «Привет, Декстер. Это я». Разумеется. И как ни странно, медленный, слегка хрипловатый голос подразумевал, что «я» — это Рита. «М-м-м… Я думала о прошлой ночи. Позвоните мне, мистер». Как заметила Ла Гэрта, голос звучал устало и счастливо. Очевидно, у меня теперь есть настоящая подружка.

Где же конец этому безумию?

Глава 18

Несколько минут я просто сидел и думал о горькой иронии жизни. После стольких лет одинокой независимости вдруг оказалось, что меня со всех сторон преследуют изголодавшиеся женщины. Деб, Рита, Ла Гэрта — все они явно не в состоянии существовать без меня. И единственное лицо, с которым мне хотелось качественно провести некоторое время, застенчиво оставляло кукол Барби у меня в холодильнике. Разве это справедливо?

Я сунул руку в карман и нащупал маленькую стеклянную пластинку, надежно упакованную в маленький чехольчик на молнии. Из-за нее на мгновение я даже почувствовал себя лучше. По крайней мере я что-то сделал. А единственное и обязательное свойство жизни — она должна быть интересной, каковой в настоящий момент являлась. Впрочем, «интересная» — не самое важное слово в ее описании. Я бы отдал год жизни за то, чтобы побольше узнать о той неуловимой, призрачной мечте, которая безжалостно дразнит меня своей элегантной работой. Строго говоря, интерлюдией с Яворски я стал намного ближе к тому, чтобы отдать больше года.

Да, дело действительно принимало интересный оборот. А на самом ли деле в Департаменте говорят, что у меня нюх на серийные убийства? Очень неприятно. Получается, мою тщательную маскировку могут вот-вот разоблачить. Я слишком долго веду себя хорошо, что может стать проблемой. Но что мне делать? Иногда притворяться тупицей? Не уверен, что получится, даже после стольких лет внимательных наблюдений.

Ну да ладно. Я открыл папку с делом бедняги Яворски. После часа работы пришел к паре выводов. Первый, и самый важный: я, похоже, выкручусь, несмотря на непростительную и небрежную импульсивность. И второй: Дебби скорее всего сможет на этом выиграть. Если она сумеет доказать, что это работа нашего Артиста Оригинального Жанра, пока Ла Гэрта остается преданной своей теории копирования, Деб неожиданно может превратиться из той, кому не доверяют принести чашку кофе, в аромат месяца. Конечно, на самом деле Артист тут ни при чем, но при сложившейся ситуации такое утверждение было бы слишком натянутым. А поскольку нет ни шанса для сомнений, что будут обнаружены новые тела, нет и поводов для беспокойства.

Естественно, в то же время я должен обеспечить надоедливого детектива Ла Гэрту достаточным количеством веревки, чтобы она могла повеситься.

Работой я не рискую, поскольку должен заниматься анализом следов крови, а не оказанием профильных услуг. В таком случае Ла Гэрта будет выглядеть еще большей дурой, а акции Деборы только поднимутся.

Здорово, когда все складывается так хорошо. Я позвонил Деб.

На следующий день в половине второго мы встретились в маленьком ресторанчике в нескольких кварталах к северу от аэропорта. В галерее магазинов ему удалось втиснуться между лавкой автозапчастей и оружейным магазином. Это место недалеко от штаб-квартиры «Майами-Дейд» мы оба хорошо знали — там готовили лучшие в мире кубинские сандвичи. Может, это и мелочь, но уверяю вас, что бывают моменты, когда спасти ситуацию способна только medianoche,[26] и тогда кафе «Релампаго» — единственное место, где ее можно достать. Морганы ходят туда с 1974 года.

В любом случае я чувствовал необходимость небольшого, легкого намека на то, что все налаживается — если не настоящий праздник, то хотя бы подтверждение, что дела идут все лучше и лучше. Возможно, я ощущал себя бодрее просто потому, что перед этим выпустил немного пара с моим дорогим другом Яворски, но я на самом деле чувствовал себя необъяснимо хорошо. Я даже заказал batido de mame — кубинский коктейль со взбитым молоком и уникальным ароматом — этакое сочетание арбуза, персика и манго.

Деб, конечно, была не в состоянии разделить мое иррациональное настроение. Она выглядела так, словно долго изучала мимику крупной рыбы, до крайности грустной и упавшей духом.

— Пожалуйста, Дебора, — взмолился я. — Если ты не возьмешь себя в руки, твое лицо таким и останется. Люди будут принимать тебя за морского окуня.

— За копа они уж точно меня не будут принимать, — сказала она. — Потому что им я никогда больше не буду.

— Ерунда. Разве я не обещал?

— Да-а. Ты также обещал, что все сработает. Но ничего не сказал о взгляде, которым на меня будет смотреть капитан Мэттьюз.

— О, Деб. Он смотрел на тебя? Извини.

— Пошел ты, Декстер! Тебя там не было, и не твою жизнь смыло в унитаз.

— Я предупреждал, что поначалу не все будет гладко, Деб.

— Ну, по крайней мере насчет этого ты оказался прав. По словам Мэттьюза, я близка к отстранению.

— Однако ведь именно он дал тебе разрешение в свободное время познакомиться с делом поближе?

Она вздохнула.

— Он сказал: «Я не могу остановить тебя, Морган. Но я очень разочарован. И я думаю, что бы сказал твой отец».

— А ты сказала: «Мой отец никогда бы не закрыл дело, когда в тюрьму посадили не того»?

— Нет. Но я так подумала. А как ты узнал? — удивилась она.

— Ты на самом деле этого не сказала, правда, Деб?

— Нет.

Я подтолкнул к ней ее стакан:

— Выпей немного тате, сестрица. Жизнь налаживается.

— Ты издеваешься?

— Я? Никогда, Деб. Как я могу?

— Да очень просто!

— Нет, правда, сестрица. Ты должна мне верить.

Какой-то момент она смотрела мне в глаза, потом отвела взгляд. Деб так и не дотронулась до своего коктейля, и очень жаль. Он великолепен.

— Я верю тебе. Но, клянусь Богом, не знаю почему. — Дебора смотрела на меня, и какое-то странное выражение мелькало у нее на лице. — Иногда я не уверена, что это правильно, Декстер.

Я одарил ее самой широкой и убедительной братской улыбкой.

— В течение следующих двух-трех дней обнаружится что-то новое. Обещаю.

— Откуда такая уверенность?

— Просто знаю.

— Но почему ты так этому радуешься?

Я хотел сказать, что меня радует сама идея. Сама мысль о том, чтобы увидеть еще это бескровное чудо, радовала меня больше всего, что только можно представить. И, конечно же, это не то чувство, которое могла бы разделить Деб, так что я оставил его при себе.

— На самом деле я рад за тебя.

— Ну да, я забыла, — фыркнула она и отхлебнула из бокала.

— Слушай, или Ла Гэрта права…

— Что значит — меня грохнули и трахнули.

— Или Ла Гэрта не права, а ты жива и девственна. Ты еще со мной, сестрица?

— М-м-м, — промычала она, явно раздраженная моим терпением.

— Если бы ты любила спорить, поставила бы ты на то, что Ла Гэрта хоть в чем-либо права? В чем угодно?

— Может быть, насчет моды, — сказала Дебора. — Она в самом деле красиво одевается.

Принесли сандвичи. Официант кисло уронил тарелку с ними на середину стола и вихрем унесся назад за стойку. Все равно сандвичи очень хороши. Я не знаю, что отличает их от других medianoches в нашем городе, но они вправду лучше: хлеб, хрустящий снаружи и мягкий внутри, идеально правильный баланс свинины и пикулей, сыр растаял в самый раз — чистое блаженство. Дебора играла соломинкой в своем коктейле.

— Деб, если моя смертельная логика не может тебя вдохновить, если сандвич от «Релампаго» тоже не может тебя вдохновить, тогда действительно поздно. Ты уже мертва. Тебя грохнули.

Она посмотрела на меня взглядом морского окуня и откусила кусочек.

— Очень вкусно. Видишь, как я вдохновилась?

Я не смог убедить бедняжку, и это ужасный удар по моему «эго». В конце концов, я накормил ее по традиционному рецепту семьи Морган. И принес ей прекрасные новости, даже если она в них таковые не распознала. И если все это не смогло заставить ее улыбнуться — ну, знаете ли… в конце концов, я не волшебник.

Хотя кое-что я все же мог бы сделать — накормить еще и Ла Гэрту кое-чем не таким аппетитным, как сандвичи от «Релампаго», но достаточно вкусным по-своему. И вот после обеда я навестил этого хорошего детектива в ее кабинете — милой, отгороженной тонкими перегородками крохотной норке в углу большого помещения, в котором расположилось еще полдюжины таких же норок. Ее, конечно, самая элегантная; на перегородках развешаны со вкусом сделанные фотографии ее самой с разными знаменитостями. Я узнал Глорию Эстефан, Мадонну и Хорхе Мае Канозу. На столе, на зеленой подставке из нефрита с кожаной окантовкой, стоял элегантный, зеленый же письменный прибор из оникса с кварцевыми часами в центре.

Когда я вошел, Ла Гэрта разговаривала по телефону на своем пулеметном испанском. Она подняла глаза, взглянула в мою сторону и, не увидев меня, отвернулась. Но через мгновение ее взгляд вернулся ко мне. На этот раз она внимательно меня осмотрела, сдвинула брови и сказала «О'кей, о'кей. Ta luo», что по-кубински означает то же, что и «hasta luego».[27] Она повесила трубку и продолжила смотреть на меня.

— Что у тебя есть? — наконец сказала она.

— Радостные вести, — ответил я.

— Если это означает «хорошие новости», тогда я смогу ими воспользоваться.

Я зацепил ногой раскладной стул и втащил его в ее норку.

— Нет никакого сомнения, — сказал я, садясь на складной стул, — что ты посадила в тюрьму того самого парня. Убийство на Олд-Катлер совершено другой рукой.

Некоторое время она смотрела на меня. Я уже удивился: неужели ей нужно столько времени, чтобы переработать данные и ответить?

— Ты можешь это доказать? — в конце концов спросила она. — Достоверно?

Ну конечно, я могу все подтвердить достоверно, хотя и не собираюсь, не важно, насколько исповедь важна для здоровья души. Вместо этого я бросил ей папку на стол.

— Факты говорят сами за себя, — сказал я. — Абсолютно никаких вопросов быть не может.

И, конечно же, вопросов быть не могло, потому что только я знаю все.

— Смотри. — Я вытащил из папки лист с тщательно отобранными мною самим сопоставлениями. — Во-первых, жертва — мужчина. Все остальные были женщинами. Эта жертва обнаружена недалеко от Олд-Катлер. Все жертвы Макхейла были в районе Тамиами-Трейл. Жертва найдена в относительно целом виде и именно там, где ее убили. Жертвы Макхейла были расчленены и отвезены далеко от места убийства.

Я продолжал, а она внимательно слушала. Список был хорош. Потребовалось несколько часов, чтобы подобрать самые очевидные, нелепые, прозрачные до глупости сопоставления, и, должен сказать, я неплохо справился. Ла Гэрта тоже сыграла свою роль просто великолепно. Она полностью купилась. Конечно, ведь она слышала то, что хотела слышать.

— Подведем итог, — сказал я. — На новом убийстве — отпечаток мести, возможно, связанной с наркотиками. Убийства парня, которого ты посадила, другие, и с ними однозначно, на все сто процентов покончено раз и навсегда. Они никогда больше не повторятся. Дело закрыто.

Я протянул ей листок.

Ла Гэрта взяла бумагу и долго смотрела в нее. Нахмурилась. Несколько раз пробежала глазами лист. Уголок ее губы слегка подергивался. Потом аккуратно положила бумажку на стол и придавила тяжелым зеленым степлером.

— О'кей, — сказала она, выравнивая степлер по краю подставки на столе. — О'кей. Очень хорошо. Это должно помочь. — Она снова посмотрела на меня, сосредоточенно сведенные брови — все еще на своих местах, и вдруг неожиданно улыбнулась. — О'кей. Спасибо, Декстер.

Улыбка была настолько неожиданной и настоящей, что, будь у меня душа, уверен, я бы почувствовал себя виноватым.

Все еще улыбаясь, Ла Гэрта встала, и еще до того, как я успел отступить, сжала меня в крепком объятии.

— Я правда очень признательна, — сказала она. — Ты заставляешь меня чувствовать себя ОЧЕНЬ благодарной.

И она стала тереться об меня движениями, которые можно назвать только непристойными. Конечно, не могло быть и речи, то есть — вот она, защитник общественной морали, и прямо здесь же, на глазах этой самой общественности… Не говоря уже о том факте, что я только что вручил ей веревку, на которой она сможет повеситься, а это не совсем подходящее событие для того, чтобы отпраздновать его через… Нет, правда: неужели весь мир сошел с ума? Что стало с людьми? Неужели все они только об этом и думают?

Чувствуя себя близким к панике, я попытался высвободиться.

— Пожалуйста, детектив…

— Зови меня Мигдией, — сказала она, все сильнее прижимаясь и ерзая.

Когда Ла Гэрта опустила руку к моей ширинке, я вскочил. Позитивный результат: действие освободило меня от любвеобильного детектива. Негативный результат: она кувырнулась набок, ударилась бедром о стол, преодолела свое кресло и растянулась на полу.

— Мне… э-э… Правда, мне надо работать, — запинаясь, промямлил я. — У меня важное…

Как бы там ни было, но я ни о чем другом не мог думать, кроме как о спасении своей жизни, поэтому, пятясь, я выскочил из ее кабинки, а Ла Гэрта осталась смотреть мне вслед.

И взгляд ее особенно дружелюбным я бы не назвал.

Глава 19

Я проснулся, стоя у раковины. Из крана текла вода. Меня охватила паника, возникло чувство абсолютной дезориентации, сердце заколотилось, воспаленные веки дрожали, пытаясь сомкнуться. Место, где я стою, — неправильное. Раковина выглядит не так, как должна. Я даже не уверен в том, что знаю, кто я есть, — в своем сне я стою перед своей раковиной, в которую течет вода. Я натирал руки мылом, очищая их от микроскопических частичек жуткой красной крови, смывая их водой, такой горячей, что кожа становилась розовой, новой, абсолютно антисептической. И горячая вода казалась еще горячей после прохлады комнаты, из которой я только что вышел: игровой комнаты, комнаты для убийств, комнаты для сухого и последовательного расчленения.

Я выключил воду и постоял немного, качаясь и касаясь холодной раковины. Все настолько реально, настолько не похоже на самый фантастический сон! И я так четко помню комнату. Закрыв глаза, я сразу же вижу ее.

Я стою над женщиной, которая изгибается и извивается, связанная клейкой лентой, вижу ужас, растущий в ее глупых глазах, вижу, как в них появляется безнадежность, и чувствую грандиозный прилив изумления, поднимающийся из меня и стекающий вниз, к ножу. И как только я поднимаю нож, чтобы начать…

…но это не начало. Потому что под столом — еще одна, уже сухая и аккуратно упакованная. А в дальнем углу — еще одна, ожидает своей очереди в бессильном черном ужасе, какого я еще никогда не видел, хотя в нем есть что-то неуловимо знакомое и неизменное; все это наполняет меня чистейшей энергией, еще больше опьяняющей, чем…

Три.

В этот раз их три.

Я открыл глаза. Это я — в зеркале. Привет, Декстер. Сон приснился, старина? Интересный, а? Их было трое, эй? Всего лишь сон. Не более. Я улыбнулся себе в зеркале, пробуя действие лицевых мышц. Вышло неубедительно. И в таком вот восторге я окончательно проснулся, и все-то, что у меня осталось, — это чувство похмелья и влажные руки.

То, что должно бы подсознательно восприниматься как приятная интерлюдия, на самом деле заставляет меня дрожать от неуверенности. Меня охватывает ужас, когда я думаю о том, что моего разума уже нет в городе, а самого меня оставили платить за квартиру. Я подумал о трех тщательно связанных подружках, и мне захотелось к ним вернуться и продолжить дело. Я вспомнил о Гарри и понял, что не смогу. Меня размазало между памятью и сном, и я не могу сказать, что из них привлекательнее.

Однако это уже не весело, я хочу свои мозги назад.

Я вытер руки и вернулся в постель. Но этой ночью дорогому моему опустошенному Декстеру сна больше не видать. Я просто лежал на спине и наблюдал за темными пятнами, плывущими по потолку, пока без четверти шесть не зазвонил телефон.

— Ты был прав, — сказала Деб, когда я снял трубку.

— Чудесное ощущение, — ответил я, силясь быть похожим на обычного блистающего себя. — Прав насчет чего?

— Насчет всего, — сказала Деб. — Я на месте преступления на Тамиами-Трейл. И попробуй угадать!

— Я был прав?

— Это он, Декстер. Кроме него, некому. И все, черт возьми, намного круче.

— Насколько круче, Деб? — спросил я, думая о трех трупах и надеясь, что это не так.

Меня уже стало потряхивать от уверенности, что все именно так.

— Похоже, жертв несколько, — сказала Деб.

Я почувствовал удар в районе желудка, как будто проглотил заряженный аккумулятор. Но все же предпринял героическую попытку собраться и произнести что-то типично умное.

— Превосходно, Деб. Ты звучишь как протокол с места убийства.

— Ну да. Я уже начинаю подумывать, что когда-нибудь смогу сама такой составить. Хорошо только, что не в этот раз. Слишком уж страшно. Ла Гэрта не знает, что и думать.

— Да она и не умеет. Что же там такого страшного, Деб?

— Мне пора идти, — неожиданно сказала она. — Давай сюда, Декстер. Ты должен это видеть.

К тому времени, когда я туда добрался, толпа рядами теснилась у барьера, причем большинство ее составляли репортеры. Пробираться сквозь толпу репортеров, у которых в ноздрях запах крови, — всегда трудное дело. Сразу так не подумаешь, потому что перед камерой они сразу становятся обывателями с повреждением мозга и серьезным расстройством пищеварения. Но стоит им оказаться перед полицейской баррикадой — происходит чудесное превращение. Они становятся сильными, агрессивными, готовыми и способными смести и растоптать все и вся на своем пути. Это немного напоминает истории о мамашах в возрасте, поднимающих грузовик, когда под ним оказывается их ребенок. Сила происходит из какого-то мистического источника, и каким-то образом, когда проливается кровь, эти страдающие анорексией создания могут пробить себе дорогу сквозь все, что угодно. Даже не растрепав прически.

На мое счастье, один из мундиров на баррикаде узнал меня.

— Пропустите его, ребята, — крикнул он репортерам. — Дайте дорогу.

— Спасибо, Хулио, — поблагодарил я копа. — Похоже, репортеров каждый год только прибавляется.

Он хмыкнул.

— Видно, их кто-то клонирует. По мне, они все на одно лицо.

Я пролез под желтой лентой, и тут меня охватило странное ощущение, как будто кто-то балуется с содержанием кислорода в атмосфере Майами. Я оказался в грязи стройплощадки. Похоже, строят тут трехэтажное офисное здание, такие обычно заселяют маргинально настроенные арендаторы. И пока я медленно шагал вперед, наблюдая за активностью вокруг этой недостроенной конструкции, я уже знал, что все мы здесь появились не случайно. С этим убийцей не бывает ничего случайного. Все хорошо обдумано, тщательно вымерено на предмет эстетического воздействия, изучено с точки зрения художественной целесообразности.

Мы на стройке, потому что так надо. Он так выступает с заявлением, как я и говорил Деборе.

Вы взяли не того парня, говорит он. Вы посадили кретина, потому что вы сами кретины. Вы настолько тупы, что ничего не видите, пока вас не ткнешь носом. Так вот, получите!

Но более всего, более, чем полиции и публике, его послание адресовано мне; он насмехается, дразнит меня, цитируя пассажи из моей собственной торопливой работы. Он привез тела на стройку, потому что я то же самое проделал с Яворски на стройке. Он играет со мной в кошки-мышки, демонстрируя всем нам, как он хорош, и заявляя одному из нас — мне! — что он наблюдает.

Я знаю, что ты делаешь, я тоже так могу. Только лучше.

Полагаю, это должно было бы меня беспокоить.

Однако почему-то не беспокоит.

У меня почти закружилась голова, как у старшеклассницы, которая видит, как капитан школьной футбольной команды собирается с духом пригласить ее на свидание. «Ты имеешь в виду меня? Меня, маленькую? О звезды, это правда? Извините меня, я пока похлопаю ресницами».

Я глубоко вздохнул и постарался напомнить себе, что я хорошая девочка и такими делами не занимаюсь. Но я знаю, что он занимается, и мне правда хочется к нему на свидание. Пожалуйста, Гарри!

Дело в том, что гораздо больше, чем заняться интересным делом с новым другом, мне нужно найти этого убийцу. Я должен видеть его, говорить с ним, доказать самому себе, что он реален и что…

Что «что»?

Что он — это не я?

Что я не единственный, кто творит эти страшные и интересные дела?

Почему я так думаю? Это не просто глупо: это совершенно не стоит внимания моего гордого разума. Разве что… Мысль появилась, затарахтела, запрыгала вокруг, я не сразу смог заставить ее сесть и вести себя подобающим образом. А что, если он на самом деле — я? Что, если я каким-либо образом делаю все это, сам того не осознавая? Невозможно, конечно, абсолютно невозможно, но…

Я просыпаюсь перед раковиной, смывая с рук кровь, после «сна», в котором я старательно и весело окровавленными руками делал то, о чем обычно только мечтаю. Так или иначе, но я много знаю обо всей цепи убийств, знаю того, что не могу знать, если только не…

Если только… хватит! Прими успокоительное, Декстер. Начни с самого начала. Дыши, глупое создание; вдох — хороший воздух, выдох — плохой. Все это не более чем еще один симптом моего недавнего приступа скудоумия. Из-за напряженности всей моей чистоплотной жизни я просто начал преждевременно стареть. При том что за последние несколько недель перенес несколько случаев настоящей человеческой тупости. И что с того? Это еще не обязательно доказывает, что я настоящий человек. Или что я был так креативен во сне.

Нет, конечно же, нет. Совершенно ясно: это ровным счетом ничего не значит. Но все-таки… что же происходит?

Предположим, я просто схожу с ума — все взяли и разом ушли из дома. Очень утешает. Однако если действительно сделать такое предположение, почему бы не допустить, что я вполне мог совершить серию восхитительных маленьких проделок и ничего не запомнить, за исключением нескольких фрагментов снов? В конце концов, это просто более продвинутая форма снохождения. «Сноубийство». Вполне вероятно. Почему нет? Ведь я же уступил место водителя — причем на постоянной основе! — когда Темный Пассажир затеял свои увеселительные прогулки. Не нужно многих усилий, чтобы представить, что нечто подобное могло произойти и в данном случае, только в несколько другой форме. Темный Пассажир просто одалживает у меня машину, пока я сплю.

Какое еще объяснение можно придумать? Что во сне я астрально перемещаюсь, а из-за нашей связи с убийцей в прошлой жизни мои вибрации вошли в резонанс с его аурой? Конечно, тут мог быть смысл, живи мы в южной Калифорнии. В Майами это звучит несколько неубедительно. Итак, если я зайду в недостроенное здание и увижу три трупа в тех местах и в таком состоянии, с которым, как мне кажется, я уже знаком, мне придется серьезно рассмотреть вероятность того, что послание оставил я сам. Разве в этом не больше смысла, чем в предположении, что я провожу в жизнь некую подсознательную партийную линию?

Я подошел к внешней лестничной клетке здания, остановился, на мгновение закрыл глаза и прислонился к бетонному стеновому блоку. Он был чуть прохладнее воздуха. Я приложил щеку к его грубой поверхности с ощущением чего-то среднего между удовольствием и болью. Как бы мне ни хотелось подняться наверх и посмотреть на то, что там есть, примерно так же сильно мне не хотелось вообще это видеть. «Поговори со мной, — шепнул я Темному Пассажиру. — Расскажи, что ты сделал».

Кроме обычного холодного и далекого смешка, никакого ответа, конечно, не последовало. Никакой реальной помощи. Я почувствовал легкую тошноту, головокружение, неуверенность; мне очень не нравится чувство осознания, что у меня есть чувства. Я сделал три глубоких вдоха, выпрямился и открыл глаза.

Сержант Доукс смотрел на меня с расстояния в три фута, он уже был на лестнице, одна нога — на первой ступеньке. Лицо его напоминало темную резную маску, как морда у ротвейлера, который приготовился вырвать тебе руки, но вначале ему интересно узнать, чем ты пахнешь. В выражении его лица было что-то такое, чего я никогда раньше не видел, разве что в зеркале. Глубокая и мертвая пустота, как последняя строка шарады из картинок под названием «человеческая жизнь».

— С кем это ты разговариваешь? — спросил он, показав свои белые голодные зубы. — Кто тут еще с тобой?

Его слова, произнесенные с таким знанием дела, резанули меня насквозь, внутренности сразу превратились в желе. Почему он сказал именно это? Что имеет в виду под «тут с тобой»? Может ли он что-то знать о Темном Пассажире? Навряд ли! Если только…

Если только Доукс не знает, кто я такой.

Так же, как я знал, кто такая Последняя Сестра.

Этот субъект внутри начинает беспокоиться, когда видит себе подобного. Неужели у сержанта Доукса тоже есть Пассажир? Неужели такое возможно? Сержант из убойного отдела — и хищник типа темного Декстера? Невероятно. Но иначе как объяснить? Мне так ничего и не пришло в голову, а я все еще смотрю на него. А он — на меня.

Наконец Доукс, не отводя взгляда, мотнул головой.

— Как-нибудь на днях, — сказал он. — Ты и я.

— Я проверю насчет дождя, — ответил я со всем энтузиазмом, который мне удалось насобирать. — А сейчас, если ты извинишь меня…

Он так и стоял, занимая всю ширину лестницы, продолжая смотреть на меня. Наконец слегка кивнул и отодвинулся.

— Как-нибудь на днях, — повторил он, когда я проходил мимо него.

Шок от этой встречи мгновенно вырвал меня из слезливой эгоцентричной чувственности. Конечно, я не могу подсознательно совершать убийства. Если не говорить о полнейшей нелепости самой идеи, было бы невообразимым расточительством делать это — и не помнить. Должно быть другое объяснение, простое и объективное. Разумеется, я не единственный, кто способен на такой креативный подход. В конце концов я живу в Майами, вокруг меня — опасные твари, такие, как сержант Доукс.

Я быстро поднимался по лестнице, приток адреналина почти вернул меня в обычное состояние. В шаге появилась здоровая прыгучесть, и то, что я удалялся от добряка сержанта, только частично объясняло ее. Более того, теперь мне просто не терпелось увидеть этот самый последний акт насилия над благополучием общества — естественное любопытство, ничего более. И, разумеется, я не рассчитывал обнаружить там свои отпечатки пальцев.

По лестнице я забрался на третий этаж. Некоторые панели уже были установлены, но большая часть этого уровня была без стен. Когда я вошел в помещение, то в его центре увидел сидящего на корточках Эйнджела.

Не родственника. Его локти покоились на коленях, ладони подпирали подбородок, и он просто смотрел. Я остановился и изумленно уставился на него. Самая поразительная сцена, которую я когда-либо видел: сотрудник убойного отдела Майами обездвижен тем, что видит на месте преступления.

А то, что он видит, выглядит еще более интересно.

Похоже на сцену из какой-то черной мелодрамы, этакого водевиля для вампиров. Как и на той стройке, где я разбирался с Яворски, здесь был упакованный в полиэтилен штабель сухой штукатурки. Его сложили у стены, сейчас он был залит светом прожекторов со стройки, а также дополнительным освещением, установленным криминалистами.

На верху штабеля, приподнятый наподобие жертвенника, стоял черный переносной верстак. Он был аккуратно установлен в центре так, чтобы свет падал как раз на него… вернее, чтобы свет падал как раз на предмет, водруженный на верстаке.

И этим предметом, конечно же, была женская голова. Во рту она держала зеркало заднего вида от какого-то автомобиля или грузовика; оно растягивало лицо в почти комичную гримасу удивления.

Выше и левее была вторая голова. К ее подбородку было приставлено туловище кукольной Барби. Вид был еще тот: огромная голова и крошечное тельце.

С правой стороны находилась третья голова. Ее аккуратно прикрепили к куску сухой штукатурки, уши были тщательно привинчены к нему чем-то вроде саморезов. Вокруг экспоната не было видно крови. Все три головы — и ни капли крови.

Зеркало, Барби и сухая штукатурка.

Три трупа.

Сухая кость.

Привет, Декстер.

Абсолютно никаких сомнений. Туловище Барби — явная ссылка на куклу в моем холодильнике. Зеркало — от головы с эстакады, а сухая штукатурка — Яворски. Или кто-то так глубоко забрался в мою голову, что мог вполне стать мною, или это действительно был я.

Я дышал медленно и судорожно. Я совершенно уверен, что мои эмоции — не те, что у Эйнджела-не родственника, но вдруг так захотелось присесть на корточки рядом с ним. Мне нужно время, чтобы вспомнить, как это вообще люди думают, и пол был не самым плохим местом. Вместо этого я обнаружил, что медленно двигаюсь в сторону жертвенника, что-то толкает меня туда, как будто я стою на хорошо смазанных полозьях. Я не мог заставить себя остановиться или замедлить шаг и подходил все ближе. Единственное, что я мог делать, — это смотреть, изумляться и концентрироваться на том, чтобы в нужном месте делать вдох и выдох. Медленно я начал осознавать, что я не единственный здесь, кто не может поверить в то, что видит.

По роду службы (не говоря уже о хобби) я был на местах совершения сотен убийств, многие из которых были настолько страшными и жестокими, что шокировали даже меня. И всякий раз команда Майами-Дейд строит и ведет свою работу в спокойной и профессиональной манере. На месте любого и каждого из таких убийств кто-то прихлебывает кофе, кого-то посылают за пирожками или орешками, кто-то шутит или сплетничает, соскребая образцы крови. На месте любого и каждого из таких убийств я всегда видел группу людей, на которых кровавая бойня производила впечатление не большее, чем игра в боулинг с командой Армии спасения.

До сегодняшнего дня.

Сегодня в огромном пустом бетонном помещении было неестественно тихо. Офицеры и техники стояли молчаливыми группами по два-три человека, как будто боялись оставаться в одиночестве, и просто смотрели на то, что было выставлено в дальнем конце помещения. Если кто-то случайно издавал звук, все вздрагивали и оглядывались в сторону нарушителя тишины. Все выглядело настолько странно, до комичности, и я, конечно же, рассмеялся бы во весь голос, если бы не пялился вместе со всеми этими чокнутыми.

Неужели такое мог сделать я?

Это было прекрасно — в ужасном смысле слова, конечно. Но все же постановка совершенна, неотразима, прекрасна и бескровна. Демонстрация завидного остроумия и превосходного чувства композиции. Кому-то пришлось пройти через массу неприятностей, чтобы получилось настоящее произведение искусства. Кому-то с чувством стиля, талантом и патологической игривостью. За всю свою жизнь я знал только одного такого «кого-то».

Возможно ли, чтобы этот «кто-то» оказался глубоко спящим Декстером?

Глава 20

Я встал как можно ближе к живописной картине, не дотрагиваясь, а просто глядя на нее. Маленький жертвенник еще не обсыпали черной пылью на предмет отпечатков; с ним еще ничего не успели сделать, хотя, наверное, сфотографировали. И — о, как бы мне хотелось одну из тех фотографий себе домой! В формате постера, во всю свою бескровную полноцветность! Если бы такое сотворил я, то стал бы лучшим из художников, каких можно только предположить. Даже с такого близкого расстояния казалось, что головы парят в пространстве над бренной землей как вечная и бескровная, в буквальном смысле бестелесная пародия на рай…

Трупы. Я огляделся. Нигде не видно ни признака тел, ни намека на пирамиду из аккуратно упакованных пакетов. Только пирамида из голов.

Я продолжал смотреть. Через некоторое время медленно подплыл Вине Мацуока, бледный, с открытым ртом.

— Декстер, — сказал он и затряс головой.

— Привет, Вине, — сказал я. Он продолжал трястись. — А где тела?

Некоторое время он все еще смотрел на головы. Потом повернулся ко мне с таким выражением лица, как будто только что потерял невинность. И ответил:

— Где-то еще.

На лестнице послышался топот, и чары разрушились. Я сошел от сцены, когда на ней появились Ла Гэрта с несколькими тщательно отобранными репортерами: Ником-как-его-там, Риком Сангре с местного телевидения и Эриком по прозвищу Викинг, странноватым, но уважаемым газетным обозревателем. На время помещение оживилось. Ник и Эрик взглянули разок и тут же побежали назад к лестнице, прикрыв ладонями рты. Рик Сангре строго нахмурил брови, посмотрел на освещение и повернулся к Ла Гэрте:

— Здесь есть розетка? Мне нужен свой оператор. Ла Гэрта покачала головой.

— Подождите остальных парней, — сказала она.

— Мне нужна картинка, — продолжал настаивать он. Позади Сангре появился сержант Доукс. Репортер обернулся к нему.

— Никаких съемок, — сказал Доукс.

Сангре открыл рот, некоторое время смотрел на Доукса, потом закрыл рот. В очередной раз безукоризненные качества отличного сержанта спасли положение. Доукс повернулся и встал в позу охранника возле выставленных экспонатов: ни дать ни взять — научная экспозиция, а он ее куратор.

Со стороны входа раздался сдавленный кашель — это возвращались Ник-как-его-там и Эрик по прозвищу Викинг, медленно шаркая по ступенькам, как два старика.

Эрик старался не смотреть в дальний конец помещения. Ник тоже пытался, но его взгляд, как магнитом, тянуло к жуткой картине, и каждый раз он рывком отворачивался в сторону Ла Гэрты.

Ла Гэрта заговорила. Я подвинулся ближе, чтобы слышать.

— Я попросила вас троих прийти, чтобы увидеть все до того, как мы официально разрешим прессе освещать случившееся, — сказала она.

— Но мы можем освещать это неофициально? — перебил ее Рик Сангре.

Ла Гэрта проигнорировала его.

— Нам не нужны дикие домыслы прессы о том, что здесь произошло, — продолжила она. — Сами понимаете, это ужасное и аномальное преступление. — Ла Гэрта сделала небольшую паузу, а потом старательно выговорила: — НЕ ПОХОЖЕЕ НИ НА ОДНО ПРЕСТУПЛЕНИЕ, КОТОРОЕ НАМ ПРИХОДИЛОСЬ ВИДЕТЬ.

Прямо-таки чувствовалось, что ее слова сложены из заглавных букв.

Ник-как-его-там хмыкнул и сделал задумчивый вид. Эрик по прозвищу Викинг въехал мгновенно.

— Эй, подождите, — затараторил он. — Вы хотите сказать, что это совершенно новый убийца? Совершенно другая серия убийств?

Ла Гэрта бросила на него многозначительный взгляд.

— Конечно, еще слишком рано делать выводы, — уверенно звучала она. — Но давайте посмотрим на ситуацию логически, о'кей? Во-первых, — она загнула палец, — мы взяли парня, который признался в других делах. Он в тюрьме, и мы не выпускали его оттуда. Во-вторых, данный случай не похож ни на один из тех, что мне приходилось видеть. Потому что их три, и они так прелестно выставлены, понятно?

Благословенно ее сердце, она это заметила.

— Почему я не могу пригласить своего оператора? — спросил Рик Сангре.

— Скажите, а на месте одного из прошлых убийств разве уже не находили зеркало? — слабым голосом спросил Эрик по прозвищу Викинг, очень стараясь не смотреть в ту сторону.

— Вы идентифицировали этих… — сказал Ник-как-его-там. Его голова снова начала поворачиваться в сторону экспозиции, он поймал ее и снова резко обернулся к Ла Гэрте: — Жертвы — проститутки, детектив?

— Послушайте, — слегка раздраженно начала Ла Гэрта, и на секунду в ее голосе проскочил намек на кубинский акцент. — Позвольте кое-что объяснить. Мне безразлично, проститутки они или нет. Мне безразлично, есть тут зеркало или нет. Мне все это безразлично. — Она сделала вдох и продолжила — намного спокойнее: — Мы взяли одного убийцу и посадили его. У нас есть признание. Это убийство — совершенно новое дело, понятно? Вы же видите — все совершенно непохоже.

— Тогда почему именно вы ведете дело? — спросил Эрик по прозвищу Викинг.

Вполне резонно, по-моему.

Ла Гэрта показала свои акульи зубы.

— Я раскрыла предыдущее.

— Так вы уверены, что это совершенно другой убийца? — спросил Рик Сангре.

— Никаких сомнений. Пока не могу сообщить вам детали, но у меня есть доказательства, подтвержденные лабораторными исследованиями.

Наверняка она имела в виду меня. Я даже почувствовал капельку гордости.

— Но в чем-то похоже, не правда ли? Такое же место, такая же в общем-то техника… — начал было Эрик по прозвищу Викинг.

Ла Гэрта обрезала его:

— Совершенно не похоже.

— То есть вас полностью удовлетворяет, что Макхейл совершил те, другие убийства, а это отличается от них, — произнес Ник-как-его-там.

