КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 468911 томов
Объем библиотеки - 684 Гб.
Всего авторов - 219115
Пользователей - 101734

Впечатления

Stribog73 про И-Шен: Сила Шаолиня. Даосские психотехники. Методы активной медитации (Самосовершенствование)

Конечно, даосская техника активной маструбации весьма интересна для тех, у кого нет партнера по сексу, как у шаолиньских монахов. И это весьма оздоровительное занятие в прыщавом возрасте.

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
Алекс46 про Круковер: Попаданец в себя, 1960 год (СИ) (Альтернативная история)

Графоманство чистой воды.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
чтун про Васильев: Петля судеб. Том 1 (ЛитРПГ)

Дай бог здоровья Андрею Александровичу; и чтобы Муза рядом на долгие годы!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Шаман: Эвакуатор 2 (Постапокалипсис)

Огрызок, автор еще не дописал 2 книгу.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
медвежонок про Кощиенко: Айдол-ян - 4. Смерть айдола (Юмор: прочее)

Спасибо тебе, добрая девочка Марта за оперативную выкладку свежего текста. И автору спасибо.
Еще бы кто-нибудь из умеющих страничку автора привел бы в порядок.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
каркуша про Жарова: Соблазнение по сценарию (Фэнтези: прочее)

Отрывок

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

И снова здравствуйте! (fb2)

- И снова здравствуйте! [СИ] (а.с. Настоящее прошлое [Злотников] -1) 967 Кб, 276с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Роман Валерьевич Злотников

Настройки текста:



Предисловие и Глава 1

Я стоял на сцене Dorothy Chandler Pavilion, и смотрел на совсем не худенькую и не очень-то симпатичную, но чертовски талантливую и обаятельную американку средних лет, с улыбкой протягивающую мне микрофон. Мы с ней были достаточно близко знакомы. А как иначе — всё-таки, как-никак, она снималась в трёх моих фильмах. Так что она смотрела на меня вполне доброжелательно и, даже, поощряюще. Мол, давай, приятель, вперёд — ты добился своего и вознёсся на самую вершину мира. Покажи же ему как ты крут! Она даже не представляла, насколько точно угадала мои намерения… Я взял микрофон и оглянулся. Позади меня стояла целая толпа — Гай, Квентин, Анджелина, Бред, Кейт и старина Картрайт, который, как обычно, обильно потел и потому даже здесь, на сцене, старался исподтишка вытереть лицо и обширную лысину ставшим уже почти насквозь мокрым платком. Моя команда… Те, кто помог мне сделать самую крутую молодую студию Голливуда. Они были пока ещё очень молоды, но уже, без всякого сомнения — звёзды. Я тихонько вздохнул. Простите, ребята, но после того, как я скажу всё, что собираюсь, у вас начнётся очень тяжёлый период. И, возможно, кое-кто из вас не сможет пережить его без потерь. Без очень тяжёлых потерь… Да и ты, Вупи, тоже прости. После всего что я сейчас скажу, тебя вряд ли когда-нибудь ещё пригласят вести церемонию награждения «Оскаром». Но так надо!

Я сделал шаг вперёд и, с извиняющейся улыбкой взял микрофон из рук Вупи Голдберг. После чего повернулся к залу, наполненному тремя тысячами без сомнения самых красивых, ухоженных, роскошно одетых, богатых и невероятно успешных людей планеты Земли, за которыми в прямом эфире с жадностью наблюдало ещё несколько десятков миллионов человек, и поднёс его к губам…

* * *
Это утро началось вполне обычно. Я проснулся около шести часов и долго лежал, собираясь с силами для того, чтобы встать. Если тебе восемьдесят девять, то твой день, как правило, начинается с боли. Ноют суставы. Колет в боку. Позвоночник раздражённо напоминает о том, что ты лежал целых шесть часов. Да мало ли болячек успевает накопить организм к этому возрасту? Но я не жаловался. Всё равно ведь вариантов нет. Теломерная терапия сохраняет эффективность где-то до пятидесяти пяти, максимум шестидесяти лет, а появилась она когда мне как раз шестьдесят и стукнуло. Ну а более-менее приемлемой по цене стала вообще лет пятнадцать назад. Самый же дешевый курс «эмаосент-восстановления», которое, как говорят, является достаточно эффективным в любом возрасте, до сих пор стоил от десяти миллионов. Ну а таких денег не было не то, что у меня, но и у всей семьи в целом… Нет, идея «собрать папе/дедушке/прадедушке» у родных регулярно возникла, особенно у самых молодых представителей семьи — внуков и правнуков, но я её успешно блокировал. На курс они, может быть, и собрали бы, но точно при этом залезли в долги, которые потом долго очень отдавали. А у большинства ведь уже и свои семьи имеются. Ну или планируются в ближайшем будущем… Так что незачем ради такого старика как я в долги залезать. Им и так найдётся на что кредиты набирать. Дети, жильё, а там и собственная теломерная терапия на подходе. Первые-то курсы довольно дёшевы, а вот уже начиная с третьего цена начинает расти практически по экспоненте… Вследствие чего выбора у меня особенно не было — или живи и страдай, или умри. Умирать же пока не очень хотелось. Да и страдания были, по большей части, именно по утрам. То есть с момента как проснулся и до того, пока не сделал зарядку.

Полежав где-то минут пятнадцать, я решил, что пора прекращать маяться ерундой и пора вставать.

— Эхк… — ноги с кровати удалось скинуть с большим скрипом и слегка застонав.

— Уфпв… — захрустевший позвоночник выразил своё неудовольствие резкой болью, заставив меня замереть на несколько мгновений.

— Ы-ых, — подъём на ноги обошёлся уже легче, заставив лишь слегка охнуть и напрячь дрябловатые старческие мышцы. Боль же, сопроводившая это движение, на фоне двух предыдущих казалась почти незаметной.

Сделав шаг вперед, я выдохнул и остановился перед комодом, над которым висело довольно большое зеркало, после чего оглядел себя и повёл плечами. Да уж, красавчик… Седой всклокоченный со сна чубчик надо лбом, который из-за парочки солидных залысин казался куда большим, чем он был на самом деле, лицо, изрезанное морщинами будто грецкий орех, и дряблая кожа, густо покрытая пигментными пятнами. Я криво усмехнулся своему отражению и, глубоко вздохнув, наклонился вперед, положив ладони на комод.

Первые движения чжэнъяцзянь прошли со скрипом и хрустом. Но с каждым прогибом позвоночник гнулся всё легче и легче. Затем пошли цзяоча шуанлуньбэй, а после них — оба жаохуань. Сначала жаохуань даньби, а потом и жаохуань цзою. После махов руками я перешёл к ногам. Чжэнбаньтуй, цэятуй, хоуятуй… В оздоровительном ушу все базовые движения достаточно просты. Чуть более сложно правильно дышать. Ну да технику ти я вообще не использовал. Она применяется во время акробатических элементов или прыжков — а это явно не мой вариант. Мне достаточно просто на ногах стоять более-менее уверенно. Но и переходы от тоу к шэнь и уж тем более к цзю тоже не сахар. Чуть сбился — и всё. Эта песня хороша — начинай сначала. Что же касается всякой мистики типа ци — то я в это просто не верил. Энергии, силы — да чушь всё это… Нет, время от времени возникали некие странные ощущения, но я считал это либо результатом самовнушения (хоть я и считал это чушью, но ведь что телевизор, что интернет чуть не лопались от всяких разглагольствований на эту тему), либо просто итогом хорошей разминки. Кровь быстрее побежала и всякие хрящики, связки, суставы хорошенько размялись — вот и срабатывает этакий «эффект плацебо» …

По идее, можно было бы не заморачиваться этой модной восточной муйнёй, а делать какой-нибудь из обычных армейских комплексов вольных упражнений на шестнадцать счетов, но пять лет назад, когда умерла жена, и я свалился в депрессию, внук взял и оплатил мне занятия в секции у-шу. И не просто оплатил, а ещё и каждый день срывался с работы и лично отвозил меня на занятия, а потом забирал и привозил домой. Вот я как-то и привык. Да и внука не хотелось обижать… Впрочем, тогда меня пасли все. И дочь, которой нынче уже исполнилось шестьдесят один, и сын, которому стукнуло пятьдесят четыре, и внуки — все семеро, и, даже, старшие правнуки. Особенно Алёна. Прабабушкина любимица. Недаром её и назвали в честь прабабки… Правнучка вообще переехала ко мне и спала в соседней комнате. Даже на свиданья с мальчиками отсюда бегала… Уж больно по мне тогда ударила смерть жены. Всё-таки шестьдесят лет вместе — это не шутка!

Закончив с зарядкой, я выдвинул верхний ящик комода, на который опирался при выполнении упражнений, и, достав свежее полотенце, двинулся в душ. В хорошо размятом теле боли почти не чувствовалось. Так — редкие отголоски. Ну и суставы похрустывали…

Когда я вышел из душа, в квартире обнаружился гость. Вернее, гостья.

— Привет, дедуль, я на минутку! — Алёна чмокнула меня в щеку и тут же плюхнулась к компу. — Я тебе там омлетик сварганила пока ты мылся. Завтракай!

— Что у самого руки отсохли бы? — пробурчал я, направляясь на кухню. — Совсем что ли инвалид? — но на сердце всё равно потеплело. Внуки и правнуки регулярно забегали ко мне по утрам — проведать, спросить надо ли чего, сгонять в магазин, но завтраки мне делала только Алёна.

— Де-ед, — догнал его звонкий голосок правнучки, когда я уже вышел из комнаты, — а какой у тебя пароль на компе? Напомни, а…

— Ты же знаешь?! — удивился я.

— Да забыла уже! Он у тебя такой замороченный…

— И никакой не замороченный. Всего семь цифр. Это номера выигрыша американской лотереи…

— За которым никто не пришёл, — весело закончила за меня Алёна. — Это случилось в девяносто каком-то году. Помню-помню, ты мне рассказывал. Но сами цифры я забыла. И цифр точно не семь, а больше.

— Семь, — категорично заявил я. — Просто большая часть — двойные, — и без запинки продиктовал весь набор.

— Вошла! — весело крикнула правнучка, когда я отрезал первый кусок омлета. — И чего ты попроще что-нибудь не поставишь?

— Потому что чего попроще я могу забыть. А этот пароль у меня намертво в память вбит, — усмехнулся я. — Ещё с тех же девяностых, — а потом вздохнул. Ну да, когда я впервые прочитал о том казусе в какой-то жёлтой газетке, которых в девяностые выходило туева хуча, мне страстно захотелось, чтобы все эти выигранные кем-то миллионы взяли и свалились мне на голову. Вот так, внезапно… Я вообще в тот момент дико мечтал разбогатеть. И, поскольку никакой легальной или, хотя бы, реальной возможности сделать это у меня тогда не было, я мечтал о всяких невозможных случаях. Мол, иду вечером со службы, а тут из-за поворота вылетает «шестисотый» — а за ним погоня. Менты! Или там «джип», ну который «широкий». Конкуренты, то есть. Ну и перестрелка! И тут — раз, в преследуемом «шестисотом» открывается окно, из которого в кусты вылетает дипломат. А когда вся эта кавалькада скрывается вдали, я тихонько подбираюсь к дипломату, а там — опа, баксы! Сто тысяч! А может даже и сто пятьдесят… Большие суммы мне тогда представить было сложно. Да и вообще казалось, что и ста тысяч хватит на всё. Самая супер-пупер четырёхкомнатная квартира в нашем городке стоила тысяч шестьдесят. Машина… «Волга» стоила меньше десяти тысяч баксов. Лада «девятка» меньше семи. За схожую сумму можно было купить «Опель-рекорд» или «Форд-сьерру» лохматого года, которые уже начали появляться на просторах рассыпавшейся страны, а если чуток добавить — то и «Ауди-100» модели «крокодил». Ещё из иномарок у нас были в доступе подержанные «японцы», которые гоняли через всю страну с Дальнего востока по раздолбанным грунтовкам и «зимникам», да понтовые «шестисотые» и те же «широкие». Но последние стоили совсем уж конски и даже в мечтах в качестве кандидатов на собственный автомобиль мной тогда не рассматривались. Машина ценой в двухкомнатную квартиру — да нафиг такое счастье!

Ещё я тогда с жадностью читал истории о найденных кладах, о ценностях, изъятых у арестованных воров в законе и раскрытых шпионов. И не только читал — я завел себе блокнот, в который выписывал подобную информацию — где, что, сколько, как нашли. Как морок какой-то тогда охватил…

Впрочем, продолжалось это недолго. До «МММ». Ну, да, я тоже в это вляпался. Нет, потерял я по сравнению с большинством тех, кто влез в это дело, немного — долларов двести… Впрочем, это смотря с чем сравнивать. Тогда двести долларов примерно соответствовали полутора моим месячным зарплатам. А копил я их втайне от жены почти два года. Так что сами считайте — много это тогда было для меня или немного…

— Ну всё, дед, я побежала, чмоки! — звонкий голосок Алёны раздался из комнаты, когда я уже допивал чай.

— Беги уж, шебутная… — пробурчал я в ответ, но меня уже никто не услышал. В прихожей хлопнула дверь, и квартира снова погрузилась в утреннюю тишину.

Таблеток было шесть. Потому что была среда. Во вторник и пятницу мне надо было принимать по восемь. А в воскресенье всего три. Так что, закончив с завтраком, я вытащил из ящика упаковки с блистерами и аккуратно разложил таблетки на салфетке, поставив рядом полный стакан воды. После чего ухватил первую, синенькую, которая «от давления», и забросил её в рот, запив двумя глотками воды. Второй пошла «от сердца». Затем обычный аспирин, который я принимал «для разжижения крови». Нет, были и более продвинутые препараты, но стоили они раз в пятнадцать дороже, так что нафиг-нафиг… Ну а после пошли все остальные.

Покончив с таблетками, я минуту посидел, а потом встал, вернулся в комнату и занял кресло перед компом, нагретое убежавшей правнучкой. Эта стрекоза даже не закрыла открытые «окна». И чего это она тут смотрела? Перинатальные центры Москвы? Оп-па…

После появления «теломерной терапии» демографическая ситуация в мире в который раз радикально поменялась. Ну, как минимум, в наиболее развитой его части… Дело в том, что самым приемлемым возрастом для старта этой терапии считались двадцать пять лет. Тот есть тот момент, когда организм находиться на пике, но процессы естественного роста уже точно завершились. Потому что теломерная не только почти в два раза замедляла процессы старения организма, но и, параллельно, ещё точно так же замедляла и процессы его развития. Не все и не настолько же, но, скажем, процесс формирования мышечной массы точно замедлялся. Как и процесс формирования новой костной ткани. То есть тем же спортсменам и выздоравливающим приём этих препаратов был категорически противопоказан. И с беременностью дело обстояло точно так же — приём препаратов теломерной терапии во время беременности гарантировано проводил к недоразвитию плода… Всё это привело к тому, что, вопреки всем прежним тенденциям, «мамочки» резко помолодели. Большинство молодых женщин теперь предпочитало поскорее родить двоих-троих детей подряд, чтобы к двадцати пяти годам уже выполнить, так сказать, свой долг перед семьёй и природой и спокойно «сесть» на теломерную терапию. Чем плохо-то в пятьдесят пять лет, то есть в возрасте, когда эффективность теломерной терапии резко падает, а затраты на неё сильно возрастают, иметь организм, которому биологически только-только исполнилось сорок…

Так что всё было закономерно. Алёне уже двадцать, замуж выскочила полгода назад — самое время рожать. Но, всё равно — новость ошеломила. Я встревоженно нахмурился. А потом похлопал по карману рубашки и досадливо сморщился. Вот ведь растяпа — «валидол» на кухне забыл! На самом деле эти капсулы назывались как-то по-другому, куда боле заковыристо, но предназначались для того же самого, для чего и валидол. Вот я их так и называл. Стар уже всякие заковыристые слова запоминать… Потом перелистнул пару окон. Да уж, выросла девочка… а и хорошо! Жизнь продолжается, дети рождаются — чему тут печалиться-то? Я улыбнулся и, закрыв окна, открытые правнучкой, вывел на экран текст своей новой книжки.

