КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 615031 томов
Объем библиотеки - 955 Гб.
Всего авторов - 243076
Пользователей - 112825

Впечатления

Влад и мир про Мамбурин: Выход воспрещен (Героическая фантастика)

Прочитал 1/3 и бросил. История не интересно описывается, сплошной психоанализ поведения людей поставленных автором в группу мутантов. Его психоанализ прослушал уже больше 5 раз и мне тупо надоело слушать зацикленную на одну мысль пластинку. Мне мозги своей мыслью долбить не надо. Не тупой, я и с первого раза её понял. Всё хорошо в меру и плохо если нет такого чувства, тем более, что автор не ведёт спор с читателем в одно рыло, защищая

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Телышев Михаил Валерьевич про Комарьков: Дело одной секунды (Космическая фантастика)

нетривиально. остроумно. хорошо читается.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Самет: Менталист (Попаданцы)

Книга о шмоточнике и воре в полицейском прикидке. В общем сейчас за этим и лезут в УВД и СК. Жизнь показывает, что людей очень просто грабить и выманивать деньги, те кому это понравилось, никогда не будут их зарабатывать трудом. Можете приклеивать к этому говну сколько угодно венков и крылышек, вонять от него будет всегда. По этому данное чтиво, мне не интересно. Я с 90х, что бы не быть обманутым лохом, подробно знакомился о разных способах

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Dce про Яманов: "Бесноватый Цесаревич". Компиляция. Книги 1-6 (Альтернативная история)

Товарищи, можно уточнить у прочитавших - автор всех подряд "режет", или только тех, для которых гои - говорящие животные, с которыми можно делать всё что угодно?!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Аникин: В поисках мира (Попаданцы)

Начало мне по стилистике изложения не понравилось, прочитал десяток страниц и бросил. Всё серо и туповато, души автора не чувствуется. Будто пишет машина по программе - графомания! Такие книги сейчас пекут как блины. Достаточно прочесть таких 2-3 аналогичных книги и они вас больше не заинтересуют никогда. Практика показывает, если начало вас не цепляет, то в конце вы вряд ли получите удовольствие. Я такое читаю, когда уже совсем читать

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Дейнеко: Попал (Альтернативная история)

Мне понравилась книга, рекомендую

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Яманов: Режиссер Советского Союза — 4 (Альтернативная история)

Админы, сделайте еще кнопку-СПАСИБО АВТОРУ

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Дорогие мои старики Из переписки с родителями в военные годы (1941-1945) [Константин Михайлович Симонов] (fb2) читать постранично


Настройки текста:





КОНСТАНТИН СИМОНОВ


ДОРОГИЕ МОИ СТАРИКИ


Из переписки с родителями в военные годы (1941 — 1945).


Публикация, подготовка текста и комментарии Екатерины Симоновой-Гудзенко


Публикация, подготовка текста и комментарии (кроме специально отмеченных) Екатерины Симоновой-Гудзенко. Комментарии Константина Симонова внутри текста даны в круглых скобках.


Предисловие


Когда я готовил к печати книгу своих военных дневников «Разные дни войны» я иногда уже прибегал к помощи моих, сохранившихся с того времени, писем к родителям, чтобы уточнить те или другие забывшиеся подробности своей жизни, а главным образом работы.

Сделанные мною теперь обширные выписки из писем матери и отца времен войны, я перемежаю своими, иногда приведенными полностью, иногда с купюрами, письмами к ним обоим. В меру сил я выстроил эту переписку последовательно, по датам, чаще точным, а иногда — приблизительным, установленным по косвенным признакам.

Быть может, для полноты картины следовало бы дополнить письма еще и телеграммами, но кусочки пожелтевших телеграфных лент наполовину поотклеивались, мешая прочесть написанное. Да и когда телеграммы изредка сохранились полностью — из них все равно много не вычитаешь — телеграммы военного времени не имели права содержать больше двадцати слов, включая адрес и подпись. И строки лежащих передо мною старых бланков напоминают только об одном: как, находясь в разлуке, мы спешили, обгоняя письма, сообщить друг другу — что живы и здоровы.

Переписка с родителями — не только часть моей собственной жизни в годы войны, но, как мне думается — и нечто более существенное. Называть это связью поколений — было бы слишком громко. Но какая-то частица этой общей связи здесь наверно присутствует, как и в истории всякой другой семьи на таком драматическом отрезке общественной и семейной жизни — как война.

Через много лет после войны и незадолго до смерти отца я написал небольшую поэму, так и названную «Отец». В поэме этой есть строки о письмах моих родителей в годы войны:


«Ни страха в письмах, ни тоски,

За всю войну — ни слова,

Хотя вы с мамой старики,

И сына нет второго…»


Сказанное в стихах — правда, и я горжусь тем, что, перечитывая письма родителей, не встретил в них ни единой строчки, нарушавшей бы в моих глазах цельность их взгляда на войну и на исполнение долга, легшего на плечи людей далеких им или близких — безразлично.

Отец писал и реже, и короче.

Мать писала чаще, подробнее, иногда по много страниц, это вынудило меня ко многим сокращениям. Не уклонюсь от истины — некоторые из этих сокращений связаны с повторяющимися описаниями нелегкого быта эвакуации. Мать, на которую, как на женщину, ложилось большинство всяческих невзгод, боролась с собой, — старалась поменьше об этом — и все-таки тяжелая повседневность выплескивалась в письма помимо ее воли. И она потом жалела об этом, и случалось, то серьезно, то с долей юмора, в следующих письмах сама казнила себя за вырвавшиеся у нее жалобы.

Своими сокращениями в письмах матери я не пытался приукрасить эвакуационный быт, тем более, что я располагал большими возможностями помогать своим старикам, чем многие другие люди. Я делал эти сокращения исходя только из одного — допустив простую мысль: а вдруг мать представила бы себе, что ее старые письма буду читать не только я, а и другие люди — что она сама оставила бы в них и что зачеркнула? Зная и силу ее характера, и порывистость ее натуры, и в то же время ее способность быть трезвым судьей собственных слов и поступков, я мысленно всякий раз пытался представить себя на ее месте и сокращал то, что, по-моему, сократила бы она сама.

Понимаю, как небезошибочен такой критерий. Но спросить — не ошибся ли? — теперь не у кого.

В годы войны, как и всегда, мать стремилась прочесть все написанное мною и высказать мне свое мнение сразу же, как только ей это удавалось. Как правило, она очень сильно преувеличивала достоинства сделанного мною, в этом сказывалось материнское чувство, подавлявшее все остальное.

Но когда, несмотря на это чувство, у нее возникали неудовлетворенность, недоумение, а тем более тревога за меня и протест против того, что я делаю — она писала то, что подумала, резко и даже сурово, на грани жестокости. Случалось, что самые резкие из своих писем она не отправляла, но и не уничтожала их, а давала мне их читать в своем присутствии, дождавшись, чтоб мы увиделись, и я имел возможность ответить ей, сидя рядом с нею.

Делая выписки из ее писем, я не прошел ни мимо похвал, ни мимо порицаний матери. И это относится не только к ее оценкам написанного мною, но и к некоторым сторонам самой моей жизни.

В своих собственных письмах я сделал