— На сто процентов, — сказала Ла Гэрта. — Кроме того, я ведь не говорила, что Макхейл совершил те, другие.

На секунду все репортеры забыли про ужасное зрелище, отсутствие камер и снимков.

— Что? — наконец произнес Ник-как-его-там. Ла Гэрта вспыхнула, но продолжила настаивать.

— Я никогда не говорила, что Макхейл совершил убийства. Это сказал Макхейл. И что мне следует сделать? Сказать ему: «Уходи, я тебе не верю»?

Эрик по прозвищу Викинг и Ник-как-его-там обменялись многозначительными взглядами. Я бы тоже обменялся, если бы было с кем. Посему я уставился на центральную голову жертвенника. Она не подмигнула мне, хотя, я уверен, была столь же поражена.

— Чушь, — пробормотал Эрик, но его перебил Рик Сангре.

— Вы разрешите нам взять интервью у Макхейла? — потребовал Сангре. — В присутствии камеры?

От ответа Ла Гэрты нас спасло прибытие капитана Мэттьюза. Громко стуча каблуками, он поднялся по лестнице и намертво застыл, увидев нашу маленькую художественную выставку.

— Господи Иисусе!.. — произнес он. Затем его взгляд упал на группу репортеров, окруживших Ла Гэрту. — Какого черта эти парни здесь делают?

Ла Гэрта обвела взглядом помещение, но добровольцев в нем не оказалось.

— Я их пригласила, — наконец сказала она. — Неофициально. Без записей и комментариев.

— Вы не говорили, что без записей и комментариев, — выпалил Рик Сангре. — Вы сказали только «неофициально».

Ла Гэрта сверкнула на него взглядом.

— Неофициально и значит — без записей и комментариев.

— Убирайтесь отсюда! — рявкнул Мэттьюз. — Официально, с записями и комментариями.

Эрик по прозвищу Викинг прочистил горло.

— Капитан, вы согласны с детективом Ла Гэртой, что новую серию убийств совершил другой убийца?

— Вон! — повторил Мэттьюз. — Я отвечу на вопросы внизу.

— Мне нужен видеоматериал, — сказал Рик Сангре. — Это займет всего минуту.

Мэттьюз кивнул головой в сторону выхода.

— Сержант Доукс?

Материализовался Доукс и взял Рика Сангре за локоть.

— Джентльмены, — произнес он мягким устрашающим голосом.

Трое репортеров посмотрели на него. Я заметил, что Ник-как-его-там судорожно сглотнул. Затем все трое без единого звука удалились.

Мэттьюз подождал, пока они уйдут. Когда они отошли на достаточное расстояние, он повернулся к Ла Гэрте.

— Детектив, — сказал капитан таким ядовитым голосом, которому можно научиться только у Доукса, — еще раз когда-нибудь притащите с собой все это дерьмо — и считайте удачей, если вам удастся устроиться охранником на парковку в «Уол-март».[28]

Ла Гэрта стала бледно-зеленой, потом ярко-красной.

— Капитан, я просто хотела… — проговорила она.

Но Мэттьюз уже отвернулся. Он поправил галстук, пригладил рукой волосы и проследовал вниз за репортерами.

Я повернулся и снова посмотрел на жертвенник. Там ничего не изменилось, только криминалисты начали все вокруг пудрить порошком в поисках отпечатков. Позже они все это разберут, чтобы вести анализ по фрагментам, и вскоре единственное, что останется, — чудесные воспоминания.

Я пошел вниз, чтобы найти Дебору.

У Рика Сангре уже работала камера. Капитан Мэттьюз стоял в потоке света, с микрофонами у подбородка, и выступал с «официальным заявлением».

— …всегда политикой нашего Департамента подразумевается, что офицер, ведущий дело, пользуется полной автономией, если только не становится очевидным, что в результате ряда серьезных ошибок следствия возникает сомнение в компетентности данного офицера. Подобная ситуация еще не наступила, но я внимательно слежу за ее развитием. Когда на карту поставлено благополучие общества…

Я заметил Дебору — она стояла за желтой лентой в своей синей патрульной форме.

— Хороший костюмчик, — сказал я ей.

— Мне нравится. Видел? — она кивнула наверх.

— Видел. А также видел, как капитан Мэттьюз обсуждает дело с детективом Ла Гэртой.

Дебора затаила дыхание.

— Что они говорили?

Я похлопал ее по плечу.

— Как-то я услышал, как папа использовал очень яркое выражение, которое могло бы описать нашу ситуацию. Капитан «перенаправил ее в новую задницу». Слышала такое?

Она сначала нахмурилась, потом улыбнулась:

— Отлично. Но теперь мне на самом деле нужна твоя помощь, Декс.

— А я, конечно, все время делал обратное?

— Не знаю, как ты считаешь, но этого явно недостаточно.

— Как несправедливо, Деб. И как нечестно. В конце концов, ты на месте преступления, на тебе, кстати, форма. Или ты предпочла бы секс-костюм?

Она передернула плечами.

— Дело в другом. Ты все время что-то скрываешь, и я хочу знать что.

Какой-то момент я не мог ничего сказать — всегда такое неловкое ощущение. Я и не думал, что она так проницательна.

— А что, Дебора…

— Слушай, я не знаю, как действует эта политическая чушь, и, может быть, я не настолько умна, как ты, но я уверена, что они уже начинают прикрывать свои задницы. Что означает — никто не собирается заниматься реальной полицейской работой.

— Что означает, ты видишь шанс сделать ее самостоятельно? Браво, Дебс!

— И также означает, что мне, как никогда, нужна твоя помощь. — Она сжала мою руку. — Пожалуйста, Декси?

Не знаю, что меня больше поразило, — ее проницательность, рукопожатие или то, что Дебора назвала меня, как в детстве, — «Декси». Она не звала так меня с тех пор, когда мне было десять. Намеренно или нет, этим прозвищем она вернула нас обоих назад, на землю Гарри, туда, где семья важнее всего и обязательства так же реальны, как обезглавленные шлюхи. Что я мог сказать?

— Конечно, Дебора, — ответил я.

Декси, да уж. Еще чуть-чуть, и у меня появятся эмоции.

— Хорошо. — Она снова вся была в деле — такая восхитительно быстрая перемена, я просто не мог не удивляться. — Ну, и что же здесь самое интересное? — спросила Деб, кивком указав наверх.

— Части тел, — ответил я. — Ты не знаешь ли, кто-нибудь их ищет?

Дебора бросила на меня мрачный взгляд классического полицейского — что-то новенькое.

— Насколько мне известно, гораздо больше офицеров приставлено к телекамерам, чем к работе.

— Хорошо, — сказал я. — Если мы найдем части тел, то сможем крепко продвинуться в расследовании.

— О'кей. Где будем искать?

Резонный вопрос, который сразу поставил меня в неловкое положение. Понятия не имею — где. Остались ли конечности на месте убийства? Не думаю, по-моему, слишком нечистоплотно; если бы ему захотелось использовать помещение снова, из-за такого отвратительного беспорядка это было бы просто невозможно.

Допустим, остатки мяса увезли куда-то еще. Но куда? Или, возможно — до меня медленно стало доходить, — правильный вопрос: «почему»?

Выставка голов имеет свою причину. В чем может быть причина того, что тела оставили где-то еще? Просто чтобы спрятать? Нет — с этим человеком ничего не бывает просто, «просто спрятать» — определенно ниже его достоинства. Особенно сейчас, когда ему хочется немного порисоваться. Если так, где бы он сложил всю эту груду остатков?

— Ну? — требовательно спросила Дебора. — Что думаешь? Где будем искать?

Я покачал головой:

— Не знаю. Где бы они ни были, все должно вписываться в его спектакль. А мы так и не знаем точно, в чем его смысл.

— Черт возьми, Декстер…

— Он хочет ткнуть нас носом. Ему нужно сказать, что мы сделали невероятную глупость, но даже если бы мы ее не совершали, он все равно умнее нас.

— И пока он прав, — проговорила Деб, снова надев на лицо выражение морского окуня.

— Итак… где бы он ни сложил остальное, ему нужно продолжать спектакль. Доказать, что мы — тупицы. Нет, не так. Что мы сделали какую-то глупость.

— Точно. Очень важное различие.

— Пожалуйста, Деб, так ты повредишь себе лицо. Это на самом деле важно, потому что он хочет прокомментировать АКТ, а не АКТЕРОВ.

— Ха-ха. Круто, Декстер. Может быть, нужно отправиться в ближайший театр и поискать актера в крови по локоть, а?

Я покачал головой:

— Никакой крови, Деб. Ни капли. Вот в чем фишка.

— Почему ты так уверен?

— Потому что, где бы ни находили тела, крови не было. Это умышленный и необходимый элемент всего, что он делает. И сейчас он должен повторить наиболее важные моменты, оставить комментарии по поводу того, что сделал и что мы просмотрели. Разве ты не понимаешь?

— Конечно, понимаю. В этом есть смысл. Почему бы нам не проверить центр Офис-Депо? Возможно, он снова сложил трупы во вратарскую сетку?

Я открыл рот, чтобы выдать какую-то умную ремарку. Хоккейная площадка — это не то, совершенно и очевидно не то. В тот раз был эксперимент, что-то необычное, но я знаю, что он не захочет повторяться. Я начал объяснять Деб, что единственная причина, по которой он мог бы повторить шутку с хоккейной площадкой, — это… Я замер с открытым ртом. Конечно, подумал я. Естественно.

— Ну, у кого из нас рыбье лицо, а? В чем дело, Декс? Минуту я не мог говорить вообще. Слишком много сил уходило на ловлю кружащихся в голове мыслей. Единственная причина, по которой он мог повторить шутку с хоккейной площадкой, — чтобы показать нам, что мы заперли не того парня.

— О, Деб, — проговорил я наконец. — Конечно. Конечно, ты права. Арена! Ты права, несмотря ни на что, и все же…

— Черт побери, хватит: права — не права, — сказала она и направилась к машине.

Глава 21

— Ты ведь понимаешь, что это только предположение? — спросил я. — Возможно, мы там ничего не найдем.

— Понимаю, — ответила Деб.

— И место не в нашей юрисдикции. Это Бровард. А парни из Броварда не особенно нас любят, поэтому…

— Ради Бога, Декстер, — отрезала она. — Ты трещишь, как школьница.

Может, это и правда, хотя совершенно невежливо так говорить. С другой стороны, Дебора неожиданно оказалась пучком стальных, крепко связанных нервов. Когда мы свернули с шоссе Сограсс и поехали в сторону центра Депо, она еще сильнее закусила губу. Я почти слышал, как трещит ее челюсть.

— Черт побери! — пробормотал я про себя, но у Деб, по-видимому, было подслушивающее устройство.

— Пошел ты! — сказала она.

Я перевел взгляд с гранитного профиля Деборы на Арену. На какой-то момент раннее утреннее солнце так осветило здание, что показалось, что его окружает целый флот летающих тарелок. На самом деле это были всего-навсего осветительные мачты, окружающие Арену, будто поганки-переростки. Кто-то, видимо, подсказал архитектору, что они очень оригинальны. «Выглядят молодо и решительно» — так скорее всего и сказали. И уверен, что это было сказано при хорошем освещении. Очень надеюсь, что когда-нибудь, в ближайшем будущем, хорошее освещение все же появится.

Я один раз объехал вокруг Арены, высматривая признаки жизни. На втором круге к одному из входов подъехала побитая «тойота». Пассажирскую дверь держала веревка, перевязывающая стойку через открытое окно. Водительская дверь открылась, когда я начал тормозить, а Дебора выскочила из машины еще на ходу.

— Простите, сэр, — обратилась она к человеку, вылезающему из «тойоты».

Ему было около пятидесяти, низкий и плотный мужик в замызганных зеленых штанах и голубой нейлоновой куртке. Он посмотрел на Деб в форме и сразу же занервничал.

— А? — сказал он. — Я ничего не делал.

— Вы работаете здесь, сэр?

— А то. Че, вы думаете, я бы здесь делал в восемь часов утра?

— Пожалуйста, назовите ваше имя, сэр. Он потянулся в карман за бумажником.

— Эстебан Родригес. У меня есть удостоверение.

Дебора махнула рукой:

— В этом нет необходимости. Что вы здесь делаете в такое время, сэр?

Он сник и стал засовывать бумажник в карман.

— Вообще обычно я должен быть здесь раньше, но сейчас команда на выезде — Ванкувер, Оттава и Лос-Анджелес. Поэтому я приезжаю чуть-чуть позже.

— Здесь уже кто-нибудь есть сейчас, Эстебан?

— Не-а. Только я. Остальные долго спят.

— А ночью? Здесь есть охрана?

Он сделал рукой несколько круговых движений.

— Охрана ходит ночью вокруг стоянки, но не сильно много. Я часто самый первый здесь.

— То есть первый, кто заходит внутрь?

— Ага, точно, а я что сказал?

Я вышел из машины и облокотился на крышу.

— Вы тот парень, который на «замбони» готовил лед к утренней тренировке? — поинтересовался я.

Деб раздраженно зыркнула в мою сторону. Эстебан уставился на меня, рассматривая изящную гавайскую рубашку и габардиновые слаксы.

— Вы че, тоже коп, а?

— Я коп-ботан, работаю в лаборатории.

— А-а, ну да, — сказал он, кивая, как будто что-то понял.

— Ты работаешь на «замбони»? — повторил я вопрос.

— Ну да, не на «олимпии» же, ломачине такой… Мне не дают водить ее на играх, понимаешь. Это для парней в костюмах. Они любят сажать на нее детей, понимаешь. Может, какую знаменитость. Чтоб каталась и махала рукой, такое дерьмо. Но я работаю на ней перед утренней тренировкой, понимаешь. Когда команда в городе. Я работаю на «замбони» только утром, очень рано. Но они сегодня на выезде, потому я приехал поздно.

— Мы хотели бы зайти и осмотреть Арену, — сказала Деб, явно раздраженная тем, что я встрял без очереди.

Эстебан опять повернулся к ней, в глазу блеснул хитрый огонек.

— Ну да, — сказал он. — У вас ордер?

Дебора вспыхнула. Прекрасный контраст с ее голубой формой, но не самая эффектная реакция для укрепления авторитета. Сейчас она осознает, что покраснела, и взбесится. Коль скоро у нас нет ордера и в общем-то никаких дел здесь, которые хотя бы отдаленно могли бы считаться официально санкционированными, не уверен, что беситься — наилучший тактический маневр.

— Эстебан, — начал я, пока Деб не сказала чего-нибудь, достойного сожаления.

— А?

— Ты давно здесь работаешь?

Он пожал плечами:

— Да как оно открылось. Я работал на старой Арене еще за два года, как открылась эта.

— То есть ты работал здесь на прошлой неделе, когда на льду нашли труп?

Эстебан отвернулся, под загаром его лицо позеленело. Он с трудом сглотнул.

— Не хотел бы я такое увидеть еще раз.

Я кивнул с весьма правдоподобным искусственным сочувствием.

— Понимаю. Именно потому мы и здесь, Эстебан.

Он нахмурился:

— Че вы хотите сказать?

Я посмотрел на Деб, чтобы убедиться, что она не достает пистолет или что-то вроде этого. Сестрица посмотрела на меня с неодобрением, поджала губки и затопала ножкой, но так ничего и не сказала.

— Эстебан, — сказал я, приближаясь к нему и переходя на самый доверительный и мужественный тон, на который способен. — Мы думаем, что у тебя есть шанс открыть эти двери и найти что-то подобное тому, что нашли в прошлый раз.

— Черт! — взорвался он. — Не хочу ничего знать, я тут ни при чем.

— Конечно, ни при чем.

— Me cago en diez на это дерьмо, — сказал он.

— Точно, — согласился я. — Так почему не пропустить нас, чтобы мы посмотрели первыми?

Он глянул на меня, потом на все еще хмурую Дебору — поразительное зрелище, которое, впрочем, прекрасно компенсируется ее формой.

— У меня могут быть неприятности. С работы выгонят.

Я улыбнулся с самым подлинным сочувствием.

— Конечно, ты можешь сам войти внутрь и найти груду отрезанных рук и ног.

— Черт! — снова сказал он. — У меня будут неприятности, потеряю работу, а? Зачем мне это, а?

— А как насчет гражданского долга?

— Да ну, ладно, да? Че вы мне мозги долбаете? Какое вам дело, если меня выгонят с работы?

Он не то чтобы протянул руку, это было бы слишком благородно с его стороны, но ясно, что Эстебан надеялся на небольшой презент, который мог бы обезопасить его на случай вероятной потери работы. Очень резонно, если иметь в виду, что это все-таки Майами. У меня была только пятидолларовая банкнота, а мне на самом деле хотелось пирожка с чашкой кофе. Поэтому я просто кивнул — с человеческим пониманием.

— Ты прав. Мы думали, что тебе не придется видеть все эти части тела. Я ведь сказал, что нынче их будет больше? Но я на самом деле не хочу, чтобы ты потерял работу. Извини за беспокойство, Эстебан. Удачного дня! — Я улыбнулся Деборе. — Пойдемте, офицер. Нам надо успеть в другое место, чтобы найти пальцы.

Дебора все еще хмурилась, однако у нее есть природный дар актрисы. Пока я прощался с Эстебаном, она открыла дверцу машины и забралась внутрь.

— Погодите! — позвал Эстебан. Я посмотрел на него с выражением вежливого интереса. — Клянусь Господом, я не хочу еще раз найти это дерьмо…

Какой-то момент он смотрел на меня, как бы надеясь, что я смягчусь и отсыплю ему горсть медяков, но, как я сказал, пирожок уже отяготил мое воображение и уступать я не собирался. Эстебан облизал губы, потом быстро повернулся и сунул ключ в замочную скважину большой двойной двери.

— Идите. Я подожду вас здесь.

— Если ты уверен… — сказал я.

— Давай, парень, чего тебе еще от меня надо? Давай! Я встал и посмотрел на Дебору.

— Он уверен, — сказал я ей.

Она только покачала головой — странное сочетание раздражения младшей сестры и мрачного полицейского юмора.

Деб обошла машину и вошла в дверной проем, я — за ней.

Внутри Арены было прохладно и темно, что меня совсем не удивило. В конце концов, это хоккейная площадка ранним утром. Не сомневаюсь, что Эстебан знает, где включается свет, он просто не решился сказать нам об этом. Деб отстегнула от пояса большой фонарик и направила луч на лед. Я затаил дыхание, когда луч выхватил из темноты сначала одни ворота, потом другие. Деб осветила периметр, пару раз останавливаясь, потом повернулась ко мне:

— Ничего. Пусто.

— Похоже, ты разочарована.

Она фыркнула и направилась к выходу. Я остался посередине площадки, чувствуя прохладу, поднимающуюся со льда, перебирая свои счастливые мысли. Или, если точнее, не совсем свои мысли.

Потому что, как только Деб повернулась, чтобы уйти, я услышал тихий голос откуда-то из-за плеча — холодный и сухой смешок, знакомое пушистое прикосновение на пороге слышимости. И как только дорогая моя Дебора вышла, я встал без движения там, на льду, закрыл глаза и вслушался в то, что собирался сказать мой древний друг. Этого оказалось немного — чуть-чуть инфрашепота, намек на ультраголос, но я услышал. Одним ухом я слушал, как он хихикает и бормочет приятные и страшные слова, другое дало мне знать, что Дебора велела Эстебану войти и включить свет. Что он и сделал через мгновение, а тем временем тихий, беззвучный шепот вырос в неожиданное крещендо грохочущего безудержного юмора и добродушного ужаса.

— Что это? — вежливо спросил я. Единственным ответом стал всплеск голодного веселья.

Я, правда, понятия не имел, что это значит. Но особенно не удивился, когда раздался крик.

В крике Эстебан на самом деле ужасен. Это был хриплый, сдавленный стон — казалось, на него напала жесточайшая рвота. В общем, ничего музыкального.

Я открыл глаза. В таких условиях сосредоточиться невозможно, впрочем, слушать больше было некого. Шепот прекратился, как только начались крики. В конце концов крик все объясняет, не так ли? Поэтому я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть Эстебана, как из катапульты, вылетающего из маленького чулана в дальнем конце Арены и выпрыгивающего на лед. Он катится по льду, стуча чем попало, поскальзываясь, падая, хрипло постанывая по-испански, и наконец врезается головой в бортик. Вскакивает на ноги и несется в сторону выхода, хрюкая от ужаса. На том месте, где он упал на лед, остается небольшое пятно крови.

Дебора быстро входит в дверь, пистолет наготове, а Эстебан, спотыкаясь, проскальзывает мимо нее на свет крепнущего дня.

— Что такое? — спрашивает Дебора, все еще сжимая оружие.

Я склонил голову, прислушиваясь к последнему эху финального сухого смешка, и, пока стонущий ужас все еще звенел у меня в ушах, я понял.

— Кажется, Эстебан что-то нашел, — сказал я.

Глава 22

Полицейская политика, которой я так старался произвести впечатление на Дебору, оказалась скользкой штукой со множеством щупалец. Когда сводишь вместе две правоохранительные организации, которым, по правде, наплевать друг на друга, совместные операции имеют тенденцию развиваться очень медленно, словно по учебнику, со множеством проволочек, оправданий, завуалированных оскорблений и угроз. Очень забавно наблюдать, конечно, но это все-таки затягивает процедуру больше, чем нужно. Так что после того как Эстебан проявил свои ужасные способности в пародировании альпийского йодля, успело пройти несколько часов, прежде чем пререкания по поводу юрисдикции наконец разрешились и наша команда приступила к изучению веселенького сюрприза, который обнаружил наш друг Эстебан, когда открыл дверь чулана.

Все это время Дебора большей частью держалась в стороне, очень стараясь контролировать свое нетерпение, но не настолько, чтобы скрыть его. Прибыл капитан Мэтьюз с детективом Ла Гэртой на буксире. Они пожали руки своим двойникам из округа Бровард — капитану Муну и детективу Макклеллану. Состоялся долгий, подчеркнуто вежливый спарринг, который свелся к следующему: капитан Мэттьюз пришел к обоснованному убеждению, что обнаружение шести рук и шести ног в округе Бровард является частью расследования его департамента в связи с тремя головами, найденными в Майами-Дейд, у которых не хватает именно этих частей. Он утверждал, используя весьма простую и дружественную терминологию, что будет слишком натянутым предполагать, что сначала он находит три головы без туловищ, а потом три совершенно посторонних тела без голов вдруг объявляются здесь.

Мун и Макклеллан с равной логикой указывали на то, что головы в Майами находят постоянно, но для Броварда это несколько необычно, поэтому они, может быть, и отнеслись к делу слишком серьезно. Впрочем, так или иначе, нельзя быть уверенным, что находки связаны друг с другом, до того как не будет закончена предварительная работа, которую, ясное дело, должны провести они, поскольку это их юрисдикция. Конечно, они с радостью поделятся результатами, когда последние будут готовы.

Что, разумеется, неприемлемо для Мэттьюза. Он скрупулезно объясняет, что люди из Броварда не знают, что именно следует искать, могут что-то пропустить или уничтожить ключевую улику. Конечно, не по некомпетентности или тупости; Мэттьюз совершенно уверен, что люди из Броварда в сложившихся обстоятельствах способны проявить абсолютную компетентность.

И это, естественно, не могло быть воспринято Муном в качестве дополнительного стимула к сотрудничеству; он заметил с некоторым напряжением в голосе, что, похоже, здесь подразумевают, что его департамент укомплектован второсортными идиотами. К этому моменту капитан Мэттьюз уже настолько разозлился, что еще вежливее ответил, что нет, что вы, конечно, совсем не второсортными. Уверен, все закончилось бы кулачным боем, если бы в качестве рефери не появился джентльмен из ДЗНФ.[29]

ДЗНФ — это вроде ФБР на уровне штата. Они обладают юрисдикцией по всей территории штата в любое время, и в отличие от федералов к ним с уважением относится большинство местных полицейских. Прибывший офицер оказался человеком среднего роста и строения, с бритой головой и коротко подстриженной бородкой. Когда он встал между двумя полицейскими капитанами значительно крупнее его самого, они мгновенно заткнулись и отступили на шаг назад. Одним махом он всех успокоил, все организовал, и мы быстренько снова оказались на аккуратной и упорядоченной сцене множественного убийства.

Человек из ДЗНФ установил порядок производства: расследование дела ведет Майами-Дейд, если только анализ образцов тканей не докажет, что части тел здесь и головы там не имеют отношения друг к другу. На практике из этого вытекало, что капитан Мэттьюз будет первым, которого сфотографирует банда репортеров, уже теснящаяся на улице.

Прибыл Эйнджел-не-родственник и сразу же принялся за работу. Он не совсем знал, что вообще надо делать (я не имею в виду пререкания насчет юрисдикции). А меня больше заботило само событие, которое дало мне массу пищи для размышления — не только сам факт убийств и перераспределения мяса, что пикантно само по себе. Ведь, конечно же, я успел украдкой сунуть нос в чуланчик ужасов Эстебана раньше, еще до прибытия войск, и разве вы станете меня в том винить? Мне просто хотелось взять образцы этой бойни и попытаться понять, почему мой дорогой и неизвестный партнер по бизнесу решил сложить останки здесь. Правда, всего лишь беглый осмотр.

Итак, как только Эстебан, визжа и хрюкая, точно подавившийся грейпфрутом поросенок, вылетел из двери, я проскользнул в чулан, чтобы увидеть, от чего он так завелся.

На сей раз фрагменты не были аккуратно завернуты. Вместо этого они были разложены на полу — четырьмя группами. И, присмотревшись внимательнее, я понял удивительную вещь.

Одна нога лежала вдоль левой стенки чулана. Бледная, бескровная, бело-голубого цвета, на лодыжке даже осталась тонкая золотая цепочка с маленьким брелоком в форме сердечка. Очень изящно, правда, ничего не испорчено ужасными кровавыми подтеками — по-настоящему элегантная работа. Две темные руки, одинаково качественно отрезанные, согнуты в локтях и уложены рядом с ногой, причем локти смотрят наружу. Рядом с ними — оставшиеся конечности, все согнутые в суставах, разложены двумя большими кругами.

Минуту я смотрел. Потом прищурился, взгляд сфокусировался, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы не захихикать, как школьница — так меня иногда дразнила Деб.

Потому что он сложил ноги и руки в буквы, и буквы составляли одно-единственное короткое слово.

«BOO».[30]

Три торса были аккуратно уложены пониже «BOO» в четверть круга, составляя милую улыбку в стиле Хэллоуина.

Каков негодяй!

И все же, несмотря на восхищение игривым духом этой проделки, я не переставал спрашивать себя, зачем ему понадобилось выставлять конечности здесь, в чулане, а не на льду, где можно было бы получить признание более широкой аудитории. Чулан, правда, довольно просторный, но все же пространства хватает только на то, чтобы расположить экспонаты. Так зачем же?

Пока я удивлялся, внешняя дверь Арены со стуком распахнулась — это, конечно, прибыла команда спасателей. Через мгновение после того, как открылась дверь, поток прохладного воздуха коснулся моей спины…

Дуновение холодного воздуха прошло вдоль позвоночника, навстречу ему тем же путем устремился поток тепла. Легкими движениями кончиков пальцев я пробежался по неосвещенному дну собственного сознания; что-то изменилось в глубокой безлунной ночи моего мозга ящерицы, и я почувствовал, что Темный Пассажир горячо соглашается с чем-то, чего я не слышу и не знаю, кроме того, что это каким-то образом связано с первичностью порыва прохладного воздуха, и смыкающихся стен, и атакующего чувства…

Правомерности. Никаких сомнений. Что-то здесь просто-напросто правильно, чем и вызвано блаженство, возбуждение и удовлетворение моего мрачного попутчика, которые я никак не могу понять. А над всем парит какое-то странное знание, как будто все мне очень знакомо. И хотя никакого смысла в этом я не нахожу, все именно так. И еще до того, как я собираюсь подвергнуть эти странные откровения дальнейшему изучению, приземистый молодой человек в голубом мундире велит мне отойти и держать руки в поле зрения. Несомненно, это был первый из прибывших вояк, и он направил на меня оружие в очень убедительной манере. А поскольку лицо его без явно выраженного лба пересекала одна сплошная бровь, я решил, что разумнее вести себя в соответствии с его пожеланиями. Он как раз напоминал тот тип тупоголового злодея, способного застрелить невинного — или даже меня. И я вышел из чулана.

К несчастью, мое отступление обнаружило маленькую диораму в чулане, и молодому человеку срочно пришлось заняться поисками места, куда бы он смог пристроить свой завтрак. Он бросился к большой урне примерно в десяти футах от нас, прежде чем предаться испусканию жутко уродливых звуков. Я стоял тихо, ожидая, пока он закончит. Дурная привычка — вот так разбрасывать вокруг себя полупереваренную пищу. Совершенно антисанитарно. И это страж общественной безопасности!

Рысью вбежало еще несколько мундиров, и вскоре мой обезьяноподобный друг уже делил урну с несколькими приятелями. Шум был удивительно неприятным, не говоря уже о запахе. Однако я вежливо дождался, пока они не закончат, потому что у оружия есть одно удивительное свойство: из него может выстрелить даже полицейский, которого тошнит. В конце концов один из мундиров выпрямился, вытер лицо рукавом и начал меня расспрашивать. Когда расспросы закончились, меня оттолкнули в сторону, проинструктировав никуда не уходить и ничего не трогать.

Вскоре после этого прибыли капитан Мэттьюз и детектив Ла Гэрта, и когда они наконец овладели ситуацией, я немного расслабился. Но теперь, когда я уже мог куда-то сходить и что-нибудь потрогать, я просто сел и задумался. И мысли мои были удивительно беспокойными.

Почему выставка в чулане кажется знакомой?

Если только я не собираюсь вернуться к своему недавнему идиотизму и продолжить убеждать себя в том, что это моих рук дело, почему все кажется мне так восхитительно неудивительным? Конечно, это сделал не я. Мне стало почти стыдно от глупости такого утверждения. На самом деле «фу». Нелепо тратить время даже на осмеяние такой идеи. Смешно!

И все же… м-м… почему все кажется мне настолько знакомым?

Я вздохнул и испытал еще одно новое чувство — какой-то дурман. Напрочь исчезло ощущение происходящего, кроме того, что каким-то образом я был его частью. Это откровение не очень помогло, поскольку оно полностью совпадало со всеми остальными близкими по мотивации аналитическими выводами, к которым я до сих пор пришел.

Если исключить абсурдную мысль, что совершил это я, сам не зная, что творю, то каждое последующее объяснение оказывалось еще более неправдоподобным. И посему резюме в изложении Декстера выглядит так: он каким-то образом вовлечен, но даже не знает, что это может означать. Я почти чувствовал, как маленькие колесики моего когда-то гордого мозга сходят с рельсов и тарахтят по полу. Тук-тук. Классно! Декстер съехал с катушек.

К счастью, от полного коллапса меня спасло появление дорогой сестрицы Деборы.

— Давай, — отрывисто бросила она. — Пошли наверх.

— Могу я спросить зачем?

— Мы идем в офис поговорить со здешними работниками, — ответила она. — Посмотрим, не знают ли они чего-нибудь.

— Должны что-то знать, если у них есть офис, — предположил я.

Деб секунду смотрела на меня, потом повернулась.

— Пошли.

Может быть, дело в ее командном голосе, но я пошел. Мы прошли к противоположной от места, где я сидел, части Арены, затем в холл. Там возле лифта стоял коп из Броварда, а чуть дальше, за длинной чередой стеклянных дверей, за барьером — еще несколько. Деб промаршировала к копу у лифта и заявила:

— Я Морган.

Он кивнул и нажал кнопку «верх». Посмотрел на меня с полным отсутствием выражения на лице, что говорило о многом.

— Я тоже Морган, — сказал я.

Коп только взглянул на меня, отвернулся и продолжил что-то разглядывать за стеклянными дверьми.

Раздался тихий звук колокольчика — прибыл лифт. Дебора прошествовала внутрь и с такой силой врезала по кнопке, что коп вздрогнул. Двери закрылись.

— Что такая мрачная, сестрица? — спросил я. — Разве не этим ты хотела заниматься?

— Одна видимость работы, и это всем известно! — прорычала она.

— Зато видимость работы детективного типа, — уточнил я.

— Эта сука Ла Гэрта играет тут первую скрипку, — зашипела она. — И когда я закончу здесь трепыхаться, мне придется вернуться на дежурство к шлюхам.

— О Боже! В твоем маленьком секс-костюме?

— В моем маленьком секс-костюме, — повторила она, и, пока я смог сформулировать какие-нибудь волшебные слова утешения, мы уже приехали на офисный этаж и двери лифта открылись.

Деб вышла, я за ней. Вскоре мы нашли холл, куда согнали весь персонал дожидаться момента, когда его величество закон найдет время заглянуть к нему. Еще один коп из Броварда стоял у входной двери, очевидно, чтобы ликвидировать любую попытку прорыва в направлении канадской границы. Дебора кивнула ему и вошла в холл. Я без особого энтузиазма тащился за ней, мысли мои блуждали вокруг моей проблемы. Мгновением позже меня вырвали из задумчивости: Дебора дернула головой в мою сторону и повела в сторону двери угрюмого молодого человека с сальным лицом и ужасными длинными волосами. Я последовал за ней.

Она, очевидно, отделила его от остальных для допроса. Классная полицейская процедура, однако если быть совершенно откровенным, она не зажигает огня в моем сердце. Не знаю как, но я чувствовал, что ни один из этих людей не сможет сделать сколько-либо весомый вклад. Судя по первому экземпляру, такое обобщение спокойно можно было бы применить и к его жизни, и к убийству. Обычная рутинная полицейская работа, которая досталась на долю Деборы, потому что капитан решил, что она на что-то годится, хотя все еще остается помехой. Вот он и отправил ее на самую нудную полицейскую скукоту, которая займет ее и уберет с глаз долой. А мне приходится тащиться с ней, потому что Деб хочет, чтобы я был рядом. Возможно, она хочет увидеть, как мои экстрасенсорные силы помогают определить, что эти офисные овцы ели на завтрак. Одного взгляда на цвет лица юного джентльмена достаточно, чтобы убедиться, что он употребил внутрь холодную пиццу, картофельные чипсы и литр пепси. Все это разрушает внешность, придавая человеку вид бессодержательной враждебности.

Тем не менее я следовал за ними, пока мистер Сердитый не привел Дебору в конференц-зал в задней стороне здания. В центре стоял длинный дубовый стол с десятью черными креслами с высокими спинками, в углу — стол с компьютером и каким-то аудио-визуальным оборудованием. Когда Деб и ее юный прыщавый друг сели и начали обмен хмурыми взглядами, я подошел к столу с компьютером. Рядом с ним, под подоконником, имелась небольшая книжная полка. Я посмотрел в окно и увидел увеличивающуюся толпу репортеров и патрульные машины, окружавшие вход, через который мы заходили с Эстебаном.

Я осмотрел полку, думая о том, как бы мне расчистить немного места и высунуться из окна, чтобы деликатно не принимать участия в разговоре. На полке лежала стопка коричневых папок, а на ней примостился какой-то небольшой серый предмет. Он был прямоугольной формы и казался сделанным из пластика. От предмета к компьютеру тянулся черный провод. Я взял это штуку, подвинул.

— Эй, — произнес угрюмый чудик. — Не трогайте веб-камеру!

Я посмотрел на Деб. Она на меня, и, клянусь, я увидел, как ее ноздри затрепетали, как у скаковой лошади перед гонкой.

— Не трогайте что? — спокойно спросила она.

— У меня она была сфокусирована на входе, — сказал он. — Теперь надо ее снова фокусировать. Слушайте, зачем трогать мои вещи?

— Он сказал «веб-камера», — говорю я Деборе.

— Камера, — говорит она мне. — Да.

Она повернулась к юному Прекрасному Принцу:

— Она включена?

Прыщавый разинул рот, глядя на нее, все еще концентрируясь на поддержании своего благочестивого гнева.

— Чего?

— Камера. Она работает?

Он фыркнул, потом вытер нос пальцем.

— А что вы думаете, я бы выходил из себя, если бы она не работала? Две сотни баксов. Она полностью рабочая.

Я посмотрел в окно, туда, куда смотрит камера, пока он продолжал монотонно бубнить:

— У меня есть веб-сайт и все такое. Kathouse.com. Народ может смотреть, когда команда приезжает и когда уезжает.

Дебора подошла ко мне и встала, глядя в окно.

— Она направлена на вход, — сказал я.

— А как же! — сказал наш счастливый приятель. — Как же еще народ на моем веб-сайте увидит команду?

Дебора повернулась и посмотрела на него. Секунд через пять он покраснел и опустил глаза.

— Прошлой ночью камера была включена? — спросила она.

Не поднимая глаз, он пробормотал:

— Конечно. То есть я так думаю.

Дебора посмотрела на меня. Ее компьютерная грамотность ограничивалась умением заполнять стандартизированный протокол службы безопасности движения. Она знала, что я соображаю в этом немного больше.