Писателем я стал совершенно неожиданно для себя. Скажи мне кто году, эдак, в девяностом, что меня ждёт подобная стезя — я долго ржал бы и крутил пальцем у виска. Потому что всегда не любил писать. Ну вот совсем. Ненавидел практически. Преподаватели в военном училище регулярно гнобили меня за слишком скудные и куцые конспекты, а когда я выпустился и стал молодым взводным, то любой проверяющий, который прибывал на мои занятия с личным составом, непременно отмечал в замечаниях, что «план-конспект занятий недостаточно проработан». И вот на тебе такой поворот… А вот читать я любил с детства. Да что там любил… я просто глотал книги! Может оттуда всё и пошло. Ну, типа, не нашёл книгу, которую захотел прочитал — вот и пришлось написать её самому…

Проработав до полудня, я поднялся из-за стола и, со скрипом потянувшись, двинулся в прихожую. Одеваться. Каждый день, если на улице не было дождя или сильного ветра, у меня была двухчасовая прогулка в парке, расположенном неподалёку от дома, за время которой я должен был находить не менее шести километров. Пока жена была способна ходить — мы гуляли вместе. У нас даже были отработаны два основных маршрута, которые назывались: «вокруг озера» и «вокруг двух», а также дополнительный, «включающийся» после того, как пройдены основные. Он именовался «а давай ещё вокруг оврага кружок сделаем»? Но и после её ухода прогулки так же остались непременным пунктом распорядка. Ибо старые суставы просто не выдерживали долгого ограничения подвижности при работе за компьютером. Так что если, не дай бог, у меня начинало, как я это называл, «переть», то есть текст шёл, да так, что я забывал о времени и пропускал установленные сроки прогулки, то подобный «творческий порыв» всегда заканчивался тем, что в конце него я выбирался из-за компа кряхтя, подвывая и упираясь кулаком левой руки в занемевшую поясницу. Ну и коленки тоже начинали вовсю «стрелять» болью. Так что даже во время подобных «творческих порывов» приходилось всё равно следить за временем и выбираться на прогулку, наступая, так сказать, на горло собственной песне… Впрочем, подобные «порывы» нынче случались у меня не так уж и часто. Последний такой был, дай бог памяти, месяца четыре назад, а то и раньше. А всё остальное время, наоборот, приходилось мучаться и напрягаться, выдавливая из себя новые строчки. Увы, после смерти жены работа над текстами шла очень уж туго. Похоже, вместе с её смертью из моей жизни ушло что-то очень важное и очень значимое, что, во-многом, и составляли её смысл. Но ничего более я делать не умел. Вот не завёл себе никакого хобби. Не собирал корешки и веточки в парке, чтобы делать из них всякие поделки, не выжигал на досках, не рифмовал стихов — только писал книги. А сидеть ничего не делая и тупо пялиться в телевизор у меня не получалось и раньше.

Первый, так сказать, «подход к снаряду» у меня случился ещё в школе. Начитавшись фантастики я взял, да и написал письмо братьям Стругацким. Так, мол, и так — хочу написать фантастический роман, сюжет такой-то. Если честно, писал, не надеясь на ответ. Ведь кто я — обычный школьник, а они — мэтры, гении, фигуры! Но, параллельно с этим, крутилась в голове потаённая мыслишка и о том, что я ох какой классный сюжет придумал. Так что может мэтры оценят и как напишут по нему книжку, на обложке которой, само собой, появятся не две, а три фамилии… Да, даже если и нет — всё равно, появится книжка, которую я хочу прочитать. Ну недаром же я её придумал! Ну ладно, не книжку, а тот сюжет, на основе которого её напишут…

Действительно оказалась немного другой. Мне ответили. Но письмо в руки я получил только через три месяца после того, как оно пришло. Эти три месяца мои мама с папой хранили письмо, мучаясь выбором — отдавать мне его или не отдавать. А ну как юному сынуле с неокрепшей психикой факт письма от столь знаменитых людей так врежет по мозгам, что они протекут? Но, потом, всё-таки, отдали. Письмо было от Бориса Натановича. Он по-доброму хвалил за задумку, советовал дерзать, но к работе отнестись серьёзно — сделать рисунки звездолётов, схемы планетных систем, нарисовать карту планеты, на которую прилетят космонавты… а ещё — заняться правописанием. Подучить правила, поработать над пунктуацией. Уж больно много ошибок наделал в письме будущий знаменитый писатель… Ответ и обрадовал, и разочаровал. Разочаровал тем, что вот не оценили мэтры и корифеи мой гениальный сюжет, не стали писать по нему книжку, то есть взяли и всю мою работу на меня же и скинули. И, поскольку, как уже упоминалось, писать я не любил — никакой книжки тогда не родилось. Хотя карту планеты и нарисовал. А также парочку звездолётов. Поскольку как раз в это же время заканчивал детскую художественную школу. Так что с рисованием у меня всё было более-менее. Не отлично, нет, а так — между тройкой и четвёркой. По меркам художественной школы, естественно… Хотя в общеобразовательной школе я учился как раз хорошо. Даже отлично. Вследствие чего являлся непременным участником всяческих общешкольных и городских олимпиад по физике и математике. А пару раз добирался и до республиканских…

Вернувшись с прогулки, я вытащил из холодильника одноразовые судки с готовой едой, которую, время от времени, заказывал в одной из служб доставки. Время от времени, потому что дети и внуки меня не забывали и регулярно подкидывали мне чего-нибудь вкусненького. Так что, по большей части, чего поесть из домашнего у меня почти всегда было. Ну а когда случались нестыковки — я вполне себе обходился службами доставки. Увы, сам я готовить не умел. Ничего. Даже извечно мужские блюда вроде шашлыка или ухи. В юности не сподобился, а потом с такой мастерицей как моя Алёнка учиться этому мне не было никакой необходимости…

После обеда работа пошла чуток поживее. Ну, дык, после прогулки-то… Мне вообще лучше всего думалось над сюжетом в движении. Это пошло ещё с военного училища. Про нашу «альма матер» шутили, что идти туда нужно только в случае, если хочешь научиться не только стрелять как ковбой, но и бегать как его лошадь. И, по большому счёту, были совершенно правы. Ежемесячно каждая курсантская рота уходила из училища на, минимум, два полевых выхода. Один из них — на стрельбище, располагавшееся в двадцати восьми километрах от училища, занимавшего комплекс зданий в самом центре Саратова, в паре кварталов от вокзала, напротив университета, первые постройки которого относились ещё к тридцатым годам прошлого столетия, а второй — в учебный центр, расстояние до которого составляло всего двадцать два километра. Причём, все три первых курса курсанты тихо материли учебный отдел, каковой исключительно по неизбывной тупости (ну а как иначе-то!) всегда планировал двухдневные выходы на стрельбище и трёхдневные в учебный центр на разные недели. Ведь дураку же ясно, что всё можно сделать за одну неделю. Ибо стрельбище и учебный центр располагались всего в шести с небольшим километрах друг от друга. То есть в понедельник можно было уйти в учебный центр, в среду вечером, после занятий, быстро добежать до стрельбища (шесть километров — это не слишком сложный марш-бросок длительностью не больше часа даже в полной выкладке), а в пятницу после обеда спокойненько выдвинуться обратно в училище… И только на четвёртом курсе, когда наш батальон прошёл через масштабные трёхдневные двусторонние учения, за время которых мы только маршами, без учёта разворачивания в боевые порядки и последующих учебных атак, а так же окапываний, ночных поисков и засад, отмахали сто пятьдесят восемь километров, после которых вернулись в расположение отнюдь не измученными и еле живыми, а вполне себе в полной готовности не только к бою, но и к увольнениям, до всех дошло почему нас ежемесячно так гоняли… Вот во время этих унылых ежемесячных маршей я и начал пересказывать ребятам из своего курсантского взвода книги, которые успел прочитать. А к концу второго курса прочитанные книги закончились, и я начал, так сказать, нести отсебятину. В начале четвёртого я в этом признался. Реакция оказалась вполне благожелательной:

— Да поняли мы уже всё давно. Ты не ссы — у тебя получается. Так что давай — неси свою пургу дальше!

Вот, похоже, именно тогда у меня и появилась привычка придумывать сюжет и эпизоды в движении…

Вечер прошёл скучно. Телевизор я разлюбил лет в пятьдесят. После того как окончательно разочаровался в Евроньюс. Наши новости я перестал смотреть лет за пять до этого. Интернет… да мне уже давно вообще мало что было интересно. Считая и фильмы, и игры, и блоги. Последние особенно не нравились. Благодаря тому, что при работе над книгами частенько приходилось буквально «по пояс» закапываться в ранее неизвестные сферы, я, годам к пятидесяти, стал весьма разносторонне образованным дилетантом. Да и попутешествовал мы в своё время довольно много. Сначала с семьёй, потому как я считал путешествия этаким дополнительным курсом образования для детей, а потом, когда они уже подросли и стали жить своей собственной жизнью, обзаведясь мужьями и жёнами, то вдвоём с моей Алёнушкой. Мы с ней вообще были большими любителями этого дела. Прокатиться на машине пять тысяч километров по Европе, посетив по пути полтора десятка городов в восьми странах? Да легко! Слава богу с деньгами у меня после того, как я начал писать, стало намного легче. Нет, на виллу с яхтой и «Bentley Bentayga» не накопил, но на жизнь и путешествия хватало. Во всяком случае тогда. Позже, болезнь жены изрядно проредила накопления, так что пришлось влезть в долги, которые я до сих пор потихоньку отдавал. Слава богу, есть друзья, которые сказали: «Отдашь — когда сможешь!» Но даже и при этом на жизнь хватало с запасом, и какую-нибудь бюджетную поездку, типа автобусного тура в Прагу или Будапешт я и теперь вполне мог себе позволить. Но после смерти моей любимой уже никуда особенно не тянуло. Тем более, что серия эпидемий начала двадцатых годов этого века заметно изменила правила поездок. И хотя системных ограничений типа виз у нас с Европой уже давно нет, более того, мы после всех тех кризисов и переформатирований, через которые прошёл Евросоюз в конце двадцатых уже как бы даже и сами давно та самая Европа, причём входим в её первый, то есть наиболее развитый и влиятельный слой, такого раздолья для путешествий как в десятые сейчас уже нет. Санитарные кордоны и санитарные патрули, кучи медицинских справок, дополнительные страховки — замучаешься готовиться. Так что путешествовать нынче стало уже не так удобно, как в те времена, когда мы с Алёнкой мотались по странам и городам на своей или арендованной машинах… Ну да вернёмся к теме, так вот — вследствие всего этого общий тезаурус у меня был довольно объемным. Ну и навыки работы с информацией имелись. То есть умел сопоставлять факты, выстраивать логические цепочки и перекрёстно перепроверять информацию. Вследствие чего подавляющее большинство популярных блогеров, существенная часть которых вещала под девизом: «Люди, а вот оно как на самом деле — а нам-то всё врали!», ничего кроме брезгливости у меня не вызывали. Как оно было на самом деле я знал лучше них, вследствие чего прекрасно понимал, что их блоги были переполнены тем же самым враньём не меньше, чем и официальные каналы. А у кого и больше… Ну а всякие там «распаковки», секреты домашних мастеров или упражнения для накачивания классных попок либо кулинарные премудрости, кухонные лайфхаки и всё такое прочее меня вообще никогда не интересовали. Нет, был период, когда я смотрел кое-каких тревел-блогеров, но и они быстро наскучили. Потому как они монтировали свои передачи, в основном, для тех, для кого все эти «дальние страны» были недоступной экзотикой. Для меня же они являлись воспоминаниями. То есть я, смотря их каналы, частенько вспоминал, что за углом вон того здания есть маленькая уютная таверна, где подают отличное мезе, а если пройти метров сто по набережной и перейти мостик — там будет великолепный военно-морской музей. Так что их ахи/охи/вздохи, насчёт того, как всё здесь ново, необычно и интересно, которыми были щедро сдобрены все эти репортажи, меня не привлекали, а раздражали.

Где-то в одиннадцать вечера мне пришлось вылезти из-за компа вследствие того, что у меня сильно разболелась голова. Держась за стеночку, я добрёл до кухни, залез в аптечку и сожрал горсть таблеток, после чего выбрался на балкон и просидел там около получаса прихлёбывая зелёный чай и ожидая пока они подействуют. Но боль всё не проходила. Некоторое время поколебавшись насчёт того — а не позвонить ли в «скорую» либо кому из детей или внуков, я решил, что не хрен никого беспокоить. Поздно, да и не первый раз такое случается — к утру пройдёт. Так что, допив чай, я встал и, осторожно, всё так же держась за стеночку, прошёл в ванную, где намочил полотенце, а затем доковылял до кровати и аккуратно лёг, положив на себе лоб этот компресс. После чего закрыл глаза. И умер.

1.

— Мальчик, мальчик, что с тобой?

Глаза не хотели открываться категорически. Да и вообще в теле чувствовалась сильная слабость. Плюс ко всему и голова, собака такая, всё ещё болела хоть вой.

— Мальчик… о господи! — звуки слышались тягуче и глухо, будто сквозь воду. — Эй! — сразу после этого возгласа послышался торопливый стук по дереву. — Эй, есть кто-нибудь! Тут ребенку плохо! У вас есть телефон? Надо срочно скорую!

Блин, и ребенку какому-то ещё плохо… И зачем стучать? Мобильника что ли нет? Поняв, что полежать в тишине всё равно не удастся, да и ребёнку следует помочь, я напрягся и открыл-таки глаза. Чёрт! Это где это я? Вокруг не было ничего похожего на мою квартиру. Вправо и влево простиралась узкая улочка, ярко освещённая жарким летним солнцем, а чуть впереди от неё отходил столь же узкий переулок. Если вспомнить, что вчера я гулял по парку, в котором даже к обеду лужи ещё стояли затянутыми тонким ледком, моё удивление было вполне понятным. Но-о-о… всё это было каким-то смутно знакомым. И даже родным. Однако, разобраться до конца мне не дали…

— Господи, мальчик, ты очнулся? Ну слава Богу! Как ты себя чувствуешь? Голова болит? — тут меня бесцеремонно завертели. И я этому никак не препятствовал. Потому что впал в ступор. Так мальчик — это я?!

— Да что с тобой? Голова не кружится? — в голосе бесцеремонно крутящей меня тетки появились раздражённые нотки. — Как тебя зовут?

— Не кьюжится, — пробормотал я на автомате. — Вома… — вот блин, я оказывается ещё и букву «р» не выговариваю. Это сколько же мне сейчас лет? Или не мне, а этому телу, в которое я попал. Но тогда меня точно зовут как-то по-другому. Блин, полжизни писал о попаданцах — и вот на тебе… Ох не спалиться бы!

— Говори где болит?

— Нигде, — я ответил с некоторым удивлением. Потому что голова внезапно прошла. От боли остались только слабые отголоски. Ну, типа тех, про которые ещё говорят «наболело». Да и вообще с каждой минутой я чувствовал себя всё лучше и лучше. То есть боль была последствием вселения сознания? Чёрт — ни хрена не понятно…

— А чего ж тогда ты на асфальте разлёгся? — раздражённые нотки в голосе тётки стало куда более явственными.

— Не знаю, — я пожал плечами, но затем на всякий случай выдал наскоро сляпанную, но, вроде как, непротиворечивую версию произошедшего: — Я шёл, а потом вот… упал.

— О, господи — тебя надо врачу показать! Ты где живёшь? Помнишь? — уф, с одним, похоже, справился — раздражённые нотки из голоса тётки исчезли. Идём дальше… Я огляделся. Блин! Это же улица Горького. Причём, не современная, а та старая, из детства. С редкими трёх и двухэтажными домами с одной стороны, и маленькими одноэтажными домиками с участком, с другой. В городе их почему-то называли «финскими», хотя, согласно городским легендам, строили их пленные немцы. В девяностые и начало нулевых эти домики были снесены, а на их месте были построены особняки и трёхэтажные дома на шесть-восемь квартир с гаражами на первом этаже. Но сейчас улица была точно такой, какой она мне помнилась из детства…

— Вон там! — я вытянул руку и показал тетке на один из трёхэтажных многоквартирных домов, тихо радуясь тому, что хоть с чем-то определился. Это был дом моих дедушки и бабушки, в котором я прожил вместе с ним с трёх и до восьми лет пока родители заканчивали институт в Арзамасе-16, а потом ещё отрабатывали обязательное распределение. Я их называл «дедуся» и «бабуся» и в первый класс пошёл под их фамилией. Вследствие чего народ, кто знал меня в первых трёх классах, потом ржал и дразнил меня шпионом. Потому что когда я учился во втором классе, вернулись мои папа с мамой, поэтому в четвёртый я пошёл уже под другой фамилией… Я с ностальгией вздохнул. Трёхэтажки были построены по роскошным сталинским проектам — с бомбоубежищами под ними, с кладовками в подвале на каждую квартиру, в которой хранилось всё — от запасов картошки и самодельной квашенной капусты на зиму и до велосипедов и рыболовных принадлежностей, с широкими лестницами и просторнейшими лестничными площадками. Потолки в квартирах были высотой три с половиной метра, а самая маленькая комната имела площадь в восемнадцати квадратов. А ещё там был длинный и широкий коридор по которому я в детстве гонял на трёхколёсном велосипеде… Вон этот дом, я до него почти дошёл!

— Так, пойдём, я отведу тебя домой.