— Как она у тебя настроена? — обратился я к голове молодого человека. — Изображения архивируются автоматически?

На сей раз он поднял глаза. Я использовал корень «архив» в составе глагола, поэтому все должно быть нормально.

— Ага. Обновляется каждые пятнадцать секунд и записывается на винт. Обычно я стираю их по утрам.

Дебора так вцепилась в мою руку, что я думал, порвет кожу.

— А сегодня утром ты стирал? — спросила она парня. Тот снова посмотрел в сторону.

— Не-а. Вы же, ребята, ввалились, орали и все такое. Я даже не проверил свою электронную почту.

Дебора бросила взгляд на меня.

— Есть! — сказал я.

— Подойди, — сказала она.

— А? — спросил прыщавый.

— Подойди сюда, — повторила Деб, и прыщавый медленно встал — рот открыт, ручонки потирает.

— Чего? — еще раз спросил он.

— Не могли бы вы подойти сюда, сэр? — рявкнула Дебора в настоящей технике копа-ветерана, и прыщавый пришел в движение и, спотыкаясь, подошел. — Не могли бы мы просмотреть изображения прошедшей ночи, пожалуйста?

Он посмотрел на компьютер, потом на нее.

— Зачем?

Ах, эти тайны человеческого сознания.

— Затем, — очень медленно и отчетливо произнесла Дебора, — что я думаю, вы могли запечатлеть изображение убийцы.

Прыщавый уставился на нее, мигая, потом покраснел.

— Ни фига себе! — сказал он.

— Фига тебе, — сказал я ему.

Он уставился на меня, потом на Деб, челюсть его отвисла.

— Кошмар, — выдохнул он. — Без понтов? То есть нет, правда? Я хочу сказать… — Он покраснел еще сильнее.

— Можем мы посмотреть запись? — спросила Деб. Прыщавый простоял еще секунду, потом упал в кресло и дотронулся до мышки. Монитор немедленно ожил, а сам он начал лихорадочно стучать по клавишам и кликать мышкой.

— С какого времени начать?

— Во сколько все уходят? — спросила Дебора. Он пожал плечами:

— Вчера мы были пустые. Все ушли к… часам к восьми.

— Начни с полуночи, — сказал я, и он кивнул.

— О'кей. — Какое-то время он работал молча, потом забормотал: — Давай-давай. В нем всего шестьсот мегов. Апгрейд делать не хотят. Говорят, все нормально, а на самом деле та-а-а-к медленно, так это задолбало, и быстрее не будет… О'кей? — резко оборвал он сам себя.

На мониторе появилось темное изображение: пустая автостоянка под нами.

— Полночь, — сказал прыщавый и уставился в монитор.

Через пятнадцать секунд изображение сменилось точно на такое же.

— Мы будем смотреть одно и то же пять часов подряд? — спросила Дебора.

— Прокрути, — посоветовал я, — пока не появятся фары или что-нибудь движущееся.

— А-атлична, — протянул он.

Прыщавый включил ускоренный прогон, картинки стали сменяться каждую секунду. Вначале они мало чем отличались друг от друга: все та же темная стоянка, один яркий всполох как бы за краем картинки. Примерно через полсотни кадров в поле зрения что-то появилось.

— Грузовик! — произнесла Дебора.

Наш компьютерный фанат покачал головой:

— Охрана.

Через секунду в кадре появилась машина охранников.

Он продолжал прокручивать кадры, картинки менялись, бесконечные и неизменные. Через каждые тридцать или сорок кадров появлялась машина охраны, потом — ничего. Еще несколько минут всего такого, и изображение застыло, потом довольно долго — вообще ничего.

— Труба, — произнес наш новый сальный друг. Дебора одарила его жестким взглядом:

— Камера сломалась?

Он посмотрел на нее, снова покраснел и отвернулся.

— Пижоны-охранники, — пояснил он. — Полные козлы. Каждую ночь типа в три часа? Они паркуются на другой стороне и ложатся спать. — Он показал сменяющиеся картинки на экране монитора — похожие, как близнецы. — Видите? Алло! Мистер безопасность, жлобина! Заработался? Вроде не особо.

Он издал носом влажный и глубокий звук, который, как я понял, должен был изображать смех. Повторил этот звук еще раз и вернулся к прокрутке картинок. И вдруг…

— Стой! — выкрикнул я.

На экране у двери под нами появился фургон. Картинка сменилась, и на следующей у фургона стоял человек.

— Ты можешь увеличить? — спросила Дебора.

— Дай увеличение, — сказал я.

Прыщавый подвинул курсор, выделил темную фигуру на экране и кликнул мышкой. Картинка прыжком приблизилась.

— Хорошего разрешения не получить, — заговорил он, — мало пикселей…

— Заткнись, — сказала Дебора.

Она с таким напряжением смотрела на экран, как будто собиралась его расплавить, впрочем, я сам смотрел точно так же. И догадываюсь почему.

Было темно, и человек все еще стоял слишком далеко, но по нескольким деталям я понял, что есть в нем что-то до странности знакомое; то, как он стоял, замерев в компьютерном изображении, то, как распределял вес на обе ноги, общее впечатление от его профиля. Непонятно и странно, но он как бы с чем-то согласовывался. И как только громкая волна сиплого смеха вырвалась с заднего сиденья моего мозга, до меня дошло, оглушающим аккордом концертного рояля, что на самом деле он ужасно напоминает…

— Декстер?.. — произнесла Дебора каким-то тихим и сдавленным, хриплым голосом.

Да, действительно. Напоминает Декстера.

Глава 23

Уверен, что Дебора отвела юного любителя грязных волос назад в холл, потому что, когда я снова поднял глаза, она стояла передо мной, одна. Несмотря на синий мундир, теперь она совсем не походила на копа. Выглядела Деб озабоченной, как будто не могла решить — кричать или плакать, как мамочка, которая узнала, что такой хороший и любимый сыночек по-крупному подставил ее.

— Ну? — потребовала она, и я согласен — у нее был на то повод.

— Не то чтобы слишком плохо, — сказал я. — А ты?

Она пихнула ногой стул. Стул упал.

— Черт возьми, Декстер, брось умничать! Скажи мне что-нибудь. Скажи, что это был не ты! — Я не произнес ни слова. — Ну, тогда скажи мне, что это был ты! Просто скажи что-нибудь! Хоть что-нибудь!

Я покачал головой. По правде, сказать мне было нечего, и я снова покачал головой.

— Я достаточно уверен, что это не я. То есть я не думаю, что это я.

Даже для меня эти слова звучали так, как будто я крепко стою обеими ногами на тропе, ведущей в страну хромых ответов.

— Что это значит — «достаточно уверен»? — продолжала требовать Деб. — Значит ли это, что ты не совсем уверен? Что на записи мог быть ты?

— Ну… — Я выдал поистине блестящий и находчивый ответ. — Может быть. Не знаю.

— А «не знаю» означает, что ты не знаешь, сказать мне или нет, или что ты на самом деле не знаешь, ты ли это на записи?

— Я почти уверен, что это не я, Дебора, — повторил я. — Но я, правда, не знаю наверняка. Похоже на меня, так ведь?

— Черт! — сказала она и еще раз ударила ногой по стулу. Тот с грохотом врезался в стол. — Как ты можешь не знать, черт побери?

— Это довольно сложно объяснить.

— Попробуй!

Я открыл рот и впервые в жизни ничего не смог сказать. Как будто все вокруг не так уж плохо, а вся сообразительность куда-то ушла.

— У меня просто… у меня были эти… сны, но, Деб, я правда не знаю, — запинаясь, пробормотал я.

— Черт! Черт! ЧЕРТ! — С каждым словом Дебора пинала стул.

И очень трудно было не согласиться с ее анализом ситуации.

Все мои глупые мазохистские мечтания повернулись ко мне своим блестящим и насмешливым краем. Конечно, это не я — как я мог там быть? Разве бы я не знал, если бы это был я? Очевидно, нет, мой дорогой мальчик. Очевидно, ты вообще ничего не знаешь. Потому что наши темные и глубоко сумеречные маленькие мозги рассказывают нам кучу всяких разных историй, которые втекают в реальность и вытекают из нее, а вот видеозаписи не лгут.

Деб начала еще одну серию жестоких атак на стул и вдруг успокоилась. Ее лицо залилось краской, глаза стали похожи на глаза Гарри больше, чем когда-либо.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, так.

Она моргнула, сделала паузу, потому что в этот момент до обоих нас дошло, что Деб только что произнесла одну из любимых фраз Гарри.

И всего на секунду Гарри возник в комнате между мной и Деборой, такими разными, и все же его, Гарри, детьми — двумя странными побегами его уникального наследия. Стальная осанка вдруг куда-то пропала, и Деб стала выглядеть совершенно по-человечески, я давно такого не видел. Она долго смотрела на меня, потом отвернулась.

— Ты мой брат, Декс, — сказала она.

Уверен, это не то, что она на самом деле намеревалась сказать.

— Никто тебя не осудит, — ответил я.

— Черт тебя возьми, ты мой брат! — прорычала Деб, и ее свирепость просто поразила меня. — Я не знаю, что там было между тобой и отцом. Вы об этом никогда не говорили. Но я знаю, что бы сделал он.

— Выдал бы меня, — сказал я, и Дебора кивнула:

— Правильно. Он выдал бы тебя. Что я и собираюсь сделать.

Она отвела от меня взгляд, в окно, далеко за горизонт.

— Мне нужно закончить опрос свидетелей, — сказала она. — Оставляю тебя ответственным за определение важности этой улики. Возьми запись домой, на свой компьютер, и разберись, если найдешь, в чем разбираться. А когда я здесь закончу, перед тем как вернуться, чтобы сдать смену, я заеду за ней и послушаю, что ты скажешь. — Она посмотрела на часы. — Восемь часов. И если после этого мне придется тебя сдать, я тебя сдам. — Деб посмотрела на меня долгим взглядом. — Черт возьми, Декстер, — тихо сказала она и вышла из комнаты.

Я подошел к окну. Внизу кольцо копов, репортеров и зевак кружилось как водоворот — никаких перемен. Вдалеке за стоянкой виднелась скоростная дорога, забитая машинами и грузовиками, мчащимися с предельно разрешенной в Майами скоростью в девяносто пять миль в час. А за всем этим в далекой дымке поднимались очертания Майами.

А здесь, на переднем плане, стоит плохо соображающий, оцепенелый Декстер, смотрит в окно на город, который не умеет разговаривать, а если бы и умел, то все равно ничего бы не сказал.

Черт возьми, Декстер.

Не знаю, как долго я смотрел в окно, но вдруг до меня дошло, что там ответов на вопросы мне не найти. Но они могли быть в компьютере капитана Прыща. Я подошел к столу. У машины есть пишущий дисковод. На верхней полке я нашел коробку чистых компакт-дисков, вставил один в дисковод, скопировал весь файл записи с веб-камеры и вынул диск. Подержал в руке, осмотрел; ему нечего было сказать мне, и тихий смешок, который, как мне показалось, напомнил голос с заднего сиденья, возможно, был плодом моего воображения. Но на всякий случай я стер файл с жесткого диска.

Пока я шел к выходу, дежурные копы из Броварда ни разу не остановили меня, даже не пытались заговорить, однако мне казалось, что все они смотрят на меня с явным и очень подозрительным безразличием.

Интересно, именно так чувствуешь себя, когда у тебя есть совесть? Я полагал, что никогда этого не узнаю — в отличие от бедняжки Деборы, разрываемой на части слишком большим для нее грузом. Меня поразило ее решение — оставить меня решать, существенна ли улика. Очень тонко. Очень в духе Гарри; это как оставить на столе перед виновным другом заряженный пистолет и уйти, зная, что вина сама нажмет на спусковой крючок и сэкономит городу затраты на расследование. В мире Гарри совесть мужчины не способна ужиться с бесчестьем.

Впрочем, как сам Гарри очень хорошо знал, его мир давно мертв, а у меня нет ни совести, ни стыда, ни чувства вины. Все, что у меня есть, — это компакт-диск с несколькими картинками. И, конечно, эти картинки имеют еще меньше смысла, чем совесть.

Должно же быть какое-то объяснение, в котором спящий Декстер не раскатывает по Майами на грузовике. Понятно, большинству водителей, кажется, это удается, но они хоть частично бодрствуют, когда садятся за руль и заводят двигатель, не так ли? И вот он я, весь такой светлоглазый, энергичный и собранный, совсем не похожий на парней, рыскающих по городу и убивающих бессознательно. Нет, я парень, который хочет всегда бодрствовать, чтобы не пропустить ни одного мгновения. И дойти до самой последней черты, как было в ту ночь на эстакаде. Я ведь физически не мог бросить голову в свою собственную машину, не так ли?

Если только я не заставил себя поверить, что могу находиться в двух местах одновременно, в чем, в общем-то, есть смысл: предположим, что единственная альтернатива, которую я могу предложить, — это вера в то, что я только думал, что сижу в своей машине и наблюдаю, как кто-то швыряет в нее головой, тогда как на самом деле именно я бросаю голову, и тогда…

Нет. Смешно. Я не смог бы уговорить остатки извилин моего некогда гордого мозга поверить в столь сказочную историю. Должно быть какое-то очень простое и логичное объяснение, и я найду его. И, напоминая человека, пытающегося убедить себя, что под кроватью никого нет, я произнес это вслух.

— Есть простое и логичное объяснение, — сказал я сам себе. А так как никогда не знаешь, кто еще может тебя услышать, добавил: — И под кроватью никого нет.

И снова единственным ответом было многозначительное молчание Темного Пассажира.

Несмотря на обычную задорную кровожадность водителей, по дороге домой ответов я не нашел. Или, если быть честным до конца, не нашел ответов, в которых был бы смысл. Глупых-то ответов имелась целая куча. Но все они вращались вокруг одной и той же центральной предпосылки, гласившей, что не все так хорошо в черепной коробке нашего любимого монстра, и с этим мне трудно было согласиться. Возможно, дело в том, что я не ощущал себя более безумным, чем бывало раньше. Я не заметил уменьшения объема серого вещества, кажется, мыслительная деятельность не замедлилась, не стала странной; пока что я еще не вел разговоров с невидимыми приятелями, о существовании которых мне хорошо известно.

Разве что во сне, но можно ли это серьезно рассматривать? Ведь во сне все мы сумасшедшие, не так ли? Что такое, в конце концов, сон, если не процесс, посредством которого мы сваливаем свое безумие в темную яму подсознания, а потом выходим с другой стороны, готовые позавтракать овсянкой, а не детьми соседа?

Если не считать снов, которые мне снятся, во всем есть смысл: кто-то другой бросил в меня голову на эстакаде, оставил у меня в квартире Барби, уложил все тела в таком интригующем порядке. Кто-то еще, не я. Кто-то другой, а не милый темный Декстер. И этот кто-то наконец пойман, прямо здесь, в кадрах на компакт-диске. И я просмотрю эти кадры и докажу раз и навсегда, что… что, похоже, как будто убийцей мог быть я?..

Хорошо, Декстер. Очень хорошо. Я говорил тебе, что есть логическое объяснение. Кто-то еще, который на самом деле — я сам. Отлично. В этом масса смысла, не правда ли?

Я добрался до дома и осторожно заглянул в квартиру. Кажется, тут никто меня не ждал. Конечно, а разве есть причина, чтобы было иначе? И все же мысль о том, что дьявол, терроризирующий мегаполис, на самом деле знает, где я живу, несколько тревожила меня. Он доказал, что является тем типом монстра, который способен на все, — он даже может зайти сюда в любое время и оставить еще несколько фрагментов кукольных тел. Особенно если он — это я.

Чего на самом деле быть не может. Разумеется, нет. Запись на диске покажет какое-нибудь очень маленькое свидетельство того, что сходство — чистое совпадение, и тот факт, что я так странно чувствую эти убийства — тоже совпадение, нет сомнения. Да, налицо явно целая серия совершенно логичных, чудовищных совпадений. Может, пригласить людей из Книги Гиннесса? Интересно, как будет номинироваться мировой рекорд по неуверенности в совершении серии убийств?

Я поставил диск Филипа Гласа и сел в кресло. Музыка размешала пустоту внутри меня, и через несколько минут что-то, похожее на мое обычное спокойствие и ледяную логику, наконец вернулось. Я подошел к компьютеру и включил его. Вставил компакт в дисковод и начал просматривать запись. Я увеличивал изображение, уменьшал, делал все, что умел, в попытках сделать его четче. Я пробовал приемы, о которых только слышал, варианты, которые придумывал спонтанно, и все без толку. Прошло довольно много времени, а я так и не сдвинулся с места. Просто неоткуда было взять разрешение, достаточное, чтобы лицо человека стало различимым. Но я все смотрел и смотрел на эти картинки. Поворачивал их под разными углами. Распечатывал их и рассматривал на свет. Я делал все, что может делать нормальный человек, и хотя мне импонировала имитация меня самого, я так ничего и не обнаружил, кроме того, что человек в кадре похож на меня.

Я ни о чем не мог составить ясного впечатления, даже о его одежде. На нем была рубашка, которая могла быть и белой, и коричневой, и желтой, и даже светло-голубой. Освещавшие его огни на стоянке по цвету напоминали аргоновую горелку и отбрасывали розово-оранжевые тени; все это плюс отсутствие четкости изображения не давало возможности прийти к какому-либо выводу. Брюки на нем были свободные, светлого цвета. Все вместе — стандартная одежда, любой может так одеваться, даже я. У меня таких нарядов столько, что можно обеспечить целый взвод двойников Декстера.

Мне все же удалось увеличить изображение грузовика достаточно, чтобы разобрать букву «А», ниже ее — «В», дальше «R», а потом «С» или «О». Но грузовик стоял под углом к камере, и это все, что я смог разглядеть.

Ни в одном из последующих кадров я не нашел ни одного намека. Я снова просмотрел весь видеоряд: человек пропал, снова появился, потом фургон уехал. Ни одного удобного угла съемки, ни одного удачного кадра, в который случайно попали права водителя, и ни одной причины, чтобы с какой-либо долей уверенности утверждать, видим ли мы на экране искусно спящего Декстера, или нет.

Когда я наконец оторвал глаза от монитора, наступил вечер, на улице стемнело. И я сделал то, до чего нормальный человек дошел бы уже несколько часов назад: я сдался. Мне ничего больше не оставалось, кроме как ждать Дебору. Придется позволить моей измученной сестре арестовать себя и препроводить в тюрьму. В конце концов, так или иначе, ведь я виновен. Меня на самом деле надо изолировать. Возможно, я мог бы разделить камеру с Макхейлом. Он бы научил меня крысиным танцам.

И на этой мысли я выдал на самом деле отличную штуку.

Я заснул.

Глава 24

Мне ничего не снилось, я не путешествовал вне собственного тела, не видел парада призрачных образов или обезглавленных бескровных тел. Приятные видения не танцевали в моей голове. Ничего не было, даже меня самого, ничего, кроме темного и бесконечного сна. Тем не менее когда телефонный звонок разбудил меня, я знал, что он связан с Деборой, и знал, что она не приедет. Я еще не успел схватить трубку, а ладонь уже вспотела.

— Это капитан Мэттьюз, — сказал голос. — Мне нужно поговорить с офицером Морган.

— Ее здесь нет, — ответил я, и от мысли, что это может значить, внутри меня все стало оседать.

— Хм. А, ну, то есть… А когда она ушла? Инстинктивно я посмотрел на часы. Они показывали 9.15, и я вспотел еще сильнее.

— Ее здесь не было, — сказал я капитану.

— Но она указала, что будет у вас. Она ведь на дежурстве — она должна быть у вас.

— Она сюда не приезжала.

— Черт возьми! — выругался он. — Она сказала, что у вас есть какая-то улика, которая нам может понадобиться.

— Есть, — ответил я и положил трубку.

У меня действительно есть кое-какие улики, я совершенно уверен. Только до конца не понимаю, что они означают. Но я должен разобраться, и сомневаюсь, что на это у меня есть куча времени. Или, если точнее, — не думаю, что куча времени есть у Деборы.

И снова непонятно, откуда мне это известно. Я не сказал себе сознательно: «Дебора у него». Никакого мелькания тревожных картин ее неминуемой судьбы. Мне не нужен опыт слепой интуиции или телепатии, чтоб подумать: «Ого, Деб уже должна была быть здесь; это на нее не похоже». Я просто знал, уже тогда, когда только проснулся, что Деб должна была приехать ко мне, но не приехала, и я понимаю, что это значит.

Она у него.

И он захватил ее исключительно для моего блага, я это тоже знаю. Он кружит вокруг меня, все время сокращая расстояние, — проникает в квартиру, оставляет со своими жертвами маленькие послания, дразнит меня намеками и картинками того, что делает. А теперь он подобрался совсем близко — ближе возможно, только если бы он стоял в этой комнате. Он захватил Деб и ждет с ней. Ждет меня.

Но где? И сколько он сможет ждать до того, как потеряет терпение и начнет игру без меня?

А в таком случае нет сомнений, кто станет его подружкой. Дебби. Она приехала ко мне, одетая для работы в свой шлюший наряд, как будто специально для него — в подарочной упаковке. Он, наверное, решил, что наступило Рождество.

Получил ее, и сегодня вечером она станет его почетной гостьей. Очень не хотелось представлять ее вот так — растянутой, накрепко привязанной, наблюдающей, как кусочки ее самой медленно исчезают навсегда. Но именно так и будет. При других обстоятельствах нечто подобное могло бы составить чудесный вечер с развлечениями, но не с Деборой. Я совершенно уверен, что не хочу этого, не хочу, чтобы он делал что-нибудь вечное и прекрасное, только не сегодня. Может быть, позже, и с кем-нибудь еще. Когда мы узнаем друг друга чуть лучше. Но не сейчас. Не с Деборой.

От этой мысли мне показалось, что все не так уж плохо.

Было бы просто здорово все это разрешить. Я предпочитаю иметь живую сестру, а не маленькие бескровные фрагменты. Восхитительно: почти по-человечески с моей стороны. Ну ладно, допустим, решили. Что дальше? Я могу позвонить Рите, пригласить в кино или прогуляться в парке. Или, ну-ка… А может быть, не знаю… Спасти Дебору? Да, звучит весело. Но…

Как?

У меня, конечно, есть несколько наводок. Я знаю, как он думает, в конце концов, я всегда думаю так же. Он хочет, чтобы я нашел его. Его послания всегда были громкими и ясными. Если бы я смог выбросить из головы все глупости, отвлекающие от дела, — все эти мечтания, погоню за сказками новой эры и все такое, уверен, тогда логично и точно я вышел бы на его местонахождение. Он не забрал бы Деб без уверенности, что дал мне все, что необходимо знать умному монстру, чтобы найти его.

Ну, тогда ладно, умница Декстер — найди его. Выследи Дебнеппера. Пусть твоя беспощадная логика бросится по оставленному следу как стая голодных волков. Переключи свой гигантский мозг на повышенную передачу, пусть ветер несется по горящим синапсам мощного интеллекта, догоняя прекрасное и неизбежное умозаключение. Давай, Декстер, пошел!

…Декстер?

Алло! Есть здесь кто-нибудь?

Видимо, никого. Не слышно ветра, несущегося по горячим синапсам. Я пуст, как никогда. Не кружатся истощенные эмоции, понятно, откуда же у меня эмоции? Но результат такой же обескураживающий. Я настолько беспомощен и опустошен, как будто действительно способен чувствовать. Дебора пропала. Она в страшной опасности: может стать обворожительным произведением искусства в стиле перфоманса. И единственная ее надежда на любой вариант существования, кроме серии натюрмортов на полках полицейской лаборатории, — это ее брат, разбитый, с отмершими мозгами. Бедный глупый Декстер, сидит в кресле, а его мозг бегает кругами, как собачонка, ловит собственный хвост и воет на луну.

Глубокий вдох. Всякий раз, когда надо прийти в себя, это первое и главное. Я постарался сконцентрироваться и успокоиться, и когда небольшое количество Декстера вернулось в гулкие пустоты мозговой коробки, я осознал, каким похожим на человека глупцом стал. И здесь нет никакой загадки. По сути, все явно и очевидно. Мой друг сделал все, кроме разве что официального приглашения примерно такого содержания: «Имеем честь пригласить Вас на вивисекцию Вашей сестры. Смокинг — не обязателен». Но даже этот крошечный всплеск разума моего пульсирующего мозга перебила новая мысль, как червь сочащаяся своей тошнотворной логикой.

Я спал, когда исчезла Дебби.

Может ли это означать, что я снова проделал это, сам того не зная? Что, если я уже где-то разделал Деб на части, уложил их в какой-нибудь маленькой холодной кладовке и…

Кладовка? Откуда это у меня?

Ощущение закрытого пространства… чулан у хоккейной площадки… прохладный воздух, обвевающий спину… При чем здесь это? Почему я все время к этому возвращаюсь? Не важно, что бы ни происходило, я все равно возвращаюсь все к тем же алогичным чувственным воспоминаниям, а причин для них я в упор не вижу. Что же это значит? И какое мне вообще до этого дело? А вот какое: есть здесь какой-либо смысл или нет, это все, что я имею. Я должен найти место, похожее по ощущению на холодную и довлеющую правильность. Просто идти больше некуда: надо найти ящик. И там же я обнаружу Дебби, а еще найду себя самого или не себя самого. Ну, разве не просто?

Нет. Совсем не просто, а скорее простодушно. Совершенно бессмысленно не обращать внимание на призрачные тайные послания, выплывающие из моих же снов. Сны не имеют существования в реальности, в нашем бодрствующем мире они не оставляют перекрещенных разрезов от когтей Фредди Крюгера.[31] Не могу же я в психопатическом порыве просто так выскочить из дома, сесть в машину и бесцельно гонять по городу! Я холодное и логичное существо. Поэтому в таком же холодном и логическом духе я закрыл дверь своей квартиры и направился к машине. Я по-прежнему понятия не имел, куда еду, но жажда попасть туда быстро схватила меня за узду и плеткой выгнала на автостоянку, где стояла моя машина.

В двадцати футах от моего проверенного железного коня я резко остановился, как будто наткнувшись на невидимую стену.

В салоне горел свет.

Разумеется, я не мог оставить его включенным — было уже светло, когда я парковался, да и видно, что все двери плотно закрыты. Случайный вор оставляет дверь открытой — чтобы не шуметь, захлопывая ее.

Я медленно подходил, не зная, что могу там увидеть, и еще меньше зная, действительно ли я хочу это увидеть. С расстояния пяти футов я заметил что-то на сиденье пассажира. Осторожно обошел машину, осматривая ее, нервы напряглись. Заглянул внутрь. Там она и была.

Снова Барби. Это уже почти коллекция.

На этой была маленькая морская фуражка, блузка с голой талией и розовые обтягивающие брючки. В одной руке у нее был чемоданчик с надписью «CUNARD»[32] на боку.

Я открыл дверь и взял Барби. Вынул из кукольной ручки чемоданчик и открыл его. Что-то маленькое выпало из него и покатилось по полу салона. Я поднял предмет. Он страшно походил на кольцо Деборы. На внутренней стороне — гравировка: Д.М. Инициалы Деборы.

Я рухнул на сиденье с Барби во взмокшей руке. Я перевернул ее. Я сгибал ей ноги. Я махал ее ручкой. А что ты делал прошлой ночью, Декстер? О, я играл в куклы, пока один друг разделывал мою сестру.

Я не стал тратить время на обдумывание, как эта круизная шлюха — Барби — попала ко мне в машину. Это явное послание. Или наводка? Но наводка должна на что-то намекать, а эта, кажется, уводит меня в обратном направлении. Явно, что Дебби у него, но при чем здесь «Кьюнард»? Как это может быть связано с тесным и холодным пространством для убийства? Не вижу никакой связи. Хотя, по правде, есть в Майами одно место, которое могло бы вписаться.

Я проехал по Даглас, повернул направо, в сторону Коконат-Гроув. Пробираясь сквозь парад счастливых имбецилов, танцующих от кафе к магазинам и наоборот, пришлось снизить скорость. Думаю, у них слишком много свободного времени и денег и слишком мало оснований для обладания этим. У меня ушло намного больше времени, чтобы проехать через их строй, чем хотелось бы, однако какой смысл переживать по этому поводу? На самом деле я не знаю, куда еду. Куда-то вперед. По Бейфронт-драйв, по Брикл-авеню и — в сторону центра. По пути я почему-то не видел неоновых указателей с мигающими стрелками и ободряющими словами: «Сюда, в этом направлении»! Однако я все же ехал дальше, приближаясь к «Американ эрлайнз арена» и, сразу же за ней, — к эстакаде Макартура. Очень быстро я доехал до Арены, откуда стала видна суперконструкция какого-то круизного лайнера, стоящего у правительственного причала. Это, конечно, не «Кьюнард», но я все же пялился на него в поисках каких-нибудь примет. Кажется, меня направляют не на круизный лайнер: слишком много народу и подглядывающих официальных лиц. Но что-то рядом, что-нибудь, связанное с лайнером, означающее — что? Больше никаких наводок. Я так рассматривал круизный корабль, что запросто мог прожечь кормовую палубу, однако Дебора так и не выпрыгнула из укрытия и не затанцевала по сходням.

Я продолжал смотреть. Недалеко от корабля в ночное небо взмывали портальные краны, похожие на брошенный после съемок «Звездных войн» реквизит. Чуть дальше, в темноте у подножия кранов, были еле видны стеллажи грузовых контейнеров — огромные неаккуратные пирамиды, разбросанные по территории порта, как будто гигантский и очень непослушный ребенок вывернул тут коробку с кубиками. Некоторые из контейнеров оснащены холодильными установками. А за этими контейнерами…

Притормози на минутку, малыш.

Кто это шепнул, кто произнес эти тихие слова, адресованные едущему в темноте, такому одинокому водителю по имени Декстер? Кто это сидит позади меня? Чей сухой смешок доносится с заднего сиденья? И зачем? Что за мысль бьется в мою пустую, гулкую до эха голову?

Контейнеры.

Некоторые из них оборудованы холодильниками.

Но при чем здесь контейнеры? По какой такой причине меня может заинтересовать штабель холодных, близко стоящих железных коробок?

А, ну да. Хорошо. Если вам так угодно…

Может, на этом месте когда-нибудь возведут мемориальный Музей Декстера? С аутентичными, как в жизни, экспонатами, включая редкий живой перфоманс единственной сестры Декстера?

Я интенсивно заработал рулевым колесом, подрезав «БМВ» с очень громким сигналом. Я даже выставил в окно средний палец, а что я, разве не из Майами? И нажал на акселератор, направляясь в сторону эстакады.

Круизный корабль остался слева. Зона с контейнерами — справа, ее окружал сетчатый забор, сверху обтянутый колючей проволокой. Я разок объехал вокруг, борясь с поднимающимся приливом уверенности и растущим хором, напоминающим песни протеста времен молодости моего Темного Пассажира. Дорога закончилась тупиком у будки охраны, от которой до контейнеров было еще далеко. Там были ворота и несколько слоняющихся неподалеку джентльменов в униформе, мимо которых не пробраться, не ответив на несколько достаточно скользких вопросов. Да, офицер, мне хотелось тут немного осмотреться, вы не против? Понимаете, я думаю, это подходящее место для одного из моих друзей, чтобы разрезать на кусочки мою сестру.

Я пересек ряд оранжевых конусов посередине дороги футах в тридцати от ворот, развернулся и поехал в направлении, откуда приехал. Круизный лайнер светился теперь справа. Я повернул налево, прежде чем выехать на мост — в сторону материка, и оказался на большой площади с терминалом с одной стороны и забором — с другой. Забор был задорно украшен знаками, угрожающими жуткими наказаниями для любого, кто вдруг забредет сюда, за подписью таможни США.

Забор шел назад к главной дороге — вдоль большой автостоянки, пустой в это время суток. Я медленно ехал вдоль его периметра, глядя на контейнеры в дальнем конце. Они, должно быть, из иностранных портов, подлежат таможенной очистке, доступ к ним строго контролируется. Довольно сложно попасть в эту зону и выбраться из нее, особенно если у тебя сомнительный груз, состоящий из частей человеческого тела или чего-то подобного. Я бы лучше нашел другое место или признал бы, что погоня за смутными образами, почерпнутыми из сериала язвительных снов или от скудно одетой куклы — элементарная потеря времени. И чем раньше я признаю это, тем выше мои шансы найти Деб. Здесь ее нет. Нет ни одной причины, по которой она могла быть здесь.

Наконец-то логичная мысль. Я уже чувствовал себя лучше и, конечно, мог бы испытать некоторое самодовольство, если бы не увидел знакомый автофургон, припаркованный у забора с внутренней стороны, припаркованный так, что была видна надпись «Братья Аллонцо». Мое персональное окружение в цокольном этаже мозга запело так громко, что я не услышал собственного притворного смешка, поэтому резко затормозил и остановился. Часть меня под названием «мальчик-умник» стучалась с главного входа в мой мозг и кричала: «Скорее! Скорее! Давай-давай-давай!» — но с обратной стороны медленно ползла ящерица, мелькая своим осторожным языком, поэтому я некоторое время еще просидел в машине, прежде чем выйти.

Я подошел к забору и встал возле него — точь-в-точь актер массовки в фильме о концлагере времен Второй мировой, пальцы замкнулись на ячейках сетки, — голодным взглядом рассматривая, что находилось за ней — всего в нескольких ярдах. Я был абсолютно уверен, что должен быть какой-то очень простой путь, чтобы такое удивительно разумное создание, как я, смогло попасть внутрь. Однако некоторые признаки моего состояния говорили о том, что я не способен связать вместе две мысли. Я должен попасть внутрь. Но я не могу попасть внутрь. Вот я и стою здесь, вцепившись в ограду, заглядывая за нее и полностью отдавая себе отчет в том, что все, имеющее смысл, находится там, всего в нескольких ярдах от меня, а я абсолютно не способен раскачать свой гигантский мозг на проблему и поймать решение в противофазе. Иногда мозги уходят прогуляться в совсем неподходящее время, не так ли?

На заднем сиденье сработал будильник. Нужно было двигаться, и немедленно. Я подозрительно стою в тщательно охраняемой зоне, ночью; в любой момент один из охранников может проявить интерес к приятному молодому человеку, задумчиво вглядывающемуся сквозь забор. Мне нужно двигаться и придумать, как пробраться внутрь. Я отступил от забора, бросив на него последний влюбленный взгляд. Прямо там, где я стоял, в заборе едва виднелась дыра. Звенья сетки лишь слегка разошлись, однако достаточно, чтобы в отверстие могло пролезть человеческое существо — или такая хорошая копия, как я. Прореху поддерживал на месте стоящий рядом грузовик, поэтому она была практически незаметной. Ее сделали недавно, этим вечером, тогда, когда приехал грузовик.

Мое последнее приглашение.

Я медленно пошел прочь, чувствуя, как на лице автоматически появилась беззаботная приветственная улыбка — обычная маскировка. Здравствуйте, офицер, просто вышел прогуляться. Чудный вечер для расчленения, не так ли? Я бодро добрался до машины, насвистывая веселую мелодию и рассматривая отражение луны в воде. Сел за руль и поехал прочь. Казалось, никто не обратил на меня внимания. Я заехал на стоянку рядом с офисным зданием круизной компании, примерно в сотне ярдов от маленькой рукотворной калитки в рай. Еще несколько машин было разбросано по стоянке. Я никого не должен заинтересовать.

Однако, когда я парковался, еще одна машина остановилась рядом с моей — темно-голубой «шеви» с женщиной за рулем. Некоторое время я сидел тихо. Она тоже. Потом я открыл дверь и вышел.

То же самое сделала детектив Ла Гэрта.

Глава 25

Я всегда очень легко справляюсь с неловкими ситуациями, но должен признать, что эта привела меня в замешательство. Я просто не знал, что сказать, и какое-то время смотрел на Ла Гэрту, а она в ответ смотрела на меня. Немигающий взгляд, зубы слегка, по-кошачьи хищно, приоткрыты, как будто решает, поиграть с тобой или съесть сразу. Я не мог придумать никакой ремарки, которая начиналась бы не с заикания, а ее интерес, казалось, состоял только в наблюдении за мной. Так мы стояли друг напротив друга довольно долго. Наконец она разбила лед молчания.

— И что это там? — спросила Ла Гэрта, кивнув в сторону забора ярдах в ста от нас.

— А, детектив! — воскликнул я, надеясь, что она забудет, о чем только что спросила. — А вы что здесь делаете?

— Я следила за тобой. Что там такое?

— Там? — переспросил я.

Понимаю, совершенно тупой вопрос, но, честно, все умные закончились и ожидать их появления в таких обстоятельствах трудно, даже от меня.

Ла Гэрта наклонила голову и высунула язык: он медленно побежал по нижней губе — налево, направо, снова налево и назад, на базу. Потом кивнула.

— Может, ты думаешь, что я дура, — сказала она. Она права — такая мысль пару раз возникала у меня в голове, однако говорить сейчас об этом было бы невежливо. — Но ты должен помнить, — продолжила Ла Гэрта. — Я детектив, а это Майами. Как, ты думаешь, я этого добилась, а?

— Внешностью? — спросил я с очаровательной улыбкой.

Никогда не повредит сказать женщине комплимент. Она показала свой великолепный набор зубов, которые в свете фонарей, заливающем стоянку, казались еще белее.

— Отлично, — сказала она и сложила губы в подобие полуулыбки, от чего щеки у нее запали и она сразу же стала старше. — Именно на такое дерьмо я и западала, когда думала, что нравлюсь тебе.

— Вы мне на самом деле нравитесь, детектив, — ответил я, видимо, чуть энергичнее, чем следовало.

Ла Гэрта, казалось, даже не услышала меня.

— А потом ты оттолкнул меня, ровно какую-то свинью, и я все думала, что же со мной не так. Плохо пахнет изо рта? А потом до меня дошло. Дело не во мне. Дело в тебе. С тобой что-то не так.

Разумеется, она права, но все равно слышать такое от нее неприятно.

— Я не… что ты имеешь в виду?

Она снова покачала головой.

— Сержант Доукс хочет убить тебя, но даже не понимает почему. Мне бы раньше послушать его. С тобой что-то не так. Ты как-то связан со всеми этими заморочками со шлюхами.

— Связан — что ты имеешь в виду?

На сей раз в ее улыбке появился оттенок яростного ликования, а в голосе — признаки акцента.

— Можешь сохранить свой изящный артистизм для адвоката. Или для судьи. Потому что, думаю, я нашла тебя.

Ла Гэрта посмотрела на меня долгим взглядом своих сверкающих черных глаз. Вид у нее был такой же нечеловеческий, как у меня, и от этого у меня по спине пробежал холодок — неужели я правда недооценил ее? Действительно ли она так хороша?

— То есть ты следила за мной?

Еще больше зубов.

— Точно. Зачем это ты ходишь вокруг чертова забора? Что там такое?

Уверен, в других, обычных, обстоятельствах я бы подумал об этом раньше, век свободы не видать. До меня действительно не доходило, до самого последнего момента. А когда дошло, в голове как будто замигала лампочка — маленькая, но до боли яркая.

— Когда ты меня подхватила? У моего дома? Во сколько это было?

— Почему ты постоянно меняешь тему? Что-то там есть, а?

— Детектив, пожалуйста. Это может быть очень важным, когда и где ты начала следить за мной?

С минуту она изучала меня, и я начал понимать, что на самом деле недооценил ее. В этой женщине, кроме политических инстинктов, есть кое-что еще. В ней правда было нечто особенное. Хотя я все еще не уверен, что это нечто имеет отношение к интеллекту, но ей явно свойственно терпение, что в работе детектива иногда намного важнее мозгов. Ла Гэрта готова просто ждать и наблюдать за мной, повторяя свои вопросы до тех пор, пока не получит ответ. А потом она скорее всего задаст тот же вопрос еще несколько раз, еще подождет и понаблюдает, что я буду делать. При нормальных обстоятельствах я мог бы перехитрить ее, но соревноваться в ожидании — нет, особенно сегодня. Поэтому я надел самое смиренное выражение лица и повторил сам себя:

— Пожалуйста, детектив…

Она снова высунула язык, а потом наконец спрятала его.

— О'кей, — сказала она. — Когда твоя сестра уехала на несколько часов, не сказав куда, я начала думать, может, ей что-то известно. Я знаю, что она не в состоянии ничего сделать самостоятельно, поэтому куда она могла поехать? — Она подняла бровь, а потом продолжила тоном триумфатора: — К тебе, куда же еще! Поговорить с тобой. — Она кивнула, довольная своей дедуктивной логикой. — И я немного поразмышляла о тебе. Как это ты всегда появляешься, чтобы посмотреть, даже когда ты не обязан по службе? Как тебе удается вычислять серийных убийц, правда, кроме этого? И как ты подставил меня с этим дурацким списком, выставил меня полной дурой, размазал меня по полу…

Ее лицо приобрело жесткое выражение, даже слегка постарело всего за пару секунд. Но Ла Гэрта улыбнулась и продолжила:

— Я сказала что-то громко в участке, а сержант Доукс говорит — мол, я тебе говорил о нем, но ты не слушаешь. И вдруг я начинаю видеть твое симпатичное лицо везде, где его не должно быть. — Она повела плечами. — Поэтому я тоже поехала к тебе домой.

— Когда? Во сколько, ты не заметила?

— Нет, не заметила. Но я пробыла там всего минут двадцать, а потом ты вышел, играя со своей дурацкой Барби, и поехал сюда.

Двадцать минут… То есть ее не было там, когда можно было увидеть, кто или что увезло Дебору. И вполне вероятно, что она говорит правду, что просто следила за мной, чтобы увидеть… Увидеть что?

— Но зачем ты вообще решила следить за мной?

Еще одно пожатие плеч.

— Ты связан со всем этим. Может, ты ничего и не делал, не знаю. Но я узнаю. И часть того, что узнаю, повешу на тебя. Что там, в этих боксах? Ты скажешь мне или так и собираешься простоять здесь всю ночь?

По-своему, конечно, но она попала в точку. Мы не можем стоять тут всю ночь. Уверен, не можем больше здесь находиться вообще, пока что-то ужасное еще не случилось с Деборой. Если уже не случилось. Нужно идти, прямо сейчас, идти и искать его, найти и остановить. Но как мне это сделать с Ла Гэртой в роли напарника? Я почувствовал себя кометой с ненужным хвостом.

Я сделал глубокий вдох. Как-то Рита взяла меня на семинар о новой эре здоровья или что-то вроде, так там подчеркивалась важность глубокой вентиляции легких. Этим я и занялся. Очищенным себя не почувствовал, но по крайней мере мозг забурлил, включился в активную работу, и я осознал, что придется сделать то, что раньше делал крайне редко, — сказать правду. Ла Гэрта все еще смотрела на меня, ожидая ответа.

— Я думаю, что убийца находится там. И я думаю, что у него офицер Морган.

Она посмотрела на меня, не двигаясь.

— О'кей, — наконец произнесла она. — Ты приезжаешь, и становишься у забора, и заглядываешь внутрь? Ты так любишь свою сестру, что стоишь и смотришь?

— Потому что я хочу пробраться внутрь. Я просто искал, как пролезть через забор.

— Потому что ты забыл, что работаешь в полиции?

Ну конечно, наконец-то — вот оно. Она снова попала в самую проблемную точку, и опять сама. Мне на самом деле нечего ответить. Все эти дела с правдой никогда не обходятся без неловкостей и неприятностей.

— Я просто… хотел осмотреться, прежде чем начинать шуметь.

Она кивнула:

— Ага. Очень неплохо. Но я скажу, что об этом думаю. Ты или сделал что-то нехорошее, или знаешь об этом. И ты скрываешь или хочешь раскрыть сам.

— Сам? Зачем мне это?

Она покачала головой.

— Чтобы получить все почести. Ты и твоя сестрица. Думаешь, я не понимаю? Я же сказала тебе, что я не дура.

— Я не собираюсь с тобой соперничать, детектив, — сказал я, бросая всего себя на ее милость. Теперь я полностью уверен, что ей известно даже меньше, чем мне. — Но я думаю, он там, в одном из этих контейнеров.

Она облизнула губы.

— Почему ты так думаешь?

Я колебался, но она все не сводила с меня своего змеиного взгляда. Мне было так неловко под ним, что пришлось открыть еще немного правды. Я показал на фургон братьев Аллонцо, стоящий за забором.

— Это его фургон.

— Ха, — сказала Ла Гэрта и наконец моргнула.

Фокус ее внимания, казалось, перебрался с меня в какое-то более глубокое место. Ее волосы? Косметика? Ее карьера? Не могу сказать. Но есть множество вопросов, которые мне мог бы задать хороший полицейский: откуда я знаю, что это его фургон? Как я его здесь нашел? Почему я так уверен, что он не просто припарковал здесь грузовик, а сам не ушел куда-то? На стадии окончательного анализа Ла Гэрта оказалась не самым хорошим полицейским: она просто кивнула, еще раз облизнула губы и сказала:

— Как мы там его найдем?

Точно, я на самом деле недооценивал ее. Без всяких предисловий она перешла с местоимения «ты» на «мы».

— Ты не хочешь вызвать подкрепление? — спросил я. — Это очень опасный человек.

Признаюсь, я поддразнивал ее. Но Ла Гэрта приняла это очень серьезно.

— Если я не поймаю этого парня сама, через две недели я буду проверять счетчики на стоянках, — сказала она. — У меня есть оружие. Никто от меня не уйдет. Я вызову подкрепление, когда возьму его. — Не мигая, Ла Гэрта продолжала изучать меня. — А если его там нет — я возьму тебя.

Видимо, так тому и быть.

— Ты можешь пройти через ворота?

Она рассмеялась:

— Конечно, могу. У меня есть значок, с ним мы пройдем куда угодно. А что потом?

Вот и самый хитрый момент. Если она согласится, я могу оказаться дома — свободным.

— Потом мы разделимся и будем искать, пока не найдем.

Она снова взялась изучать меня. Опять в ее лице я увидел то же выражение — взгляд хищника, оценивающего свою жертву, раздумывающего, когда и где нанести удар и сколько когтей применить. Это ужасно — я обнаружил, что мое отношение к этой женщине теплеет.

— О'кей, — наконец ответила Ла Гэрта и склонила голову в сторону своей машины. — Залезай.

Я залез. Она повернула назад на дорогу и в сторону въезда. Даже в такое время кое-какое движение здесь было. Детектив Ла Гэрта опередила всех, протиснув свой большой «шеви» на первую позицию. Водительские навыки выходцев со Среднего Запада в подметки не годятся кубинке из Майами, у которой хорошая медицинская страховка и машина, на которую ей наплевать. Сквозь рев сигналов и некоторое количество приглушенных криков мы добрались до будки охраны.

Высунулся охранник, худой и мускулистый чернокожий.

— Мадам, вам нельзя…

Ла Гэрта вытянула руку со значком.

— Полиция. Откройте ворота, — произнесла она с таким бескомпромиссным авторитетом, что я чуть сам не выпрыгнул из машины, чтобы открыть их.

Охранник застыл, глубоко вдохнул ртом, нервно оглядываясь в глубину будки.

— Что вам нужно с…

— Открывай свои чертовы ворота, охрана! — рявкнула она, поигрывая значком, и охранник наконец вернулся к жизни.

— Можно посмотреть на значок? — спросил он.

Ла Гэрта подняла значок повыше, из-за чего охраннику пришлось сильнее высунуться, чтоб рассмотреть значок.

— Ага, — произнес он. — А не могли бы вы сказать, что вам там нужно?

— Я могу сказать, что если ты не откроешь ворота за две секунды, я засуну тебя в багажник моей машины, отвезу в участок, посажу в камеру с кучей байкеров-геев, а потом забуду, куда посадила.

Охранник встал.

— Я просто хотел помочь, — ответил он и крикнул через плечо: — Тавио, открывай ворота!

Ворота открылись, и Ла Гэрта пулей влетела на стоянку.

— Сукин сын чем-то занимается, чего мне не нужно знать. — В ее голосе звучало удивление, граничащее с возбуждением. — Но сегодня мне наплевать на контрабанду. — Она посмотрела на меня. — Куда едем?

— Не знаю, — ответил я. — Думаю, начать надо там, где он оставил фургон.

Она кивнула, ускоряясь по дороге между рядами контейнеров.

— Если ему нужно нести тело, возможно, он припарковался совсем близко к тому месту, куда направлялся.

Чем ближе мы подъезжали к забору, тем больше Ла Гэрта снижала скорость. Подъехав ярдов на пятьдесят к грузовику, остановилась.

— Давай осмотрим забор, — сказала она, ставя рукоятку коробки передач в парковочное положение и выскальзывая из машины.

Я за ней. Ла Гэрта наступила на что-то, что ей не понравилось, подняла ногу, чтобы осмотреть ступню.

— Черт возьми! — буркнула она.

Я шел следом, чувствуя, как пульс стучит молотком — громко и часто. Подойдя к фургону, обошел его кругом, пробуя двери. Они были закрыты, и хотя я нашел два небольших окошка сзади, они были закрашены изнутри. Я встал на бампер, все еще пытаясь заглянуть, однако в краске просветов не было. С этой стороны смотреть больше было не на что, но я все равно присел на корточки и начал изучать землю. Я скорее почувствовал, чем услышал Ла Гэрту, подошедшую сзади.

— Что нашел? — спросила она.

— Ничего, — ответил я, вставая. — Окна закрашены изнутри.

— А спереди что-нибудь видно?

Я перешел к переду фургона. Точно так же — ни одного намека. С внутренней стороны ветрового стекла поперек приборной доски была развернута пара солнечных экранов, так популярных во Флориде. Они закрывали весь внутренний обзор. Я взобрался на передний бампер, с него на капот, прополз по нему справа налево, но в экранах также не нашел ни одной дырки.

— Ничего, — сказал я, слезая.

— О'кей, — ответила Ла Гэрта, глядя на меня прищуренными глазами, кончик языка высунут. — В какую сторону пойдешь?

Сюда, прошептал кто-то в глубине моего мозга. Давай сюда. Я посмотрел налево, куда показывали посмеивающиеся мысленные пальцы, потом назад на Ла Гэрту, которая продолжала смотреть на меня немигающим взглядом голодного тигра.

— Я пойду налево по кругу. Встретимся на полдороге.

— О'кей, — сказала Ла Гэрта с погребальной улыбкой. — Только налево пойду я.

Я постарался изобразить удивление и досаду; полагаю, мне это удалось сносно воспроизвести, потому что она посмотрела на меня и кивнула.

— О'кей, — повторила Ла Гэрта и повернула в сторону первого ряда морских контейнеров.

И вот я оказался один на один со своим стеснительным внутренним приятелем. Что теперь? Теперь, когда мне удалось надуть Ла Гэрту, чтобы она оставила мне правую тропинку, что мне со всем этим делать? В конце концов, у меня не было причин полагать, что пойти сюда лучше, чем налево, или чем просто стоять у забора и жонглировать кокосовыми орехами. Меня направляет исключительно внутренний шипящий ропот, а можно ли на него в самом деле полагаться? Когда ты представляешь собой ледяную башню из чистого здравого смысла, каковой я всегда себя считал, само собой разумеется, что ожидаешь логических подсказок, корректирующих твой образ действий. Столь же естественно ты игнорируешь необъективный, иррационально громкий и одновременно музыкальный визг голосов, доносящихся с нижнего этажа твоего мозга, которые пытаются отправить тебя по кривой дорожке, не важно, насколько бы громко и настойчиво они ни звучали в колеблющемся свете луны.

А что касается остального, частных деталей — куда мне сейчас идти, — я осмотрелся, обвел взглядом длинные неровные шеренги контейнеров. Там, куда на своих острых каблучках направилась Ла Гэрта, стояли несколько рядов ярко раскрашенных фургонов-трейлеров. А передо мной, простираясь вправо, стояли ряды морских контейнеров.

Неожиданно я потерял уверенность. Мне это не понравилось. Закрыл глаза. В тот же момент шепот превратился в облако звука, и, не зная почему, я понял, что иду к беспорядочному скоплению морских контейнеров, ближе к воде. Я не смог бы осознанно объяснить, чем отличаются от других именно эти контейнеры, чем они лучше, или почему идти в этом направлении — правильнее и резоннее. Мои ноги просто пришли в движение, и я направился за ними. Казалось, ноги идут по тропе, которая видна только их большим пальцам, или как будто мой внутренний хор запел причитающим шепотом какой-то неотразимый мотив, а ноги перевели его на человеческий язык и потащили меня за ним.

И с каждым их движением звук внутри меня продолжает расти, превращаясь в приглушенный, оживленный рев, который тянет меня вперед быстрее, чем ноги, тащит, толкает меня, и я неловкой походкой иду по кривой дорожке между контейнеров. И в то же время новый голос, тихий и благоразумный, сдерживает меня, убеждая, что из всех мест это — самое неподходящее для меня, кричит, чтобы я бежал отсюда подальше, шел домой. Но смысла в нем не больше, чем у всех остальных голосов. Меня так мощно толкает вперед и одновременно тянет назад, что мне не удается заставить ноги работать нормально, я спотыкаюсь и падаю плашмя на твердую каменистую землю. Поднимаюсь на колени, во рту сухо, сердце колотится. Моя дивная дакроновая рубашка для боулинга порвалась. Я сую палец в дырку и показываю его самому себе. Привет, Декстер! Куда идешь? Привет, мистер Палец. Не знаю куда, но знаю, что почти пришел. Уже слышу — меня зовут друзья.

И вот мне удается подняться на вдруг ставшие нетвердыми ноги и прислушаться. Теперь я отчетливо слышу, даже с открытыми глазами, чувствую настолько явственно, что даже потерял способность шагать. На мгновение останавливаюсь, прислонившись к контейнеру. Очень отрезвляющая мысль — как будто она мне нужна. Только что здесь родилось нечто безымянное, нечто, живущее в самом темном и глубоко запрятанном закоулке создания по имени Декстер, и впервые на моей памяти мне стало страшно. Мне очень не хочется быть здесь, где всюду таятся страшные вещи. С другой стороны, мне необходимо быть здесь, чтобы найти Дебору. Меня разрывает на части, как будто я — канат, который перетягивают. Я чувствую себя как ребенок с плаката Зигмунда Фрейда, я хочу домой, в кроватку.

Но высоко в темном небе ревела луна, вдоль правительственного причала стонали волны, и мягкий ночной бриз завывал надо мной, как съезд привидений, заставляя ноги шагать быстрее. Пение росло во мне, как будто некий механический хор подгонял меня, напоминая, как надо двигать ногами, подталкивал на негнущихся коленях все ближе к рядам контейнеров. Сердце стучало молотком, дыхание стало частым и слишком громким, и впервые в жизни я чувствовал себя слабым, немощным и оглушенным; прямо как человеческое существо — очень маленькое и беспомощное человеческое существо.

Пошатываясь, я шел на арендованных ногах по странно знакомой тропинке, пока не потерял способность двигаться вообще и снова не облокотился на стенку контейнера. Этот контейнер был оборудован холодильной установкой, компрессор стучал где-то сзади, стук перемешивался с ночными шумами, и все вместе смешивалось в моей голове такой какофонией, что я с трудом видел. И как только я прислонился к контейнеру, его дверь распахнулась.

Внутреннюю часть контейнера освещала пара фонарей «молния» на аккумуляторах. Вдоль задней стенки стоял сооруженный из упаковочных ящиков временный операционный стол.

На столе, неподвижно зафиксированная, лежала моя дорогая сестра Дебора.

Глава 26

На несколько секунд я перестал дышать — в этом не было необходимости. Я просто смотрел. Длинные глянцевые полосы клейкой ленты охватывали руки и ноги моей сестры. На ней были золотистые мини-шорты и очень короткая шелковая блузка, завязанная узлом над пупком. Волосы зачесаны назад, глаза неестественно широко открыты, Дебора очень часто дышала носом, потому что рот тоже был заклеен лентой, которая дальше уходила под стол, фиксируя голову.

Я пытался придумать что-то, что бы сказать ей, но рот пересох, и я только молча смотрел. Дебора смотрела на меня. Многое читалось в ее глазах, но самое понятное — это страх, и именно он заставил меня остаться у двери. Никогда я не видел у нее такого взгляда, даже не знал, что и думать. Я сделал полшага в сторону Деборы, она вздрогнула, ленты натянулись. Боится? Конечно, но бояться меня? Я же здесь, чтобы спасти ее. С чего ей меня бояться? Если только…

Это сделал я?

А что, если в то время, когда я слегка «вздремнул» сегодня вечером, Дебора, как и было запланировано, приехала в мою квартиру и нашла там Темного Пассажира за рулем экипажа Декстера? И, сам того не зная, я привез ее сюда и так соблазнительно привязал к столу, не осознавая, что делаю… Хотя во всем этом нет абсолютно никакого смысла: потом я помчался домой, сам себе подбросил куклу Барби, побежал наверх, плюхнулся в кровать, чтобы затем проснуться в роли самого себя, как будто я участвую в какой-то эстафетной гонке самоубийц? Бред. Впрочем…

Как еще я мог узнать, что ехать надо сюда?

Я потряс головой. Невозможно, чтобы из всех уголков Майами я выбрал именно этот холодный контейнер, если только я заранее не знал, где он находится. А я выбрал. И единственное объяснение тому — я был здесь раньше. И если не сегодня с Деб, то когда и с кем?

— Я был почти уверен, что это самое подходящее место, — произнес голос, настолько похожий на мой собственный, что в первый момент я решил, что говорю сам, и уже задумался, что же имею в виду.

Волосы у меня на затылке встали дыбом, я сделал еще полшага в сторону Деборы… и он вышел из тени. Мягкий свет фонарей попал на него, и наши глаза встретились; на какое-то время контейнер закружился штопором, я даже перестал понимать, где нахожусь. Мой взгляд перескакивал с меня самого у двери на него у небольшого импровизированного рабочего стола, и я видел себя, видящего его, потом — его, видящего меня. И вдруг в ослепительной вспышке я увидел себя, сидящего без движений на полу, и я не понимал, что означает это видение. Очень тревожно, и вдруг: я — это снова я, хотя, опять же, не совсем понимаю, что это значит.

— Почти уверен, — повторил он мягким и довольным голосом потревоженного ребенка. — Но если ты здесь, значит, это то самое место. Как думаешь?

Мне трудно сформулировать это словами; истина состояла в том, что я пялился на него с открытым ртом. Уверен, у меня только что слюни не текли. Я просто смотрел. Это он. Несомненно. Вот человек, изображение которого засняла веб-камера, человек, которым, как подумали мы с Деборой, вполне мог быть я.

С такого близкого расстояния было видно, что он на самом деле не так уж похож на меня; не очень, и от осознания этого факта я почувствовал легкую волну благодарности. Ура! Я — совсем другой человек! Я еще не совсем сошел с ума. Конечно, в значительной степени антисоциальный, спорадически смертоносный, с этим все нормально. Но не сумасшедший. Есть кто-то еще, и этот кто-то — не я. Трижды «ура» мозгам Декстера.

Хотя он очень похож на меня. Возможно, на пару дюймов выше, плотнее в плечах и груди, как будто долго занимался тяжелой атлетикой. В сочетании с бледным лицом это наводило на мысль, что он недавно вышел из тюрьмы. Впрочем, если исключить бледность, то его лицо очень похоже на мое: тот же нос и скулы, тот же взгляд (свет горит, а дома никого). Даже его волосы так же нелепо вьются. На самом деле он не так уж похож на меня, но очень напоминает.

— Да, — сказал он. — В первый раз небольшой шок, не так ли?

— Совсем небольшой, — ответил я. — Кто ты? И почему… Я не закончил фразу, потому что не знал, что все это означает.

Он скорчил гримасу — очень напоминающую лицо разочарованного Декстера.

— О Боже! А я был так уверен, что ты все поймешь.

Я покачал головой:

— Даже не знаю, как я здесь оказался.

Он мягко улыбнулся:

— Кто-то другой сегодня вечером за рулем? — И как только волосы у меня на затылке снова встали дыбом, он усмехнулся, легким механическим звуком, который и внимания-то не стоит, если бы не полное совпадение — нота в ноту — с вкрадчивым голосом темной стороны моего мозга. — А ведь луна еще не полная, не так ли?

— Однако и не пустая, — ответил я.

Не особенно остроумно, но хоть какая-то попытка, что при сложившихся обстоятельствах казалось немаловажным. И я понял, что вдруг опьянел от осознания, что наконец появился кто-то, кто знает. Он не бросал пустые замечания, которые случайно попадали в мое персональное «яблочко». Это «яблочко» было и его тоже. Он знал. Впервые я мог посмотреть через гигантский пролив между моими глазами и чьими-то еще и сказать без тени тревоги: он такой же, как я.

Кем бы я ни был, он такой же.

— Серьезно, — снова сказал я. — Кто ты?

Его лицо вытянулось в улыбку Декстера — Чеширского кота, но только потому, что она так напоминала мою, я понял, что за ней не было настоящего счастья.

— Что ты помнишь о том, что было раньше? — спросил он.

И эхо вопроса запрыгало по стенкам контейнера и чуть не раздробило мне голову.

Глава 27

— Что ты помнишь из того, что было раньше? — спрашивал меня Гарри.

— Ничего, папа. Кроме…

Образы начали всплывать из подсознания. Ментальные картинки… Сны? Воспоминания? Очень ясные видения, как их ни называй. И они отсюда — из этого помещения? Нет. Невозможно. Контейнер стоит здесь не так давно, и я определенно здесь раньше не был. Но замкнутость пространства, прохладный воздух, нагнетаемый компрессором, приглушенный свет — все взывало ко мне симфонией возвращения домой. Разумеется, это не мог быть тот же контейнер, однако картины были такими ясными, схожими, почти полностью правильными, кроме…

Я моргнул; перед глазами трепетал образ. Я закрыл их.

И передо мной возникли внутренности другого контейнера. В том, другом контейнере нет картонных ящиков. Но там… другие вещи. Они прикрывают… маму? Я вижу ее лицо, она там как бы прячется, выглядывает из-под этих… вещей… Показывается только ее лицо, немигающее, неподвижное лицо. И я сначала хочу засмеяться, потому что мама так хорошо спряталась. Я не могу видеть ее всю — только лицо. Она, наверное, сделала дырку в полу. Она, наверное, прячется в этой дырке — и выглядывает… Но почему она не отвечает мне теперь, ведь я ее увидел? Почему она даже не моргает? И когда я уже громко зову ее, почему она не отвечает, не двигается, вообще ничего не делает, а только смотрит на меня? А без мамы — я совсем один.

Но нет, я не совсем один. Я поворачиваю голову, и память поворачивается вместе со мной. Я не один. Кто-то еще есть со мной. Я сбит с толку, потому что это я… но это кто-то еще… но так похож на меня… мы оба похожи на меня…

… Что мы делаем в этом контейнере? И почему мама не двигается? Пусть она поможет нам. Мы сидим здесь в глубокой луже… чего? Мама должна увести нас отсюда, из этого… этой лужи…

— Кровь?.. — прошептал я.

— Ты вспомнил? — произнес он позади меня. — Я рад.

Я открыл глаза. Голова моя страшно тряслась. Я почти видел изображение того, другого помещения, наложенное на это. И в том другом помещении сидел крошечный Декстер. Я мог бы даже дотронуться до него. А другой я сидел рядом со мной, но это был не я, конечно; это кто-то другой, хотя я знаю его так же хорошо, как самого себя, и его зовут…

— Байни? — нерешительно произнес я.

Звучание было таким же, но имя казалось не совсем правильным.

Он радостно кивнул.

— Так ты меня и звал. Тогда тебе было трудно сказать «Брайан». Ты говорил Байни. — Он похлопал меня по руке. — Все нормально. Это здорово — иметь прозвище.

Он сделал паузу, лицо улыбается, только глаза смотрят прямо на меня.

— Младший брат.

Я сел. Он сел рядом.

— Как… — единственное, что я смог сказать.

— Брат, — повторил он. — Ирландские близнецы. Ты родился всего через год после меня. Наша мама была несколько неосторожна. — Его лицо перекосила страшная, но очень счастливая улыбка. — Причем не только в тот раз.

Я попытался сглотнуть, ничего не получилось. Он… Брайан… Мой брат…

— Кое о чем я просто догадался, — продолжил он. — В моем распоряжении оказалось достаточно времени, и когда подвернулось научиться полезному делу, я так и сделал. Я очень хорошо научился находить всякие эти штуки на компьютере. Я разыскал старые полицейские дела. Наша дорогая мамочка общалась с очень сомнительной компанией. В важном бизнесе, прямо как я. Конечно, их продукция была немного нежнее. — Он сунул руку в картонную коробку позади него и вытащил несколько кепок с вышитой пантерой в прыжке. — Мой товар сделан в Тайване. Их был из Колумбии. Скорее всего мама с несколькими друзьями решили осуществить небольшой независимый проект с товаром, который, строго говоря, ей не принадлежал, а ее деловым партнерам не понравился ее дух независимости, и они решили воспрепятствовать ей.

Мой брат аккуратно сложил кепки назад в коробку, и я почувствовал, что он смотрит на меня, но я не смог даже отвернуться. Через мгновение Брайан отвел взгляд.

— Нас нашли здесь. Прямо здесь.

Он опустил руку на пол и коснулся точно того места, где в другом, давнем контейнере сидел тот другой маленький не-я.

— Через двое с половиной суток. Приклеившихся к полу, в засохшей крови, слой — в дюйм толщиной. — Здесь голос его стал жутким, скрежещущим; Брайан произнес это ужасное слово «кровь» так же, как произнес бы его я, — презрительно, с крайним отвращением. — В соответствии с полицейским отчетом здесь было еще несколько мужчин. Возможно, трое или четверо. Один из них, а может быть, и больше, вполне могли быть нашими отцами. Конечно, бензопила очень усложняет идентификацию. Но они совершенно уверены, что женщина была всего одна. Наша дорогая старушка — мама. Тебе было три года. Мне — четыре.

— Но… — произнес я. Больше ничего не вышло.

— Совершенно верно, — сказал Брайан. — И тебя тоже трудно было найти. В этом штате так суетятся по поводу регистрации усыновления. Но я все равно нашел тебя, братишка. Ведь нашел, разве нет?

Он еще раз похлопал меня по руке — странный жест, я такого за всю жизнь не замечал ни у кого. Впрочем, прежде я никогда не видел и родного, кровного брата. Может быть, похлопывание ладонью мне тоже нужно бы практиковать со своим братом или с Деборой… И тут я понял, с волнением и беспокойством, что совсем забыл о Деборе.

Я оглянулся на нее: на том же месте, футах в шести от меня, аккуратно прикручена лентой.

— Она хороша, — сказал мой брат. — Я не хотел начинать без тебя.

Может показаться странным для первого вразумительного вопроса, но я спросил его:

— Откуда ты знаешь, что мне хочется?

Что, вероятно, можно расценить, как будто я действительно хочу этого; уж конечно, у меня нет никакого желания исследовать строение Деборы. Безусловно, нет. И все же — рядом мой старший брат, и он хочет поиграть — несомненно, достаточно редкое стечение обстоятельств. Больше, чем наша связь через общего родителя, намного больше значит то, что он такой же, как я.

— Ты не мог на самом деле знать, — сказал я значительно неувереннее, чем мне хотелось бы.

— Я и не знал. Но думал, что шанс очень хороший. С нами обоими произошло одно и то же. — Его улыбка стала шире, и он поднял в воздух указательный палец. — «Травматическое событие» — знакомый термин? Ты читал что-нибудь о таких монстрах, как мы?

— Да, — ответил я. — Но Гарри, мой приемный отец, он никогда не рассказывал, что на самом деле произошло.

Брайан обвел рукой интерьер контейнера.

— Это и произошло, братишка. Цепная пила, разлетающиеся части тел… Кровь… — Снова с этим же страшным ударением. — Двое с половиной суток сидеть во всем этом. Удивительно, что мы вообще остались живы, а? Такого почти достаточно, чтобы начать верить в Бога.

Его глаза заблестели, и по какой-то причине Дебора изогнулась и издала приглушенный звук. Он проигнорировал ее.

— Они решили, что ты достаточно мал, чтобы оправиться. Я только слегка перерос возрастной лимит. Но мы оба испытали классическое Травматическое Событие. С этим вся литература согласна. Оно сделало меня тем, что я есть, и я подумал, что то же самое могло произойти с тобой.

— Верно, — выговорил я. — То же самое.

— Разве не прекрасно? — сказал он. — Семейные узы.

Я посмотрел на него. Мой брат. Чуждое слово. Если бы произнес его вслух, уверен, меня бы передернуло. В это совершенно невозможно поверить — и еще более абсурдно отрицать. Он похож на меня. Нам нравится одно и то же. У него даже такое же, как у меня, никудышное чувство юмора.

— Я только…

Я покачал головой.

— Да, — сказал он. — Чтобы привыкнуть к мысли, что нас двое, требуется некоторое время, не так ли?

— Может быть, даже дольше. Я не уверен, что…

— Ну, дружок, у нас что, слабый желудок? После всего, что произошло? Двое с половиной суток сидеть здесь, малыш? Двое с половиной суток два маленьких мальчика просидели в крови, — сказал он, и я почувствовал тошноту, головокружение, аритмию, стук в висках.

— Нет! — почти изрыгнул я, ощутив на плече его руку.

— Это не важно, — сказал он. — Важно то, что произойдет сейчас.

— Что… произойдет…

— Вот именно. Что произойдет. Сейчас. — Он издал странный негромкий, сопящий и булькающий звук, который, очевидно, полагалось рассматривать как смех, но, возможно, он так и не научился имитировать его так же хорошо, как я. — Думаю, ты должен бы сказать что-то вроде «Всю свою жизнь я шел к этому!». — Сопящий звук повторился. — Конечно, ни одному из нас не сделать этого с настоящим чувством. В конце концов, мы ничего не можем чувствовать, ведь правда? Мы провели наши жизни, играя роль. Передвигаясь по миру, репетируя текст и притворяясь, что мы — часть мира, созданного для человеческих существ, а ведь мы сами, по сути, не люди. Но всегда и везде мы стремимся на самом деле что-то ПОЧУВСТВОВАТЬ! Стремимся к таким моментам, как этот! Реальное, настоящее, неподдельное чувство!.. Сердце выскакивает из груди, верно?

Именно. Голова у меня шла кругом, я не осмеливался снова закрыть глаза из страха, что там меня что-то может поджидать. И что хуже всего — мой брат был рядом, наблюдая за мной, требуя, чтобы я был самим собой, таким же, как он. А чтобы быть самим собой, быть его братом, быть тем, кто я есть, я должен… Должен… Что? Глаза мои сами повернулись в сторону Деборы.

— Да, — проговорил он, и в его голосе звучала вся холодная и веселая ярость Темного Пассажира. — Я знал, что ты поймешь. На сей раз мы проделаем это вместе, — сказал он.

Я покачал головой, но не очень убедительно.

— Не могу.

— Ты должен, — сказал он, и мы оба были правы.

Еще одно невесомое прикосновение к плечу, почти так же меня хлопал по плечу Гарри, не осознавая своей силы: он поднял меня на ноги и подтолкнул вперед. Один шаг, второй — немигающие глаза Деборы замкнулись на мне, но в присутствии другого существа позади меня я не мог сказать ей, что, конечно, не намерен…

— Вместе, — сказал он. — Еще раз. Старое уходит. Новое приходит. Дальше, выше, глубже!..

Еще полшага… Глаза Деборы пронзительно кричали мне, но…

Он снова был рядом, стоял со мной, и что-то сверкало у него в руке, и этих «что-то» было два.

— Один за всех — оба за одного. Ты когда-нибудь читал «Трех мушкетеров»?

Он подбросил нож в воздух; тот мелькнул в воздухе и упал в его левую руку, которую он протянул мне. Слабый и тусклый свет засиял на плоскостях клинков в его руках, и сравнить это сияние можно было только с блеском в глазах Брайана.

— Давай, Декстер. Братишка. Бери нож. — Его зубы сверкали, как ножи. — Шоу начинается!

Дебора в своей туго затянутой ленте издала сдавленный звук. Я посмотрел на нее. В ее глазах я увидел яростное нетерпение и растущее безумие. Давай, Декстер! Неужели я серьезно думаю о том, чтобы проделать это с ней? Освободи ее и пошли домой. О'кей, Декстер? Декстер? Алло, Декстер! Это ты или нет?

А я и не знаю.

— Декстер, — сказал Брайан. — Разумеется, я не намерен влиять на твое решение. Но с тех самых пор, когда я узнал, что у меня есть брат, такой же, как я, — это все, о чем я только мог думать. И ты наверняка чувствуешь то же самое.

— Да, — ответил я, все еще не отводя взгляда с тревожного лица Деб. — Но это обязательно должна быть она?

— А почему не она? Кто она для тебя?

Действительно, кто? Мои глаза замкнулись на ней. На самом деле она не моя сестра, не совсем, не настоящая родня, ничуть. Конечно, я к ней очень привязан, но…

Что «но»? Почему я колеблюсь? Разумеется, все это просто невозможно. Знаю, такое просто немыслимо, даже если я думаю об этом. Не только потому, что речь о Деб, хотя, конечно, и это. И такая вот странная мысль вдруг пришла в мою бедную, подавленную и усталую голову, и я никак не мог отогнать ее: что бы сказал Гарри?

Так я и стоял в неуверенности, потому что, как бы мне ни хотелось начать, я знал, что сказал бы Гарри. Он уже произнес это однажды. Вот она, неизменная правда Гарри: Руби плохих парней, Декстер. Не руби свою сестру. Но Гарри не мог предвидеть ничего подобного. Он не мог себе представить, когда писал свой Кодекс, что передо мной может встать такой выбор: остаться с Деборой — моей ненастоящей сестрой — или присоединиться к своему подлинному, на сто процентов реальному живому брату в игре, в которую мне так хотелось сыграть. Гарри никак не мог предположить такое, когда наставлял меня на путь истинный. Гарри не знал, что у меня есть брат, который…

Подожди-ка минутку. Не клади трубку, пожалуйста. Гарри знал — Гарри был там, когда все случилось, не так ли? И он оставил это при себе, так никогда и не сказал мне о брате. Все эти пустые, одинокие годы, когда я думал, что я один, — он знал и не рассказал мне. Единственный такой для меня важный факт обо мне самом — я не один! — и он скрыл его от меня. Чем же я теперь обязан Гарри, после такого фантастического предательства?