Домой? Хм-м-м… Я оглянулся по сторонам. Так, белый день и, похоже, будний. Потому как вокруг довольно пустынно — то есть народ на работе. Вон и тетке, когда она стучала в калитку ближнего финского домика, никто не открыл… Тут я вздрогнул от пронзившего меня воспоминания. Оп-па, это ж, наверное, день, когда я ушёл из детсада! Был у меня в биографии такой случай. В самом начале моего пребывания в этом достойном учреждении. В сад меня отправили едва только мне исполнилось четыре года. В мае. А сейчас… ну, может, июнь. И вот в один из дней мне стало грустно, скучно, так что я взял, да и ушёл. Прям с площадки во время гуляния. Тем более, что от моего сада до подъезда дома моих дедуси и бабуси было всего-то метров триста пятьдесят. Ну если через дворы… Вот бабуся тогда удивилась! После чего быстренько оделась и отвела меня обратно. Весьма вовремя, кстати. Потому что воспитательницы уже по всем соседним дворам меня разыскивали в полной панике… Хм, а нужно ли мне в сей инцидент ещё и эту незнакомую тётку впутывать? Я бросил на неё оценивающий взгляд. М-мда-а, дама, судя по всему, весьма напористая. На хрен такое счастье! Я вскочил на ноги и, выпалив:

— Не надо — сам дойду! — рванул в сторону дома. Но не своего, а двух соседних, которые представляли из себя некий гибрид. Поскольку был построены по, так сказать, технологиям «финских», но при этом являлись двухэтажными и, м-м-м… несколько квартирными. Ибо, квартир в них было целых четыре. Маленьких и убогеньких. Я это знал, потому что в одной из таких жил мой приятель по детским играм Колька (двор-то у нас был один, вот в нём и познакомились), к которому я несколько раз заходил поиграть. Несколько раз, потому что приятельствовали мы с ним недолго. Сначала я переехал. Ну, когда приехали родители и забрали меня к себе в выделенную им семейную общагу. А потом и он. Когда тот дом расселили и снесли, выстроив на его месте огромную девятиэтажку индивидуального проекта с большим магазином на первом этаже, квартиры в котором, по большей части заняли «горкомовские» и «исполкомовские». Отчего в народе этот дом метко прозвали «Дворянское гнездо» …

— Стой! Стой! Да стой же… от, оглашенный! — тетка сначала весьма резво припустившая за мной, довольно быстро отстала. Ну с такими-то телесами… Впрочем, я тоже, отбежав подальше, затормозил и пошёл быстрым шагом. Да-а-а дыхалка у меня ни к чёрту. Какой тут бегать как лошадь ковбоя… Хотя смешно. Если я не ошибся в своих прикидках — мне сейчас только четыре года! Какие уж тут лошади — максимум пони, а то и вообще — зайчики…

Добравшись до своего двора, я оглянулся. Тётка стояла и, тяжело дыша, смотрела мне вслед. Увидев, что я оглянулся, она погрозила мне пальцем. Я остановился и, сложив руки перед грудью в жесте приветствующего буддиста, несколько картинно ей поклонился.

— Не волнуйтесь, я — в нолме! Всё холошо… и-и-и спасибо! — зачем обижать человека? Особенно если это тебе ничем не поможет. А вот навредить вполне способно. Может эта тётка тут часто ходит? В этом случае есть большая вероятность на неё наткнуться и получить на пустом месте скандал с наездом. Например, когда бабуся поведёт меня сад или, там, в часть на занятия по аккордеону. Интересно, а меня уже на них отдали? Ладно — это потом…

Тетка невольно улыбнулась и махнула рукой.

— Ладно уж, беги, артист!

Я ещё раз поклонился и лёгкой трусцой побежал в сторону двухэтажек. Обогнув их, я выглянул из-за угла и, убедившись, что тётка ушла, снова выбежал на улицу Горького и помчался в сторону детского сада. На сей раз бабусю тревожить не будем. Хотя, надо признать, что кто бы там меня сюда не отправил — момент он выбрал хороший. Никого близкого рядом — то есть некому просечь изменения в поведении в первые мгновения переноса. Хотя бы в первые мгновения… Ох-хо-хонюшки. Не спалиться бы.

На воспитательницу я наткнулся перед самыми воротами сада. Они как раз из них выбегала.

— Ромочка! — ахнула она, заметив меня. — Ты как, где, откуда?

— Гулял, — выдавил я после того как она схватила меня и прижала к себе.

— Как? Почему? У тебя всё нормально? Не ударился? Где болит?

— Налмально, — выдавил я. Блин, как же её зовут-то? Вот никаких предположений. Лицо вспомнилось, а имя — хрен!

— Ты почему ушёл с площадки? — воспитательница оторвала меня от себя и сердито нахмурила брови.

— Соскучился… — пробурчал я, опустив голову.

— Ох! — воспитательница окинула меня растерянным взглядом и присела на корточки, встревоженно уставившись на меня. Ну ещё бы — кто знает, что там в башке у малолетки? А ну как устроит истерику? В прошлый раз я запомнил её очень взрослой тётей, ну с высоты моих-то четырёх лет… а сейчас передо мной стояла совсем молодая девчонка. Вряд ли старше двадцати трёх. У неё, возможно, и своих-то детей ещё нет, а она тут с чужими как-то разбираться пытается.

— Ну-у-у, ты бы подошёл ко мне — мы бы что-нибудь придумали… — с явственно ощущаемым сомнением в голосе произнесла она. И действительно — что она могла придумать-то?

— А вы бы меня не пустили, — тихо ответил я.

— Ну-у-у… всё равно — уходить не следовало. Тем более так — никому не сказав. Знаешь как за тебя все переволновались?

— Я понимаю, — я тихо кивнул и опустил голову ещё ниже. — Поэтому и вейнулся. Подумал, понял, что вы волноваться будете, и вейнулся, — я поднял взгляд и уставился на воспитательницу максимально наивным взором. — А вы никому не скажете, что я уходил?

Воспитательница нахмурила брови, затем подумала и, рассмеявшись, кивнула.

— Ладно, так уж и быть — никому не расскажу, — после чего ловко поднялась на ноги и, потрепав меня по волосам, протянула руку. — Давай руку, бегун, и пойдём в группу…

В группе как раз заканчивался обед, после которого, насколько я мог припомнить, наступал тихий час. Войдя внутрь, я открыл шкафчик, к которому меня подвела воспитательница, и долго снимал сандалики и переодевал тапочки, искоса рассматривая уже приступивших к трапезе детей. Хм, интересно, а моё-то место где? Поскольку нянечка не расставляла еду на столах, а накладывала в подставленные детишками тарелки, которые они разбирали из горки, наваленной рядом с кастрюлей, угадать с этим было сложно.

— Нашли? — дежурно поинтересовалась нянечка, усмехаясь. — Ну ладно, бегун, давай, хватай тарелку и иди сюда. Проголодался, небось, набегавшись…

— Ха! Бегун! — заверещал тонким голосом пухлый мальчик за дальним столом- Ой не могу — бегун. Вот умойа! Ха-ха-ха…

Я зло сморщился. Вот откуда такие берутся? В любом коллективе обязательно найдётся какой-нибудь урод, которого хлебом не корми — но дай потоптаться на оступившимся. Или просто слабом. В любом! Даже таком сопливом.

— Тиша, перестань, — воспитательница сморщилась. Похоже, это жиртрест, у неё так же не пользуется особенно любовью. Учтём.

Взяв тарелку с гороховым супом, я уселся на свободное место подальше от этого «Тиши». Судя по тому, с каким удивлением на меня посмотрела девочка, сидевшая на соседнем стульчике, с местом я не угадал. Но парочка злобных взглядов, которые я весьма демонстративно бросил в сторону жиртреста, дали окружающим повод придумать себе объяснение моему занятию не своего места.

Обед закончился быстро.

— Так дети, — хлопнула в ладоши воспитательница. — Скажем спасибо Дарье Васильевне…

— Спа-си-бо, Дай-я, Ва-силь-ев-на! — тут же хором выдали полтора десятка детских глоток. Ну вот и узнал, как зовут нянечку. Ещё бы с воспитательницей разобраться.

— …а теперь быстренько сдвигаем столики и раскладываем постели. Быстро-быстро-быстро!

В группе поднялась толкотня и суматоха. Я чуть задержался, чтобы не влезать в толпу, образовавшуюся около нянечки, принимавшей грязные тарелки и стаканы из-под компота, и лишь когда рассосалось, поволок свою посуду на сдачу. Заодно и разобрался в том, что постели здесь оказались маленькими детским раскладушками, на которые раскатывались такие же маленькие матрасы, внутри которых были закатаны уже застеленные простынки с одеялком и небольшая подушечка. Ну прям кукольная. Впрочем, иного варианта кроме как раскладушки и не просматривалось. Если только матрасы прям на пол постелить, как в Америке. Ну да там детки и спят в одежде, и едят только то, что принесли с собой из дома…

На группу приходилась всего одна комната, причём не то чтобы больших размеров. А вот когда мои дети пошли в садик, у них уже таковых было две — спальня и игровая. И санузел. Здесь же туалет был в коридоре. Я дождался пока все разберут раскладушки, собираясь забрать последнюю, которая, по идее, как раз и должна была оказаться моей. Но, с подобными расчётами получился облом. Потому что в шкафу остались аж четыре раскладушки… Впрочем, подойдя вплотную, я разглядел-таки свою. Потому что в нишах над тремя другими сиротливо лежали одинокий скатанный матрас с подушкой без наволочки. И только над одной был виден полный комплект белья.

Установив раскладушку и раскатав матрас, я вышел в коридор и двинулся в сторону туалета. Уже выходя из группы, я бросил взгляд назад. Жиртреста не было видно. Ждёт меня в туалете? Отли-ично! Сейчас всё и порешаем.

«Тиша» меня действительно ждал. И не один. Рядом крутилась ещё парочка «шакалов». Ну или просто интересующихся.

— Гля, ебя, — мерзко захихикал он, стоило мне только появиться в двери. — Бегун! А-ха-ха-ха-ха… ыхек!

Последний возглас вырвался у него после того, как я молча подошёл к нему вплотную и, опустив руку, быстро зажал в кулак всё его невеликое хозяйство, сразу же стиснув его изо всех своих слабеньких сил. Жердяй мелко задрожал и тихо завыл.

— Ну? Чево не смеёшься-то? — я угрожающе надвинулся на него. — Ты давай, посмейся. И я тогда тебе твои яйца вообще отойву! Ну? Давай, смейся!

— Ы-ы-ы…

— Ну? Я жду, — прошипел я дергая его «хозяйство» из стороны в сторону.

— Ы-ы-ы…

— Ну чего ты — давай! А у меня йука уже устала пйосто дейжать. Я уже дёйнуть хочу!

— Ы-й-а… — тоненько заверещал «Тиша».

— Чего? Не поняй? — я покосился по сторонам. Оба зрителя или прихлебателя молча стояли рядом и испуганно пялились на меня.

— Ы-й-а боше не бу-у-у-уу… — Чего не будешь?

— Двазни-и-и-иться.

— Пьяавда? — я повёл руку вверх, заставив жирстреста подняться на цыпочки. А ведь ему, пожалуй, на самом деле очень больно.

— Обеща-а-а-ю… ы-ы-ы… псти-и-и-и…

— Ну смотьи — ты сам сказал, — я разжал кулак и сделал шаг назад. — Если снова ёт откёешь — так легко не отделаешься. Закопаю! — последнее слово я прорычал и, скорчив максимально свирепую рожицу, резко качнул головой вперед, будто бы собирался ударить его лбом в нос. Жиртрест испуганно отшатнулся и, поскользнувшись, шмякнулся на пол туалета. Всё, завершающая точка поставлена. Страх противника отфиксирован. С первой победой в новой жизни тебя, Вома…

Дойдя до группы и забравшись под одеяло, я криво усмехнулся. Да уж — победа. Загнобил четрёхлетку. Молодец, блин — орёл прямо… Нет, со стороны всё круто. Их было трое. Жиртрест меня тяжелее минимум на четверть, да и явно в местных «паханах» ходил, как не смешно это звучит для группы детского сада. Но в подобных противостояниях физическая сила или иные силовые ресурсы, как правило, находятся далеко не на первом месте. То есть не то чтобы вообще не важны, но второстепенны. А первостепенно то, насколько сильная у тебя воля, и как ты способен противостоять психологическому давлению. И вот здесь я, со своим взрослым сознанием и жизненным опытом почти девяностолетнего мужчины был против четырёхлетнего пацана, как танк против «Запорожца». Слишком несопоставимые величины. Так что ничего славного в подобной победе и быть не могло… А с другой стороны — возникшая проблема решена. Как и, возможно, парочка других. Потому что, как я уже давным-давно понял, если спустить возникшую проблему на тормозах, в надежде что оно само как-нибудь рассосётся, то эта нерешённая проблема потом, неминуемо, начинает порождать новые. Причём, не менее, а часто более серьёзные и в хрен знает каком количестве… Ладно, проехали. Сейчас, пока все вокруг сопят в одну дырочку, есть время в тишине и спокойствии разобраться с тем, что со мной случилось и что мне дальше делать. Я перевернулся на бок и рефлекторно сунув руку под щёку прикрыл глаза…

— Па-адъём! Подъём! — я сонно блымнул глазами и удивлённо огляделся. Вот, блин — уснул! Похоже, детский организм своё взял… Эх ты — а воспитательница-то новая! А — ну да, вспомнил! Они работают по полдня. С утра одна, после обеда — другая. И наоборот. А эта-то постарше будет…

— Добрый день, дети! Очень рада вас видеть! — лицо воспитательницы озарилось доброй улыбкой. Похоже, это действительно так. Уж больно искренняя у неё улыбка.

— Доб-рый день, Ве-ра Ев-гень-ев-на! — громко, но вразнобой прокричали дети. Ты смотри какие тут порядки! Вот совсем ничего этого не помню… В этот момент воспитательница подошла ко мне и, наклонившись, негромко поинтересовалась:

— Ты как, Ромочка, не грустишь больше? Алевтина Александровна мне про тебя рассказала, потому что я за тебя отвечаю, но больше — никому! — она приложила палец к губам. Опа — вот и имя воспитательницы! Но на подобное нарушение слова нужно отреагировать. Так что я тут же насупился.

— А обещала — совсем никому… — хотя на самом деле всё было закономерно. Мне и в голову не пришло ожидать, что никто никому ничего рассказывать не будет. Мне ж ведь на самом деле не четыре года, чтобы на это рассчитывать… Так что ситуация вполне в рамках расчётной. Не удивлюсь, что, когда вечером бабуся придёт меня забирать — эта Вера Евгеньевна ей тоже расскажет. Всё в пределах правил — взрослые должны знать обо всех девиациях в поведении детей. Ну, чтобы успеть их как-то купировать, если дело зайдёт слишком глубоко… К тому же мне это тоже в настоящий момент выгодно. Ведь точно же сегодня вечером буду густо косячить. Не помню ж почти ничего. Где, то есть на каком стуле/кресле/диване люблю сидеть, во что играть, что люблю кушать/пить, то есть стоит ли блюду, приготовленному бабусей на ужин, порадоваться или, скривившись, закапризничать, ну и так далее. А так будет хоть какое-то оправдание — стресс, психологическая травма… Со всех стороны выгода! Но и не отреагировать получается нельзя. Ибо это будет психологически недостоверно.

Оставшееся время в детсаду прошло в пределах нормы. Ну почти. Потому что полдник снова вверг меня в ступор. А вы бы как отреагировали, если бы вам в детском саду на полдник подали чёрную икру?! Да-да, реально! Кусок не очень вкусного белого хлеба, а на нём солидный такой шматок настоящей чёрной икры. Понимаете, насколько я обалдел? Нет, наш городок относился к системе Минсредмаша, и вообще являлся первым советским наукоградом, так что снабжался он намного лучше не только соседних населённых пунктов, но и самого областного центра. Однако чёрной икры в детском саду я не помнил напрочь. Даже сначала подумал, что искусственная. Но нет — оказалась она самая, родимая, настоящая… Я аж четыре порции сожрал. Потому что остальные дети к этому деликатесу отнеслись весьма прохладно. Жиртрест даже пробурчал:

— Опять этот рыбий жир…

Я покосился в сторону нянечки и воспитательницы и, заметив, что они отвлеклись, повернулся к нему и, широко улыбнувшись, сделал жест рукой. Типа: «Welcome»! «Тиша» сначала обалдело вытаращился на меня, явно недоумевая от того, что кому-то может понравиться подобная дрянь, но тут же, воровато оглянувшись, шмякнул перед мной бутерброд. А спустя пару мгновений рядом появилась ещё парочка. От двух прихлебателей, всё также отиравшихся поблизости. Причём, похоже, от меня, а не от Жиртреста…

Потом были игры и ужин. На ужин была подана картошка пюре и котлеты. Ну, или, биточки. Поскольку они были такими одновременно и круглыми, и продолговатыми. А потом мы снова вышли гулять на площадку.