И еще один пункт вдогонку: чем я обязан этому извивающемуся комку животной плоти, дрожащей подо мной, этому созданию, выдающему себя за мою сестру? Чем я могу быть обязанным ей в сравнении с моими узами с Брайаном, моей плотью, моим братом, живой копией моей собственной, тождественной мне ДНК?

Капля пота скатилась со лба Деборы ей в глаз. Она яростно моргала, строила уродливые косоглазые гримасы в попытке не сводить с меня глаз и одновременно убрать каплю пота. Она и правда выглядела довольно трогательно: беспомощно перевязанная лентой, трепыхающаяся, как бессловесное животное. Бессловесное одушевленное животное. Не такое, как я, как мой брат; совсем не такое умное, чистое, ни пятнышка, острое, как бритва, лезвие, лунный танцор, Декстер-кинжал и его собственный брат.

— Ну, — заговорил Брайан, и я услышал нетерпение, осуждение, первые нотки разочарования.

Я закрыл глаза. Помещение быстро ускользало, кружилось вокруг меня, становилось темнее, а я не мог двинуться. Вот мама, не мигая, смотрит на меня. Я открыл глаза. Мой брат стоял вплотную позади меня, я чувствовал на шее его дыхание. Моя сестра смотрела на меня снизу, глаза ее такие же широко открытые и немигающие, как мамины. Я закрываю глаза: мама. Я открываю глаза: Дебора.

Я беру нож.

Раздался негромкий звук, и поток теплого ветра ворвался в прохладный воздух контейнера. Я обернулся.

Ла Гэрта стояла в дверном проеме, в руке — вульгарный маленький автоматический пистолет.

— Я знала, что вы попробуете это. Мне бы пристрелить вас обоих. А может быть, всех троих, — сказала она, посмотрев на Дебору, потом — снова на меня. Потом увидела лезвие ножа в моей руке. — Ха! Посмотрел бы на это сержант Доукс. Он был прав насчет тебя.

И она направила на меня пистолет, всего на полсекунды.

Этого было достаточно. Брайан двигался быстро, быстрее, чем я мог предположить. Все же Ла Гэрта успела выстрелить, и Брайан слегка оступился, втыкая лезвие ей в живот. Какое-то мгновение они так и стояли, а затем оба упали на пол без движения.

Небольшая лужица крови начала растекаться по полу, смешивая их кровь — Брайана и Ла Гэрты. Лужица была неглубокой, далеко не растеклась, но я отшатнулся от этой ужасной субстанции с ощущением, близким к панике. Я сделал всего два шага назад и наткнулся на нечто, издающее сдавленные звуки, соответствующие моему паническому настроению.

Дебора. Я сорвал ленту с ее рта.

— Господи Иисусе, больно, — сказала она. — Ради Бога, освободи меня от всего этого и хватит вести себя как сумасшедший.

Я посмотрел на Дебору. От ленты вокруг губ остались кровоподтеки, ужасная красная кровь, от которой у меня перед глазами снова появился тот давний контейнер с мамой. И в нем лежит она — прямо как мама. Как в последний раз, с прохладным воздухом в контейнере, поднимающим волосы у меня на затылке, и темными тенями вокруг нас, болтающими друг с другом. Точно как в последний раз, она лежала, вся перевязанная лентой, глядя и ожидая чего-то вроде…

— Черт возьми, — снова заговорила Дебора. — Давай, Декс. Освободи меня.

Однако в этот раз у меня есть нож, а она по-прежнему беспомощна, и я сейчас могу все изменить, я могу…

— Декстер? — сказала мама.

То есть Дебора. Конечно, я имею в виду ее. Совсем не маму, которая оставила нас на этом самом месте, прямо здесь, оставила нас на этом месте, где все началось, а сейчас наконец могло закончиться. И возможный финал, горящий и абсолютно обязательный, обрел вид всадника, скачущего на крупном вороном коне в прекрасном свете полной луны, в сопровождении шепота тысячи внутренних голосов: Сделай это. Сделай сейчас. Сделай, и все изменится. Изменится к лучшему. Как тогда…

— Мама? — произнес кто-то.

— Декстер, давай, — говорит мама. То есть Дебора. А нож уже поднимается. — Декстер, ради Христа, прекрати! Это я! Дебби!

Я кивнул. Конечно, это Дебора, но я не мог остановить нож.

— Я знаю, Деб. Мне правда очень жаль.

Нож поднимался все выше. Теперь я мог только наблюдать за ним, он не остановится ни за что на свете. Небольшой кусок паутины Гарри все еще касался меня, требуя, чтобы я сосредоточился, пришел в себя, но он был так мал и слаб, а Жажда так велика и сильна, сильнее, чем когда-либо, потому что в ней сошлось все — начало и конец, и она поднимает меня и несет по туннелю, соединяющему мальчика в луже крови и последний шанс сделать все правильно. И все должно измениться: должно воздаться маме, чтобы она увидела, что сделала. Потому что мама должна была нас спасти, и в этот раз все будет иначе. Даже Деб должна это увидеть.

— Опусти нож, Декстер.

Теперь ее голос стал немного спокойнее, но те, другие голоса звучали настолько громче, что я с трудом ее слышал. Я попытался опустить нож — правда, всего на несколько дюймов.

— Извини, Деб, я просто не могу, — с трудом произнес я, пытаясь бороться с множащимся вокруг ревом, поднимающейся бурей, всем тем, что формировалось в течение двадцати пяти лет и сегодня должно соединиться моим братом и мной, словно грозовые фронты темной и лунной ночью…

— Декстер, — позвала наша безнравственная мама, которая оставила нас тут одних в ужасной холодной крови, и внутренний голос моего брата шептал в унисон с моим:

— Сука! — И нож поднимался все выше и выше. Откуда-то с пола донесся шум. Ла Гэрта? Не могу сказать, да и не важно. Я должен закончить дело, должен довершить его, должен позволить, чтобы это снова произошло.

— Декстер, — сказала Дебби. — Я твоя сестра. Ты не хочешь делать такого со мной. Что бы сказал папа?

Должен признать, это больно, но…

— Опусти нож, Декстер.

Еще какой-то шум позади меня, какой-то булькающий звук.

— Осторожно, Декстер! — крикнула Дебора, и я обернулся.

Детектив Ла Гэрта стояла на одном колене, задыхаясь, пыталась поднять неожиданно ставшее тяжелым оружие. Ствол все выше и выше, медленно, медленно — уже на уровне моей ступни, икры…

…какая разница? Все так или иначе произойдет, сейчас же, не важно как, даже если я уже вижу, как палец Ла Гэрты напрягается на спусковом крючке, все равно нож в моей руке не замедлит движения.

— Она сейчас тебя пристрелит, Декс! — как безумная закричала Деб.

А пистолет уже смотрел мне в пупок, лицо Ла Гэрты сжалось в гримасу чудовищного усилия, она действительно собиралась меня пристрелить. Я сделал полповорота в сторону Ла Гэрты, но мой нож все еще пробивал себе путь к…

— Декстер, — сказала мама Дебора на столе, однако Темный Пассажир крикнул громче, и вырвался вперед, и схватил меня за руку, и направил нож вниз…

— Декс!..

— Ты хороший мальчик, Декс, — прошептал Гарри из-за плеча своим бархатным, но твердым призрачным голосом, и этого хватило, чтобы конвульсивно остановить движение ножа.

— Не могу, — прошептал я в ответ, все больше срастаясь с рукоятью дрожащего лезвия.

— Выбирай… КОГО… убиваешь, — говорил его жесткий взгляд голубых глаз, который я узнал в точно таких же глазах Деборы, и взгляд их настолько силен, что отводит нож на полдюйма в сторону. — Существует масса народу, кто этого заслуживает, — говорит Гарри мягко, перекрывая поднимающийся изнутри злобный панический ропот.

Кончик ножа поколебался и замер на полпути. Пассажир не мог дожать его вниз. Гарри не мог отвести. На том мы и встали.

Сзади я услышал неприятный звук, сильный глухой удар, а за ним — стон, так наполненный пустотой, что я будто ощутил его у себя на шее — шелковый шарф на паучьих ногах. Я повернулся.

Ла Гэрта лежала с пистолетом в вытянутой руке, пригвожденная к полу ножом Брайана, нижняя губа прикушена, глаза излучают боль. Брайан стоял на коленях перед ней, наблюдая, как ужас изменяет ее лицо. Он тяжело дышал через свою темную улыбку.

— Мы приберемся, братишка? — спросил он.

— Я… не могу, — ответил я.

Шатаясь, мой брат встал на ноги прямо передо мной, покачиваясь из стороны в сторону.

— Не могу? — Еще один вопрос. — Не думаю, что мне знакомо это слово.

Он выхватил нож из моих пальцев, и я не смог ни воспротивиться ему, ни остановить.

Глаза Брайана теперь были на Деборе, но его голос хлестал по мне и призрачным пальцам Гарри на моем плече.

— Должен, братишка. Безусловно, обязан. Иного не дано. — Задыхаясь, на мгновение он согнулся пополам, потом медленно выпрямился и медленно начал поднимать нож. — Должен ли я напомнить тебе о важности семьи?

— Нет, — ответил я перед лицом обеих своих семей, живых и умерших, окруживших меня, требующих и протестующих. И от одного последнего шепота голубых глаз Гарри из моей памяти голова затряслась, и я еще раз произнес: — Нет. — На сей раз совершенно серьезно. — Нет, не могу. Не Дебора.

Мой брат посмотрел на меня.

— Очень плохо. Я так разочарован.

И нож опустился.

Эпилог

Я знаю, это почти человеческая слабость, и, может быть, она простирается дальше обычной сентиментальности, но я всегда любил похороны. В первую очередь потому, что они такие чистые, аккуратные и полностью соответствуют тщательно проверенным церемониальным правилам. А эти были очень хороши. Рядами стояли мужчины и женщины в синей полицейской форме, очень торжественные и… ну, церемониальные. Был ритуальный оружейный салют, бережное складывание флага — подобающее и красивое шоу для усопших. Так или иначе, она была одной из нас, женщиной, служившей в одном ряду с избранными и достойными. Или так говорят о морской пехоте? Не важно. Она была копом из Майами, а копы в Майами знают, как устроить своим похороны. У них достаточно практики.

— О, Дебора, — очень тихо вздохнул я, безусловно, понимая, что она не слышит.

Хорошо бы удалось выдавить пару слезинок, чтобы было что вытереть. Мы с покойницей, как ни крути, были довольно близки. И ее смерть была нечистой и неприятной, недостойной полицейского, забитого до смерти убийцей-маньяком. Служба спасения прибыла слишком поздно. Все кончилось задолго до того, как кто-то смог приехать. И все же своим примером самоотверженной смелости она показывает, как коп должен жить и умереть. Я цитирую, конечно, но в этом суть. Очень хорошо звучит, достаточно трогательно, если у вас внутри есть что трогать. Тронутый молчаливой отвагой офицеров в чистой синей форме и плачем гражданских лиц, я не мог сдержаться.

— О, Дебора, — вздохнул я, на сей раз чуть громче, почти с настоящим чувством. — Дорогая моя Дебора.

— Заткнись ты, баран! — прошептала она и крепко ткнула меня в бок.

Она на самом деле неплохо выглядит в новом обмундировании — наконец-то сержант. Это самое малое, что они смогли сделать для Деборы, дабы оценить ее колоссальную работу по поиску, идентификации и почти поимке Потрошителя из Тамиами. Имея его словесный портрет, беднягу — моего старшего брата — все равно найдут, рано или поздно, разумеется, если он сам не найдет их. А после того как мне так насильственно напомнили, что семья — это настолько важно, я правда надеялся, что он сможет остаться на свободе. И Дебора была бы при деле, особенно после повышения по службе. Она на самом деле старается простить меня, она уже больше чем наполовину убеждена в правоте Мудрости Гарри. В конце концов, мы ведь тоже семья, не так ли? После всего происшедшего не такой уж большой скачок — принять меня таким, кто я есть, а? Все ведь складывается, как должно складываться. Как оно всегда на самом деле и было.

Я снова вздохнул.

— Хватит, — прошипела Деб и кивнула на дальний конец одеревенелой шеренги копов из Майами.

Я покосился в ту сторону; на меня, не мигая, смотрел сержант Доукс. За все время церемонии он не отвел от меня глаз, даже тогда, когда бросал свою горсть земли на гроб детектива Ла Гэрты. Он выглядел настолько уверенным, что в действительности все не так, как кажется. Наверняка теперь Доукс будет следить за мной, пофыркивая, идти по следу, как пес, каковым он по природе является, чихать над отпечатками моих следов, облаивать и загонять меня за то, что я делал и буду, совершенно естественно, делать дальше.

Я сжал руку сестры, а другой рукой нащупал в кармане прохладный острый край двойного стеклышка препарата — на нем покоилась маленькая сухая капелька крови, которая не уйдет в могилу вместе с Ла Гэртой, а останется на моей полке. Это меня успокаивало, и наплевать на сержанта Доукса и на то, что он думает или делает. Какое мне дело? Он не может контролировать себя или свои действия больше, чем кто-то еще. Он придет за мной; в самом деле, что еще ему остается?

Что любой из нас может сделать? Все мы так беспомощны, и в объятиях наших тихих внутренних голосов что мы на самом деле можем сделать?

Мне вправду хотелось, чтобы я смог обронить слезу. Все было так здорово. Таким же прекрасным будет следующее полнолуние, когда я наведаюсь к сержанту Доуксу. И все пойдет так, как раньше, как всегда было под этой прекрасной и яркой луной.

Восхитительной, толстой, музыкальной и красной луной.

Джеффри ЛИНДСЕЙ ДОБРЫЙ ДРУГ ДЕКСТЕР

БЛАГОДАРНОСТИ

Ничего, даже отдаленно похожего на это, не могло бы произойти без Хилари.

Кроме того, я хочу выразить благодарность Хулио, Брокколи, Дьякону, Эйнштейну и, как обычно, Медведю, Пуки и Тинки.

Одновременно чувствую себя в долгу перед Джейсоном Кауфманом, служившим мне верным проводником, и Ником Эллисоном, виновным в том, что все это получилось.

ГЛАВА 1

В тропическом небе низко висела полная луна, посылая сквозь пухлые комки облаков свой зов. Он предназначался ушам моего дорогого друга Темного Пассажира, удобно притулившегося в темноте заднего сиденья «доджа», который можно было бы считать гипотетической душой Декстера, если таковая когда-нибудь существовала.

Треклятая луна, похожая на громкоголосого плотоядного Люцифера, обращалась с пустынных небес к черным сердцам всех обретающихся где-то внизу ночных чудищ, призывая вернуться их на свои поляны для игр. В том числе она обращала зов и к притаившемуся в тени олеандра монстру. Пробивающиеся сквозь листву полосы лунного света делали чудовище похожим на затаившегося тигра, выжидающего подходящего момента, чтобы ринуться из темноты на свою жертву. Но во тьме таится вовсе не полосатый хищник. Там укрывается Декстер. Он внимательно вслушивается в страшный, беззвучный призыв, долетающий с небес до его тайного убежища.

Моя столь дорогая мне черная сущность желает немедленно вонзить залитые лунным светом клыки в легко уязвимую плоть на противоположной стороне живой изгороди. Но час еще не пробил, и поэтому я жду, осторожно наблюдая, как моя жертва крадется мимо, чувствуя, что кто-то следит за ней, но не зная, что я здесь, и нас разделяют лишь три фута живой изгороди. Я без труда мог бы совершить свое магическое действо, неожиданно возникнув перед ней, словно лезвие выкидного ножа. Но я жду, оставаясь невидимым.

Длинные секунды безмолвно перетекают из одной в другую, но я жду нужного момента. Затем прыжок, вытянутая рука и холодное ликование, когда я вижу гримасу ужаса на лице жертвы…

Но нет. Здесь что-то не так.

Настал черед Декстера ощутить тошнотворное прикосновение чужого взгляда к своей спине. Я испугался, когда ко мне пришла уверенность в том, что кто-то начал охотиться на меня. У какого-то ночного ловца текут слюнки, когда он взирает на меня из своего находящегося где-то рядом убежища. Должен признаться, это мне очень не нравится.

И вдруг из ниоткуда удивительно быстро, словно крошечная молния, возникает и прикасается ко мне ликующая ручонка, и я вижу сверкающие в свете луны зубы девятилетнего соседского мальчишки. «Есть! Раз, два, три, Декстер, умри!» Тут же со скоростью стаи диких собак появляются и все остальные. Они хихикают и кричат мне что-то, а я стою в кустах, чувствуя себя бесконечно униженным. Вскоре все заканчивается. Шестилетний Коди смотрит на меня разочарованно — так, словно Бог Ночи Декстер обманул надежды своего верховного жреца. Его девятилетняя сестра Эстор успевает присоединиться к воплям других ребятишек, прежде чем орава снова скрывается в темноте в поисках нового, более надежного убежища, оставив меня один на один с моим позором.

Декстер не валял дурака; он просто превратился в Это.

Вы можете спросить, в чем дело? Как случилось, что ночная охота Декстера низведена до такого убогого уровня? До этого момента в его поле зрения всегда находился отвратительный извращенец хищник, ожидающий проявления особого к себе внимания со стороны столь же отвратительного извращенца Декстера. И вот этот самый Декстер валяет дурака, пиная, фигурально выражаясь, пустую банку из-под равиолей «Боярди», виновных лишь в том, что у них чрезмерно сладкий соус. Я впустую растрачиваю бесценное время, терпя постыдное поражение в игре, в которую не играл с десятилетнего возраста. Более того, я снова превратился в Это.

— Один, два, три… — начал считать я, будучи честным и порядочным игроком.

Как это могло случиться? Почему демон-Декстер, ощущая на себе бремя полной луны, не находится в машине, превращающей в мелкие куски существо, которому вынес свой приговор сам Декстер. Как случилось, что в подобную ночь Холодный Мститель отказался взять с собой на прогулку Темного Пассажира?

— Четыре, пять, шесть…

Гарри, мой мудрый приемный отец, научил меня поддерживать тонкий баланс между жаждой и ножом. Он усыновил мальчишку, в котором увидел непреодолимую жажду убийства (исцелить парня было невозможно), и воспитал его человеком, лишавшим жизни только убийц. Декстер некровожадный скрывался за личиной обычного человека и выслеживал самых отвратительных серийных убийц, действующих вне всяких законов и правил. И если бы не план Гарри, то я тоже стал бы одним из них. «Есть множество людей, Декстер, которые заслуживают этого», — когда-то сказал мой замечательный приемный отец-полицейский.

— Семь, восемь, девять…

Он научил меня находить специфических друзей по играм и подсказал, как убедиться в том, что они действительно заслуживают моего визита и визита Темного Пассажира. Но самое главное, он научил меня, как остаться безнаказанным — а научить этому мог только коп. Отец помог мне соорудить для себя благовидную нишу в обычной жизни и сумел вдолбить мне в голову, что я должен всегда полностью соответствовать этой нише-убежищу, оставаясь абсолютно нормальным во всех своих проявлениях.

Я научился аккуратно одеваться, улыбаться и чистить зубы. Став безукоризненным эрзац-человеком, я научился говорить глупейшие, лишенные смысла фразы, которые человеческие существа произносят с утра до вечера. Никто не подозревал, кто или что скрывается за моей безупречной, но тем не менее фальшивой улыбкой. Никто, кроме моей сводной сестры Деборы. Но та принимала меня таким, какой я есть. Ведь что ни говори, а я мог бы быть гораздо хуже. Стать отвратительным, бесноватым чудовищем, убивающим без конца, оставляющим за собой горы разлагающейся плоти. Вместо этого я стал существом, выступающим за истину, справедливость и американский образ жизни. Оставаясь монстром, я смог в некотором роде очиститься, став НАШИМ монстром, облаченным в цвета государственного флага и обладающим всеми национальными добродетелями, пусть и синтетическими. И в те ночи, когда призыв луны становился особенно громким, я искал других. Тех, кто выбирает себе в жертву невиновных и играет не по правилам. После того как я их находил, они исчезали в виде небольших, аккуратно упакованных пакетов.

Эта элегантная формула безупречно действовала многие годы счастливой бесчеловечности. В периоды между игровыми днями я вел безукоризненно усредненный образ жизни, обитая в абсолютно ординарной квартире. Никогда не опаздывал на службу, отпускал невинные шутки коллегам, был полезным и ненавязчивым, так, как учил меня Гарри. Жизнь андроида постоянно оставалась прозрачной, уравновешенной и, безусловно, несла в себе подкупающую общественную ценность.

По крайней мере до этого времени. Каким-то непонятным образом случилось так, что в самую подходящую ночь я валяю дурака в компании детишек, вместо того чтобы играть в веселую игру под названием «Распотроши Потрошителя» в обществе тщательно отобранного друга. А вскоре, когда надоест валять дурака, я отведу Коди и Эстор в дом их мамочки Риты. Она принесет мне баночку пива, уложит детишек в кроватки и присядет рядом со мной на кушетке.

Как это могло случиться? Неужели Темный Пассажир уходит в преждевременную отставку? Декстер с годами успокоился и смягчился? Может, свернув в длинный, темный коридор, я вышел с другого, неправильного конца как Декстер домашний? Неужели я никогда больше не капну на чистое предметное стеклышко в качестве трофея капельку крови, как делал всегда после удачной охоты?

— Десять! Я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват.

Да, я иду искать.

Но кого?


Все, как и положено, началось с сержанта Доукса. Каждый супермен обязан иметь архиврага, и для меня таковым являлся сержант. Я не сделал ему ничего плохого, но он избрал меня объектом охоты, чтобы изгнать с хорошей работы. Изгнать меня и мою тень. Но вся ирония заключается в том, что я (бесконечно трудолюбивый эксперт по анализу кровавых пятен) и он не только работаем в одном полицейском управлении, но и состоим в одной команде. Скажите, разве то, что я иногда работаю налево, может служить веским основанием для подобного преследования?

Я знал Доукса гораздо лучше, чем мне хотелось, и значительно лучше того, чего требовали наши деловые контакты. Я постарался выяснить о нем как можно больше по одной простой причине: ваш покорный слуга ему никогда не нравился, несмотря на то что законно гордился своим обаянием. Я был обаятелен и мил на самом высшем мировом уровне. Но мне даже казалось, будто Доукс считал это фальшью, и моя сработанная вручную сердечность отлетала от него, как майские жуки от ветрового стекла машины.

Это, само собой, вызывало у меня любопытство. Разве не интересно узнать, что представляет собой человек, ухитрившийся невзлюбить меня? Немного изучив сержанта, я понял причину его антипатии. Человек, не терпевший добродетельного Декстера, являлся афроамериканцем сорока восьми лет, и в количестве посвященных одному копу публикаций в нашем управлении с ним никто не мог сравниться. Это абсолютный рекорд. Если верить случайно услышанным мной сплетням, то он был армейским ветераном, а после прихода в полицию участвовал в нескольких перестрелках со смертельным исходом. Согласно выводам отдела внутренних расследований, применение оружия во всех случаях было оправданным.

Кроме того, я открыл (и это, бесспорно, самое главное), что где-то глубоко, за той яростью, которой постоянно горели его глаза, слышится эхо смешка моего Темного Пассажира. Это всего лишь едва слышный звон крошечного колокольчика, но у меня не осталось никаких сомнений. Сержант Доукс делил пространство с чем-то очень похожим на меня. Не буквально с тем же, а с чем-то подобным. С пантерой по сравнению с моим тигром. Доукс — коп и в то же время хладнокровный убийца. У меня не было бесспорных доказательств, но я был в этом уверен, даже не увидев, как он сдавливает горло парня, переходящего улицу на красный свет.

Разумное существо пришло бы к выводу, что он и я могли бы без труда найти общую почву: выпить по чашечке кофе, сравнить достоинства своих Пассажиров, обсудить производственные вопросы и поболтать о технике расчленения тел. Но нет. Доукс желал видеть меня покойником. А я, должен признаться, вовсе не разделял его точку зрения.

Сержант Доукс работал вместе с детективом Ла Гэрта во время ее вызывающей некоторые подозрения смерти. С тех пор его чувства ко мне успели перерасти в обыкновенную ненависть. Доукс был убежден, что я имею какое-то отношение к смерти Ла Гэрты. Этот посыл абсолютно ложный и несправедливый. Я всего лишь выступил в роли наблюдателя. Чего же в этом плохого? Я, конечно, помог бежать настоящему убийце, но разве можно было ожидать иного? Кем надо быть, чтобы выдать своего родного брата? Особенно в том случае, когда он сработал так чисто.

Живи сам и давай жить другим, твержу я. Или, во всяком случае, говорю так довольно часто. Сержант Доукс может думать все, что угодно, и это меня не колышет. Законов, ограничивающих мысли, пока еще очень мало, однако я убежден, что в Вашингтоне трудятся изо всех сил, чтобы ликвидировать этот досадный пробел. Одним словом, какие бы подозрения по отношению ко мне ни питал наш добрый сержант, я против этого ничего не имею. Но теперь, когда он, руководствуясь своими мыслями, приступил к действиям, моя жизнь разбилась вдребезги. Декстер дрянной быстро превращался в Декстера дебила.

Почему? Как началась вся эта муть? Ведь я же всего лишь пытался остаться самим собой.

ГЛАВА 2

Иногда наступают ночи, когда Темный Пассажир просто должен заняться своими играми. Это почти то же самое, что выгуливать собаку. Некоторое время вы не обращаете внимания на лай и царапанье дверей, но затем все же выводите зверя на улицу.

После похорон детектива Ла Гэрты настал период, когда мне показалось, что следует прислушаться к доносящемуся с заднего сиденья шепоту и приступить к планированию небольшого приключения.

Я нашел себе товарища по играм в виде внешне весьма пристойного торговца недвижимостью по фамилии Макгрегор. Это был счастливый, жизнерадостный человек, любивший продавать дома многодетным семьям. Особенно если дети — маленькие мальчики. Макгрегор просто обожал крошек в возрасте от пяти до семи лет. Он уже успел до смерти полюбить пятерых (в этой цифре я был уверен), а то и больше мальчишек. Макгрегор был умным и крайне осторожным существом, и, если бы не визит Темного Скаута Декстера, ему скорее всего еще долгое время сопутствовала бы удача. Полицию винить не стоит. По крайней мере в данном случае. Если пропадает маленький ребенок, то, согласитесь, очень немногим придет на ум спросить: «Ага! А кто продал семье дом?»

Декстеров среди людей крайне мало. В целом это очень хорошо, но в данном случае всем повезло, что на месте оказался я — Декстер. Через четыре месяца после того, как я прочитал в газете статью о пропаже мальчика, я наткнулся на одну подобную публикацию. Мальчики были однолетками, а детали подобного рода всегда заставляют звонить в моем мозгу маленький колокольчик и мысленно шептать пока не известному мне мистеру Роджеру: «Привет, сосед».

Одним словом, я нашел первую статью и сравнил обе публикации. Обратил внимание, что обе газеты, желая выдавить слезу у читателя, упомянули, что и та и другая семья недавно переехала в новый дом. Прочитав это, я услышал, как в темноте прозвучал короткий смешок. Затем я решил копнуть глубже.

Дело оказалось весьма тонким, и детективу Декстеру пришлось хорошенько попотеть, поскольку поначалу он не увидел никакой связи между двумя случаями. Семьи, о которых шла речь, обитали в разных округах, что сразу исключало множество версий. Они молились в разных церквях, ходили в различные школы, а при переезде не пользовались услугами одной компании. Но смех Темного Пассажира всегда означает, что кто-то ведет себя неординарно, и мне удалось увидеть связь. Оба дома находились в списке одного агентства по продаже недвижимости — небольшой конторы, расположенной в южном Майами. В конторе служил единственный агент — жизнерадостный и дружелюбный парень Рэнди Макгрегор.

Я копнул еще глубже и выяснил, что Макгрегор состоит в разводе и обитает в блочном доме в южном Майами на съезде с Олд-Катлер-роуд. Сравнительно недалеко от дома на причалах «Матесон-Хаммок» он держал моторную яхту с каютой. Судно длиной в двадцать шесть футов служило удобной площадкой для развлечений с малолетними друзьями. Выходя в океан, Макгрегор мог, оставаясь невидимым и неслышимым, проводить свои исследования. Настоящий Колумб, открывающий боль и страдание. Кроме того, ом имел великолепную возможность избавиться от неприятных отходов своей деятельности. Проходящий всего в нескольких милях от Майами Гольфстрим служил для него практически бездонной выгребной ямой.

Технология была настолько рациональной, что я даже удивился, почему сам не додумался о подобном способе утилизации отходов моего производственного процесса. А я-то, глупец, использовал лодчонку лишь для ловли рыбы и прогулок в заливе. И вот появляется Макгрегор, чтобы одарить меня прекрасной идеей, как следует наслаждаться вечерами на воде. Идея была просто превосходной, и я сразу переместил Макгрегора на первое место в своем списке. Вы можете назвать меня нелогичным или непоследовательным, поскольку я, как правило, не вижу в людях ничего полезного или хорошего, но по каким-то неясным причинам судьба детишек меня заботит. Когда я обнаруживаю, что какой-то тип ведет охоту на детей, у меня создается впечатление, что он сунул Темному Метрдотелю двадцатку ради того, чтобы оказаться первым в очереди. И вот теперь я с огромным удовольствием сниму бархатный канат с крюка и впущу Макгрегора в зал — при условии, если он совершил то, что, похоже, совершил. Как вы понимаете, я должен быть в этом совершенно уверен. Я всегда избегал препарировать не того, кого следовало, и начать сейчас было бы позором, даже если это и торговец недвижимостью. Я сообразил, что лучше всего сумею убедиться в своей правоте, посетив яхту, о которой идет речь.

К счастью, на следующий день шел дождь, как часто случается в июле. Однако этот дождь походил на длительную грозу — как раз то, что заказывал Декстер. Я ушел из судебно-медицинской лаборатории пораньше, проехал, чтобы сократить расстояние, через Лежон и двинулся по Олд-Катлер-роуд. Свернув налево, добрался до стоянки маломерных судов «Матесон-Хаммок». Там, как я и рассчитывал, было безлюдно, однако ярдах в ста от того места, где я находился, стояла будка сторожа, в которой сидел тип, алчущий снять с меня четыре доллара за великую привилегию въехать в парк. Идея не мозолить глаза сторожу казалась мне гораздо более привлекательной. Экономия четырех баксов, конечно, имела существенное значение, но главное соображение против приближения к будке состояло в том, что мое появление в дождь и средь бела дня могло вызвать у стража удивление, что я, учитывая свое хобби, всеми силами старался избегать.

Слева от дороги находилась небольшая парковка, а справа на берегу озера стояло старое, сложенное из коралла укрытие для любителей пикников. Я поставил машину, надел ярко-желтую всепогодную куртку и ощутил себя настоящим морским волком. Непромокаемая куртка — то, что следует надевать для тайного проникновения в яхту педофила-убийцы. Я собирался воспользоваться проложенной параллельно дороге велосипедной тропой. Тропа скрывалась за мангровыми деревьями, и если сторож решит высунуть голову в дождь из будки, что крайне маловероятно, то, узрев лишь мелькающее между деревьев ярко-желтое пятно, решит, что какой-то упертый джоггер совершает пробежку, несмотря на проливной дождь.

Я прорысил по тропе примерно четверть мили. Как я и надеялся, в сторожке не было никаких признаков жизни, и я побежал по направлению к большой парковке у воды. Последний ряд пирсов справа служил убежищем для судов не таких больших, как катера для спортивной рыбалки или яхты миллионеров, ошвартованных ближе к дороге. Скромное суденышко Макгрегора называлось «Скопа» и стояло почти в самом конце пристани.

В порту не было ни души, и я беззаботно прошествовал через калитку в заборе мимо щита с надписью: «Проход только для судовладельцев». Я попытался заставить себя ощутить вину за нарушение столь категоричного распоряжения, но это было выше моих сил. Чуть ниже первой надписи на щите значилось: «Рыбная ловля с пирсов и вблизи порта запрещена», и я пообещал себе, что не стану рыбачить. Поклявшись, я сразу ощутил облегчение в связи с тем, что нарушил первое правило.

Возраст «Скопы» не превышал пяти-шести лет, и погода Флориды успела оставить на ней лишь небольшие следы. Палуба судна была хорошо надраена, поручни начищены, и я, поднимаясь на борт, сделал все, чтобы не оставить следов. По какой-то не вполне ясной причине замки на судах обычно не отличаются сложностью. Вероятно, моряки по сравнению с сухопутными крысами более честные существа. В общем, чтобы открыть замок и проскользнуть внутрь «Скопы», мне потребовалось несколько секунд. В каюте не было и следа запаха печеной плесени, появляющегося на многих посудинах после того, как они простоят закрытыми несколько часов под лучами субтропического солнца. Но зато в каюте витал легкий аромат «Пиносоля», словно кто-то вымыл помещение настолько тщательно, что ни микробам, ни посторонним запахам не осталось шансов на выживание.

В каюте стоял небольшой стол, один из углов помещения был превращен в камбуз, а на легкой металлической полке находился видеомагнитофон, рядом с которым лежала стопка фильмов: «Человек-паук», «Братец медведь», «В поисках Немо». Интересно, сколько мальчишек отправил за борт на поиски Немо этот тип? Я очень надеялся, что скоро Немо найдет его самого. Войдя в камбуз, я принялся выдвигать ящики. Один заполнен сладостями, в другом находились пластмассовые фигурки. Третий ящик до краев забит клейкой лентой для герметизации труб.

Лента — вещь в хозяйстве весьма полезная, но согласитесь, что десять катушек в выдвижном ящике камбуза — явный перебор. Если, конечно, не специфические, требующие ее в больших количествах задачи. Очевидно, это научный проект, предусматривающий привлечение значительного числа маленьких мальчиков? Это не более чем догадка, основанная на собственных опытах с лентой. Однако я использую ее не на мальчиках, а на вполне прямостоящих гражданах вроде… Макгрегора. Вина последнего становилась все более явной, и Темный Пассажир, горя нетерпением, уже начал высовывать свой сухой язычок ящерицы.

Я спустился по трапу и прошел в помещение, которое торговцы судами, наверное, величают каютой капитана. Там имелась не самая элегантная постель в виде матраса из губчатой резины на довольно узкой полке. Я нажал на матрас, и тот захрустел — резина начала пересыхать. Сдвинув матрас в сторону, увидел по углам полки четыре ввинченных в нее кольца. Затем я поднял крышку находящегося под койкой люка.

Множество металлических цепей на корабле не должно вызывать удивления, но только в том случае, если они не снабжены металлическими браслетами. Последние, как мне кажется, имеют довольно отдаленное отношение к искусству навигации. Впрочем, не исключено, что наличию на судне оков имеется весьма веское объяснение. Вероятно, что Макгрегор использовал их для усмирения склонных к буйству особенно крупных рыбин.

Под цепями находились пять якорей, что вполне подходило для яхты, отправляющейся в кругосветное плавание. В посудине же для воскресных прогулок это выглядело перебором. Какой цели якоря служили? Если, допустим, я вывел бы свою лодку на глубоководье, желая без лишнего шума избавиться от нескольких тел, то что бы я сделал, имея огромное количество якорей? Если поставить вопрос таким образом, то можно сделать вывод: после очередной морской прогулки с очередным юным другом Макгрегор вернется в порт лишь с четырьмя якорями под койкой.

Я собрал достаточно деталей, чтобы нарисовать весьма любопытную картину. Своего рода натюрморт без детей. Но пока мне не удалось обнаружить ничего, что нельзя было бы объяснить простой серией совпадений. Я должен был убедиться, чтобы не оставалось места сомнениям. Мне надо было отыскать хотя бы одну неоспоримую улику, нечто такое, что полностью отвечало бы правилу Гарри.

И я нашел это в выдвижном ящике справа от койки.

В переборку каюты были встроены три ящика. Внутренняя часть нижнего показалась мне на несколько дюймов короче, чем у двух верхних. Не исключено, что он и должен быть таким из-за округлости корпуса. Но я изучаю людей уже много лет, и это не могло не развить у меня сильную подозрительность. Я вынул ящик и обнаружил на задней стенке небольшое потайное отделение. А внутри его…

Поскольку я не являюсь подлинным человеческим существом, мои эмоциональные реакции ограничиваются лишь теми, которые я научился имитировать. Я не испытал потрясения, ярости, негодования или даже горькой решимости. Изобразить убедительно эти чувства довольно сложно, да и зачем стараться, если у вас нет аудитории? Но порыв ледяного ветра с темного заднего сиденья сорвал с моей спины сухие листья и усыпал ими пол моего мозга ящерицы.

В пачке фотографий я насчитал пять обнаженных мальчиков в различных позах. Создавалось впечатление, будто мистер Макгрегор все еще разрабатывал свой стиль. И при этом он явно не жалел упомянутой ранее ленты. На одной фотографии мальчик находился в серебристо-сером коконе, и открытыми оставались лишь некоторые части тела. То, что оставил открытым Макгрегор, сказало мне о нем очень много, если не все. Как я и подозревал, он был не тем человеком, какого большинство родителей хотело бы видеть лидером бойскаутов.

Фотографии были сделаны под разными углами и отличались высоким качеством. Особенно выделялась одна серия снимков. Голый человек с дряблым, бледным телом стоял рядом с плотно укутанным клейкой лентой мальчиком. Так обычно фотографируются охотники рядом со своей добычей. Судя по форме и цвету тела, становилось ясно, что на снимке изображен Макгрегор, хотя лица рассмотреть было невозможно — оно скрывалось под черным капюшоном. Когда я просматривал фотографии, мне на ум пришли две интересные мысли. Первая — «Ага!», что означало: не осталось сомнений в том, чем занимался Макгрегор. Это сразу делало его счастливым обладателем главного приза в расчетном центре тотализатора Темного Пассажира.

Вторая мысль более тревожная. Возникал вопрос: кто делал снимки?

Фотографирование велось под множеством разных углов, что сразу исключало автоматическую съемку. Просматривая снимки во второй раз, я заметил, что на двух сделанных сверху виден острый мысок красного ковбойского сапога.

У Макгрегора имелся сообщник. Слово «сообщник» часто звучит по телевизору, когда показывают сцены суда, но иного, более достойного определения я придумать не мог. В общем, он не вершил это в одиночку. Кто-то находившийся рядом с ним любовался происходящим и фотографировал, если, разумеется, не занимался одновременно и чем-нибудь другим.

Должен со стыдом признаться, что располагаю опытом и талантом по части членовредительства, но ничего подобного мне встречать не доводилось. Сувениры от трофеев — да! Ведь в конце концов и у меня есть коробка с предметными стеклышками, на каждом имеется капелька крови как память о моих приключениях. Хранить подобные сувениры абсолютно нормально.

Но присутствие второго лица, делающего снимки и наблюдающего за вашими действиями, превращает весьма интимный акт в подобие шоу. Какая непристойность! Этот человек — извращенец. Если бы я был способен на моральное негодование, то кипел бы справедливым гневом. Но будучи лишенным подобных чувств, я лишь укрепился в желании ближе познакомиться с внутренностями мистера Макгрегора.

В каюте яхты стояла влажная жара, и мой восхитительно шикарный костюм для плохой погоды был абсолютно бесполезен. Я ощущал себя ярко-желтым пакетиком чая, погруженным в кипяток. Выбрав и положив в карман несколько самых четких снимков, я вернул остальные в потайное отделение, привел в порядок койку и вернулся в главную каюту. Насколько можно было судить, выглянув из окна — здесь, наверное, уместнее было бы сказать «иллюминатор», — в гавани не было никого, кто бы тайно за мной подсматривал. Я выскользнул из двери, убедился, что замок закрылся, и побрел сквозь дождь.

Из множества фильмов, увиденных мной за долгие годы, я прекрасно знал, что прогулка под дождем — самое подходящее место для размышлений о людских пороках, и занялся именно этим. Что за отвратительные типы Макгрегор и его друг-фотолюбитель! Как они могли стать подобными негодяями? Рассуждения представлялись мне более или менее правильными, и никакие иные мысли в голову не приходили. Оставалось надеяться, что этого достаточно для удовлетворения принципа Гарри. Я принялся размышлять о собственных пороках — что было гораздо более увлекательно — и думать о том, как устроить игрище с Макгрегором. Я чувствовал, как из самых мрачных глубин поднимается, постепенно заливая все тело, волна черного восторга. И очень скоро этот вал обрушится на Макгрегора.

Для сомнений, естественно, уже не оставалось места. Сам Гарри признал бы фотографии более чем достаточным доказательством, а хихиканье, доносящееся с темного сиденья за спиной, благословляло мою задумку. Мы с Макгрегором скоро займемся совместными изысканиями. А затем я получу специальный приз в виде его дружка в ковбойских сапогах. Дружок должен последовать за Макгрегором как можно скорее. Злодеи не имеют права на передышку. Одним словом, все это было очень похоже на распродажу, когда два предмета отпускаются по цене одного. От подобного предложения отказаться немыслимо.

С головой, полнящейся столь приятными мыслями, я мужественно и быстро шагал к автомобилю, не замечая дождя. Меня ждали великие дела.

ГЛАВА 3

Стремление следовать привычному порядку — дело скверное, особенно в том случае, если вы педофил-убийца, оказавшийся в поле зрения Декстера Мстителя. По счастью для меня, никто никогда не делился с Макгрегором столь важной информацией, поэтому я без труда обнаружил его выходящим из своей конторы как всегда ровно в 6:30 вечера. Он вышел через заднюю дверь, повернул ключ в замке и погрузился в большой «форд» — транспортное средство, весьма удобное как для демонстрации клиентам их новых домов, так и для транспортировки связанных мальчиков в порт. Автомобиль влился в поток уличного движения, и я последовал за ним к его скромному дому из бетонных блоков на юго-западной Восьмидесятой улице.

Движение у жилища Макгрегора было интенсивным. Я свернул на боковую улочку и спокойно запарковался в месте, от которого открывался хороший вид на дом. Вдоль дальней границы владений Макгрегора тянулась высокая и густая живая изгородь, не позволявшая соседям увидеть, что происходит на заднем дворе дома. Десять минут я просидел в машине, делая вид, будто изучаю дорожную карту. Мне требовалось время, чтобы продумать операцию и убедиться, что Макгрегор никуда не собирается. Когда он, выйдя из дома в хлопчатобумажных полосатых шортах и голым по пояс, принялся бесцельно слоняться по двору, я понял, как надо поступить. Для подготовки к операции я отправился домой.

Несмотря на то что я обладаю здоровым аппетитом, перед очередным маленьким приключением мне никогда не хочется есть. По мере того как ночь скользит над городом, засевший внутри меня сообщник начинает дрожать от нетерпения, а глас луны сильнее и сильнее отдаваться в моих жилах, мысли о еде кажутся до отвращения тривиальными.

Вместо того чтобы лениво наслаждаться белковым высококалорийным ужином, я расхаживал по квартире, горя нетерпением, но в то же время сохраняя достаточно холодную голову, чтобы дождаться момента, когда Дневной Декстер окончательно растворится, а опьяненный своим возрастающим могуществом Темный Пассажир неторопливо сядет за руль и проверит рычаги управления. Казалось, тени становятся более четкими, и все предметы оказываются в фокусе зрения. Тьма постепенно переходила в серый сумрак. Тихие звуки становились громкими, кожу покалывало, дыхание делалось шумным, а воздух наполнялся запахами, совершенно незаметными в нормальный, унылый день. Никогда я не ощущаю себя более живым, чем в те моменты, когда управление берет на себя Темный Пассажир.

Я заставил себя расположиться в кресле и тихо сидел, ощущая, как меня все сильнее охватывает жажда, принося вместе с собой готовность действовать. Каждый вдох казался потоком холодного воздуха из невидимого насоса, наполняющим грудь и делающим меня больше и ярче. Я рос до тех пор, пока не превратился в гигантский, невидимый глазу стальной луч, готовый пронзить погруженный во тьму город. Мое кресло стало каким-то нелепым крошечным предметом, способным вместить разве что мышь, и лишь ночь оставалась достаточно большой.

Время настало.

Мы вышли в светлую ночь. Лунный свет барабанил по моим чувствам, а наполненное запахом мертвых роз дыхание Майами ласкало кожу. Практически через миг я уже оказался там, в тени живой изгороди дома Макгрегора. Я пока лишь слушаю и наблюдаю. Чувство осторожности, обвившись вокруг моего запястья, тихо шепчет мне: терпение.

Меня почти умиляло то, что он не видит столь ярко сияющего объекта, как я. В то же время это придавало мне новые силы. Я достал маску из белого шелка. Можно приступать.

Я медленно вышел из тени изгороди, невидимкой прокрался к окну дома и положил на землю пластиковую клавиатуру игрушечного детского пианино. Если быть точным, то я поместил игрушку под заросли гладиолусов, чтобы ее нельзя было сразу заметить. Красно-синяя клавиатура меньше фута в длину имела лишь восемь клавишей, зато обладала способностью самостоятельно воспроизводить четыре мелодии снова и снова, пока не сядут батарейки. Я нажал кнопку включения и отступил в свое убежище под сенью изгороди.

Вначале прозвучали «Джингл беллз», а затем — «Старина Макдоналд». По какой-то непонятной причине ключевая музыкальная фраза в каждом из произведений отсутствовала, но игрушка без малейшего колебания приступила к исполнению «Лондонского моста» — все в том же радостно идиотском ключе.

Этого достаточно, чтобы свести с ума кого угодно, а на типов вроде Макгрегора песенки должны были производить особое впечатление, поскольку подобные типы существовали за счет детишек. Во всяком случае, я на это рассчитывал. Чтобы выманить его, я вполне сознательно воспользовался крошечной клавиатурой, искренне надеясь, что Макгрегор увидит в ней орудие наказания, присланное прямиком из ада, и поймет, что его деяния раскрыты. Почему я не могу получать удовольствие от того, чем занимаюсь?

Мой план, похоже, сработал. «Лондонский мост» звучал лишь третий раз, когда Макгрегор на нетвердых ногах и с выражением паники в округлившихся глазах выбрался из дома. Некоторое время он стоял у дверей, оглядываясь по сторонам. Создавалось впечатление, что его рыжеватые, редеющие волосы только что пережили ураган. Бледное брюхо Макгрегора слегка свисало над поясом выцветших пижамных штанов. Парень не выглядел очень опасным, но я же не пятилетний мальчик. Он стоял с открытым ртом и почесывал затылок. Казалось, человек позирует для статуи древнегреческого бога глупости. Наконец Макгрегору удалось установить, откуда исходит звучание «Джингл беллз». Он прошел к гладиолусам, наклонился и прикоснулся к крошечной клавиатуре. Когда я затянул на его шее леску, способную выдержать добрых пятьдесят фунтов, Макгрегор даже не успел удивиться. Однако, ухитрившись выпрямиться, он почему-то решил, что способен сопротивляться. Я затянул удавку сильнее, и Макгрегор отказался от этой идеи.

— Прекрати сопротивляться, — сказали мы холодным, командирским тоном Темного Пассажира. — Прекратишь — проживешь дольше.

В этих словах он уловил уготованную ему судьбу и, решив, что сумеет изменить ее, снова принялся барахтаться. Мне опять пришлось затянуть поводок, и я держал его затянутым до тех пор, пока лицо Макгрегора не потемнело, а он сам не опустился на колени.

Прежде чем он окончательно потерял сознание, я ослабил давление.

— Делай, что говорят, — сказали мы.

Макгрегор ничего не ответил. Он, закатываясь в кашле, сделал лишь несколько болезненных вздохов, и мне пришлось слегка дернуть за леску.

— Ты все понял? — спросили мы.

Он ответил едва заметным кивком, и я позволил ему дышать.

Когда я вел его на поводке в дом, чтобы взять ключи от машины, он не сопротивлялся. Когда мы садились в его большой автомобиль, Макгрегор тоже не пытался бороться. Я занял место позади него, максимально укоротив поводок, но все же позволяя ему дышать, чтобы парень пока оставался в живых.

— Заводи машину, — велели мы, но Макгрегор повиновался не сразу.

— Чего вы хотите? — спросил он тоном, похожим на шуршание только что завезенного гравия.

— Всего, — ответили мы. — Запускай мотор.

— У меня есть деньги, — произнес он.

Я потянул леску и усмехнулся:

— В таком случае купи мне маленького мальчика.

Я держал петлю затянутой так, что Макгрегор не мог дышать, держал ее достаточно долго, чтобы он мог осознать, что командуем здесь мы, нам известны все его делишки, и с этого момента мы позволяем ему дышать ровно столько, сколько нам хочется. Когда я снова ослабил петлю, оказалось, что ему совершенно нечего сказать.

Мы предложили ему проехать по юго-западной Восьмидесятой улице, свернуть на Олд-Катлер-роуд и продолжить движение на юг. В этот ночной час движения на дороге почти не было, и мы повернули в район нового строительства в дальнем конце Снаппер-Крик. Стройка сейчас не велась, поскольку владельца фирмы обвинили в отмывании денег. Короче говоря, нас никто не мог здесь побеспокоить. Мы попросили Макгрегора проехать мимо недостроенной сторожки, проследовать по небольшой кольцевой дороге до воды и остановиться рядом с трейлером, где временно размещалась контора строительства. Теперь заброшенный трейлер служил лишь объектом внимания тинейджеров и тех, кто вроде меня стремился к уединению.

Мы посидели немного, любуясь ландшафтом. Луна над водой, и на первом плане педофил с петлей на шее. Разве не прекрасно?

Выйдя из машины, я вытянул оттуда и Макгрегора. Я тянул его так сильно, что он упал на колени, цепляясь скрюченными пальцами за петлю вокруг шеи. Я следил за тем, как он давится и капает слюной на землю. Его лицо потемнело, а глаза налились кровью. Затем я рывком поставил его на ноги и заставил, поднявшись на три ступени, войти в трейлер. Макгрегор достаточно оправился и сообразил, что происходит. Я привязал его к столешнице, закрепив руки и ноги клейкой лентой.

Макгрегор пытался говорить, но у него получался лишь кашель. Я ждал: теперь у нас много времени.

— Умоляю, — произнес он наконец (теперь его голос походил на скрип песка по стеклу), — я дам вам все, что хотите.

— Само собой, — ответили мы и увидели, что наши голоса добрались до его внутренностей.

Мы улыбнулись, хотя он не мог увидеть под белой шелковой маской наших улыбок. Достав добытые на яхте снимки, я показал их Макгрегору.

Тот окаменел, а его нижняя челюсть отвисла.

— Где вы это взяли?! — спросил он, и его голос звучал несколько воинственно для человека, которому вскоре предстояло быть разделанному на мелкие куски.

— Скажи мне, кто делал снимки.

— С какой стати?

Я взял ножницы для резки жести и отхватил два пальца с его левой руки. Макгрегор принялся кричать и биться в конвульсиях, а из руки полилась кровь. Вопли меня всегда злят, и я, сунув ему в пасть теннисный мяч, откусил два пальца правой руки.

— Да просто так — без причин, — усмехнулся я и подождал, когда он немного успокоится.

Он выкатил на меня глаза, и по выражению его лица я понял, что Макгрегор находится в состоянии за гранью боли, когда приходит понимание, что все то, что произойдет дальше, будет уже навсегда. Я извлек теннисный мяч из его рта и спросил:

— Так кто же делал снимки?

— Надеюсь, когда-нибудь на одном из них окажешься ты, — с улыбкой ответил он, что сделало последующие девяносто минут особенно для меня приятными.

ГЛАВА 4

Обычно после ночных прогулок я несколько дней ощущаю приятную расслабленность, но на следующее утро после поспешного ухода из нашего мира мистера Макгрегора по-прежнему испытывал неудовлетворенность и даже нервозность. Я страстно желал найти фотографа в красных ковбойских сапогах и произвести полную зачистку. Я — чудовище очень организованное и всегда стремлюсь довести начатое до конца. Осознание того, что какой-то вооруженный камерой тип в дурацких сапогах видел слишком много, настоятельно требовало, чтобы я двинулся по его следам и завершил свой состоящий из двух частей проект.

Не исключено, что с Макгрегором я поторопился. Если бы я предоставил ему еще немного времени и дополнительно стимулировал, он выложил бы мне все. Но в тот момент мне казалось, что я смогу без труда найти Красные Сапоги — когда за рулем находится Темный Пассажир, я всегда уверен, что нам по силам любое дело. До сих пор я никогда не ошибался, но на сей раз я оказался в несколько ином, неловком положении. Мне придется искать Мистера Сапоги одному, без помощи Темного Пассажира.

Из предварительных исследований мне было известно, что Макгрегор не вел яркой общественной жизни, если не считать его маленьких морских прогулок. Он был членом пары профессиональных объединений, что естественно для риелтора, но я не обнаружил ни единого человека, которого можно было бы считать его приятелем. Мне было известно, что он перед законом чист и полицейских файлов с фамилиями его сообщников в природе не существует. В судебном решении о его разводе упоминались лишь «непримиримые разногласия», оставляя все остальное на усмотрение моей фантазии.

Я оказался в тупике. Макгрегор был классическим одиночкой, и, несмотря на тщательную исследовательскую работу, я не обнаружил ни друзей, ни компаньонов, ни подружек, ни любовников. Ничего. Он не проводил ночей за покером с друзьями — таковых не имелось, если не считать маленьких мальчиков. Макгрегор не являлся членом церковных общин, не состоял в обществе охраны лосей, не засиживался в местном баре и даже не участвовал в еженедельном фестивале народных танцев — что могло бы объяснить наличие ковбойских сапог. Я оставался один на один со снимками, на которых торчали эти дурацкие красные сапоги с острыми мысками.

Итак, кем же был этот Ковбой Боб и как его найти?

Было лишь одно место, куда я мог обратиться за ответом. Это надо сделать как можно быстрее — еще до того, как кто-нибудь заметит исчезновение Макгрегора. Вдали прогремел гром, и я с удивлением посмотрел на часы. Все верно. Часы показывали 2:15 — время ежедневной послеполуденной грозы. Оказывается, я предавался размышлениям в свой обеденный перерыв, что на меня совсем не похоже.

Однако гроза могла бы снова послужить мне прикрытием, а где-нибудь перекусить можно и на обратном пути. Очень мило распланировав свое ближайшее будущее, я отправился на парковку и загрузился в машину. Когда я добрался до марины «Матесон-Хаммок», начался дождь, и мне пришлось снова влезть в свой ярко-желтый всепогодный наряд. Приняв спортивный вид, я затрусил по направлению к яхте Макгрегора.

Замок, как и в прошлый раз, открылся без проблем, и я проскользнул в каюту. Во время первого посещения судна я искал признаки того, что Макгрегор является педофилом. Теперь же я пытался найти нечто менее заметное — то, что могло бы стать ключиком для идентификации личности фотографа. Поскольку откуда-то надо было начинать, я отправился в кубрик, выдвинул ящик с фальшивым дном и стал изучать снимки. На сей раз я просматривал не только лицевую, но и обратную сторону. Цифровая фотография очень затрудняет разыскную деятельность, поскольку не оставляет никаких отметок на снимках, и после нее не остается ни пленки, ни пустых кассете серийными номерами. Любой болван может загрузить фотографии на жесткий диск и распечатывать их сколько душе угодно. Любитель ковбойской обуви не являлся исключением. Это неправильно. Разве компьютеры предназначены не для того, чтобы облегчить нам жизнь?

Я задвинул ящик, обыскал весь кубрик, но не обнаружил ничего, чего бы не видел ранее. Испытав разочарование, я вернулся наверх в главную каюту. Там имелось несколько выдвижных ящиков, и я их тоже осмотрел. Видеокассеты, инструменты, клейкая лента — все, что я видел раньше. Взял верхний моток клейкой ленты, вероятно, для того, чтобы она зря не пропала, и машинально перевернул моток, лежащий на дне ящика.

Вот оно.

Гораздо лучше быть удачливым, нежели просто умным. Я и за миллион лет не мог надеяться на подобное везение. К бобине клейкой ленты прилип обрывок бумаги, на котором было написано «Рейкер», и ниже находился номер телефона.

Конечно, не имелось никакой гарантии, что этот самый Рейкер был нужным мне Красным Рейнджером или даже вообще человеческим существом. Это вполне могло быть фамилией портового слесаря-водопроводчика. Но в качестве исходной точки сведений более чем достаточно по сравнению с тем, чем я располагал ранее. Надо выбраться с яхты прежде, чем закончится дождь. Я сунул листок во внутренний карман, застегнул непромокаемую куртку, покинул яхту и затрусил рысцой по пешеходной тропе.

Наверное, я все же ощущал приятное размягчение после вечерней прогулки в обществе Макгрегора, поскольку вдруг обнаружил, что мурлычу прилипчивую мелодию Филиппа Гласа из «1000 аэропланов на крыше». Ключом к счастливой жизни является гордость за то, что удалось свершить, и нетерпеливое ожидание того, что предстоит сделать. В данный момент мной владели оба эти чувства. Как прекрасно, что я — это я!

Мое хорошее настроение сохранялось до дорожного кольца, где Олд-Катлер-роуд вливается в Ле Шен. Когда я взглянул в зеркало заднего вида, приятную мелодию словно сдуло с моих губ.

Сзади, совсем рядом, практически заглядывая на заднее сиденье моей машины, катил «форд-таурус» каштанового цвета. Автомобиль очень смахивал на тачки, которыми полицейское управление Майами-Дейд в изобилии снабжало своих работающих в штатском сотрудников.

При всем желании я никак не мог увидеть в этом доброго знака. Простая патрульная машина могла следовать за мной по любой причине, но тот, кто сидит в спецмашине, должен иметь какую-то особую цель, и в данном случае цель состояла, видимо, в том, чтобы дать мне понять, что за мной следят. Если это так, то их план сработал наилучшим образом. За блеском ветрового стекла я не могу определить, кто сидит за рулем, но для меня было жизненно важно узнать, с какого момента ведется слежка, кто ее ведет и как много водитель успел заметить.

Я свернул на боковую улицу и припарковался. «Форд-таурус» пристроился у меня в хвосте. Некоторое время ничего не происходило, и мы оба оставались в автомобилях. Неужели меня собираются арестовать? Если кто-то следовал за мной от самого порта, то Динамичного Декстера могли ждать плохие времена. Рано или поздно отсутствие Макгрегора обнаружится, и даже самое обычное расследование неизбежно приведет к его яхте. Кто-нибудь отправится осмотреть ее, и тот факт, что Декстер посещал лодку средь рабочего дня, покажется следствию весьма существенным.

Именно подобные крохотные события и приносят полиции успех. Копы всегда ищут странные совпадения, а когда находят, то человеку, случайно оказавшемуся в различных интересных местах, не избежать серьезного к себе отношения. Это верно даже для тех, кто имеет удостоверение полицейского и обладает на удивление чарующей, фальшивой улыбкой.

Мне ничего не оставалось, как максимально нагло спросить, кто и почему за мной следит, и убедить их прекратить это бессмысленное времяпрепровождение. Придав своей физиономии выражение официальной благожелательности, я вышел из машины и приблизился к «форду-таурусу». Стекло опустилось, и я увидел вечно сердитую рожу сержанта Доукса. Сержант был похож на какого-то злобного идола, вырезанного из черного дерева.

— Почему ты в последнее время так часто уходишь с работы среди дня? — спросил он.

Произнесено это было без нажима, но тем не менее ему удалось дать понять, что все, что бы я ни ответил, будет наглой ложью и он на мне отыграется.

— Почему вы интересуетесь, сержант Доукс?! — весело воскликнул я. — Какое удивительное совпадение. Что вы здесь делаете?

— У тебя имеется какое-нибудь более важное дело, чем работа? — не унимался он.

Я лишь пожал плечами, поскольку добрый сержант явно не был расположен к связной беседе. Встречая людей с крайне ограниченными коммуникативными способностями и не имеющими желания их развивать, лучше выражаться проще.

— У меня есть кое-какие личные дела.

Объяснение, должен признать, весьма убогое, но у Доукса имеется отвратная привычка задавать неприятные вопросы с такой злобой, что я едва не заикаюсь. А о каких-либо толковых ответах речь вообще не идет.

Несколько секунд он смотрел на меня так, как голодный питбуль глядит на сырое мясо.

— Личные дела, — усмехнулся он. В его устах эти слова звучали еще глупее.

— Верно.

— Но твой дантист находится в Гейбл.

— Что же…

— А врач — в Аламеде. Адвоката у тебя нет. Сестра — на работе, — продолжил сержант. — Так какие же личные дела заставили тебя покинуть рабочее место?

— Вообще-то я… я… — начал я, с изумлением вслушиваясь в свое заикание.

Но на ум мне ничего не приходило, а сержант смотрел с таким видом, словно умолял меня пуститься в бегство и тем самым получить возможность попрактиковаться в стрельбе.

— Забавно, — наконец разродился он. — Удивительно, но я нахожусь тут тоже по личным делам.

— Неужели? — сказал я, чувствуя облегчение, поскольку к моему языку вернулась способность к человеческой речи. — И какие же у вас дела, сержант?

И в этот миг я впервые увидел его улыбку. Должен признаться, мне было бы гораздо легче, если бы он просто вылез из казенной машины и избил меня.

— Я слежу за тобой.

Он позволил мне полюбоваться его сверкающими зубами, а затем, закрыв окно, исчез за тонированным стеклом наподобие Чеширского кота.

ГЛАВА 5

31 Если бы у меня было достаточно времени, я смог бы составить список предметов более неприятных, чем превратившийся в мою тень сержант Доукс. Но я стоял в своем сверхмодном всепогодном прикиде, и мысли о Рейкере и его красных сапогах постепенно исчезали из моей головы, что само по себе казалось достаточно скверным. Чтобы придумать что-нибудь еще более худшее, мне не хватало вдохновения. Поэтому я просто забрался в автомобиль, запустил двигатель и поехал под дождем домой. Вид допотопных средств убийства, за рулем которых находились другие водители, меня всегда радовал, но на сей раз следующий в моем «хвосте» коричневый «таурус» по непонятной причине лишил меня удовольствия.

Я знал сержанта Доукса достаточно хорошо, чтобы понять: с его стороны это не просто вызванный дождем закидон. Если он принялся следить за мной, то будет продолжать до тех пор, пока не застанет меня за каким-нибудь нехорошим делом. Или до тех пор, пока не утратит возможности за мной следить. Разумеется, я мог легко придумать несколько занимательных способов, способных лишить его этого интереса. Однако все они были чрезмерно радикальными, а я, хоть и не имею совести, все же руководствуюсь в своих деяниях определенными правилами.

Ясно, что рано или поздно сержант Доукс предпримет нечто такое, что помешает реализации моего хобби, и я упорно размышлял над тем, как поступить, когда это произойдет. Но лучшее, что я сумел придумать, — это смотреть и ждать.

«Но простите…» — можете сказать вы и будете совершенно правы. Вы вправе спросить: «Почему вы игнорируете самое очевидное решение?» Согласен. Доукс, конечно, силен и смертельно опасен, но Темный Пассажир не менее могуч, и ничто не остановит его, когда он возьмет управление на себя. Вероятно, когда-нибудь…

«Нет», — прозвучал в моих ушах тихий голос.

Привет, Гарри. Почему нет? И я мысленно вернулся назад, в то время, когда он мне все сказал.

«Существуют определенные правила, Декстер», — заявил тогда Гарри.

Какие правила, папа?


Это был мой шестнадцатый день рождения. Больших празднеств по таким случаям в семье не устраивали, поскольку тогда я еще не научился быть очаровательным и общительным. Если я и не избегал своих сопливых сверстников, то они обычно избегали меня. Мое подростковое существование напоминало жизнь овчарки, вынужденной находиться в отаре очень грязных и глупых овец. С той поры я многому научился. Хотя надо признаться, что в шестнадцатилетнем возрасте не очень отличался от себя теперешнего. Просто теперь я веду себя по-иному.

Итак, мой шестнадцатый день рождения отмечался скромно. Дорис, моя приемная мама, незадолго до этого события умерла от рака. Однако моя сводная сестра Дебора испекла торт, а Гарри подарил мне новую удочку. Я задул свечи, мы съели торт, а затем Гарри пригласил меня на задний двор нашего скромного дома в Коконат-Гроув. Он расположился за предназначенным для пикников столом из красного дерева, собственноручно поставленным им около очага для барбекю, и жестом предложил сесть рядом.

— Итак, Декс, — сказал он, — тебе шестнадцать. Ты почти мужчина.

Я не совсем понял, что это означало. Я? Мужчина? Совсем как у людей? Я не знал, какого ответа он от меня ждет, но зато мне было хорошо известно, что отпускать остроты в присутствии Гарри не следует. Я ограничился кивком.

— Ты вообще-то интересуешься девочками? — спросил он, пронзив меня рентгеновским лучом своих голубых глаз.

— Хм-м… В каком смысле?

— Целуешься. Ходишь на свидания. Занимаешься сексом. Одним словом, ты меня понимаешь.

В моей голове все завертелось, казалось, меня по лбу откуда-то изнутри черепа пнула чья-то нога.

— Нет… мм… нет, — произнес я заплетающимся языком. — Ничего такого.

Гарри тоже кивнул, словно мои слова имели какой-то смысл, и продолжил:

— Знаю, мальчики тебя тоже не интересуют.

Гарри посмотрел на стол, затем взглянул в сторону дома и продолжил:

— Когда мне исполнилось шестнадцать, отец сводил меня к шлюхе. — Он покачал головой, а на его губах промелькнула едва заметная улыбка. — Чтобы пережить это, мне потребовалось целых десять лет.

Я не понимал, что на это можно сказать. Секс для меня был абсолютно чуждым, а мысль, чтобы платить за него для своего ребенка, особенно если этим ребенком был Гарри… Ну, это вообще… Я посмотрел на Гарри с чувством, похожим на панику, и он улыбнулся:

— Нет, я вовсе не собираюсь тебе предлагать этого. Думаю, ты извлечешь больше пользы из удочки. — Гарри медленно покачал головой и устремил взгляд над столом, через задний двор на проходящую за ним улицу. — Или из разделочного ножа.

— Да, — ответил я, делая все, чтобы мой голос не звучал слишком возбужденно.

— Нет, нам обоим известно, чего ты хочешь. Но ты пока для этого не готов.

Начиная с первого разговора со мной о том, кто я такой (разговор состоялся во время памятной поездки за город), мы постоянно готовились. Добивались, по словам Гарри, умения принять боевую стойку. Как молодой псевдочеловек с бараньими мозгами я был готов немедленно приняться задело, но Гарри меня удерживал, всегда зная, что к чему.

— Я могу быть осторожным, — произнес я.

— Но ты пока далек от совершенства. Существуют правила, Декстер. Должны существовать. И они отделят тебя от всех других тебе подобных.

— Сливайся с окружением. Не оставляй следов, не рискуй и…

— Есть вещи более важные, — покачал головой Гарри. — Ты должен быть абсолютно уверен, что данная личность этого заслуживает. Мне множество раз приходилось отпускать задержанных, зная, что те виновны. Мерзавцы смотрели на меня и ухмылялись. Я тоже все знал и понимал, однако мне приходилось открывать для них двери. — Гарри стиснул зубы и стукнул кулаком по столешнице. — Тебе этого делать не придется. Но… ты должен быть уверен, абсолютно уверен, Декстер. — Он поднял руки, обратив их ко мне ладонями. — Добывай доказательства. Их, слава Богу, тебе не придется предъявлять в суде. — Он горько рассмеялся и продолжил: — Тебе нигде не надо будет выступать. Но ты обязан получить доказательства, Декстер. И это — самое важное. — Гарри постучал по столу костяшками пальцев. — Доказательства нужны прежде всего тебе. И даже раздобыв их… — Он сделал паузу, что было для него нетипично, а я молча ждал, что сейчас последует нечто весьма сложное. — Но, даже имея доказательства, тебе придется иногда их отпускать. Вне зависимости от того, насколько они заслуживают наказания. В тех случаях, например, когда они… слишком на виду. Если твои действия могут привлечь чрезмерное внимание, открывай для этих типов дверь.


Так обстояли дела. У Гарри, как всегда, был готов для меня ответ. В тех случаях, когда я не был до конца уверен, я слышал его шепот. Я не сомневался, что Доукс являет собой нечто большее, чем злобный и страдающий чрезмерной подозрительностью коп, но у меня не было никаких доказательств. Кроме того, обнаружение разделанного на куски полицейского способно вызвать возмущение всего города. После недавней безвременной кончины детектива Ла Гэрты полицейские чины не смогут остаться равнодушными к тому, что аналогичным путем отправился на тот свет еще один коп.

Каким бы необходимым это ни казалось, сержант Доукс находился для меня вне зоны доступности. Я мог сколько угодно любоваться из окна на стоящий под деревом «таурус», но сделать ничего не мог. Оставалось уповать на случай. На голову сержанта, например, могло упасть пианино. Печально, но мне приходилось рассчитывать лишь на простое везение.

Но в этот вечер никакой удачи на долю бедного депрессивного Декстера не выпало; пианино из окон Майами в последнее время вылетали трагически редко. Поэтому я оставался в своей лачужке, шагая в расстройстве из угла в угол. Каждый раз, случайно выглянув из окна, я видел стоящий рядом с домом «таурус». Воспоминание о том, что я так радостно планировал час назад, глухо стучало в виски. Неужели Декстер не может покинуть дом, чтобы предаться игре? Увы, Темный Пассажир. Декстер взял тайм-аут.

Однако я мог сделать кое-что конструктивное, даже находясь взаперти в собственном жилище. Я вынул из кармана найденный на яхте Макгрегора смятый листок бумаги и расправил его, отчего мои пальцы стали липкими — на листке оставался клей с теплоизоляционной ленты. Итак: Рейкер и номер телефона. Более чем достаточно, чтобы обратиться к одному из справочников, к которым имел доступ мой компьютер. Через пару минут я так и поступил. Номер принадлежал сотовому телефону, зарегистрированному на мистера Стива Рейкера, проживающего в Коконат-Гроув на Тайгертейл-авеню. В результате небольшой перекрестной проверки я узнал, что мистер Рейкер является профессиональным фотографом. Вполне вероятно, что это было простым совпадением. На земном шаре наверняка обитает множество людей по фамилии Рейкер, профессионально занимающихся фотографией. Я пробежался по «Желтым страницам» и обнаружил, что интересующий меня Рейкер имеет специальность. Его объявление занимало четверть страницы и гласило: «Запомните Их Такими, Какие Они Сейчас».

Рейкер специализировался на фотографировании детей.

Теория совпадений может спокойно отдыхать.

Темный Пассажир пошевелился и, предвкушая очередное развлечение, издал короткий смешок, а я стал планировать поездку на Тайгертейл-авеню для предварительной краткой рекогносцировки. Это совсем недалеко. Я могу сейчас же проехать и…

И сержант Доукс двинется следом, чтобы продолжить игру, которая называется «Поймай Декстера за хвост». Замечательная идея, старик. Это избавит Доукса от утомительного расследования, когда Рейкер в один прекрасный день исчезнет. Сержант сразу меня заберет, не тратя сил на всякую тягомотину.

Но когда Рейкер, учитывая мои нынешние темпы, сможет исчезнуть? Как тяжело, имея в поле зрения столь выдающийся объект, держать себя в узде. Прошло уже несколько часов, Доукс все еще торчит в автомобиле на противоположной стороне улицы, а я сижу дома. Что делать? Однако в этом присутствовала и светлая сторона. Того, что видел Доукс, явно недостаточно, чтобы предпринять против меня какие-либо решительные действия, и поэтому он ограничился слежкой. Но существовал и длиннющий список минусов. На первом месте в списке стояло следующее: если Доукс продолжит слежку, то я буду вынужден оставаться в образе благовоспитанной лабораторной крысы, избегая всего более смертельного, чем движение на шоссе Палметто в час пик. Из этого ничего не получится. На меня давил не только Темный Пассажир, но и время. Мне скорее надо отыскать доказательства того, что фотографии для Макгрегора сделал Рейкер. Если окажется, что это правда, то предстоит провести с ним резкую и вполне конкретную беседу. Но когда мистер Рейкер выяснит, что его клиент, Макгрегор, отправился туда, куда отправляется вся мертвая плоть, то сбежит за далекие горы. А если мои коллеги из полицейского управления, не дай Бог, свяжут концы с концами, то жизнь динамичного Декстера может стать весьма некомфортной.

Но Доукс, видимо, устроился надолго, и в данный момент я не мог ничего поделать. Мысль, что Рейкер, вместо того чтобы корчиться обернутым теплоизоляционной лентой, бродит на свободе, была для меня невыносимой. Homicidus interrupts,[33] по моему мнению, ничуть не лучше, чем Coitus interrupts.[34] Темный Пассажир издал тихий стон и заскрежетал зубами. Я прекрасно понимал, что он чувствует, но лишь расхаживал из угла в угол. Если я стану продолжать в том же духе, то протру на ковре дыру и никогда не получу назад страхового депозита за квартиру.

Вся моя сущность требовала предпринять нечто такое, что сбило бы Доукса со следа, но сержант не был заурядной ищейкой. Я видел только один выход, который был способен отвести запах от его жадно подрагивающих ноздрей. Существовала слабая надежда, что я смогу ему надоесть, ведя игру на выжидание. Я буду абсолютно нормальным до тех пор, пока он не отступит и не отправится ловить по-настоящему опасных обитателей нашего городского дна. Ведь даже сейчас эти монстры совершают двойные парковки, мусорят на улицах и угрожают голосовать за демократов на очередных выборах. Как смеет сержант тратить время на старого, доброго Декстера с его невинным хобби?