Меня забрали одним из первых. Бабуся не работала, поскольку, как жена офицера, была профессиональной домашней хозяйкой. Так всю жизнь за ним и скиталась. Насколько я помнил этот город был для них четырнадцатым местом службы. А в гарнизонах с работой для женщин всегда было плоховато. Вот она и привыкла заниматься домом. Но делала она это не только виртуозно, но, прямо-таки, истово. Перед любым приездом гостей бабуся вылизывала квартиру до полного блеска, умудряясь начищать до блеска даже советский хрусталь машинной обработки, что было весьма нетривиальной задачей. А затем, уже по приезду делала смущённой вид и, разведя руками, начинала провокационно извиняться:

— Прошу простить — у нас так не убрано… — после чего с удовольствием выслушивала бурные комплименты чистоте и порядку. Вот такие у неё были маленькие хитрости…

Когда она появилась на площадке, Вера Евгеньевна, которая весь вечер приглядывала за мной заметно больше, чем за другими, не стала сразу меня подзывать, а устремилась ей навстречу и начала что-то взволнованно ей рассказывать. Я же всё это время делал вид, что ничего не замечаю и увлечён совершенно другим. Ну да — я придумал себе развлечение. А вы сами подумайте — насколько мне интересно было возиться в песочнице с совочками и машинками? Вот то-то… Так что я придумал хватать за руки по паре девчонок, взбираться с ними на горку и, составив «паровозик», с шумом и визгом скатываться вниз. Нет, никакого сексуального подтекста во всем этом не было. Во-первых, моё нынешнее детское тельце вообще никаких реакций не выдавало. Ну не вырабатывает оно ещё никаких потребных для чего-то подобного гормонов от слова совсем. Во-вторых, и сами девчонки в нашей группе даже на мечту педофила не тянули. Я как-то читал, что те любят этаких худеньких, воздушных, с тонкими ручками-ножками, внешне беззащитных. Наши же были, скорее, «купидончиками» — крепенькими, щекастенькими с бантиками-крылышками и громкими голосами. А кое-кто и вообще «бомбочки»! Но визжали они прикольно и с удовольствием…

Пока шли домой — бабуся молча сердилась. Она вообще, как я уже вспомнил, была со мной более строгой, чем дед. Нет, любила она меня не меньше его. Но по-своему. Дедуся меня любил таким, какой я есть. Уж не знаю, кого он во мне видел — себя ли в молодости, нерождённого ли сына-наследника, поскольку моя мама была у них с бабусей единственным ребенком, или просто любимого внука, но я от него практически никогда не слышал ни единого грубого слова. Он прощал мне всё — обиды, плачь, косяки. Он просто был рядом и всегда подставлял мне плечо. Чтобы ни случилось. Бабуся же… Она чувствовала за меня ответственность. За то, каким я вырасту. И потому я регулярно получал от неё поучения и выговоры. Ну, когда что-то делал не так. Поэтому она сейчас и сердилось. Ну я же явно заслуживал очередной нотации, но, как мне представляется, воспитательница попросила её сохранить в тайне то, что она ей всё рассказала. Так что если бабуся начнёт ругать меня за то, что я ушёл из садика, то тут же сдаст этим воспитательницу. И кто знает как я потом к ней буду относиться? Поэтому у бабуси сейчас явно наблюдался небольшой когнитивный диссонанс. С одной стороны воспитывать нужно, поскольку есть за что, а с другой — нельзя.

Когда мы дошли аккурат до того места, где я пришёл в себя, она, наконец, справилась со своим желанием начать меня поучать немедленно и решила раскрутить меня на чистосердечное признание.

— Как прошёл день?

Я, до сего момента давший полную волю своему детскому телу, вследствие чего моё передвижение за руку с бабусей представляло из себя череду верчений и подпрыгиваний, замер, опустил голову и покаянно выдавил из себя:

— Хоёшо.

— Всё хорошо?

Я пару мгновений подождал, а потом медленно мотнул головой.

— То есть? Не всё? А что нехорошо?

Блин, да что ж такое-то! Мои глаза сами собой начали наполняться слезами. Нет, сейчас это было вполне в тему, но проблема была в том, что эта реакция оказалась совершенно рефлекторной. Я её абсолютно не контролировал. Детское тело отреагировало подобным образом само. Судя по всему, на тон, каким были заданы вопросы. Это я так что, и описаться могу? Бли-и-ин…

— Я… ям… я ушёл из садика… — в принципе слёзы в голосе были вполне уместны. Меня бесило исключительно то, что я не мог их контролировать.

— Вот как? А зачем?

— Я соскучился… — тут я слегка унял слёзы и бросил на бабусю взгляд исподлобья. Хм, а не попробовать ли мне выцыганить у бабуси с дедусей какую-нибудь спортивную секцию? В прошлый раз меня отдали в бассейн, на плаванье, но произошло это в шесть лет или семь лет. Почему бы не начать пораньше? Перед тем как заснуть я успел сделать первые прикидки того, что и как мне делать если меня отправило в это время надолго. И занятия спортом были едва ли не самым первым, чем я собирался заняться. Сначала плаваньем и гимнастикой, а как подрасту и окрепну, то и каким-нибудь единоборством. Чем лучше разовьёшь тело в молодости, тем больше оно тебе в старости скажет «спасибо» — более поздним старением, меньшим количеством болезней и патологий, гораздо позже наступившей дряхлостью. Даже если я опять пролечу с теломерной терапией. Что совершенно не факт! Раз я про неё знаю — значит можно как-то придумать, чтобы она появилась заметно раньше. Ну наверное… Что же касается спорта — тот тут ещё важно не переборщить и не вляпаться в спорт высших достижений. Потому что вот там, как раз, здоровье реально гробится…

— И вообще, в садике скучно. Потом что там неитевесно, — перешёл я к обработке «объекта» и, добавив в голос капризных ноток, заканючил:- Не хочу в садик! Хочу… — но закончить фразу не успел. Потому что бабуся резко остановилась и, развернувшись ко мне, окинула меня строгим взглядом после чего резко произнесла:

— Кто ты такой, мальчик?!

Глава 2

— Уфм… фух! Уфм… фух! — лёгкие работали как хороший насос. Вдох через нос — выдох через рот одновременно с движением. — Уфм… фух! — сделав последний мах ногой я перешёл к цэятуй — разминке и растяжке суставов ноги путём бокового давления на неё. Всё получалось… странно. Потому что, с одной стороны, детские кости и суставы были ещё очень гибкими, так что растяжка получалась на загляденье. Одно то, что я уже после недели занятий вполне себе садился на шпагат, причём получилось у меня это практически без мучений — говорило само за себя. С другой — этому телу пока заметно не хватало координации. А ещё во время одного из занятий со мной произошло нечто очень непонятное.

Это случилось, когда я, наконец, справился с цзою жаохуань — параллельными махами руками в стороны с одновременным разворотом таза вправо-влево. Тогда у меня поначалу всё шло наперекосяк — то руки двигались вразнобой, то поворот в сторону запаздывал или, наоборот, опережал махи, а больше всего трудностей было с дыханием — оно то срывалось, потому что я никак не мог приспособиться к своему пока ещё маленькому объему лёгких, то, наоборот, вдох затягивался до момента когда руки уже начинали движение вперёд или назад. Но затем, при одном из повторений, как-то всё очень совпало — и мах, и движение тазом, и ступни оказались поставлены абсолютно так, как надо, и дыхание тоже очень точно вошло в ритм со ставшими какими-то очень чёткими движениями. И вот в самый, так сказать, кульминационный момент мне показалось, где-то в районе солнечного сплетения у меня зарождается какая-то странная боль. Но, вместо того чтобы остановиться, я, к своему собственному удивлению, как-то «на автомате» попытался как бы «встроить» эту боль в чудом пойманный мной ритм движений. Найти ей место. И оно нашлось… Что это было — я пока так и не понял. Мне показалось, что в один момент из той самой точки, в которой зародилась боль, во все стороны хлынула странная, болезненная, но при этом и какая-то приятная волна, сначала разошедшаяся по всему телу, а затем «выплеснувшаяся» вовне через макушку и кончики пальцев на ногах и руках, отчего в этих местах будто бы закололо маленькими иголочками. От этого меня повело и-и-и… я, похоже, наступил на плохо пригнанную доску пола. Вследствие чего стекла в серванте весьма звучно звякнули. Я встревоженно замер, и тут же с кухни послышался голос бабуси:

— Рома, ты что там балуешься?

— И ничего я не балуюсь, — торопливо отозвался я, после чего на всякий случае торопливо добавил: — Прьосто оступился.

— Ударился?

— Не-ет. Нар-рьмально всё, ба! — ну да, я уже вовсю осваивают букву «р» … После чего, поприслушивавшись ещё несколько секунд — не идёт ли бабуся проверять, что у меня тут случилось, внезапно обессиленно рухнул на пол. Блин — вот что это сейчас было? И почему на меня навалилась слабость? Да ещё доска эта… Я вытянул ногу и сердито потыкал её пяткой. Хм, странно… она, конечно, едва заметно выпирала над полом одним краем, но на своём месте сидела плотно. Я посидел с полминуты, а потом осторожно поднялся на ноги и ещё раз попинал доску ногой. Да нет — плотно сидит… А отчего тогда стёкла зазвенели? Это что, у меня действительно получилось почувствовать и «выплеснуть» ту самую энергию, о которой все любители всяких восточных единоборств так упорно талдычат? Да нет — бред! Иначе почему я её тогда раньше не чувствовал? Ну, когда делал эти упражнения там, в далёком будущем. Или, всё-таки, что-то чувствовал, но не верил? Да нет, не было там ничего такого… Или, дело в том, что в моём старческом теле просто было мало энергии, а в этом, детском, наоборот?

Как бы там ни было, после этого случая при выполнении комплекса упражнений, который я старался делать, как минимум, раз, а если получалось, то и два в день, мне теперь приходилось учитывать и место на полу, на которое можно встать, и расположение мебели и окон. Теперь я старался встать так чтобы траектория махов руками и ногами не завершались в сторону серванта, окна или стола, на котором стояла большая ваза из красного стекла, привезённая дедом из Германии. Ну, чтобы если у меня опять случиться подобный «выплеск» — ничего не зазвенело и не разбилось… Но более никаких «выплесков» у меня не случилось. Хотя, время от времени, при особо старательном и удачном выполнении некоторых упражнений, мне начинало казаться, что по телу снова начинает «прокатываться» знакомая волна. Вот только теперь эти волны были очень сильно слабее той, первой. И затухали, едва дойдя до шеи, локтей и коленок. Впрочем, скорее всего, в этих ощущениях было повинно излишне развитое воображение и переполненное гормонами роста детское тело…

Проделав серию шуайяо я ловко изогнулся и, уперев в пол руки, закончил комплекс упражнением ся яо, как по-китайски именовался обыкновенный «мостик». Несколько раз подвигав руками и ногами в таком положении я с лёгким хрустом разогнулся. И в этот момент из коридора послышался щелчок выключателя у туалета. Ого — дедуся уже встал? Это значит меня скоро придут будить. А после разминки я точно не смогу принять заспанный вид… Так — значит, хватаем полотенце и первыми бежим в ванную!

— Опять сам вскочил, — бабуся покачала головой и улыбнулась, как только я выскочил из ванной и сунул нос на кухню. Она покачала головой. — Зачем только? Сегодня ж тебе в сад идти не надо. Ну да ладно — тогда иди быстро убирай постель и садись с дедом завтракать.

— А чего на завтрак?

— Пшённая каша. И чай с бутербродами.

— Сладкая?

— Сладкая, сладкая, — рассмеялась бабуся. Она не признавала вчерашнюю еду. Да и вообще несвежую. Каждый приём пищи всё готовилось по новой. Завтрак — так завтрак. Обед — так обед. Единственным исключением были суточные щи. Но и они, чаще всего, будучи сготовленными, убирались в дальний угол кухни, где и ждали сутки, прежде чем приходила их очередь подаваться на стол. Были у неё какие-то хитрости, которые делали такие щи с выдержкой в одни сутки более вкусными, чем только сваренные. Значит они и подавались именно с задержкой в одни сутки.

Я весело попрыгал в комнату, размахивая полотенцем. Блин, как же я счастлив, что мои любимые дедуся и бабуся живы, здоровы и рядом со мной! И любят меня точно так же, как я и помнил. Не то что в тот момент… ну когда… ну-у-у, вечером, после сада… ну когда я из него убегал… то есть в день, когда я как раз и появился в этом прошлом…

Та, сказанная бабусей фраза буквально ввергла меня в ступор. Как? Где? Когда? Кто меня раскрыл? Это воспитательница? И что она рассказала обо мне бабусе? Поверит ли та, что я всё ещё её внук, просто старше. Причём, старше, чем она сейчас… И что рассказывать про будущее? Они же тут коммунизм ждут. Его наступление Хрущёв аккурат к восьмидесятому году обещал, насколько я помню. Ну и как мне им рассказывать, что Советский союз вот так возьмёт и развалиться, причём, без мировой войны, глобального голода и иных общепланетарных напастей? Да меня тут в психушку сдадут с подобными заявами… А бабуся, между тем, окинула меня суровым взглядом и продолжила весьма строгим тоном:

— Мой внук, никогда так себя ведёт! Он не кричит, не капризничает и слушает, что ему говорят взрослые, — тут она вздохнула и покачала головой: — Похоже, в садике ошиблись и выдали мне вместо моего внука — другого мальчика. Пожалуй, надо вернуться и разыскать моего Ромочку…

— Не надо! — тело снова отреагировало само. Я бросился к бабусе, обхватил её обеими руками и, крепко прижавшись, разревелся. — Я твой, я Вома, я ваш с дедусей…

Несколько мгновений я громко ревел, вцепившись в бабусю, а затем мне на макушку опустилась теплая женская рука, и мягкий голос бабуси произнёс:

— Ну, ладно, будет… Не плачь. Я уже вижу, что ты и есть мой Ромочка… Просто не веди себя больше так.

— Ибуду! — проревел я сквозь слезы.

— Ну всё, всё… заканчивай давай. Пошли уж домой, горе ты моё луковое… Я на вечер блины испекла. Да и дедуся скоро со службы вернётся — а нас нет. Вот он взволнуется! Пошли уже.

Вот так и закончилась моя первая, ну и, наверное, последняя попытка покапризничать…

Бабусина каша была, как всегда, невероятно вкусной. Так что я не только умял целую тарелку, но ещё и попросил добавки. Дед, сидевший напротив, довольно крякнул.

— Молодец! Мужиком растёшь… Знаешь как раньше в деревнях работников нанимали? Приходит мужик наниматься работником, так его хозяин за стол сажает и смотрит как работник ест. Если плохо ел — так гнали взашей. Потому как толку с такого работника никакого. А если хорошо — значит справно работать будет!

Я эту байку знал. Дед меня ей всё время попрекал, если я за столом капризничал. Так что я просто поднял голову, улыбнулся деду, буркнул: «Угум!» и продолжил активно работать ложкой… После того как я начал просыпаться по утрам на час раньше и втихаря делать комплекс у-шу, у меня резко увеличился аппетит. Что очень радовало моих дедусю и бабусю. Поскольку они исповедовали классический подход дедушек и бабушек — внук должен был быть чисто вымыт и накормлен до отвала, а остальное — от лукавого!

А вот с занятиями у меня явно вырисовывалась проблема. На то, что я сумею сохранять в тайне свои занятия ушу сколько-нибудь долго — я не надеялся. Спалят. Квартира двухкомнатная. И хоть бабуся с дедусей спят в спальне, а я ночую в гостиной на кресле-кровати, то, что я по утрам занимаюсь какой-то странной муйнёй — рано или поздно точно окажется замеченным. Я ведь деда-то засекаю только по щелчку выключателя туалета, который расположен буквально в одном шаге от дверей гостиной. Он же как кошка ходит. Абсолютно бесшумно. А как вы думали — он у меня фронтовой разведчик-диверсант. Войну начал старшиной, а закончил старшим лейтенантом. И какую войну! На которой даже в обозе выжить было очень не просто. Бомбежки, «котлы», прорывы. Немцы — вояки жёсткие. А он в тыл к ним ходил. Причём не раз, не два и, даже, не десяток… Так что вздумай он сначала зайти поцеловать внука — тут и будет мне фокус с последующим разоблачением. Потому как объяснить ему откуда его внук узнал все вот эти движения я точно не смогу. Дед ведь сразу поймёт, что это целостный комплекс. Он же у меня ещё тот волкодав. Джиу-джитсу владеет! Ему всех советских разведчиков учили пока окончательно не перешли на самбо. А мой дедуся — крутой разведчик. За войну не один десяток «языков» перетаскал. Ему командующие армиями задачи ставили. Он мосты рвал за четыреста километров от линии боевого соприкосновения и в интересах наступательной операции фронта. Его, кроме пеших разведрейдов, ещё и восемь раз в тыл немцам с парашютом забрасывали. На него дважды похоронки приходили…

Про войну дед мне рассказывал довольно много. У нас с ним это называлось «быль».

Я там, в покинутом будущем, читал заявления разных товарищей о том, мол, что «настоящие» ветераны никогда не вспоминали о войне. Херня всё это — вспоминали, но очень по-разному. Над какими-то воспоминаниями, бывало, и ржали, а над какими-то — плакали. Помню, то ли на двадцать третье февраля, то ли на майские приехали к деду друзья-сослуживцы. Сели, выпили, а потом начали песни петь. Много пели. От «Бьётся в тесной печурке огонь…» и «Выпьем за тех, кто командовал ротами, кто умирал на снегу…» до «Синенького, скромного платочка». И во время последней я заметил, что дед не поёт почти, а плачет. Вот так едва губами двигает, а по щекам слёзы… Тогда я постеснялся спросить почему, но уже много позже собрался с духом и спросил. И он рассказал.

Это уже в сорок четвёртом было. Они оборону держали. Окопались основательно. По полному профилю. ДЗОТы обустроили. Ходы сообщения. Блиндажи возвели в три наката. Почему в три — так самые распространённые немецкие гаубицы калибра десять с половиной сантиметров три наката не брали. Наши сто двадцати двух миллиметровые такое перекрытие брали — а немецкие нет. Так что всё солидно сделано было, основательно… И так случилось, что у его друга, взводного, именно в этот день был День рождения. Двадцать лет парню исполнилось. Юбилей! Вот они и собрались в самом большой блиндаже отметить это дело. Участок фронта у них тихий был, немцы их давно особенно не тревожили, да и темнело уже — так что решили, что можно. Большой компанией собрались. Почитай все ветераны роты вне зависимости от званий. И ефрейтора там были, и сержанты, и старшина с офицерами. Ну и дед тоже. Он тогда уже из разведчиков ушёл и до ротного дорос. Человек сорок в блиндаж набилось. Считай половина роты… Посидели, выпили, закусили, чем бог послал и старшина принёс. А потом дед вышел из блиндажа. Посты проверить надо было — ну он и пошёл. А когда дошёл до крайнего, немцы в ночную атаку пошли. Да под прикрытием артиллерии. И вот первый же снаряд тот блиндаж и накрыл. Причём был он не десяти с половиной сантиметровый, а куда более крупный… И не то беда, что он всех своих друзей, с кем уже не первый месяц бок о бок воевал, в том блиндаже потерял. Война — дело такое, тут смерть рядом ходит… А то, что не все там сразу умерли. Кого ранило, да бревнами завалило, кого землёй присыпало, и он лежал кровью истекал. Но раскопать их и как-то помочь было нельзя. Немцы попёрли как угорелые, а у него и так от роты почитай половина в строю осталась. Причём большинство командиров в том блиндаже оказалось. То есть рота, считай, без управления. Так что единственная команда, которую он мог отдать — стоять насмерть! Вот они и отбивались почти час, не в силах оторваться от винтовок и пулемётов, и при этом слушая как их друзья стонут и кричат под завалом один за другим отходя в вечность. После того, как немцы откатились, из четырёх десятков заваленных удалось откопать только троих. Да и для них уже поздно было. Так на его руках эти трое и умерли… Вот так и случилось, что для него «Синий платочек» вовсе не лирической песней стал, а, считай, похоронным маршем.

После того, как дед ушёл на работу я отпросился у бабуси погулять. Не смотря на будний день сегодня мне в детсад идти было не надо. Потому что в саду был объявлен Санитарный день. Так что до самого обеда я мог заниматься чем захочу. Вот только игры в песочнице меня, понятное дело, не очень-то привлекали. С горки покататься… ну тоже понятно. В парк нельзя. Он был совсем рядышком — через улицу… вот только эта улица носила величественное наименование «проспект Ленина» и являлась главной улицей города. Ну, или, как минимум, его старой части. И мне, в мои четыре года, не разрешалось пересекать его в одиночку. Нет, я бы, конечно, справился — но вдруг увидит кто из знакомых и потом доложит бабусе? И какое наказание она мне тогда придумает? Спасибо — не надо. Мне её: «Кто ты такой мальчик?» хватило. Нет — парк, тоже пролёт… О, придумал! А схожу-ка я до своей первой школы. До неё не слишком далеко. Ненамного дальше, чем до детсада — метров четыреста. Только в другую сторону. Правда на пути тоже надо будет переходить через улицу, но та совсем узкая и машины на ней появляются дай бог раз в час. Их сейчас вообще не очень-то и много. Потому что советский народ живёт ещё очень бедно. Не по карману ему машины. Так что на наш четырёх подъездный сорока квартирный дом личный автомобиль имеется только у одной семьи — у нас…

Школа встретила меня тишиной и пустотой. Ну дык лето… Входные двери были открыты, об охране в это время никто и слыхом не слыхивал, поэтому я некоторое время пошлялся по первому и второму этажам, пытаясь вспомнить как оно было в тот раз. Но потом плюнул и вышел на площадку перед входом. Не вспоминается ни хрена — хоть ты тресни! Ну да ладно, сейчас всё равно всё будет по-другому. Так что я ещё пару минут постоял на крыльце, а затем двинулся к углу, собираясь обойти здание.

На заднем дворе оказалось не так пустынно. У тыльной части правого крыла, рядом с воротами, на здоровенной куче бумаги уныло сидела два пионера. Ну прям таких классических — пилотки с кисточкой, рубашки с короткими рукавами, пионерские галстуки, синие шорты, а на ногах гольфы и сандалики. Пионерам явно было жарко и скучно. Так что, когда я подошёл поближе, один из них лениво повернул голову и уставился на меня.

— Чего тебе малявка?

— А вы чего тут сидите? — поинтересовался я. Пионер подумал, почесал ухо, но потом решил ответить:

— Машину ждём. Макулатуру грузить.

Странно… насколько я помнил макулатуру мы, вроде как, обычно собирали во время учебного года. А сейчас лето, каникулы, в школе никого — кто её собирал-то?

— Так мы с «площадки», — всё так же лениво пояснил пионер. И я вспомнил… В это время детей на лето старались куда-то пристроить — в пионерский или спортивный лагерь, к бабушке в деревню и так далее. Ну а если не удавалось и с бабушками тоже было туго, то при школах организовывались «летние площадки». Ответственными за них назначали, как правило, физрука или старшую пионервожатую. И нечего ржать! Была в школе подобная штатная должность. Сидела в комнате пионерской дружины вместе с горнами, барабанами, знаменем и наглядной агитацией. Отвечала за общественную работу и деятельность школьной пионерской дружины… Детей на площадку приводили утром, и они весь день были под присмотром — играли, с ними проводились всякие спортивные соревнования, они ходили в лес, а кое в каких школах даже и на речку. То есть это был такой лайт-вариант пионерского лагеря. Без ночевки.

— А-а-а, — протянул я. Пионер презрительно покосился на меня и картинно сплюнул.

— Чего «а-а-а», малявка? Будто знаешь, что это такое…

Я рефлекторно насупился. Блин, чёрт бы побрал эти самопроизвольные реакции тела! Но, в следующее мгновение, мне на глаза попался какой-то драный журнал, валявшийся на асфальте чуть в стороне от основной кучи, и я замер, впившись в него взглядом! Пионер насторожился.

— Э, ты куда уставился? Это — наша макулатура!

Хм, понятно, добром выпросить не получится — можно и не пытаться… Я оторвал взгляд от журнала и, улыбнувшись пионеру сделал два шага вперед, переместившись так, чтобы привлекшие моё внимание остатки журнала оказались между мной и распахнутыми воротами. После чего удивлённо округлил глаза, уставившись за спину пионерам и озадаченно спросил:

— А вот это что?

Более ленивый даже не отреагировал, продолжая пребывать в некоем подобии нирваны, а вот тот, с которым у меня завязался диалог, обернулся и озадаченно спросил:

— Где?

Но я уже мчался к воротам, на ходу подхватив нужный мне журнал.

— Стой! Стой, гад! Отдай макулатуру! Не ты собирал! — заорал пионер, а в следующее мгновение за моей спиной раздался топот преследователя. Но я нёсся как сраный рекс, выкладываясь на полную. Да я сотку на соревнованиях в училище с меньшим напряжением бежал, нежели сейчас… Так что мой побег оказался успешным. Через несколько секунд из-за спины послышался громкий вопль:

— Ну, гад, гляди — попадёшься ты мне… — после чего топот преследователя стих. Я чуть убавил темп, но не рискнул остановиться, пока не добежал до соседних с нашим домом «финских» двухэтажек. Только добравшись до них я перешёл на шаг, а затем и остановился, тяжело дыша. Да уж — дыхалка ни к чёрту… пора начинать бегать. Потихоньку, не нагружаясь, но пора. Отдышавшись, я повернулся и побрёл к качелям. Настало время изучить добычу…

Добыча порадовала. Мне достался кусок журнала «Наука и жизнь» со статьёй о «японской борьбе карате». Ну так было написано в статье… Год и месяц установить было невозможно, потому что обложки отсутствовали как класс. Вместе с существенной частью остального содержимого. И вообще от журнала осталось чуть больше трети. Но статья сохранилась полностью. И ещё в ней был не только текст, но и рисунки. Я и уставился на журнал потому, что заметил их… Ну вот и выход! Сначала будем «изучать движения по рисункам», а затем, потихоньку, и читать научимся. Вот как раз по этой статье…

Однако, мой хитрый план едва не накрылся медным тазом из-за пристрастия бабуси к чистоте. Обрывок журнала-то был довольно грязными и потому оказался мгновенно приговорён к выкидыванию. Когда добытый с таким трудом журнал уже навис над мусорным ведром, у меня началась форменная истерика. Я завыл, потом заорал, рухнул на пол и начал колотить кулачками по сине-белой плитке из линолеума, которой был покрыт пол кухни. Причём, я осознавал, что выгляжу полным идиотом, но поделать ничего не смог. Это была реакция организма на охватившее меня ощущение полного и безнадёжного краха.

Откачала меня бабуся. Рывком подняла с пола, обняла и, гладя по голове, испуганным голосом запричитала:

— Ну, ладно, будет, будет… Раз нужна тебе эта грязь — так бери. Ну перестань, перестань… — а я не мог остановиться. Слёзы сами катились из глаз, тело вздрагивало, а голосовые связки выдавали на одной ноте сиплое:

— Ы-ы-ы-ы…

Успокоиться удалось только минут через десять. А дрожь прекратилась ещё минут на пять позже. Чёрт бы побрал это детское тело и его суперреактивные надпоченики! Гормоны взрывают кровь раньше, чем я успеваю подумать и прикинуть хоть какой-нибудь вариант более-менее адекватного разруливания ситуации.

Успокоив меня, бабуся быстро разобралась с тем, что мне нужен не весь этот журнал, а, всего лишь, одна-единственная статья из него. После чего она аккуратно оторвала часть со статьёй о карате решительным жестом отправив остальное в мусорное ведро. А затем обрезала ножницами измызганные края страниц осторожно протёрла их тряпкой с тёплой водой и высушила утюгом. На этом дезинфекцию посчитали совершившейся, и листки были торжественно вручены в мои трясущиеся от нетерпения ручонки. Так что к возвращению дедуси я уже старательно пыхтел на ковре в большой комнате, изображая попытки изобразить описанные в статье движения. Дед вошел, сел в кресло, понаблюдал за мной пару минут, потом взял листки и, быстренько пробежав статью по диагонали, хмыкнул и заявил:

— Ерунда это всё.

— Почему?

— Потому что если драться кулаками — так бокс лучше, а если вообще без правил, то есть как в уличной драке — то после пары ударов начинается возня вплотную. Причём, часто ещё и на земле. А там все эти… — он прищурил глаза и чуть запинаясь, прочитал: — маваси гири — вообще ни о чём. Джиу-джитсу куда полезнее будет. Или самбо. Потому что там имеются захваты и болевые приёмы. Да и вообще, удары ногами — почти всегда ерунда полнейшая.

— Почему? — вновь повторил я.

— Потому что они медленные, — отрезал дед и, снова хмыкнув, закончил:- То есть могут сработать только против слепоглухонемого инвалида-дистрофика. А пытаться ударить ногой более-менее подготовленного бойца — в большинстве случаев только подставиться.

В принципе, всё это я знал и сам. Но, больше теоретически. Поскольку первый раз нечто подобное нам рассказал инструктор по рукопашному бою во время моей учёбы в военном училище. Да и другие тренеры-инструкторы, встретившиеся мне на жизненном пути, тоже говорили нечто подобное. Но дело в том, что применять полученные на подобных занятиях навыки в жизни мне не довелось. Опасные ситуации во время службы решались практически исключительно огнестрелом, а несколько острых ситуаций в гражданской жизни разрешились парой обычных затрещин и разбитыми носами. От чего-то более серьёзного бог миловал… А вот за словами и, главное, интонацией деда, явно чувствовался боевой опыт. Причём, опыт смертельной схватки. Ну, когда или ты, или тебя… О парочке подобных ситуаций я знал. Он мне их как те самые «были» рассказывал. Одна случилась, когда на отходе их диверсионную группу перехватили немцы. Как раз после этого на него первый раз похоронка пришла… Его тогда четверо фрицев зажало. В плен захватить пытались. И остальные двое выживших из его группы это увидели. А вот как он их раскидал и потом по одному положил ножом и лопаткой — уже нет. Поэтому они, когда к своим вышли, так и доложил — погиб, так сказать, командир, в смертельной схватке с врагом. А поскольку они вышли почти на полмесяца раньше деда, то на него не только написали похоронку, но и она ещё вполне успела дойти… А второй был уже в Румынии, когда их роту одну-одинёшеньку бросили закрыть прорыв из окружения крупной немецкой группировки с танками и артиллерией. Ну не оказалось больше поблизости никаких других частей и подразделений. Те, что котёл сделали — внутреннее кольцо окружения держали, а те, которых как раз и бросили маршруты отхода немцев перекрыть — ещё не подошли. Немцы раньше прорвались. Так и оказалась его рота, которая просто на марше была, передислоцируясь в другое место расположения, одна-единственная на пути прорыва немцев… Они тогда едва успели траншеи отрыть и оборону подготовить. И всю ночь дрались. Слава богу у немцев к тому моменту как они к позициям роты вышли, всего по нескольку снарядов на орудие осталось. Остальные при прорыве из котла израсходовали. И берега у того ручья, за которым рота позиции оборудовала, топкие оказались. Танкам никак не пройти. А сразу за ручьём кукурузное поле. Так что стрелять можно только вслепую… Но всё равно бой дался дико тяжело. К утру от всей роты, в составе которой с вечера насчитывалось сто пятьдесят шесть человек, всего двенадцать живых осталось. И все раненные. Ну дык за ночь они шесть раз во встречную атаку ходили, раз за разом отбрасывая фрицев назад за ручей… Но немецких трупов на том самом поле потом насчитали более четырёхсот. А сосчитать их смогли, потому что с рассветом к месту боя подошла танковая бригада. Так что немцев окончательно остановили, а потом они и сдались… Его за тот бой, когда всё разрешилось, второй раз к Герою Советского союза представили. И опять не дали. Представление аж до командующего фронтом маршала Толбухина дошло, который его и зарубил. Сказал: «Он же командир роты?», «Так точно!», «И где его рота? Ах нет — тогда обойдётся «Боевым Красным знаменем». Но, зато, из-за того боя мой дедуся оказался одним из немногих старших лейтенантов, о котором написано в академической двенадцатитомной «Истории Второй мировой войны 1939–1945» — самой главной советской монографии по войне. Там-то больше о больших чинах и звёздах написано. Ну и о всяких политических деятелях и организаторах производства. Старших лейтенантов там упоминается с гулькин нос. И дедуся — один из них. Я сам то место про него читал. Ну в будущем. Потому что этот двенадцатитомник пока ещё не вышел. То есть тот самый том, в котором это описано. Сам-то двенадцатитомник аж десять лет печатался. Года с семьдесят второго что ли. По тому в год… Да и Толбухин позже реабилитировался. Дедуся-то был офицером фронтового производства. То есть даже на курсах младших лейтенантов не учился. Прямо из старшины ему звездочку младлея на погоны повесили. Так что по всем приказам и инструкциям ему после объявления демобилизации по окончанию войны прямая дорога была на гражданку. Но Толбухин, после того как с дедом поближе познакомился, заявил: «Я такого офицера из армии не отпущу!» И отправил его в ШУОС. Школу усовершенствования офицерского состава. В Сортавалу. После чего дед уже стал считаться прошедшим обучение и, следовательно, ценным кадром, который более не подлежал непременному увольнению… У деда до сих пор в альбоме фотография с Толбухиным хранится. Она мне потом по наследству перешла. Я её внукам, а потом и правнукам показывал, когда о дедусе рассказывал…. И, кстати, не только с маршалом, но и с румынским королём Михаем. Её сделали на аэродроме в Бухаресте, вроде как, во время вручения Михаю советского ордена «Победы». Они там трое крупным планом — Толбухин, Михай и рядом молодой дед с шашкой наголо. Он в тот момент был «начальником объединённых почётных караулов города Бухареста». А на самом деле — начальником личной охраны (ну и, заодно, конвоя) короля Михая. А вы думали, как он с целым маршалом умудрился на короткой ноге оказаться? Хм-м-м… а вот интересно — он мне уже об этих случаях рассказал или мне ещё только предстоит о них услышать? Бли-и-ин, я ж теперь столько записать смогу! Всегда жалел, что он ушёл, а я так многого не дослушал и не спросил… А-а-а — нет, пока не смогу. Я ж ещё писать не умею. Причём, и «официально», и фактически. Потому как пытался… но руки как надо не работают. Координации в пальцах не хватает и точности движений. Так что придётся мне, не смотря на все знания в моей голове, как и всем остальным, снова все эти палочки-крючочки-кружочки целыми страницами рисовать. Ну а куда деваться?