Итак, я останусь безукоризненно заурядным до тех пор, пока у него от этого не разболятся зубы. На это, наверное, уйдут не дни, а недели, но я не сдамся. Стану вести ту синтетическую жизнь, которую придумал, чтобы казаться человеческим существом. А поскольку поведение человеческих существ, как правило, определяется сексом, я начну с того, что нанесу визит своей подружке Рите.

«Подружка» не очень подходящий термин по отношению к вполне взрослой женщине. А если разобраться по существу, то содержание его просто не лезет ни в какие ворота. Этот термин характеризует женщину, готовую предоставить секс, а вовсе не дружбу. Я часто замечал, что некоторые мужчины серьезно недолюбливают своих подружек. Однако настоящая ненависть хранится для брака. Я так и не сумел определить, чего женщины ждут от своих дружков, но что касается Риты, то я знал, чего она от меня хочет. Это определенно не секс, занятие, которое мне представляется таким же скучным, как подсчет дефицита внешнеторгового баланса.

По счастью, Рита тоже не интересовалась сексом. Во всяком случае, большую часть времени. Она была продуктом раннего брака с человеком, видевшим красивую жизнь в курении крэка и избиении супруги. Однако этим он не ограничился и позже наградил ее несколькими экзотическими болезнями. Но когда он стал бить детей, воспетое в песнях стиля кантри терпение Риты закончилось, и она выбросила эту свинью из своей жизни прямо за решетку.

Весь этот кавардак привел к тому, что она искала джентльмена, которого интересуют приятное общество и изысканная беседа, чуждого животному зову основного инстинкта. Иными словами, ей требовался мужчина, способный оценить тонкие свойства ее натуры и не горевший желанием заниматься акробатикой в обнаженном виде. Из этого следует, что ей был нужен Декстер. Почти два года Рита служила мне идеальным прикрытием и важнейшим ингредиентом того Декстера, которого знал мир. Я же взамен не колотил ее, не заражал болезнями и не донимал животной похотью. Мне казалось, что ей очень нравится мое общество.

В качестве бесплатного приложения ко всему этому я воспылал чувством к ее детишкам: дочери Эстор и сынишке Коди. Подобная любовь может показаться вам странной, но, уверяю, это сущая правда. Если все человеческие существа каким-то таинственным образом исчезнут с лица земли, я стану сожалеть лишь о том, что некому будет выпекать мне пончики. Но дети меня интересуют и, по правде говоря, нравятся мне. Раннее детство Эстор и Коди было очень трудным, и поскольку мне в младенчестве пришлось пережить то же самое, я испытывал к ним особую привязанность. Это нечто большее, чем простое желание выглядеть таким, как все.

Бонус в виде детишек не все. Рита и сама женщина привлекательная. У нее короткие светлые волосы, изящное и в то же время атлетическое сложение, и она редко произносит откровенные глупости. Я могу появляться с ней в обществе, зная, что мы выглядим парой вполне приличных, подходящих друг другу людей, что, собственно говоря, и есть самое главное. Некоторые даже утверждают, будто мы очень симпатичная парочка, хотя я так до конца и не понял, что это означает. Думаю, Рита находит меня привлекательным, но это, учитывая ее прошлый опыт с множеством мужчин, не очень мне льстит. Впрочем, приятно иметь рядом с собой человека, считающего тебя изумительным существом. Помимо всего прочего это еще раз утверждает меня в моем низком мнении о людях.

Я взглянул на настольные часы. Пять часов тридцать две минуты. Через пятнадцать минут Рита вернется домой с работы в агентстве «Фэрчайлд тайтл», где она занимается какими-то головоломными делами, имеющими отношение к десятым долям процента. Когда я доберусь до ее дома, она уже должна находиться там.

Выйдя из дверей, я с радостной, синтетической улыбкой на лице помахал сержанту Доуксу и двинулся в южный Майами, где располагался скромный дом Риты. Уличное движение было не очень напряженным, и это означало, что на улицах не стреляли и никаких ДТП со смертельным исходом в последнее время не случилось. Через двадцать минут я припарковал машину рядом с принадлежащим Рите домом. Сержант Доукс проехал до ближайшего угла, а как только я постучал в дверь, он вернулся и встал на противоположной стороне улицы.

Дверь распахнулась.

— О! — воскликнула Рита. — Декстер!

— Собственной персоной, — подтвердил я. — Я был здесь по соседству и решил проверить, дома ли ты.

— Я… я только что вошла и выгляжу, наверное, совершенно ужасно… Входи. Пива хочешь?

Пиво. Глупая идея. Я не прикасаюсь к этому, простите, напитку. Однако это так нормально и типично для визита к подружке после трудового дня, что сможет произвести впечатление даже на Доукса.

— Выпью с удовольствием, — ответил я и двинулся следом за Ритой в относительную прохладу гостиной.

— Присаживайся, — предложила она, — а я пока слегка освежусь. Дети во дворе, — улыбнулась Рита, — но, прознав, что ты здесь, сразу сядут тебе на шею. — Она чуть ли не бегом пронеслась по коридору и через миг вернулась с банкой пива. — Скоро вернусь, — пообещала Рита и отправилась в находящуюся в глубине дома спальню.

Я уселся на софу и принялся рассматривать банку. Вообще-то я не пью. Хищникам регулярная выпивка не рекомендуется. Она замедляет рефлексы, притупляет восприятие и приподнимает защитный покров осторожности, что в моих обстоятельствах очень плохо. Но в данный момент я являл собой демона в отпуске, пытающегося пожертвовать своим могуществом ради того, чтобы стать человеком, и пиво вполне в масть для алкофоба Декстера.

Я сделал глоток. Пиво было горьким. Примерно такую же горечь испытывал бы я, если бы мне пришлось слишком долго держать на привязи Темного Пассажира. Тем не менее к пиву, похоже, можно привыкнуть. Еще раз приложившись к банке, я ощутил, как оно с бульканьем прокатилось по пищеводу и заплескалось в желудке. В этот момент я вспомнил, что за волнениями и страданиями дня забыл проглотить ленч. Ну и черт с ним, с ленчем, ведь это же всего-навсего легкое пиво. Во всяком случае, на банке с гордостью было заявлено «Lite beer»; не «Light», как требуют правила грамматики, а именно «Lite». Думаю, нам следует быть благодарными пивоварам за то, что они не изменили написание второго слова.

Я сделал здоровенный глоток. Оказывается, пиво не так уж и плохо, если к нему привыкнуть. И, клянусь Богом, оно действительно расслабляет. Я, во всяком случае, с каждым глотком чувствовал себя все спокойнее. После очередного освежающего глотка вспомнил, что пиво не было таким вкусным, когда я последний раз пил его в колледже. Конечно, в то время я был еще мальчишкой, а не мужественным и зрелым гражданином своей страны, каким стал сейчас. Я потряс банку, но из нее не вылилось ни капли.

Непонятным образом банка опустела, а я по-прежнему продолжал ощущать жажду. Разве можно терпеть столь неприятную ситуацию? Нет. И я не имел намерения ее терпеть. Встав с софы, я твердой, решительной походкой проследовал в кухню. В холодильнике оказалось еще несколько банок, и я, прихватив одну, вернулся на софу.

Сел, открыл банку и потянул пиво. Уф… Значительно легче. Будь он проклят, этот сержант Доукс. Предложить ему пивка? Может, оно успокоит его настолько, что сержант откажется от своей дурацкой затеи? Ведь, что ни говори, а мы с ним находимся по одну сторону баррикад. Разве не так?

Я потянул еще пива.

Рита вернулась в шортах из джинсовой ткани и белом топике на бретельках, с крошечным бантиком на шее. Я был вынужден признать, что она выглядит великолепно. Декстер сумел выбрать для себя классное прикрытие.

— Итак, — сказала она, легко опустившись на софу рядом со мной, — я страшно рада тебя видеть свалившимся буквальное неба.

— Так и должно быть.

Она склонила голову набок и, хитро прищурившись, спросила:

— У тебя, кажется, был трудный день?

— Просто ужасный, — ответил я и приложился к банке. — Пришлось отпустить одного плохого парня. Очень плохого.

— О… — помрачнев, протянула она. — Почему ты не… Я хочу сказать, не мог бы просто…

— Я хотел «просто», но не мог. — Поприветствовав ее поднятой банкой, добавил: — Политика… — И сделал здоровенный глоток.

— Я все никак не могу привыкнуть… — Рита покачала головой. — Хочу сказать, что со стороны это кажется таким ясным. Ты находишь плохого парня и убираешь его. Но при чем тут политика? А что он сотворил?

— Парень помог убить несколько детишек.

— О… — Рита была потрясена. — Боже мой, но ты просто обязан что-нибудь предпринять.

Я улыбнулся. Она мгновенно увидела все в нужном свете. Какая девчонка! Разве я не упоминал, что умею выбирать среди них самых лучших?

— Ты угодила в самую точку. — Я взял Риту за руку, чтобы рассмотреть указательный палец. — Я способен кое-что предпринять. И сделать это очень хорошо. — Я погладил ее по руке, пролив при этом немного пива. — Знал, что ты все поймешь.

— О… — в некотором замешательстве, произнесла Рита. — Каким образом… Что ты можешь сделать?

Почему бы мне не рассказать ей все, подумал я, снова приложившись к банке. Я видел, что основную идею Рита уловила. Так почему бы и нет? Я открыл рот, но прежде чем успел произнести хотя бы слово о Темном Пассажире и о своем невинном хобби, в комнату вбежали Коди и Эстор. Завидев меня, они замерли и стояли, переводя взгляды с меня на свою маму и обратно на меня.

— Привет, Декстер, — наконец произнесла Эстор, ткнув локтем брата.

— Привет, — негромко сказал Коди. Парень не очень разговорчивый. Бедный мальчишка. Жизнь с папашей сильно отразилась на нем. — Ты пьяный? — спросил он, и это уже было для него длинной речью.

— Коди?! — в негодовании воскликнула Рита, но я, успокоив ее взмахом руки, сам ринулся в бой.

— Пьян? Кто? Я?

— Да, — подтвердил он.

— Конечно, нет, — возразил я, одарив его исполненным достоинства взглядом. — Возможно, я нахожусь в легком подпитии, но это, согласись, иное.

— О… — протянул он, и в нашу беседу вмешалась его сестра:

— Ты останешься на ужин?

— Пожалуй, мне стоит уйти, — промолвил я, но Рита вдруг положила мне руку на плечо и заявила:

— В таком виде ты не можешь вести машину.

— В каком таком?

— В подпитии, — подсказал Коди.

— Я вовсе не в подпитии, — возмутился я.

— Но ты сам это сказал, — уличил меня Коди.

Я не мог припомнить, когда он в последний раз произносил подряд пять слов, и его речь вызвала у меня гордость за парня.

— Ты говорил, что не пьян, а находишься в легком подпитии, — сказала Эстор.

— Я? — И, получив в ответ от обоих утвердительный кивок, продолжил: — В таком случае…

— В таком случае, — не дала мне закончить Рита, — ты остаешься ужинать.

Что же, раз так… Вероятно, я действительно перебрал. Нет, точно перебрал. Я помнил, что несколько раз ходил к холодильнику за пивом и, явившись туда последний раз, сделал открытие, что пива больше нет. Оно куда-то исчезло. Позже я обнаружил себя сидящим на софе. Телевизор был включен, а я пытался уловить смысл произнесенных актерами слов и никак не мог взять в толк, почему невидимые зрители считали их диалог умопомрачительно смешным.

Рита села рядом со мной на софу и произнесла:

— Дети в постели. Как ты себя чувствуешь?

— Я чувствую себя замечательно.

Рита положила руку мне на плечо.

— Это тебя по-настоящему тревожит? То, что ты отпустил плохого парня. Дети… — Рита придвинулась ближе, обняла меня и положила голову мне на плечо. — Ты очень хороший парень, Декстер.

— Вовсе нет, — проговорил я, безмерно удивившись, что она произносит такие странные фразы.

Рита выпрямилась и посмотрела вначале в мой правый глаз, затем — в левый, а потом снова в правый.

— Но ты хороший, и сам это прекрасно знаешь. — Она улыбнулась и снова положила голову на мое плечо. — Хорошо… что ты зашел ко мне. Я так думаю. Хорошо, что ты хочешь меня видеть, когда у тебя плохое настроение.

Я принялся убеждать ее, что это не совсем так, но затем до меня вдруг дошло: я действительно пришел к ней, потому что чувствовал себя скверно. Да, поначалу моей целью было лишь утомить Доукса и заставить его уехать прочь. Да, я был ужасно подавлен тем, что упустил возможность поиграть с Рейкером. Но в итоге визит к Рите оказался замечательной затеей. Разве не так? Добрая, старая Рита. Она была очень теплой и очень приятно пахла.

— Добрая, старая Рита, — вслух повторил я, притянул ее к себе и прижался щекой к макушке.

Так мы сидели несколько минут, затем Рита вывернулась из моих объятий, поднялась и, потянув меня за руку, произнесла:

— Вставай. Пошли в постель.

Мы так и поступили. Когда я нырнул под простыню, а Рита прижалась ко мне, я вдруг осознал, какая она славная, как хорошо пахнет и сколько в ней тепла. Я почувствовал себя настолько комфортно, что…

Удивительная вещь пиво, не так ли?

ГЛАВА б

Я проснулся с головной болью, чувством бесконечной вины и с полной потерей ориентации. Моя щека покоилась на розовой простыне. Простыни на моей маленькой кроватке — те, на которых я просыпаюсь, встречая новый день, — были не розовыми и пахли не так. Матрас для моего низкого ложа был слишком обширен, а головная боль, вне всякого сомнения, тоже не принадлежала мне.

— Доброе утро, красавчик, — прозвучал где-то над моими ступнями чей-то голос. Я повернул голову и увидел Риту, смотревшую на меня со светившейся счастьем легкой улыбкой.

— Унг, — произнес я голосом, похожим на кваканье лягушки. Даже от этого более чем скромного усилия голова заболела сильнее. Но видимо, эта боль была чем-то забавна, поскольку улыбка Риты стала шире.

— Так я и думала, — сказала она и добавила: — Я принесу тебе аспирин. — Рита наклонилась, погладила мою ногу и удалилась в ванную комнату.

Я принял сидячее положение. Это было стратегической ошибкой, поскольку удары молота в моей голове стали еще сильнее. Я смежил веки, глубоко вздохнул и стал ждать появления аспирина. К нормальной жизни надо немного привыкнуть.


Но оказалось, что это не совсем так. Мне удалось выяснить — если ограничиться одной-двумя банками пива, то я расслабляюсь настолько, что способен слиться с подушкой на софе. Поэтому несколько вечеров подряд я с сержантом Доуксом в зеркале заднего вида останавливался после работы у дома Риты, играл с Коди и Эстор и сидел рядом с Ритой на софе, когда детишки отправлялись спать. Около десяти я направлялся к дверям. Рита, как мне казалось, ожидала прощального поцелуя, и я, как правило, целовал ее, стоя в открытых дверях, где меня мог видеть Доукс. При поцелуе я применял всю ту технику, которую подсмотрел в кино. Рита с радостью отвечала на мои поцелуи.

Я обожаю постоянство и к новому порядку вещей привык настолько, что сам почти начал в него верить. Новое существование было таким утомительно-скучным, что моя подлинная сущность отправилась спать. Откуда-то из самого дальнего и темного уголка Декстерленда до меня доносилось легкое похрапывание Темного Пассажира. Это меня пугало, и я впервые в жизни почувствовал себя одиноким. Но гнул свою линию, навещая каждый день Риту. Меня интересовало, как долго я смогу вести игру, зная, что Доукс продолжает слежку. Должен признаться, что это меня беспокоило. Я покупал цветы, сладости и пиццу. Целовал Риту все более и более диковинным образом, стоя в дверях, дабы Доукс как можно лучше мог обозревать мои успехи. Я понимал, что со стороны все это весьма потешно, но иного оружия у меня не было.

Несколько дней Доукс оставался со мной рядом. Предсказать момент появления сержанта не было никакой возможности, что делало его еще более опасным. Я не знал, где и когда он может объявиться, и поэтому мне чудилось, будто Доукс всегда поблизости. Когда я появлялся в зеленной лавке, Доукс ждал меня рядом с брокколи. Проезжая на велосипеде по Олд-Катлер-роуд, я обязательно наблюдал стоящий под баньяном «таурус» каштанового цвета. Бывали дни, когда я не видел Доукса, но я всегда ощущал его присутствие. Казалось, он кружит где-то рядом, держа нос по ветру, и я даже не смел подумать, что он отказался от своей затеи. То, что я его не видел, означало, что сержант либо хорошо спрятался, либо выжидает момента, чтобы неожиданно возникнуть передо мной.

В общем, меня вынудили круглые сутки оставаться Дневным Декстером, актером, застрявшим в кинофильме и знающим, что реальный мир совсем рядом, за пределами экрана. Но этот мир для него недостижим как луна. Рейкер не давал мне покоя также, как ночное светило. Мысль, что он продолжает спокойно топать по жизни в своих нелепых красных сапогах, казалась почти невыносимой.

Конечно, я догадывался, что даже Доукс не может продолжать слежку вечно, ведь граждане Майами выплачивают ему приличное жалованье за выполнение определенной работы, и иногда он обязан заниматься ею. Но Доукс, как никто другой, понимал, что приливной вал нетерпения обрушивается на меня все сильнее, и я в конце концов буду вынужден скинуть маску. И я действительно должен буду ее скинуть, поскольку голос на заднем сиденье звучал все громче. Сержанту Доуксу оставалось проявить совсем немного терпения.

Итак, мы балансировали на лезвии ножа, который, как ни печально, пока оставался лишь заезженной метафорой. Рано или поздно я буду вынужден стать самим собой. Но до тех пор я буду постоянно видеть Риту. Она, конечно, не могла осветить путь Темному Пассажиру, но я пока нуждался в своем тайном прикрытии. До тех пор пока я не избавлюсь от Доукса, Рита останется моим плащом, моими рейтузами и моей поясной сумкой — одним словом, почти всем моим одеянием.

Ну и ладно, стану сидеть на софе с банкой пива в руках, смотреть по телевизору «Остаться в живых» и размышлять о различных забавных вариантах той игры, которая никогда не окажется на телевизионных экранах. Впрочем, если вы добавите имя Декстер в число потерпевших крушение и воспримете название буквально, то…

Все было не так отвратительно, мрачно и безрадостно. Несколько раз в неделю я приходил повалять дурака в компании Коди, Эстор и других проживающих по соседству необузданных созданий, что приводит нас к тому, с чего мы начали. А именно — к Декстеру Без Ветрил, не способному плыть по волнам своей обычной жизни и ставшему на якорь среди детского гогота и пустых упаковок из-под равиолей. Вечерами, когда шел дождь, мы, оставшись в доме, сидели за обеденным столом, а Рита занималась стиркой, мыла посуду или каким-то иным способом наводила лоск в своем уютном гнездышке. Существует не так много домашних игр, в которые можно играть с парой детишек столь нежного возраста и со слегка подорванной психикой. Большинство настольных игр их не интересовало или же они не могли понять правила, а карточные игры требовали такого простосердечия и примитивизма, каких даже я был не в силах изобразить. В конце концов нашим хитом стал «Висельник» — игра образовательная, креативная и попахивающая убийством, что радовало всех, включая Риту. Если бы вы могли спросить меня — такого, каким я был в эпоху до появления Доукса, — являются ли «Висельник» и пиво «Миллер лайт» моим идеалом, я был бы вынужден признать, что Декстер слишком мрачен для подобного времяпрепровождения. Но по мере того как дни громоздились один на другой, а я все глубже скатывался в реальность своего вымышленного образа, я должен был задать себе вопрос: не слишком ли мне нравится образ жизни мистера Декстера-домовладельца?

Меня утешало то, что Эстор и Коди ухитрялись ставить клеймо хищников даже на такое невинное занятие, как игра «Висельник». Энтузиазм, с которым они отправляли на виселицу маленькие фигурки, позволял мне чувствовать то, что мы принадлежим к одному виду. Когда они радостно умерщвляли свои безымянные жертвы, я ощущал родство наших душ.

Эстор очень быстро научилась рисовать виселицу и линии для букв. И конечно, была более словоохотливой, нежели другие. «Семь букв, — говорила она, а затем, прикусив верхнюю губу, быстро добавляла: — Постойте. Не семь, а шесть». Когда мы с Коди не угадывали очередную букву, она дополняла рисунок и радостно объявляла: «Ха! Рука!» Коди безучастно смотрел на сестру и переводил взгляд на висящую в петле фигурку. Когда наступала его очередь играть, а мы били мимо цели, он негромко произносил: «Нога», — и смотрел на нас с таким видом, который у людей, более склонных демонстрировать свои эмоции, можно назвать триумфальным. А когда линия тире под рисунком полностью превращалась в слово, они оба с огромным удовольствием смотрели на болтающегося в петле человечка. Коди даже пару раз успевал сказать «Мертвец!», прежде чем Эстор, подпрыгнув на стуле, заявляла: «Еще раз, Декстер! Мой ход!»

В общем, полная идиллия. Наша безупречная семейка состояла из Риты, двух детишек и Монстра. Но сколько бы рисованных фигурок мы ни подвергли экзекуции, это не могло унять мою тревогу в связи с тем, что время быстро бежит в невидимую глазом сточную канаву. Я переживал, что скоро превращусь в седовласого старца, слабого даже для того, чтобы поднять нож для нарезки мяса. Стану брести сквозь ужас ординарных дней, а по моим следам будут тащиться дряхлый сержант Доукс и ощущение утерянных возможностей.

До тех пор пока я не придумаю выхода, мне придется болтаться в петле, как начертанные Эстор и Коди фигурки. Унылая перспектива. Должен признаться, что я почти утратил надежду, чего не случилось бы, если бы держал в памяти одно весьма важное обстоятельство.

Это — Майами.

ГЛАВА 7

Так не могло продолжаться долго. Мне следовало бы знать, что столь ненормальное развитие событий должно уступить место естественному ходу вещей. Ведь я живу в городе, где за каждым облаком подобно солнечному сиянию скрывается членовредительство. Через три недели после моего первого нарушившего жизненное равновесие свидания с сержантом Доуксом в облаках наконец появился просвет.

Это была удача — не упавшее пианино, на которое я так надеялся, но тоже весьма счастливое совпадение. Я сидел за ленчем с сестрой Деборой. Простите меня великодушно, я должен был сказать «сержантом Деборой». Как и отец Гарри, Деб была копом. В результате счастливого завершения недавних событий ее повысили в чине, вытряхнули из костюма проститутки, который она была вынуждена носить, неся службу в полиции нравов, прогнали с тротуара и выдали набор собственных сержантских нашивок.

Это должно было сделать ее счастливой. Во всяком случае, это было именно то, чего, как ей казалось, она хотела. Дебора давно мечтала перестать прикидываться шлюхой. Любого более или менее привлекательного молодого копа женского пола из полиции нравов рано или поздно привлекают к тайной операции по борьбе с проституцией, а Дебора, надо признаться, весьма хороша собой. Но роскошная фигура и здоровый вид не принесли моей сестре пользы. Они лишь вводили ее в смущение. Сестренка терпеть не могла надевать вещи, которые хоть немного намекали на ее физическое очарование, а пребывание на улице в откровенных штанишках и коротком топике без бретелек являлось для нее сушим мучением. Существовала угроза, что мрачное выражение лица прилипнет к ней навеки. Так же, как и соответствующие этому выражению морщины.

Как всякое бесчеловечное чудовище, я стремлюсь быть логичным и поэтому пришел к заключению, что новое назначение положит конец ее мученичеству в роли Святой Девы Постоянной Сварливости. Но увы, даже перевод в убойный отдел оказался не в состоянии вызвать на ее лице улыбку. В свое время Дебора решила, будто серьезные сотрудники правоохранительных органов должны перекроить свои физиономии так, чтобы стать похожими на здоровенных, злобных рыб, и в настоящее время моя сводная сестра делала все, чтобы добиться в этом деле совершенства.

Мы прибыли на ленч в новой машине, полученной Деборой в автомобильном пуле убойного отдела. Это было еще одним проявлением повышения в звании, призванным бросить солнечный луч в мрачный мир существования моей сестрицы. Однако последнего, как мне казалось, не произошло. Может, мне уже начать за нее тревожиться? Я продолжал следить за сестрой, скользнув в одну из кабинок нашего любимого кубинского ресторана «Релампаго». Сообщив диспетчеру свое местонахождение и фамилию, Дебора заняла место за столиком напротив меня.

— Итак, Сержант Большая Рыба… — произнес я, когда мы получили меню.

— Полагаешь, это смешно, Декстер?

— Да, ужасно смешно. И немного печально. Как и сама жизнь. Особенно твоя жизнь, Дебора.

— Имела я тебя, Декстер, — сказала она. — Моя жизнь просто прекрасна.

Чтобы доказать это, Дебора заказала себе лучший в Майами сандвич «Полуночный» и молочный коктейль с редким тропическим фруктом, обладающим вкусом персика и арбуза.

Моя жизнь была столь же прекрасной, как и ее, поэтому я заказал себе то же, что и сестра. Поскольку мы являлись завсегдатаями, посещавшими заведение чуть ли не всю свою жизнь, пожилой небритый официант с выражением лица, способным служить для Деборы моделью, вырвал из наших рук меню и затопал в кухню с видом двигающейся на Токио Годзиллы.

— Все веселы и счастливы, — заметил я.

— Это не «Округа мистера Роджера», Декс. Это Майами. Здесь счастливы только плохие парни. — Она одарила меня взглядом идеального копа и поинтересовалась: — Как случилось, что ты не смеешься и не поешь?

— Нехорошо с твоей стороны, Деб. Нечестно. Я остаюсь хорошим вот уже несколько месяцев.

— Угу, — буркнула она, отпив воды. — И от этого у тебя едет крыша.

— Гораздо хуже, — вздохнул я, содрогнувшись. — Похоже, это делает меня нормальным.

— Тебе меня не обдурить.

— Как ни печально, но это так. Я стал домоседом. — Немного поколебавшись, я выложил ей все. А что? Если парнишка не имеет возможности поделиться своими проблемами с членами семьи, то кому еще он может доверять? — И в этом виноват сержант Доукс, — закончил я.

— У сержанта на тебя большой зуб, — кивнула Дебора. — Держись от него подальше.

— С удовольствием. Но дело в том, что он не держится подальше от меня.

Ее взгляд копа стал более жестким.

— Что ты намерен в связи с этим предпринять?

Я открыл рот, чтобы с негодованием отмести все, что на самом деле замышлял, но, к счастью для моей бессмертной души, прежде чем я успел соврать, портативное радио Деборы подало сигнал. Сестра склонила голову набок, схватила трубку и сообщила, что уже находится в пути.

— Пошли! — бросила она, направляясь к дверям.

Я последовал за ней, задержавшись лишь на миг, чтобы бросить на стол деньги. Когда я вышел из «Релампаго», Дебора уже выводила задним ходом машину. Я подбежал к автомобилю и схватился за ручку дверцы. Сестренка рванула с парковки еще до того, как я успел втянуть в салон обе ноги.

— Побойся Бога, Деб! — обиделся я. — Я чуть не потерял ботинок. Что за спешка?

Дебора с мрачным видом нажала на акселератор и проскочила в узкое пространство между двумя мчащимися машинами. На подобные подвиги способны лишь водители славного города Майами.

— Не знаю, — ответила она и врубила сирену.

Я моргнул и, стараясь перекричать грохот улицы, спросил:

— Разве диспетчер тебе не сообщил?

— Тебе когда-нибудь доводилось слышать, Декс, как заикается диспетчер?

— Нет, Деб, не доводилось. А что, этот очень сильно заикался?

Деб рывком обогнала школьный автобус и выскочила на шоссе. Круто повернув баранку, она избежала столкновения с «БМВ», под завязку набитым какими-то юнцами. Молодые люди хором послали нам вдогонку проклятие.

— Я думаю, что это убийство, — проговорила она.

— Ты так думаешь…

— Да. — И Деб сконцентрировала внимание на дороге.

Я оставил ее в покое. Езда с большой скоростью всегда напоминает мне, что я смертен, особенно на дорогах Майами. Что же касается «Дела о заикающемся диспетчере», то мы с сержантом Нэнси Дрю узнаем о его сути очень скоро с учетом скорости, с которой гнала казенный автомобиль Дебора. А нетерпеливое возбуждение всегда доставляло мне удовольствие.

За несколько минут Деб ухитрилась без серьезных людских потерь промчаться по эстакаде у стадиона «Апельсиновая чаша», спуститься на землю, сделать несколько крутых поворотов и с визгом шин тормознуть рядом с домом на Четвертой улице.

По обеим сторонам улицы тянулись однотипные дома. Они стояли на крошечном расстоянии друг от друга, но зато каждый мог похвастать собственной цепной изгородью. Многие здания были выкрашены в яркие тона и имели мощеные дворики.

Перед нужным нам домом уже стояли две полицейские машины с работающими проблесковыми маячками. Пара патрульных полицейских растягивала вокруг места преступления желтую пластиковую ленту, а когда мы вышли из автомобиля, то увидели третьего копа. Парень, сгорбившись и закрыв лицо ладонями, сидел на переднем сиденье патрульной машины. На открытой веранде дома рядом с рыдающей пожилой дамой стоял четвертый коп. На веранду вели ступени, на которых и сидела старуха. Она прерывала рыдания лишь для того, чтобы немного поблевать. Где-то рядом на одной ноте выла собака.

Дебора решительным шагом подошла к одному патрульному. Это был темноволосый, плотного сложения человек средних лет. Выражение его лица свидетельствовало о том, что сейчас он тоже больше всего хотел бы сидеть в машине, закрыв лицо ладонями.

— Что здесь у нас? — спросила Дебора, продемонстрировав свой значок.

Коп, не глядя на меня и Деб, покрутил головой и выпалил:

— Я туда больше не пойду, пусть это даже будет стоить мне пенсии!

Он развернулся и резво двинулся к одной из машин, растягивая на ходу желтую ленту, словно та могла защитить его от того, что находилось в доме.

Дебора посмотрела в спину копа, а затем перевела взгляд на меня. Признаюсь, я не мог сказать ей ничего полезного или умного, и мы молчали, глядя друг на друга. Лента шуршала под ветром, а собака продолжала выть. Жутковатое завывание в стиле йодль, которое никоим образом не могло усилить моей любви к собачьему роду.

— Кто-то должен заткнуть пасть этой треклятой псине, — объявила Дебора, нырнула под желтую ленту и двинулась к дому.

Я двинулся следом. Через несколько шагов я сообразил, что источник воя становится ближе. Собака находилась в доме. Скорее всего выл любимец жертвы. Животные очень часто скверно реагируют на смерть хозяина.

Мы задержались у ступеней. Деб посмотрела на идентификационный значок копа и произнесла:

— Коронелл, эта дама — свидетель?

— Да, — не поднимая глаз, ответил полицейский. — Это миссис Медина. Она сообщила в полицию.

Пожилая женщина отвернулась, и все то, что еще оставалось в ее желудке, вылилось на землю.

— А что это за собака? — приняв еще более суровый вид, спросила Дебора.

Коронелл издал какой-то лающий звук — нечто среднее между смехом и отрыжкой. Ничего членораздельного он так и не произнес.

Деборе это показалось явным перебором, и я не склонен был ее винить.

— Что, дьявол вас всех побери, здесь происходит?! — гаркнула она.

Коронелл наконец поднял голову и посмотрел на нас. Его лицо было похоже на неподвижную маску.

— Взгляните сами, — проговорил он ровным, без всякого выражения тоном и отвернулся.

Дебора намеревалась что-то сказать, но передумала. Вместо этого она посмотрела на меня и пожала плечами.

— Что же, мы действительно можем взглянуть, — промолвил я, надеясь, что ничем не выдал своего нетерпения.

На самом деле мне очень хотелось посмотреть на то, что вызвало у закаленных копов Майами столь необычную реакцию. Сержант Доукс мог с успехом лишить меня возможности вершить дела, но он был не в силах помешать мне наслаждаться творчеством других мастеров. В конце концов, моя работа включает в себя и осмотр трупов, а от своего труда каждый должен получать удовольствие. Разве не так?

Дебора же, напротив, демонстрировала столь несвойственную для нее нерешительность. Она обернулась и посмотрела на машину, в которой все еще сидел коп, спрятав лицо в ладонях. Затем Деб перевела взгляд на Коронелла и пожилую женщину, а после уставилась на входную дверь маленького дома. Выдержав паузу, она набрала полную грудь воздуха, резко выдохнула и произнесла:

— О'кей. Пойдем взглянем.

Дебора не сдвинулась с места, и я, проскользнув мимо нее, толчком распахнул дверь.

В главной комнате дома царил сумрак — жалюзи опущены, а шторы задернуты. В этой, с позволения сказать, гостиной стояло лишь одно кресло, которое, судя по его виду, было приобретено у старьевщика. На кресле чехол — такой грязный, что установить его первоначальный цвет невозможно. Кресло находилось перед складным фанерным столом со стоящим на нем маленьким телевизором. Больше в комнате ничего не было. Из-под двери на противоположной от входа стене пробивалась полоска света и доносился вой в стиле йодль. Я направился в глубину дома.

Животные меня не любят, и это доказывает, что они гораздо умнее, чем мы думаем. Они, похоже, чувствуют, что я собой представляю, и выражают свое неодобрение. Порой это делается в демонстративной форме. Поэтому я не очень жаждал свидания с собакой, настроение которой было уже испорчено. Но я все же осторожно шагнул через порог, произнеся с надеждой в голосе:

— Собачка… Хорошая…

Судя по вою, мне предстояла встреча не с хорошей собачкой, а с питбулем, мозги которого сдвинулись под воздействием бешенства. Но я всегда стараюсь делать хорошую мину при плохой игре, будь это даже рандеву с одним из наших четвероногих друзей. В общем, я приблизился к двери, изобразив на физиономии бесконечную доброту и беспредельную любовь ко всему животному миру. Скорее всего за дверью находилась кухня.

Коснувшись открывающейся в обе стороны двери, я ощутил легкую и чуть тревожную вибрацию Темного Пассажира. В чем дело? — поинтересовался я, но ответа не последовало. Я закрыл глаза, но страница осталась чистой; на внутренней стороне моих век не появилось никакого тайного послания. Я пожал плечами, толкнул дверь и вступил в кухню.

Верхнюю половину кухни покрывала давно выцветшая и изрядно засаленная желтая краска, а нижнюю украшала белая с синими полосами кафельная плитка. В углу стоял небольшой холодильник, а на кухонной стойке располагалась электрическая плитка. Пальмовый жук, промчавшись по стойке, нырнул за холодильник. Единственное окно кухни было заколочено фанерой, и помещение освещала свисающая с потолка электрическая лампочка без абажура.

Под лампочкой стоял большой тяжелый деревянный стол старинной работы. Ножки стола имели квадратное сечение, а столешница отделана фаянсом. На стене висело огромное зеркало под углом, позволявшим видеть все, что лежало на столе. И в зеркале в данный момент отражалось… мм…

Полагаю, что находящееся на столе существо начало свою жизнь как человек. Вероятно, как мужчина южноамериканского происхождения. В том состоянии, в котором он находился, определить это было довольно трудно, даже для меня. Однако несмотря на изумление, я не мог не восхититься тщательностью работы и той аккуратностью, с которой ее провели. Подобной работе позавидовал бы даже хирург, хотя вряд ли какой-либо хирург мог оправдать перед организацией медицинского обеспечения необходимость подобной операции.

Я, например, никогда не додумался бы до того, чтобы удалить губы и срезать веки. Несмотря на то что я вполне обоснованно горжусь тонкостью своей работы, не сумел бы сделать этого, не повредив глаз. Сейчас же взгляд глаз, которые не могли ни закрыться, ни даже мигнуть, бешено мечась из стороны в сторону, постоянно возвращался к зеркалу. Я не знал, как это делалось, но у меня складывалось ощущение, будто глаза обрабатывались последними, намного позже того, как были аккуратно удалены нос и уши. Однако не мог решить, как поступил бы я. Я никогда не знал, когда лучше заняться лицом: после того, как удалены руки, ноги и гениталии, или же — до того. Выбор трудный, но, судя по результату, в данном случае все было совершенно правильно. Здесь работал специалист, не страдавший от недостатка практики. Увидев хорошо препарированное тело, мы часто говорим: «Хирургическая работа». Но в данном случае действовал настоящий хирург. Кровотечение полностью отсутствовало. Исключением не был даже рот, хотя губы и язык были изъяты. Удалены даже зубы, и подобной тщательностью невозможно не восхищаться. Каждый разрез профессионально закрыт. К каждому плечу, или, вернее, к тем местам, откуда раньше свисали руки, прикреплены клейкой медицинской лентой белые марлевые тампоны. Многие порезы уже зажили, как бывает только в самых лучших больницах.