Ладно, как бы там ни было — мне эта статья нужна была только лишь и исключительно для того, чтобы «залегендировать» свои занятия ушу. Я её вообще вскоре собирался «потерять». Потому как между теми упражнениями, что делал я, и теми, которые описаны в статье, была очень большая разница.

Вечером, перед сном, бабуся прочитала мне эту статью. Вместо сказки. Я её до того тоже просмотрел, но так, мельком. А тут бабуся прочитала мне её своим хорошо поставленным, учительским голосом. Ну что сказать — кое-что интересное узнал, но галиматьи в ней было тоже очень много. Не чтобы я был таким уж крутым специалистом по восточным единоборствам, но кое-что знал… Больше всего статья в «Науке и жизни» напоминала мне полулегальные брошюрки с приёмами карате, которые стали во множестве появляться в начале восьмидесятых, во время бума карате, прокатившегося по Советскому союзу после выхода на экраны страны фильма «Пираты ХХ века». Позже, в середине восьмидесятых, карате запретили, но это только добавило ему популярности. Тогда как раз началась перестройка, так что страна пошла в раздрай, и вскоре повсюду начали, как грибы после дождя, появляться всякие подпольные и нелегальные секции, «сенсеи» которых рассказывали развесившим уши ученикам, будто карате запретили потому, что оно жуть какое грозное, и потому проклятый советский режим приравнял его к боевому оружию. Боевое оружие ведь нельзя иметь. И карате заниматься тоже. Значит приравнял… Вот в подобных секциях и ходили по рукам брошюрки с похожим содержанием. Но то подпольные секции, а это — официальный научный журнал, выходящий под эгидой Академии Наук СССР… Неудивительно, что дедуся так скептически улыбался после того, как ознакомился со статьёй.

Следующие несколько дней я поднимался по будильнику за полчаса до завтрака и делал свою привычную зарядку. Дед, встав, заглядывал ко мне перед туалетом и, поглядев с полминуты на мои неуклюжие движения, на которые я переходил едва только слышал, как открывается дверь гостиной, усмехался и качал головой. Как бы там ни было, благодаря этому я получил возможность заниматься почти легально. Нет, если бы дед увидел весь мой комплекс, а потом снова взял в руки статью — я бы непременно спалился. Но даже случайно увиденное им полноценное одиночное упражнение уже можно было объяснить. А на большее я и не рассчитывал.

Так что план развития, который я составил в своей голове, начал потихоньку претворяться в жизнь.

Глава 3

— У-а-ау, — я сладко зевнул и покосился на круглый жестяной будильник, стоявший на столе в шаге от моего кресла-кровати. Сегодня опять удалось проснуться до того, как он зазвенел. Я потянулся, а потом сел на постели и, протянув руку, хлопнул по торчащему сверху будильника никелированному рычажку. Кнопка ушла вниз, и внутри будильника что-то хрустнуло. Это означало, что он не будет звонить как оглашенный. И — да, звонить это означало именно звонить. То есть бить металлом по металлу. Получившийся звук мог поднять мёртвого. Я, в будущем, слышал одну байку, когда так и произошло. Врач со скорой рассказал. Приехали они по вызову к лежащему на улице телу. Подбежали, перевернули — понятно. «Синяк» и уже отходит. Ну делать нечего — клятва Гиппократа, так что сразу же стали проводить реанимационные мероприятия. Ну там адреналин в сердце, разряд, искусственное дыхание, непрямой массаж и так далее. Бесполезно! Сердце запускается, чуть потрепыхается — и снова стоп. Мучились они мучились, хотели уж бросать, но тут из открытого окна, что располагалось над головой у, считай, трупа, раздаётся звук вот такого будильника. И этот труп, внезапно, зашевелился, захрипел и начал подниматься. Бригада скорой сначала охренела, потом бросилась к нему — в машину ж надо и в больницу, а он вырывается и хрипит:

— Пусти! Мне на работу…

Вскочив на ноги, я сладко потянулся и прыжком переместился в центр комнаты, приготовившись к началу зарядки. Сегодня у меня знаменательный день. Весь последний месяц я уговаривал дедусю и бабусю на то, чтобы они записали меня в бассейн. Далось мне это нелегко. Пришлось, даже, пообещать бабусе, что я начну-таки есть манную кашу, которую я всю жизнь на дух не переносил. Но получилось. И вот сегодня я не пойду в сад, потому что мы после завтрака поедем с дедом в бассейн договариваться с тренером. Почему договариваться? Да потому что четырёхлеток в секцию плаванья не берут. И даже если им, как мне, уже четыре года и три с лишним месяца — тоже. Занятия в спортивных секциях здесь начинаются минимум с шести лет. Считается, что раньше организм ребенка ещё не готов к восприятию физических нагрузок. На фоне того, что через пятьдесят-семьдесят лет в секции по футболу, тайскому боксу и тяжелой атлетике записывали даже трёхлеток, подобные ограничения кажутся мне излишними. Ведь профессиональный тренер всегда может подобрать для ребенка такие упражнения, которые ему не навредят, а, наоборот, позволят развиваться лучше и быстрее. Неважно как называется секция. А уж на плавании для этого полное раздолье… Подобный подход, скорее всего, обуславливался тем, что там, в будущем работа тренера оплачивалась за счёт денег родителей юных спортсменов. Здесь же за всё платило государство. Так что часть секций вообще была бесплатной. А остальные стоили такие копейки, что о них стыдно было говорить. Например, месячная оплата за занятия плаваньем в городском бассейне с длиной дорожки двадцать пять метров составляла… восемь рублей! Вследствие чего тренерам не было никакой нужды гоняться за учениками. Наоборот, чем их было меньше — тем им легче. Поэтому с шести лет — и точка!.. И, кстати, именно это ограничение было одним из основных аргументов дедуси и бабуси против того, чтобы согласиться идти со мной записывать меня в бассейн. Но я сумел их переубедить. Эх, теперь бы ещё с тренером договориться… Но на этот счёт у меня был веский аргумент — дедуся!

— Уже вскочил? — усмехнулась бабуся когда я, после своего сеанса «утренней гимнастики» (ни на что большее мои занятия пока не тянули), сунул нос на кухню. — Тогда иди мойся и садись завтракать.

Я сунул нос к плите.

— Ух ты — жарьенные булки! Я щас, ба…

Жаренные булки моя бабуся делала такие, что пальчики оближешь. Она брала уже слегка зачерствевший батон, резала его на бутербродные ломти, обваливала их в кляре, состоящем из яйца, муки и каких-то ещё секретных ингредиентов, после чего метала на сковородку. А когда они покрывались тонкой хрустящей корочкой — щедро посыпала их сахарным песком. Песок от горячих булок плавился и образовывал ещё одну корочку, которая вкусно хрустела на зубах и таяла во рту. Мм-м-м — объеденье!

После завтрака мы с дедом — он в костюме, а я в рубашечке с длинными рукавами и тёмных брючках, то есть оба-два такие солидные, выдвинулись в воинскую часть, на территории которой дедуся держал свою «Волгу». Именно на ней мы и приехали из города со слегка режущим слух названием — Арзамас-16, в котором я имел честь появиться на свет. В связи с чем уже в двадцать первом веке заимел неслабый гемор. Потому как кроме того, что после распада СССР городу вернули его историческое название — Саров, параллельно с ним переименовали и область — из Горьковской в Нижегородскую. В связи с чем сведения в моём свидетельстве о рождении и в моём паспорте совершенно не били друг с другом. Что регулярно становилось причиной всяческих юридических коллизий…

В бассейне дед сразу же направился к директору. Тот сидел на третьем этаже в не слишком-то и большом кабинете, одна стена которого была занята открытыми полками, заставленными массой разнокалиберных кубков, а вдоль второй стояли два застеклённых книжных шкафа с совершенно нестыкующимся содержимым. Первый был буквально забит канцелярскими папками и тонкими брошюрами в бумажных обложках, озаглавленными «Нормы ГТО» или «Квалификационные требования судей» либо «Спортивные нормативы по гимнастике», а так же какими-то спортивными журналами и подшивками газеты «Советский спорт», а во втором на полках солидно и вольготно разместилась мощные синенькие тома «Большой советской энциклопедии» и коричневые стандартные томики «Полного собрания сочинений В.И. Ленина».

— Добрый день, моя фамилия — Воробьёв. Вам должны были позвонить…

— Да-да, Иван Фёдорович? Рад, рад знакомству… — директор вылез из-за стола и с большим пиететом поздоровался с дедусей. — Тогаев Роман Геннадьевич. Чем могу помочь?

— Вот, — дед слегка подтолкнул меня вперед. — Это мой внук. Кстати, ваш тёзка. Он очень хочет заниматься плаваньем.

— Ну-у, это не проблема! Поможем тёзке с этим делом, — улыбнулся директор. — Сколько ему лет?

— Четыре.

— Хм-м… — директор нахмурился. — А вот это уже проблема. У нас в секции принимают только с шести.

Дед развёл руками.

— Я ему объяснял. Но он нас просто замучил! Прямо рвётся на тренировки. Обещает очень стараться и во всём слушаться тренера. Так что если есть хоть какая-то возможность…

Директор окинул меня задумчивым взглядом, потёр подбородок и нехотя кивнул.

— Хорошо. Давайте пойдём поговорим с тренером новичков…

Тренер новичков обнаружился на рабочем месте — у кромки бассейна. Это оказалась рослая женщина в спортивным костюме и с зычным голосом, которым она активно командовала:

— Кузовкин — ноги прямее держи! Балеева — не надо залезать грудью на поплавок. Руки прямее!

— Ирина Алексеевна, можно вас на минуточку? — обратился к ней директор подойдя поближе.

— Так — всем стоп! Отплыли к бортику! — приказала тренер и только после этого развернулась к собеседнику. — Слушаю, Роман Геннадьевич?

Он наклонился к ней и негромко заговорил, кивая в нашу с дедусей сторону. Она некоторое время слушала его, а потом повернулась и окинула меня взглядом. После чего нахмурилась и отрицательно мотнула головой.

— Нет, вы что? Роман Геннадьевич, да даже если забыть об инструкции — вы посмотрите на его рост? Ему же даже в «лягушатнике» по горло будет! А если чуть отплывёт — и вообще с головой… Нет, я категорически против! Он недостаточно взрослый для занятий.

Бли-ин! Первый шаг моего плана развития повис на волоске… Нет, научиться плавать я смогу и без бассейна. Тем более, что в своём «первом» детстве я уже занимался плаваньем. И достиг в этом пусть и скромных, но успехов — выиграл пару соревнований и заработал первый юношеский разряд. Так что бассейн мне нужен был не для того, чтобы научиться плавать, а для совершенно другого. Во-первых, плаванье — это развитие. Причём всего — дыхалки, суставов, костей скелета, мышц плечевого пояса, ног, пресса, спины, общей выносливости и так далее. При плавании идёт нагрузка практически на все группы мышц. А большего мне на данном этапе и не надо. К тому же эта нагрузка на первом этапе будет не особенно сильной. То есть опасности перенапрячься и перегореть у меня не будет. Особенно если вспомнить, что нагружаться я буду под присмотром тренера… Во-вторых, это регулярность занятий. Чтобы я там не хотел и не думал — обеспечить себе регулярные физические нагрузки по полтора-два часа в день три раза в неделю я могу только если меня запишут в какую-нибудь спортивную секцию. Ни в садике, ни дома мне этого сделать не удастся. Воспитатели и так загружены присмотром за большим количеством детишек, так что отвлекаться ещё и на меня не будут. А заниматься самостоятельно не разрешат. Спортивные упражнения — вещь травмоопасная. Зачем им лишний геморрой? Дома же бабуся тоже побоится оставлять меня без присмотра, но и отрывать полтора-два часа от своей домашней работы на пригляд за мной во время занятий тоже не согласится. Так что, если я хочу уже сейчас начать развиваться физически — выход один: спортивная секция. И плаванье здесь было наилучшим кандидатом. В-третьих, плаванье — это ещё и прокачка выносливости. А это такая вещь, что пригодится как в любом другом виде спорта, так и просто в жизни. В моём юном возрасте с этим, конечно, надо пока быть довольно осторожным, но я это понимаю и не собираюсь с налёта начинать изображать из себя супермена. Так что никаких проблем быть не должно. Однако, для этого нужно убедить тренера меня взять…

Я решительно выдернул ладонь из руки деда и двинулся в сторону тренера. Подойдя вплотную, я ухватился своей ручонкой за руку тренера и, изобразив самый проникновенный взгляд, обратился к ней:

— Ирина Алексеевна, а можно спросить?

Тренер, до сего момента продолжавшая убеждать директора в том, что категорически не может взять на себя ответственность за столь мелкого ученика, вздрогнула и озадаченно уставилась на меня.

— М-м-м… ну спрашивай?

— А что делает человека взрослым?

Женщина удивлённо вскинула брови. Ну да — подобного вопроса она не ожидала. Что может спросить четырёхлетняя мелочь? А можно мне в бассейн? Или — а можно я с поплавком покупаюсь? Ну либо что-то подобное. А вот такой вопрос…

— Ну-у-у… не знаю, — несколько обалдело начала тренер. — Образование… — несколько невпопад предложила она. — Кхм, ну и физические кондиции…

— А мне говорили, что ответственность и дисциплина, — припечатал я. После чего сделал добивающий удар. — Мне соврали? Достаточно просто вырасти большим и получить аттестат, и я уже взрослый?

— М-м-м… нет-нет, конечно тебе сказали правду! — как я и рассчитывал при подобной постановке вопроса в Ирине Алексеевне взял верх педагог. — В первую очередь, взрослый — это именно ответственность и дисциплина.

— Ну тогда, я — взрослый! — со всей серьёзностью сообщил я этой замечательной женщине. — Можете быть уверены — со мной у вас будет куда меньше хлопот, чем с любым другим учеником. Пусть они и старше меня. А если это будет не так — гоните меня из секции взашей. Слова против не скажу, — я сделал паузу, окинул тренера максимально серьёзным взглядом и деловито поинтересовался. — Так когда мне приходить на первое занятие?

Тренер беспомощно покосилась на директора, потом снова перевела взгляд на меня, затем вздохнула и, махнув рукой, произнесла:

— Ладно, приходи послезавтра к трём.

Всё дорогу домой дед поглядывал на меня с задумчивым видом, но я старательно не обращал на него внимания, изо всех сил демонстрируя незамутнённую детскую радость от того, что всё получилось. Впрочем, затрачивать на это какие-то особенные усилия от меня не требовалось. Достаточно было просто максимально отпустить контроль — и детское тело само всё сделало.

— А кто тебе говорил, что взрослый — это прежде всего ответственность и дисциплина? — поинтересовался дедуся, когда я уже вылезал из машины в нашем дворе.

— Вер-ра Евгеньевна, — прорычал я. «Р» у меня уже получалось почти всегда, но иногда вот так, рычаще. — И это она не мне говорила, а Тише. Ну, когда он чашку разбил. А я запомнил, — такой случай действительно произошёл недели три назад… Жиртрест оказался тем ещё шкодником. После того происшествия в туалете он попытался ко мне подлизаться, но у него ничего не получилось. Мне претило демонстрируемое им передо мной лизоблюдство. Похоже, Тиша вообще умел практиковать лишь два типа отношений — гнобление слабых и лизоблюдство перед сильными. Меня он признал сильным. Ну, как минимум, на какое-то время. Так что попытался привычно полизоблюдствовать. Но мне это не понравилось. Вследствие чего в настоящий момент мы с ним, типа, вращались по разным орбитам. Он не лез ко мне, я не трогал его. А вот момент подгадить кому-то другому он упускал редко. Но, поскольку свои гадости он делал с изобретательностью четырёхлетки, то, чаще всего, его потуги оказывались замечены воспитательницей или нянечкой. Что непременно влекло за собой как минимум нравоучения. А часто и наказание. Впрочем, абсолютно безрезультатные. Такой уж характер…

— Хм, понятно, — хмыкнул дед и махнул рукой. — Ну беги к бабусе. Она отведёт тебя в садик. А я на работу…

В саду моё более позднее появление особенного ажиотажа не вызвало. Воспитательница была предупреждена, а с детьми я особенно не контачил. Блин, ну сами подумайте, на какой основе я в принципе мог бы законтачить с малолетками? Какие у меня могли быть общие интересы с четырёхлетними детьми? Так что за те почти три месяца, что я уже находился в прошлом, мне удалось приучить всех, что я как бы отдельно от группы. Сам по себе. Слава богу, тот мой уход из садика, во время которого я и перенёсся в своё юное тело, состоялся буквально на первой неделе моего пребывания в детском саду. Так что воспитатели ещё не успели хорошо изучить мой характер. Тем более, что, как выяснилось, тогда действительно был июнь. То есть начало лета. И потому часть воспитательниц и нянечек уже успела уйти в отпуска. Поэтому оставшихся воспитателей и остальной персонал часто «тасовали», отправляя подменять ушедших в отпуск коллег в другие группы. Алевтина Александровна, кстати, как раз и оказалась из таких «подменных». Потому что вторая из наших «штатных» воспитательниц помимо Веры Евгеньевны — Эльвира Микаэловна в тот момент находилась в отпуске. Причём, ушла она в него буквально через три дня после того, как я появился в группе. А Алевтина Александровна в нашей группе появилась вообще в первый раз. Что же касается Веры Евгеньевны, то она в тот момент тоже часто выходила на подмены, появляясь в своей «штатной» группе максимум пару-тройку раз в неделю. Увы, «скользящий график» — вещь шибко муторная… Так что, в конце концов, моя не слишком контактная манера поведения была воспринята нашими воспитательницами как вполне для меня естественная. Ну характер такой у ребёнка — куда денешься? И хотя в первые пару месяцев они пытались как-то вовлечь меня в общие детские игры, но, не добившись в этом особенных успехов, решили оставить меня в покое. Режим я после того случая, который было решено считать издержками привыкания, не нарушал, не скандалил, не дрался, вёл себя, по большей части, тихо и спокойно — так чего меня зазря дёргать-то?

Кстати, мои надежды на то, что те изменения в привычном поведении, которые у меня, несомненно, произошли (не могли не произойти как бы я сильно ни старался вести себя «как обычно») будут так же отнесены на стресс от отдачи меня в детский сад, так же полностью оправдались. Типа новые люди, новые правила, новые, непривычные требования к поведению, а у ребёнка в этом возрасте такая слабая психика… Во всяком случае, именно так бабуся и рассказывала это деду в один из вечеров после ужина.

Когда бабуся, передав меня воспитательнице, ушла, как раз наступил обед, после которого пришло время дневного сна. Разложив постель, я юркнул под одеяло и задумался. План на первое время был полностью выполнен — я не спалился, обжился и, даже, начал активно заниматься собственным развитием. Так что пришло время думать над тем, как вообще я хочу построить свою жизнь. Чем заняться? Чего добиться? С кем прожить эту новую жизнь? Впрочем, с последним вопросом мне всё было ясно. Несмотря на то, что я, в принципе, теоретически, мог организовать себе в будущие подруги и спутницы жизни почти кого угодно — от супермодели, например, Натальи Водяновой или, чем чёрт не шутит, даже и Мелании Кнавс (будущей Трамп), и до дочки Березовского или, там, принцессы-красотки Шарлотты Казираги (с таким-то знанием о будущем) на самом деле кандидатура в будущие супруги у меня была только одна — моя прежняя любовь. Моя Алёнушка. Она сейчас тоже жила где-то в этом городе. Где-то — потому что того дома, в котором она жила, когда я с ней познакомился, ещё не было. Не построили его пока. Ну да и ладно. И вообще, лучше всего будет если я с ней познакомлюсь так и тогда, как и когда это произошло в прошлый раз. Ей в тот момент был двадцать один год, и она перешла на пятый курс МГРИ им. Серго Орджоникидзе… Потому что в этом случае она точно уже будет именно тем человеком, с которым мы прожили душа в душу шестьдесят лет. Ибо к тому моменту она приобретёт весь необходимый для этого жизненный опыт, переживёт все свои детские любови и разочарования, накопит достаточный багаж неудач и провалов… Да, так и следует поступить. Так что один вопрос у меня отпадал, а его воплощение в жизнь отнеслось ажно на восемнадцать лет вперёд. Что же касается других планов… сначала у меня возникла идея заделаться вундеркиндом. То есть по-быстрому окончить школу — лет, эдак, в двенадцать, максимум в четырнадцать, после чего так же быстро пролететь институт. Ну, чтобы к восемнадцати, то есть возрасту полной официальной дееспособности, стать уже совершенно самостоятельным — с дипломом, профессией и, возможно, кое-какими связями. Ну неужели в верхах не обратят внимания на юного вундеркинда? Точно же должны заметить! Если уж не сам Дорогой Леонид Ильич, но всё равно кто-нибудь важный и влиятельный… Однако, затем, подумав, отказался от этой идеи. Почему? Да потому что время до восемнадцати лет можно было бы потратить более плодотворно. Я ведь не смогу пройти всю школьную программу на, так сказать «старом багаже». Пусть историю и, скажем, географию я знаю куда лучше школьной программы, но из той же химии я не помню почти ничего. Как и из астрономии, биологии и ещё тучи разных предметов. Так что все их придётся учить. Да и с историей с географией тоже не всё так однозначно. В школе ведь от меня потребуют ответы в соответствии с тем, что написано в современных учебниках, а по истории они все сейчас жёстко завязаны на марксизм-ленинизм. Потому что здесь и сейчас история — предмет жёстко политизированный и почти на все исторические события смотрит через призму классовой теории. И какой будет реакция учителя, когда я буду рассказывать, скажем, о восстании Уолта Тайлера или событиях Великой французской революции словами лондонского или парижского гида либо статей из интернета, которые я помнил куда лучше школьных учебников (ну так и читал-то я их лет на тридцать-сорок позже них), мне даже сложно представить. Тут, пожалуй, вызовом к директору не обойтись — могут и из комсомола турнуть. А это, считай, полный и окончательный крест на последующем высшем образовании. Ну, возможно, за исключением ветеринарного или сельскохозяйственного… Так что, если я решу пойти по этому пути — учиться мне не переучиться. А это время, которое можно потратить с куда большим толком. С каким? Ну, во-первых, тот же спорт. Он мне точно будет нужен чтобы сохранить свой организм в наилучшем состоянии до момента появления теломерной терапии. Открытие которой я, к тому же, собирался намного ускорить. В моей прошлой жизни теломерную терапию для продления активной жизни людей и замедления старения начали использовать только в конце двадцатых, но заниматься исследованиями природных материалов, на базе которых потом были разработанные медицинские препараты, начали, насколько я помнил, чуть ли не за тридцать лет до этого. Ну, так писалось в тех статьях о теломерной терапии, которых я когда-то прочитал туеву хучу… И, вот ведь, анекдот — столь важное открытие состоялось почти случайно. Потому что изначально программа, результатом которой стала разработка методики теломерной терапии, была направлена вовсе не на замедление старения и, соответственно, продление жизни человека — подобным занимались совершенно другие и куда более богатые организации, целями же этой программы были увеличение периода лактации и повышение уровня продуктивности крупного рогатого скота. Причём, эта была совместная программа боливийского и перуанского минсельхозов с соответствующим финансированием. Вследствие чего «побочный» эффект разработанных препаратов и применяемых методик был обнаружен только через двадцать с лишним лет неспешной работы. После чего его ещё несколько лет неторопливо исследовали… Так что, если успеть заработать денег и вложиться — вполне можно пободаться за то, чтобы сдвинуть сроки выхода первого, пусть совсем сырого и тестового продукта минимум лет на двадцать, а то и на двадцать пять пораньше. Тем более, что где искать исходное сырьё я знаю — Южная Америка, граница Перу и Боливии, район озера Титикака. Там росла некая травка, название которой я напрочь забыл, но сам внешний вид помнил отлично. Потому как именно с этой травки был срисован логотип самой крупной компании-производителя препаратов для той самой теломерной терапии. Вследствие чего узнать её по рисунку в каком-нибудь справочнике я должен был. Ну есть же какие-нибудь справочники по эндемикам высокогорных Анд? Или есть вариант просто туда съездить и посмотреть вживую. Раз у меня будут деньги на исследования, то уж на поездку-то точно хватит. А эта травка там, насколько я помнил, что-то вроде местного сорняка, то есть встречается довольно часто… Нет, позже были обнаружены и другие «исходники» — в Индии, в Китае, в Африке, даже у нас на приполяном Урале тоже что-то отыскали. Да и попытки создания искусственного активного вещества не прекращались ни на минуту. Но наибольший выход активного компонента к моменту моей смерти всё так же выдавала именно эта травка. Из-за неё в Южной Америке даже война разразилась. Ну за контроль над местами её произрастания. Сначала между Перу и Боливией, а потом в эти разборки влезли и чилийцы… Так что, как ни крути, спорт нужен однозначно. В самом лучшем случае с теломерами я смогу чего-то добиться только к середине, в самом лучшем случае к началу девяностых — до того ни денег, ни возможностей даже хотя бы просто выехать за границу у меня не будет. Ну если только не уйти «на рывок». Но подобный поступок так сильно ударил бы по моим родным, что я этот вариант даже не рассматривал… А в середине девяностых мне уже будет за тридцать. То есть, получается, минимум пять лет уйдут псу под хвост. Причём, это ещё в лучшем случае! Потому как совершенно не факт, что у меня всё получиться более-менее быстро. Кто его знает — может первые образцы препаратов подобного эффекта не имели. А потом, типа, развились технологии, разделительные центрифуги там появились нового поколения или какие другие технологические процессы перешли на следующий уровень — вот тогда всё и получилось. Так что варианта, что на самом деле препарат появится приблизительно в те же сроки, что я помнил, тоже исключать нельзя… Спорт же позволяет держать организм на пике и в тонусе несколько дольше, чем с этим способна справиться твоя собственная генетика. То есть при реальном «тридцатнике» по паспорту, с помощью спорта можно сохранить организм в состоянии если не двадцати пяти, то, как минимум, двадцати семи-двадцати восьми лет. И, чем дальше, тем эта разница всё больше и больше возрастает. То есть к пятидесяти она вполне может составить уже десять, а то и пятнадцать лет… В прошлой жизни я эту возможность, можно сказать, похерил. Поскольку спортсменом был не очень активным. Нет, кое-чем занимался — плаваньем, бегал на лыжах, причём неплохо — в межшкольных соревнованиях по биатлону участвовал, а в пятьдесят, во время поездки в Андорру даже сподобился встать на горные лыжи. Но и только. Причём, бросил я все эти занятия довольно быстро. И снова вернулся к спорту, то есть, если быть точным — физкультуре, когда без неё уже не смог ни нормально сидеть, ни стоять, ни, даже, лежать… Выпавший мне второй шанс давал возможность не совершать подобной ошибки. Особенно учитывая такую мотивацию. Причём, на этот раз я собирался развиться максимально всесторонне. Так что бассейном я ограничивался не думал. Через год, когда Ирина Алексеевна начнёт считать меня перспективным (а она начнёт — уж я об этом позабочусь), в планах было пойти на гимнастику. Развивать гибкость, координацию и вестибулярку. А там, глядишь, и бегом займусь. Да и почему бы ещё чем другим не заняться? Например, горными лыжами и велосипедом… Ну а лет с одиннадцати можно потихоньку перейти на бокс и какую-нибудь борьбу. Типа самбо. Секция самбо у нас в городе точно имелась. Алёнкин старший брат в ней занимался вроде бы… А его друг Миша — точно! Он вообще до мастера спорта умудрился дорасти… Только непонятно в какие годы эта секция появилась. Ну там будем посмотреть — но на самбо я точно пойду. Ушу-то у меня чисто оздоровительное. Ну, возможно, частично и развивающее. Всё-таки, похоже, с этой самой «энергией» не всё так однозначно. Чувствую я её. И, даже, научился понемногу гонять по телу не только лишь во время тренировки, но и просто. Например, в садике во время дневного сна. Недолго правда, минут пять-семь, после чего я просто засыпал…

Ну и, кроме этого, я собирался поступить в художественную и музыкальную школы. И та, и другая в городе имелись… Тренировать мелкую моторику тоже нужно. Всё-таки неразвитость тела меня сейчас довольно сильно ограничивает. Да и просто умение изобразить что-то на бумаге или сбацать «крутой хит» на гитаре в жизни много где может пригодиться — от молодёжной компании до армейского подразделения. Не говоря уж об общем развитии. В прошлой жизни мне очень пригодились сохранившиеся в памяти обрывки воспоминаний о том, что мне преподавали на уроках по предмету «История искусств», курс которых был включен в программу художественной школы. Очень, знаете ли, приятно было, стоя перед картиной Эль Греко в музее Прадо или той же «Моной Лизой» в Лувре чувствовать себя не полным и абсолютным нубом, а человеком кое-что об этом знающим. Когда рассказ экскурсовода ложится на, так сказать, «старые дрожжи» — и запоминается всё куда лучше, и выглядишь при этом в глазах как своих, так и семьи намного круче… Кроме того, были и другие планы — прыжки с парашютом, планер, может, даже, и легкомоторная авиация, мотоцикл, горные лыжи, яхтинг… Помните анекдот: «Почему, когда говорят, что «В жизни надо попробовать всё», то имеют ввиду секс, бухло и наркотики, а не альпинизм, виолончель и ядерную физику?». Так вот я собирался заняться именно вторым «набором». Причём, максимально его расширить. Вследствие чего свою вторую жизнь я должен был прожить куда интереснее, чем первую. Хотя и на первую, если честно, было грех жаловаться. Но вторая точно будет круче — с кругосветкой на яхте, с подъёмом на Фудзияму и спуском в кратер вулкана Амбрим, с купанием в водопадах плато Путорана и пешим двухнедельным путешествием по древним инкским дорогам от Куско к Мачу-Пикчу. А там и ещё что-нибудь придумаю…

Да и вообще детство и юность — лучшее время для ускоренного развития. И «сливать» его, пытаясь побыстрее стать взрослым — несусветная глупость. Ну сами посудите — организм ещё свеж и восприимчив, а думать о том, где спать, что жрать, во что одеваться — не нужно. Ну, то есть, подобные задачи, конечно, есть, но решаешь их не ты, а родители. Или дедушка с бабушкой. То есть от развития эти проблемы тебя никак не отвлекают… И наоборот, возможностей для твоего развития пока ты ребёнок — воз и маленькая тележка: спортивные секции, кружки в Доме пионеров, музыкальная и художественная школы, детские коротковолновые любительские радиостанции. И стоит всё сущие копейки! Причём, нацелено всё это в основном и в первую очередь именно на детей. Да у взрослых сейчас и десятой части подобных возможностей не наберётся. Не говоря уж о том, сколько времени им приходится тратить на работу и всякие заботы по хозяйству.

И пусть в нашем городке имелось не всё потребное, например, аэродрома и, соответственно, аэроклуба в нём не было и не предвиделось, но я планировал годам к тринадцати-четырнадцати настолько войти у родных в доверие, что для них стало бы естественным отпускать меня одного в Калугу на, скажем, занятия в аэроклубе. Там аэроклуб точно имелся… Но, когда всем этим заниматься если я «пойду в вундеркинды»?