С тела срезано все. Абсолютно все. Ничего не осталось, кроме голой, лишенной всяких человеческих черт головы, прикрепленной к торсу. Я не мог представить, как это можно было осуществить, не убив объекта. Причины, побудившие кого-то осуществить подобного рода операцию, лежали за пределами моего понимания. Такая жестокость позволяла задать вопрос: является ли наша Вселенная действительно хорошим местом? Прошу простить, если эти слова в устах Декстера Мертвая Голова звучат лицемерно. Прекрасно знаю, что я такое, знаю результаты своих поступков, но это было совсем не то, что я сейчас видел перед собой. Я совершал только то, что Темный Пассажир считал необходимым, и имел дело лишь с теми, кто действительно того заслуживал. В результате моей деятельности всегда наступала смерть, что, по мнению лежащего на столе существа, могло быть и не плохим исходом.

Но подобное… Провести неспешное препарирование и оставить жертву в живых перед зеркалом… Я чувствовал, как в глубинах моего существа зарождается и постепенно разрастается черное изумление, и Темный Пассажир впервые стал ощущать себя фигурой менее значительной.

То, что находилось на столе, судя по всему, не заметило моего появления и продолжало издавать звуки, свойственные собаке, страдающей психическим расстройством. Одна страшная, чуть колеблющаяся нота повторялась снова и снова.

За моей спиной возникла Дебора.

— Боже мой, — прошептала она. — Что это?

— Не знаю, — ответил я. — Во всяком случае, не собака.

ГЛАВА 8

Я ощутил легкое движение воздуха, оглянулся и увидел, что прибыл сержант Доукс. Он осмотрел кухню, а затем его взгляд остановился на столе. Должен признать, мне было очень интересно увидеть его реакцию на столь неординарную картину, и в силу этого обстоятельства стоило немного выждать. Когда Доукс узрел главный экспонат кухни, его взгляд застыл, а сам он окаменел, став похожим на статую. Через некоторое, и довольно продолжительное, время сержант медленно заскользил к столу. Двигался он так, словно его тащили на веревке. Пройдя мимо нас и не заметив нашего присутствия, он остановился у стола.

Несколько секунд Доукс смотрел на то, что находилось на столе. Затем, так ни разу и не моргнув, сержант сунул руку за борт спортивного пиджака и извлек пистолет. Медленно, без всякого выражения на лице, он прицелился в точку между немигающими глазами все еще выступающего в манере йодль существа и передернул затвор.

— Доукс, — сухо и хрипло произнесла Дебора. Прокашлявшись, она сделала вторую попытку: — Доукс!

Сержант не повернул головы и не ответил, однако на спуск не нажал, что крайне печально. Что нам делать с этим существом? Похоже, оно не сможет нам сообщить, кто это сделал. У меня возникло ощущение, что его дни как полезного члена общества сочтены. Так почему бы Доуксу не избавить его от страданий? После этого я и Деб с большой неохотой напишем рапорт о поступке Доукса, его выгонят со службы и даже посадят в тюрьму. Со всеми моими проблемами будет покончено. Очень изящный выход из создавшегося положения, но Дебора с ним, увы, никогда не согласилась бы. Временами Деб бывает слишком привередливой и излишне официальной.

— Убери оружие, Доукс, — сказала она.

Сержант повернул голову в ее сторону, но его тело осталось абсолютно неподвижным.

— Это единственное, что нам остается, — пробормотал сержант. — Поверь.

— Ты же хорошо знаешь, что не имеешь на это права, — возразила Дебора.

Они молча пялились друг на друга, а затем взгляд Доукса переместился на меня. Я едва сдерживался, чтобы не пробормотать нечто вроде: «Чего телишься? Стреляй». Но я все же заставил себя промолчать, и Доукс обратил ствол в потолок. Он посмотрел на стол, покачал головой и убрал оружие в кобуру.

— Ну и дерьмо! Зря не позволили! — буркнул он и быстро вышел из кухни.

Вскоре помещение наполнилось людьми, делавшими все, чтобы во время работы не поднимать глаз. Камилла Фигг — плотная, коротко стриженная лаборантка, которая обычно либо пялится на вас, либо сразу краснеет, тихонько плакала, обрабатывая кухню порошком для выявления отпечатков. Эйнджел Батиста («Не родственник» звали его мы, поскольку он сам так всегда представлялся при знакомстве, опасаясь, что его примут за родича диктатора Батисты) побледнел и трудился, сжав губы. Кухню он, однако, не покинул. Нашего коллегу Винса Мацуоку, который всегда держался так, словно был единственным человеческим существом в нашем обществе, била такая дрожь, что он вышел из дома и присел на веранде.

Я уже начал подумывать, не прикинуться ли мне дрожащим от ужаса, чтобы не выделяться из толпы. Наверное, стоило выйти на улицу и посидеть рядом с Винсом. О чем люди говорят в такие моменты? О бейсболе? О погоде? Наверняка они не толкуют о том, что заставило их убежать из кухни. Удивительно, но я понял, что не прочь поговорить об этом. Должен признать, предмет на столе начал вызывать определенный интерес у обитавшей внутри меня личности. Я постоянно делал все, чтобы оставаться незаметным, и вот нашелся некто, поступающий наоборот. У монстра, вне сомнения, имелась какая-то причина. Скорее всего это был совершенно естественный соревновательный дух, но подобное положение меня раздражало. Хотелось узнать как можно больше. Кто бы ни совершил это, он не был похож ни на одного из тех, кого мне когда-либо приходилось встречать. А не внести ли мне этого анонимного хищника в свой список? Или будет лучше, если я затрясусь от ужаса и сяду на веранде?

Пока я решал эту нелегкую проблему, мимо меня снова промчался сержант Доукс. Впрочем, на сей раз он для разнообразия даже замедлил ход, чтобы обжечь меня взглядом. А я вспомнил, что благодаря ему не имею возможности в данный момент поработать над списком. Это меня слегка угнетало, но одновременно облегчало принятие решения. Я начал придавать физиономии соответствующее случаю обеспокоенное выражение, но успел лишь вскинуть брови. В кухню, демонстрируя свое превосходство, влетели врачи «скорой помощи». Завидев жертву, они остановились как вкопанные. Один из них сразу выбежал. Вторая — молодая чернокожая женщина — повернулась ко мне и спросила:

— И что, по-вашему, мы должны с этим делать? — И заплакала.

Вы должны признать, что в ее словах присутствовала доля истины. Решение, предложенное сержантом Доуксом, стало казаться мне не только практичным, но даже в какой-то степени элегантным. В том, чтобы грузить эту вещь на каталку, а затем везти по забитым машинами улицам Майами в больницу, смысла мало. Что там с ней делать? Ясно одно: кто-нибудь должен что-либо предпринять. Если мы все останемся торчать вокруг этого куска мяса, кто-то обязательно сообщит прессе о блюющих во дворе дома копах, что, бесспорно, скверно отразится на имидже управления.

В итоге роль организатора взяла на себя Дебора. Она убедила работников «скорой помощи» впрыснуть в существо успокоительное и увезти. Тишину, наступившую в маленьком домике, после того, как умолк вой в стиле йодль, можно было назвать экстатической. Это удивительным образом позволило слегка расстроенным экспертам вернуться к работе. Медики завернули существо в простыню, погрузили на каталку, ухитрившись не уронить, и увезли.

Это было сделано вовремя. Едва «скорая помощь» успела отъехать от тротуара, как начали прибывать машины прессы. Это было в некотором роде даже огорчительно. Я с удовольствием взглянул бы на реакцию репортеров. Особенно мне хотелось увидеть физиономию Рика Сангра. В нашей округе он сам являлся ярым приверженцем лозунга: «Чем больше крови, тем ближе к первой полосе», и я никогда не видел на его лице выражения боли или ужаса, если не считать тех случаев, когда, находясь перед камерой, он вдруг замечал непорядок в своей прическе. Но его реакции мне видеть было не суждено. Когда операторы приготовились к съемке, снимать уже было нечего, кроме домика, окруженного желтой полицейской лентой, и горстки полицейских с плотно сжатыми губами. Копы избегали беседовать с Сангром и в хорошие дни, а сегодня они, похоже, даже не назвали бы ему собственных имен, если бы парня это вдруг заинтересовало.

У меня, по правде говоря, дел не было. Я приехал на автомобиле Деборы, и у меня с собой не было кейса с нужными приборами и инструментами. Кейс, впрочем, и не нужен, поскольку я нигде не увидел пятен крови. Поскольку это мое поле деятельности, мне хотелось что-нибудь обнаружить, чтобы хоть как-то быть полезным. Но наш друг-хирург оказался чрезмерно внимателен. Я осмотрел другие помещения, которых было не много. В доме имелись маленькая спальня, крошечная ванная комната и чулан. Все они были пусты, если не считать потертого матраса на полу спальни. Матрас выглядел так, словно его приобрели в той же лавке старьевщика, что и кресло в гостиной. Кроме того, он был настолько тощим, что больше всего походил на хорошо отбитый кубинский бифштекс. Больше никакой мебели. Отсутствовала и домашняя утварь. Я не увидел даже пластиковой ложки.

Единственный предмет, имевший хотя бы крошечный отпечаток чего-то личного, обнаружил под столом «Не родственник». Это случилось, когда я заканчивал тур по дому.

— Вот! — воскликнул он и пинцетом поднял с пола какой-то небольшой предмет.

Я подошел к нему и посмотрел, что это такое. Находка, по-моему, не стоила подобных усилий. Листок белой бумаги, слегка помятой сверху. Уголок листка оторван. Я взглянул через голову Эйнджела и увидел на краю стола белый треугольник — недостающую часть листка. На столе он держался с помощью небольшого кусочка скотча.

— Смотри, — сказал я.

— Да, — кивнул он, взглянув на обрывок.

Чтобы лучше изучить клейкую ленту — скотч отлично хранит отпечатки — он положил обрывок на пол, а я присел на корточки. На листке имелись какие-то начертанные тонким почерком буквы. Я склонился еще ниже и прочитал: «Преданность».

— Преданность? — произнес я вслух.

— Точно. Разве это не важная добродетель?

— Давай спросим у него, — усмехнулся я, а Эйнджел содрогнулся всем телом и едва не выронил пинцет.

Он достал пластиковый пакет, чтобы отправить туда бумагу. Это действо вряд ли заслуживало моего внимания, и, поскольку смотреть было решительно не на что, я двинулся к двери.

Я, конечно, не являюсь профессиональным психоаналитиком, но благодаря своему мрачному хобби часто могу взглянуть изнутри на другие преступления, имеющие почти идентичное происхождение. Однако данное правонарушение выходило за границы всего, что я когда-либо видел или мог вообразить. Здесь не имелось ничего, что указывало бы наличность или мотивы, и я был не только заинтригован, но и раздражен. Скажите, какой хищник способен оставить на столе извивающееся в конвульсиях и воющее мясо?

Я вышел из дома и остановился на веранде. Доукс, топчась рядом с Мэттьюзом, рассказывал нечто такое, что капитан выглядел встревоженным. Дебора, склонившись над пожилой женщиной, негромко говорила что-то. Я ощутил на лице дуновение ветра. Это был бриз, который начинает дуть в этих краях перед началом дневной грозы. Я посмотрел по сторонам и увидел, как первые крупные капли дождя расплываются на тротуаре. Сангр, стоящий перед желтой лентой и размахивающий микрофоном, дабы привлечь внимание капитана, взглянул на облака. Как только раздались первые раскаты грома, он сунул микрофон в руки помощника и нырнул в микроавтобус.

В моем брюхе также послышались раскаты, и я вспомнил, что за всей этой суетой пропустил ленч. Этого ни в коем случае не следовало делать, так как я должен поддерживать свои силы. Мой от природы высокий уровень метаболизма требовал постоянного внимания. Никакой диеты для Декстера! Но отъезд целиком зависел от Деборы, а у меня возникло предчувствие, что упоминание в данный момент о возможном приеме пищи сестра встретит без восторга. Я снова посмотрел в ее сторону. Дебора все еще ворковала с пожилой миссис Мединой. Та перестала блевать, сосредоточившись на рыдании.

Я вздохнул и зашагал под дождем к машине. Я не имел ничего против того, чтобы промокнуть. Похоже, у меня будет достаточно времени, чтобы успеть просохнуть.


Ожидание оказалось долгим. Пришлось ждать более двух часов. Я сидел в автомобиле, слушал радио и пытался кадр за кадром представить, что значит поглощать «полуночный» сандвич. Слышал хруст хлебной корки, такой поджаристой, что она, прежде чем отправиться внутрь, слегка царапает полость рта. Затем ощутил привкус горчицы, за которым последовал умиротворяющий вкус сыра и чуть присоленного мяса. Следующий укус одарил меня восхитительным маринованным огурчиком. Надо прожевать его хорошенько, чтобы полностью насладиться ароматом, и лишь затем проглотить. После этого необходимо сделать большущий глоток «Iron beer» (произносится ироан байер), и это вовсе не пиво, а содовая. Я вздохнул. Какое блаженство! Я предпочел бы прием пищи любому занятию, за исключением игр в компании Темного Пассажира. То, что я еще не разжирел, — подлинное генетическое чудо.

Когда Дебора наконец вернулась в машину, я поглощал уже третий виртуальный сандвич. Сестра скользнула на водительское место, захлопнула дверцу и некоторое время сидела молча, глядя вдаль сквозь забрызганное дождем ветровое стекло. Я понимал, что это не самое лучшее, что можно было сказать, но не удержался:

— Ты выглядишь изможденной, Деб. Как насчет ленча?

Она покачала головой и промолчала.

— Может, хороший сандвич? Или фруктовый салат, чтобы восстановить уровень сахара в крови? Ты почувствуешь себя настолько лучше, что…

Сестра посмотрела на меня, но это был не тот взгляд, который обещал ленч в обозримом будущем.

— Поэтому я и захотела стать копом, — произнесла она.

— Из-за фруктового салата?

— Из-за того, что произошло там, — ответила Дебора и снова уставилась в ветровое стекло. — Я хочу прихватить того… того, кто смог поступить так с человеческим существом. Я желаю этого так сильно, что даже ощущаю вкус.

— Может, это вкус сандвича, Дебора? Поскольку…

Она с силой ударила ладонями по рулевому колесу, потом еще раз:

— Будь оно проклято! Будь все проклято!

Я вздохнул. Ясно, что страдалец Декстер так и не получит своей корочки хлеба. И все потому, что Дебора при виде шевелящегося куска мяса испытала своего рода божественное прозрение. Это, вне всякого сомнения, было ужасно, и мир стал бы значительно лучше, лишившись того, кто все это сотворил. Но каким бы ужасным ни был поступок, он вовсе не означал, что мы должны остаться без ленча. Разве мы не обязаны поддерживать силы, чтобы поймать этого парня? Донести эту мысль до Деборы было не самое лучшее, поэтому я молча сидел рядом с ней, наблюдая, как капли дождя разбиваются о ветровое стекло, и поглощая воображаемый сандвич номер четыре.


На следующее утро, едва я успел угнездиться в своем крошечном загончике, как зазвонил телефон.

— Капитан Мэттьюз хочет видеть у себя всех, кто был там вчера, — объявила Дебора.

— Доброе утро, сестренка. Хорошо, большое спасибо.

— Немедленно, — добавила она и бросила трубку.

Полицейский мир состоит из рутины, как официальной, так и неофициальной. Это одна из причин, почему мне нравится моя работа. Всегда известно, что происходит, и приходится запоминать меньше человеческих реакций, чтобы воспроизвести их в подходящее время. В результате меня труднее застать врасплох и толкнуть на реакцию, которая могла бы поставить под сомнение правомерность моего членства в расе людей.

Насколько мне известно, капитан Мэттьюз никогда не вызывал к себе «всех, кто там был», даже в тех случаях, когда дело получало широкое общественное звучание. Он лично управлялся с прессой и с теми, кто стоял выше его по служебной лестнице, оставляя детективов и экспертов заниматься своим делом. Такова его политика, и я не видел ни единой причины, в силу которой следовало нарушать протокол. Даже имея на руках столь необычное дело. Капитан действовал в какой-то спешке, и ему едва хватило времени, чтобы одобрить текст пресс-релиза.

Но «немедленно» по-прежнему означало немедленно, и я зарысил по коридору в направлении кабинета капитана. Гвен — одна из самых четких и организованных женщин, когда-либо обитавших на земле, — восседала за своим рабочим столом. Она отличалась такой серьезностью и прямолинейностью, что я никогда не мог устоять перед искушением слегка поддразнить ее.

— Гвендолин, чудесное видение ослепительной красоты! Давай оставим это место и полетим вместе в мою полную крови лабораторию, — сказал я, переступив через порог.

Она кивнула в сторону расположенной в дальнем конце приемной двери и с каменным выражением лица произнесла:

— Они все в конференц-зале.

— Неужели это означает отказ? — не унимался я.

Гвен наклонила голову вправо.

— Вон та дверь. Они ждут.

Да, они действительно ждали. Во главе стола сидел капитан Мэттьюз со стаканчиком кофе в руках и с кислой миной. Вокруг стола расселись Дебора и Доукс, Винс Мацуока, Камилла Фигг и четыре копа — те, что в момент нашего прибытия натягивали ленту по периметру дома ужасов. Мэттьюз кивнул мне и спросил:

— Это — все?

— Все, кроме медиков из «скорой», — ответил Доукс, перестав на время пожирать меня взглядом.

— Это не наша проблема, — покачал головой капитан. — Кто-нибудь поговорит с ними позже. — Он откашлялся и посмотрел вниз, словно там находился текст невидимого другим сценария. — Итак… — произнес Мэттьюз и снова прочистил горло, — произошедшее вчера… мм… событие на… мм… Четвертой улице получило отклик на высочайшем уровне. — Он поднял глаза, и я подумал, что это известие, видимо, произвело на него сильное впечатление. — На самом высоком, — добавил капитан. — Из этого следует, что вы обязаны держать при себе все, что видели, слышали или предположили в связи с данным событием и адресом, где оно имело место. Никаких комментариев, как публичных, так и приватных. — Мэттьюз взглянул на Доукса, тот ответил ему кивком, и капитан продолжил: — Следовательно…

Он вдруг умолк, осознав, что никакого «следовательно» для нас у него не имеется. Капитану повезло: в этот момент открылась дверь, что и спасло его репутацию хорошего оратора. Мы все, как по команде, повернули головы.

Проем двери заполнял здоровенный мужчина в прекрасном костюме. Галстука у него не было, а три верхние пуговицы рубашки оставались расстегнутыми. На левой руке поблескивал перстень с бриллиантом. Вьющиеся волосы уложены в художественном беспорядке. По виду ему можно было дать лет сорок, и время не пощадило его нос. Правое надбровье и бровь мужчины пересекал шрам, а второй шрам тянулся вниз по скуле. Но эти шрамы казались не столько уродством, сколько своего рода наградой и украшением. Он с радостной улыбкой обвел нас взглядом пустых голубых глаз, продолжая торчать на пороге, выдержал театральную паузу, а затем, обратив взор в торец стола, спросил:

— Капитан Мэттьюз?

Наш капитан имел достаточно внушительные размеры и даже сумел сохранить мужественный вид, но по сравнению с человеком в дверях он казался не только крошечным, но и женственным. Как мне показалось, капитан это почувствовал. Однако он по-мужски выпятил подбородок и с достоинством ответил:

— Да. Это так.

Здоровяк подошел к Мэттьюзу и протянул руку:

— Счастлив познакомиться, капитан. Я — Кайл Чатски. Мы говорили по телефону.

Тряся капитану руку, он осмотрел сидящих за столом, и его взгляд, прежде чем снова обратиться на капитана, задержался на Деборе. Но уже через мгновение Чатски резко повернул голову и посмотрел на Доукса. Ни один из них ничего не сказал, не мигнул, не протянул визитную карточку, но я не сомневался, что они друг друга знают. Ничем этого не выдав, Доукс уставился в стол, а Чатски вновь обратил свое внимание на капитана.

— У вас прекрасное управление, капитан Мэттьюз. О вас, парни, я слышал только превосходные отзывы.

— Благодарю вас… мистер Чатски. Не желаете присесть?

— Спасибо, с удовольствием, — ответил Чатски, сопроводив свои слова широченной, чарующей улыбкой. Он занял свободное место рядом с Деборой. Она на него не взглянула, но я, сидя напротив, увидел, как краска, начав подниматься от шеи, залила всю ее мрачную физиономию.

И в этот момент я услышал, как тонкий голос в глубине мозга Декстера, откашлявшись, поинтересовался: «Простите на минуту, но что, черт побери, здесь происходит?»

Не исключено, что кто-то тайком подсыпал в мой кофе ЛСД, поскольку день начался с того, что я вдруг стал ощущать себя Декстером в Стране Чудес. С какой стати мы здесь собрались? Кто этот покрытый шрамами амбал, заставивший нервничать капитана Мэттьюза? Откуда он знает Доукса? И скажите мне, ради всего святого, светлого и колючего, почему лицо Деборы обрело столь несвойственный ему красный цвет?

Я часто оказывался в таких ситуациях, когда мне казалось, будто все, кроме Декстера, успели прочитать инструкции, в то время как бедняга Декстер не может сообразить, как связать А и Б. Это обычно имеет отношение к человеческим эмоциям, которые люди прекрасно понимают. Но не Декстер. Он, происходя из иной Вселенной, не способен ни прочувствовать, ни понять подобного. Дожидаясь, когда все вернется на знакомый путь, я могу лишь ловить намеки, указывающие на то, как следует поступить и какое выражение лица принять, чтобы оно соответствовало ситуации.

Я взглянул на Винса Мацуоку, с кем, пожалуй, был ближе, чем с другими сотрудниками. И не только потому, что мы по очереди приносили пончики. Он, как мне казалось, тоже ведет жизнь притворщика. Создавалось впечатление, будто Винс постоянно смотрит сериалы, чтобы научиться тому, как надо улыбаться и что следует говорить. По части притворства Винс был не таким талантливым, как я, и выглядел не очень убедительно. Тем не менее я ощущал с ним некое родство душ.

В данный момент Винс выглядел встревоженным и напуганным. Он постоянно пытался безуспешно сглотнуть. Здесь я не нашел никакой подсказки.

Камилла Фигг являла собой олицетворение внимания. Она сидела, уперев взгляд в противоположную стену. Лицо ее было бледным, но на щеках присутствовали ярко выраженные красные пятна округлой формы.

Дебора, как я уже упоминал, съежившись на стуле, делала все, чтобы темно-бордовый цвет ее лица побыстрее стал ярко-красным.

Чатски шлепнул ладонью по столу, оглядел всех и сказал со счастливой улыбкой:

— Я хочу поблагодарить вас за сотрудничество в этом деле. Чрезвычайно важно, чтобы все хранилось в тайне до тех пор, пока не начнут работать мои люди.

Капитан Мэттьюз снова откашлялся и произнес:

— Гм… Я… мм… полагаю, вы хотите, чтобы мы продолжали стандартные следственные процедуры… допрос свидетелей и все такое.

— Нет, — покачал головой Чатски. — Я желаю, чтобы ваши люди немедленно и полностью вышли из игры. Чтобы это дело, с позиций вашего управления, умерло. Прекратило бы свое существование. Исчезло. Но больше всего я хочу, капитан, чтобы этого вообще не было бы.

— И вы берете на себя все расследование? — спросила Дебора.

Чатски посмотрел на нее, и его улыбка стала еще шире.

— Совершенно верно.

Он улыбался бы моей сестре бесконечно, если бы не офицер Коронелл — коп, который сидел на веранде рядом с блюющей и плачущей пожилой леди.

— Постойте, постойте! — воскликнул он с изрядной долей враждебности в голосе, что сделало его едва заметный акцент более явственным.

Чатски повернулся к нему, продолжая улыбаться. Коронелл явно нервничал, но радостный взгляд гостя выдержал с достоинством.

— Вы хотите, чтобы мы перестали заниматься своей работой?

— Ваша работа состоит в том, чтобы охранять и служить, — промолвил Чатски. — В данном случае это означает, что вы будете охранять тайну и служить мне.

— Откуда это дерьмо? — возмутился Коронелл.

— Не имеет значения, откуда и какого рода это дерьмо, — спокойно произнес Чатски. — Но вы сделаете так, как хочу я.

— Кто вы, к дьяволу, такой, чтобы мне приказывать?

Капитан Мэттьюз побарабанил по столу кончиками пальцев и проговорил:

— Хватит, Коронелл. Мистер Чатски прибыл из Вашингтона, и я получил инструкцию оказывать ему всяческую помощь.

— Но он же не из треклятого ФБР, — не сдавался коп.

Чатски хранил улыбку. Капитан Мэттьюз втянул воздух, чтобы произнести речь, но тут Доукс, склонив голову в сторону Коронелла, бросил:

— Заткнись!

Тот метнул взгляд на Доукса, и в этом взгляде я увидел готовность вступить в драку.

— Лично у меня нет желания лезть в это дерьмо, — продолжил сержант. — Пусть в нем копаются его люди.

— Это неправильно, — сказал Коронелл.

— Забудь, — посоветовал Доукс.

Коронелл открыл рот, Доукс вскинул брови. И офицер, слегка поразмыслив, предпочел «забыть». Сделать это его, вероятно, убедило выражение лица под вскинутыми бровями.

Капитан Мэттьюз покашлял, предприняв попытку взять управление на себя.

— Еще вопросы? Нет? В таком случае, мистер Чатски, если мы еще чем-либо можем вам помочь…

— Да, капитан. Я буду весьма благодарен, если вы позволите мне позаимствовать одного из ваших детективов. Он мне нужен для связи с управлением. Этот человек поможет мне ориентироваться на местности и ставить точки над i.

Все, словно сговорившись, обратили взгляд на Доукса. Все, кроме мистера Чатски. Тот повернулся в сторону сидящей рядом Деборы и спросил:

— Как вы на это смотрите, детектив?

ГЛАВА 9

Должен признаться, что столь неожиданное завершение совещания у капитана Мэттьюза застало меня врасплох. Но теперь я знал, почему все вели себя как лабораторные крысы, брошенные в клетку льва. Никто не любит, когда вдело вмешиваются федералы, и единственная радость заключается в том, чтобы как можно сильнее затруднить их работу. Но Чатски, видимо, был таким тяжеловесом, что мы лишились даже этого крошечного удовольствия.

Причина покраснения кожного покрова Деборы продолжала оставаться для меня тайной, но это не моя проблема. Моя проблема совершенно неожиданным образом немного прояснилась. Вы вправе решить, что Декстер тупица, поскольку не связал все концы раньше, однако, когда монета все же упала, у меня возникло сильное желание хлопнуть себя полбу. Не исключено, что пиво в доме Риты вызвало в моем мозгу короткое замыкание, сильно ослабив умственные способности.

Теперь я не сомневался, что неожиданный визит вашингтонской шишки состоялся благодаря моей персональной Немезиде — сержанту Доуксу. По управлению ходили туманные слухи, будто его служба в армии была не совсем обычной, и теперь я начинал верить в это. Реакция Доукса, когда он увидел на столе это существо, была не шоковой. Сержант не выказал ни гнева, ни отвращения. Он испытал более любопытное чувство. Узнавания. Еще на месте преступления Доукс объяснил капитану Мэттьюзу, что это значит, и подсказал, с кем следует переговорить. Этот кто-то прислал Чатски. Решив во время совещания, что Доукс и Чатски знакомы, я не ошибся. Доукс знал, что произошло, Чатски тоже знал — и даже, вероятно, больше, чем сержант. Он прибыл, чтобы замять дело. Поскольку Доуксу было известно о подобных делах, имелся способ заглянуть в его прошлое, использовав против него, и снять, таким образом, оковы с несчастного Узника Декстера.

Это была цепь блестящих выводов на основе холодной логики, и я радостно встретил возрождение своего гигантского ума, мысленно погладив себя по голове. Хороший мальчик, Декстер. Умница.

Всегда приятно, когда ход событий подсказывает, что ваша высокая оценка собственной личности иногда оказывается оправданной. Но в данном случае на кону стояло нечто большее, нежели самооценка Декстера. Если Доукс вынужден что-либо скрывать, я окажусь на шаг ближе к тому, чтобы возобновить свой бизнес.

Динамит-Декстер особенно хорош в нескольких родах деятельности, часть которых можно осуществлять и публично. В частности, он отлично умеет пользоваться компьютером для поиска информации. Я развил в себе эту способность, чтобы быть полностью уверенным в своих новых друзьях типа Макгрегора и Рейкера. Она избавляет от малоприятного процесса расчленения по ошибке не того человека. Но и это еще не все. Обожаю общаться с подобными типами в виртуальном пространстве, чтобы напомнить им об их деятельности. Лишь после этого я отправляю своих «товарищей по играм» в страну снов. В общем, компьютеры и Интернет — прекрасные инструменты для поиска.

Итак, если Доукс что-нибудь скрывает, думал я, то до этого можно докопаться или по меньшей мере зацепиться за тонкую нить, которую стану разматывать до тех пор, пока не начнет выползать на свет темное прошлое сержанта. А когда обнаружу это темное… Наверное, я выгляжу наивным, полагая, будто сумею использовать гипотетическую информацию, чтобы заставить его слезть с моей шеи, но шансы — и неплохие — у меня имеются. Нет, я, конечно, не столкнусь с ним лицом к лицу и не потребую, чтобы он прекратил, и если он этого не сделает… Прямая конфронтация с Доуксом была бы с моей стороны не самым мудрым шагом. Это попахивало шантажом, к которому я отношусь резко отрицательно. Но информация — сила, и я наверняка найду способ использовать то, что обнаружу. Я предоставлю ему возможность подумать о вещах, не требующих слежки, мешающей Декстеру совершать его крестовый поход во имя благопристойности. Человеку, вдруг обнаружившему, что на нем горят штаны, не до коробка спичек в руках другого.

Итак, я, вполне довольный собой, двинулся по коридору в свой крошечный загон в лаборатории вещественных доказательств, чтобы приступить к делу.

Через несколько часов я располагал всем, что сумел накопать. Досье сержанта Доукса содержало на удивление мало подробностей. То, что я нашел, заставило меня от удивления открыть рот. Оказывается, Доукс имел имя! Его звали Альберт. Я не слышал, чтобы его когда-нибудь так называли. Невообразимо. А я-то считал, что уже при крещении он получил имя — Сержант. И рожден он был — нет, вы только представьте — в городе Уэйкросс, штат Джорджия. Интересно, когда закончатся все эти чудеса? В досье содержалась еще более важная информация. Прежде чем прийти в наше управление, сержант Доукс был… сержантом Доуксом. В армии. И не просто в армии, а в армейском спецназе! Я вообразил сержанта Доукса в компании лихих зеленых беретов, марширующим рядом с Джоном Уэйном. Эта картина вызвала у меня такой прилив воодушевления, что я принялся напевать военный марш.

Досье содержало сведения о полученных сержантом благодарностях и медалях, но я нигде не обнаружил описания героических дел, за которые его представили к наградам. Тем не менее, узнав этого человека лучше, я стал мыслить более патриотично. Значительная часть досье практически не содержала каких-либо подробностей. Обращал на себя внимание лишь отрезок службы в восемнадцать месяцев, названный «специальным заданием». Доукс служил в качестве военного советника в Эль-Сальвадоре; вернувшись домой, проработал шесть месяцев в Пентагоне, а затем, выйдя в отставку, осчастливил своим появлением наш благословенный город. Полицейское управление Майами, страшно обрадовавшись появлению украшенного наградами ветерана, сразу предложило ему весьма выгодный контракт.

Значит, Эль-Сальвадор… Даже не являясь фанатом истории, я все же припомнил, что события в этой стране были похожи на фильм ужасов. Тогда на нашей Брикелл-авеню проходили марши протеста. Я не помнил их точных причин, но это можно было без труда выяснить. Я снова врубил компьютер, вышел в он-лайн и, великий Боже, получил то, что хотел. Эль-Сальвадор во времена Доукса являл собой цирк с тремя аренами, на которых постоянно насиловали, пытали, издевались, убивали и обзывали друг друга непристойными именами. Почему никто не догадался пригласить в этот благословенный край меня?

Я получил кучу информации, размещенной на сайтах правозащитных групп. Они очень громко, почти визгливо, сообщали о том, что происходило в этой стране. Но из их шумных протестов ничего не вышло. Для правозащитников это, наверное, было очень тяжело. Даже общество покровительства животных добилось лучших результатов. Эти же бедняги проводили расследования, публиковали результаты, рассказывая об изнасилованиях, электродах и прочих орудиях пыток. Они сопровождали свои изыскания фотографиями, диаграммами и списками бесчеловечных монстров, приносящих страдания широким людским массам. В итоге бесчеловечные монстры благополучно переселились на Лазурный берег, в то время когда остальной мир бойкотировал рестораны за плохое обращение с цыплятами.

Это вселило в меня надежду. Если меня когда-нибудь схватят, начну протестовать против производства молочных продуктов и тут же окажусь на свободе.

Имена и исторические реалии Эль-Сальвадора мало что мне говорили. Так же как и названия организаций. Судя по всему, события в Сальвадоре превратились в драку «всех против всех», и хороших парней там просто не осталось. Несколько шаек плохих парней сражались между собой, и простой люд оказался между двух огней. Соединенные Штаты тайком поддерживали одну из шаек, несмотря на то что она, подобно другим бандам, горела желанием стереть бедняков в порошок. И именно эта шайка привлекла мое внимание. Произошло нечто такое, что обратило ход событий в ее пользу. Возникло какое-то страшное обстоятельство, о сути которого никто не говорил, но оно заставляло людей с ностальгией вспоминать о железном стержне в заднем проходе.

Чем бы ни был вызван страх, но по времени его возникновение совпадало с командировкой сержанта Доукса в Эль-Сальвадор.

Я откинулся на спинку своего рахитичного вращающегося кресла. Так… Любопытное совпадение. Примерно одновременно в Сальвадоре произошли три события: туда прибыл сержант Доукс, там появилась какая-то новая страшная пытка, и Соединенные Штаты проявили тайную любовь к одной из группировок. Каких-либо доказательств того, что три явления между собой связаны, естественно, не существовало, но я не сомневался, что все они — три горошины в одном стручке. Мою уверенность подтверждало то, что двадцать с лишним лет спустя эти горошины устроили трогательную встречу в Майами. Я говорю о сержанте Доуксе, Чатски и о том, кто изготовил ту штуку на столе. Мне стало казаться, что таблица А наконец может найти свое место в диаграмме Б.

Я отыскал свою крошечную струнку. И если бы я смог отыскать способ потянуть за нее…

Ку-ку, Альберт.


Обладание информацией — далеко не все. Иное дело, когда ты полностью понимаешь ее и знаешь, как ею можно распорядиться. А мне пока известно лишь то, что Доукс находился в Эль-Сальвадоре как раз в то время, когда там произошло нечто очень скверное. Полагаю, Доукс лично в ужасах не участвовал, но в любом случае Это делалось с санкции правительства США. Тайно, разумеется, что вынуждает меня в очередной раз спросить: каким образом это стало всем известно?

Однако и сейчас существует некто желающий держать все это под ковром. В данный момент этот некто был представлен мистером Чатски, компаньонкой которого выступала моя дорогая сестричка Дебора. Если бы я получил от нее помощь, то сумел бы выжать кое-какие подробности и из Чатски. Что получится, увидим, но уже можно начинать.

Все это выглядело чересчур просто, что сразу и нашло свое подтверждение. Я позвонил Деборе и пообщался с автоответчиком. Звонок на ее сотовый закончился также безрезультатно. До конца дня Дебора отсутствовала на рабочем месте, что означало: «Оставьте, пожалуйста, свое сообщение». Когда я попытался вечером позвонить сестре домой, там ее не оказалось. Окончательно отказавшись от попыток связаться с Деборой, я выглянул из окна и увидел, что Доукс припарковался на своем любимом месте на противоположной стороне улицы.

Из-за лохматого облака выползла половинка луны и пробормотала мне что-то. Но с ее стороны это была лишь напрасная трата сил. Как бы ни хотел я выскользнуть из дома, чтобы начать приключение «Рейкер», сделать этого я не мог. До тех пор, пока под моими окнами, как приобретенная по дешевке совесть, маячит «форд-таурус» отвратительного каштанового цвета. Я отвернулся от окна и посмотрел, нет ли рядом чего-нибудь такого, что можно пнуть ногой. Вечер пятницы, а мне не позволяют выйти на воздух и побродить в компании Темного Пассажира. И это еще не все. Дело дошло до того, что я даже не могу поговорить по телефону со своей сестрой. Иногда трудно представить, какой ужасной бывает жизнь.

Я походил по квартире, но добился лишь того, что покалечил большой палец правой ноги. Позвонил Деборе еще два раза, и ее еще два раза не оказалось дома. Снова выглянул в окно. Луна немного переместилась, Доукс же остался на месте.

Ну, хорошо. Возвращаемся к плану Б.

Через полчаса я уже сидел на кушетке Риты с банкой пива в руке. Доукс двинулся следом за мной, и я, не боясь ошибиться, мог предположить, что он сидит в машине на противоположной стороне улицы. Я надеялся, что от этого занятия он получает столько же удовольствия, сколько и я — то есть меньше, чем немн