Что же касается чего-то глобального — то, скажем, спасать СССР я не планировал. Нет, я бы точно не расстроился если он сохранился бы, но только не в том виде, к которому эта страна пришла к концу семидесятых-началу восьмидесятых. «Тащи с работы каждый гвоздь — ты здесь хозяин, а не гость» это ведь как раз из тех времен. Как и «Бригада — кому нести чего куда» вместо Бригады коммунистического труда. Либо «Они делают вид, что нам платят — а мы делаем вид, что работаем». Да уж — горько народ шутил… Или, скажем, откуда появились такие понятия как «несуны» или «недострой»? Как вообще в ПЛАНОВОЙ экономике может возникнуть даже само понятие «недострой»? Она же плановая! Помните же: «План — закон, выполнение его — долг, перевыполнение — честь!» И как при этом может в ней что-то недостроится? Или планы такие были? Тоже «недостроенные». Как и планировщики…

А ещё я помнил, как уже с пятого класса после школы, бросив портфель, бежал к двум часам к гастроному — занимать очередь за колбасой. При том, что колбасу в магазинах нашего города начинали продавать только с пяти часов. Сделано это было потому, что рабочий день на большинстве предприятий города заканчивался в шестнадцать сорок пять. И в горисполкоме вполне справедливо предполагали, что если её начать продавать раньше, например, с тех же двух часов, то к тому моменту, когда народ пошёл с работы — колбасы бы уже в магазинах не осталось. Всё размели бы бабульки с окрестных деревень и мамочки-декретницы. Вот только с объёмами власти немного не подрассчитали. Наверное, не приняли в учёт тех самых бабулек. Так что колбасы не хватало всё равно. Вследствие чего если не занять очередь заранее — то с колбасой был гарантированный пролёт. Так что к магазину нужно было приходить к двум часам. Ну если ты хотел точно не пролететь с этим делом… И это ещё у нас в городе со снабжением было хорошо, потому что у нас колбаса была. Двух видов: «по два двадцать» и «по два девяносто». А в окрестных деревнях и посёлках в госмагазинах она отсутствовала как класс. Напрочь. Вместе с мясом, рыбой и десятком других вполне повседневных продуктов. Там всё это можно было купить только в кооперативных магазинах, но по цене в два, два с половиной раза дороже. Чем, кстати, и объяснялось засилье бабок из окрестных деревень и посёлков в магазинах нашего городка… А ведь это был семьдесят пятый год. Считай самый пик советского развития! В космос летали, ледоколы и плотины ГЭС строили, балет гремел, советский цирк и ансамбль «Берёзка» на гастролях в Европе и Америке собирали аншлаги… Но как я смогу на это повлиять — я не представлял. Нет, в книгах по альтернативной истории, которые я и читал, и, даже, писал, всё выходило. Но вот в жизни… В восьмидесятом мне исполнится семнадцать лет. Кто будет слушать подобного сопляка? Даже если я покажу себя вундеркиндом. Сахарова — академика, трижды Героя социалистического труда, лауреата Сталинской, Ленинской и, даже, насколько я помню, Нобелевской премий, а также создателя советской водородной бомбы, никто не послушал. А когда он стал настаивать на своём — просто сослали в Горький, плюнув на то, что он был гениальным учёным и разработчиком и мог ой как много сделать для советской оборонки и атомной промышленности. Даже на это не посмотрели, несмотря на то, что уж оборонка в СССР всегда была «священной коровой»! А уж слушать какого-то юного вундеркинда вообще никто не будет… Потому что считается, что страна строится на сугубо научной основе под названием марксистско-ленинская теория научного коммунизма. И пусть «верхушка» в неё уже, скорее всего, не шибко-то и верила, но «дать слабину» она себе позволить никак не могла. Причём, как показало дальнейшее развитие событий — оказалась в этом совершенно права. Едва только слабина появилась — как СССР рухнул! Причём, без мировой войны и наличия «партии нового типа», как это произошло в случае с «давно прогнившей и шатающейся» Российской империей… И куда мне соваться такому красивому с охренеть какими гениальными идеями? А уж если я заявлю, что я из будущего и знаю какой жопой оно всё обернётся — психушка покажется для меня лучшим вариантом… Так что — увы, СССР мне не спасти. Но сделать так, чтобы моя семья и близкие пережили катастрофу девяностых с намного меньшими потерями, чем это произошло в прошлый раз, я не просто хочу, но и считаю себя обязанным. Ну а если в процессе этого удастся сделать что-нибудь и для страны — буду только рад. На этой мысли я и уснул…

Вечером, за ужином, дедуся в лицах рассказал бабусе как я раскрутил тренершу на то, чтобы взять меня в секцию. Та улыбалась и кивала, а потом строго посмотрела на меня и спросила:

— Ты понимаешь, что взял на себя серьёзные обязательства?

— Да, бабусь…

— И что тебе придётся сильно постараться, чтобы твои слова не стали пустым сотрясением воздуха? Я не хочу, чтобы из моего внука вырос пустопорожний болтун!

Я вздохнул и кивнул головой.

— Понимаю. И буду очень стар-раться.

— Хорошо, — бабуся удовлетворённо кивнула и потрепала меня по голове. — Ну иди, поиграй. А мы с дедусей ещё тут посидим, на кухне.

Я вернулся в свою комнату и, быстро раздевшись, вышел на середину. Раз дед и ба застряли на кухне с разговорами — можно провести тренировку пораньше и растянуть её на подольше. К девяти они точно выберутся с кухни — программа «Время» была обязательным пунктом дневного расписания, но пока до этого было ещё далеко. Я встал в стойку и начал глубоко дышать, стараясь, как это писалось в сонме всяческих брошюрок по «духовному развитию», которые я время от времени почитывал в электричках, когда ещё регулярно мотался в Москву, «разогнать по телу энергию». Да что там какое-то «разогнать энергию» — я тут даже уже несколько дней пытался заняться медитацией. Но пока не получалось никак. Причём, проблемы присутствовали на всех этапах. От первого до-о-о… ну до последнего я ещё не добрался ни разу. Для классической позиции со сложенными ногами у меня пока не хватало наработанной гибкости, а в позиции «сядьте поудобнее» я, чаще всего, засыпал. Или мне просто надоедало долгое сидение в неподвижности, от чего я начинал злиться и прекращал это дело… Следующим пошли чжэнъяцзянь. Они у меня теперь получилась намного лучше, чем в самом начале и заметно лучше, чем в оставшейся только в моей памяти старости. Господи, как же здорово снова быть юным! Ну, когда ничего не болит, не хрустит и не скрипит, и впереди ещё вся жизнь! Блин, если всё вот это вокруг — бред впавшего в кому старика, я не знаю, что с собой сделаю если, не дай бог, очнусь…

Глава 4

— Кузовкин — не сачковать! Тебе ещё три бассейна осталось. Воробьёв — хорошо, но при повороте толкайся от бортика сильнее. Теряешь секунды. Балеева, руками работай, руками, на одних ногах не вытянешь.

Толкайся как же… а если сил уже нет? Она что забыла, что я на два года младше чем все остальные? Вот блин — вляпался на свою голову… В этот момент пальцы вытянутой вперед для гребка руки коснулись бортика, и я, глубоко вдохнув, крутанулся назад, ударив пятками по бортику бассейна и постаравшись оттолкнуться от него с максимальной силой. Получилось плохо. Но замечания не последовало. Похоже, Ирина Алексеевна, наконец-то заметила, что я выдыхаюсь…

С того момента, когда я, оснащённый новенькими шерстяными плавками, первый раз вошёл в раздевалку бассейна прошло уже почти девять месяцев.

Первый день занятий оказался очень запоминающимся. Началось всё с того, что я, только успевший уже полностью раздеться, оказался на полу от резкого удара по ногам. После чего сразу же получил ещё и солидную затрещину.

— С дороги, малявка!

Крепенький паренёк лет шести, а то и семи, навис надо мной, криво усмехаясь. Рядом с ним так же с кривыми улыбочками застыло ещё трое. Да уж, эти парни — далеко не жиртрест с прихлебателями. Я окинул взглядом их крепкие фигуры и зло ощерился… Блин! Шансов у меня против них немного, но они есть. Нет, не победить — тут мне даже один на один ничего не светит, но заставить отступить, вбить в головы, что связываться со мной — себе дороже, перейти в категорию «да ну его этого дурного…» шанс был. И неплохой. Но-о-о, не сейчас. Ибо это означало — мгновенно вылететь из секции. Вряд ли тренер простит мне драку в раздевалке в первый же день занятий…

— А вы всегда так — на кого помладше толпой побольше? — ухмылочки с лиц четверых мальчишек медленно сползли.

— Чё ты сказал? — главный угрожающе надвинувшегося на меня.

— Ничё! — я ехидно сморщился и насмешливо поинтересовался:- А вот ты не боишься — а вдруг мне не четыре года, а на самом деле целых четыре с половиной, а вас всего четверо? — после чего натянул плавки, которые до этого держал в руках, и двинулся из раздевалки наружу, небрежно бросив через плечо:- После занятий жду за бассейном.

Разминку я провёл под градом перешёптываний и испуганных взглядов со стороны мальчиковой половины нашей группы, часть которой была свидетелями произошедшего в раздевалке. А когда нас отправили уже в сам бассейн ко мне приблизился какой-то чернявый мальчишка лет семи и жарко зашептал:

— Ну ты попал, малой — детдомовские теперь от тебя не отстанут…

— А они что — не боятся что их выгонят? — недоумённо уточнил я. Потому что основная надежда у меня была именно на это. Мальчишка криво усмехнулся и мотнул головой.

— Не-а — они ж детдомовские! Кто их выгонит?

Оп-па… это поворот. Я нахмурился. Блин! Значит придётся драться… Нет, драки я не боялся. Болячки на детском теле заживают быстро и даже зубы у меня пока ещё молочные, но это ж больно! Да и я намного слабее. В возрасте четырёх лет два года разницы — это полжизни. Умопомрачительная величина!.. Нет, кое-какие преимущества у меня имеются. Во всяком случае, болевые точки на теле человека я знаю всяко лучше, чем мои оппоненты. И часть из них я могу использовать даже с моими пока ещё весьма невеликими силами. Удар лбом в нос, локтем или ребром ладони в кадык, сандалей по фронтальной поверхности большой берцовой кости или в боковую косточку мне и сейчас вполне доступны. Так что ещё повоюем…

Занятие началось с того, что тех, кто уже занимался — отправили плавать с пенопластовыми досками, а совсем уж новичков начали учить делать сначала «поплавок», а потом и «звёздочку». Понятно, что эти упражнения я освоил первым. Ирина Алексеевна минут пятнадцать с задумчивым видом понаблюдала за моими стараниями, а затем махнула рукой.

— Так, Воробьев, ты у нас, похоже, талант — вон как быстро «поплавок» и «звёздочку» освоил. Так что, давай, бери доску и давай вместе со старшими — от бортика к бортику поперёк бассейна. Руки вытянуты, ноги старайся держать прямыми. Всё понял?

— Да, Ирина Алексеевна! — выпалил я, обрадовано прыгая в воде на одной ноге вдоль бортика к месту, где были сложены пенопластовые доски. Оно располагалось чуть глубже, чем наш «лягушатник», в котором мы занимались освоением «звёздочки» и «поплавка», поэтому обеими ногами я до дна уже не доставал.

Первые несколько «бассейнов» я прошёл вполне себе спокойно. Руки норовили затянуть доску под пузо, ноги сгибались, но я более-менее успешно справлялся с реакциями слегка паникующего организма, помещённого в чуждую ему среду, и старательно приучал его к правильной работе всех частей тела.

Успехи в спорте в значительной мере зависят от того, что определяется таким понятием как «техника». Применительно к плаванью — это техника исполнения гребков, вдохов, техника работы ног, техника разворота… Большая часть элементов этой техники изначально чужды для человека. Потому что человек — существо, по природе своей, ни разу не водоплавающее. Поэтому все его привычные движения «заточены» под сушу. То есть под другое — вертикальное, а не горизонтальное положение тела, под свободное и неограниченное дыхание, а не под вдохи в определённый момент, когда рот и нос выныривают из-под воды, под совсем другую, нежели при плавании, работу рук и ног… Так что если дать организму двигаться в воде естественно, как ему самому захочется — этот самый организм будет плыть недолго, медленно и затрачивания на единицу преодолённого расстояния в разы больше усилий. Вследствие чего все, кто обучается плаванью, первое время с большим трудом заставляют своё тело делать нужные и правильные для успеха в этом деле, а не привычные и естественные для него движения. Причём, даже, при самом большом старании, стоит лишь немного устать — как тело «забирает своё». То есть начинает вести себя не «как надо», а как ему, телу, привычно… Мне с этим делом было, пожалуй, немного легче остальных. Нет, тело так же норовило меня подвести, но, в отличие от других детей, как совсем новичков, так и тех, кто уже какое-то время занимался в секции, я когда-то неплохо плавал. И, как минимум в памяти, а то и на уровне фантомных ощущений, знал как и что нужно делать. Поэтому процесс освоения, как минимум, техники движений ногами и размещения тела в воде, у меня пошёл заметно быстрее остальных. Что, через некоторое время было замечено и тренером.

— Молодец, Воробьев! — Ирина Алексеевна поощряюще качнул головой. — Считай за одно занятие основную группу нагнал. Так держать!

Я расплылся в довольной улыбке и-и-и… в следующее мгновение, ухнул в воду с головой, от того, что тот детдомовский крепыш, который прицепился ко мне в раздевалке, заехал ногой по моей доске. Тело опять подвело — меня охватила паника, и я отчаянно забился в воде, беспорядочно дергая руками и ногами. Но секунд через пять я сумел-таки взять себя в руки и, отчаянно стиснув губы, чтобы не нахлебаться, раскинул руки и ноги в сторону, сделав «звездочку». Когда моя спина показал из воды, я резко дёрнул голову вверх и, заработав руками по собачьи, удержал рот над водой, сделав вдох.

— Так, молодец, — прямо над ухом раздался голос Ирины Алексеевны, а теперь держись за меня и потихоньку двигаем к бортику.

— Ага, — выдавил я, хватаясь за плечо тренера. Оп-а! Она что, прям в тренировочном костюме ко мне в бассейн сиганула?

— Как ты доску-то упустил? — поинтересовалась Ирина Алексеевна, отбуксировав меня к бортику. Хм, она что, не видела, что у меня её выбили? Я покосился на детдомовца. Тот так же висел на бортике, но на противоположном, и пялился на меня, криво усмехаясь. Ну, падла, погоди…

— Отвлекся, — недовольно буркнул я.

— Внимательнее надо быть, — наставительно произнесла тренер и, резким рывком выбросив своё гибкое, тренированное тело, облепленное мокрым шерстяным костюмом наверх, следующим движением выбралась из бассейна.

— Ладно, на этом можешь заканчивать. У тебя первое занятие — и для него нагрузки достаточно. Так что иди переодевайся. А остальные чего замерли — работаем, работаем…

Переодевшись и отжав плавки я задумался. Что делать? Можно, конечно, слинять, пока детдомовские не вышли, но это никак не решало появившейся проблемы. Только переносило её на будущее. Нет, особенно ничего плохого они мне сделать не смогут. Потому как серьёзно нагадить они мне могут только в одном месте — в раздевалке. Снаружи меня встретит бабуся, в самом бассейне — тренер. При нём они тоже особенно борзеть не будут. Да и в раздевалке максимум, что они могут мне сделать — это унижения. Ну там щелбанов надавать, оплевать всего, если уж совсем беспредельщики — своими куцыми письками в лицо натыкать и потом ославить «вафлёром». Увы, во многих советских детских домах «зоновские» традиции цвели и пахли… Для четырёхлетнего домашнего мальчика — немыслимое унижение и дикая психологическая травма. Для меня же… да тоже ничего хорошего. Нет, психологической травмы у меня точно не будет — через слишком многое я в жизни прошёл, и на войне успел побывать, и с отморозками сталкивался, но ну его на хрен такое! Поэтому проблему следует решать немедленно… Приняв подобное решение я встал и, прихватив сумку с мокрыми плавками, мылом и полотенцем, вышел из раздевалки.

Детдомовские появились через пятнадцать минут. Все четверо шли, размахивая руками и что-то возбуждённо обсуждая. Я поднялся с брёвнышка, на котором сидел, подождал пяток мгновений, но так и не дождавшись никакой реакции, звонко крикнул:

— Эй, а куда это ты пошёл? Зассал что ли разговора?

Детдомовские резко остановились и повернулись ко мне. Крепыш-заводила несколько мгновений недоумённо пялился на меня, а затем осклабился и выдохнул:

— Ха, ребя, гля — это ж тот ссыкливый малявка!

— Ссыкливый тут ты, — веско ответил я и картинно сплюнул вбок. Ну попытался… — Я вот тут жду тебя, как и обещал, а ты, ссыкло, едва не сдёрнул.

Крепыш сплюнул в ответ и куда успешнее меня. После чего небрежно бросил:

— Да кто б тебя видел, мелочь?

— А меня ни разглядывать, ни искать не надо. Я тебе сказал — буду за бассейном. И вот я здесь. А вот ты куда-то в сторону направился. Скажешь нет? — после чего презрительно бросил:- Ссыкло — оно и есть ссыкло…

Короче, эти «танцы петухов перед схваткой» затянулись у нас минут на десять минимум, и когда всем стало понятно, что я в них одерживаю верх, детдомовец очередной раз картинно сплюнул и сбросил с плеча ремень своё сумки.

— Ладно, чего зазря пиньдеть? Ща я твою морду кровавой вьюшкой хорошенько умою. Быстро побежишь своей мамочке жаловаться. Она уже давно в фойе сидит, тебя ждёт…

— Это не мама, это бабушка, — сообщил я ему, делая шаг назад и чувствуя, как тело наливается какой-то странной звенящей лёгкостью, а зубы начинают немножко ныть. У меня всегда была подобная реакция на адреналин, а сейчас его во мне было столько, что он чуть из ушей не лился.

— Хрясь! — Первый удар я попытался принять на скользящий блок. И едва не завыл от боли. Слабые у меня ручки ещё, слабые…

— Тресь! — мою голову мотнуло в сторону. Детдомовец довольно ощерился и-и-и… тут же получил лбом в нос (для чего мне пришлось слегка подпрыгнуть)! Но успел немного среагировать. Так что, хотя кровь и потекла, но ошеломляющим это удар, как я очень рассчитывал, не стал.

— Бац!

— Тресь!

— Шлёп!

— Хрясь

— А-ай, су-у-у… — детдомовец, воя, запрыгал на одной ноге после моего удачного удара по передней поверхности голени. Я же стоял перед ним, едва держась на ногах. Голова кружилась, перед глазами всё расплывалось, а в носу хлюпало. Ну да, он меня тоже достал. И куда больше, чем я его.

— Ну всё, гаденыш, — зашипел парень, — тебе — конец!

— Знащит, хмуф, тебе тоже, — прохрипел я, втягивая носом бегущую кровь. После чего сделал шаг назад и, нагнувшись, понял заранее подготовленную бутылку из-под лимонада «Дюшес». Резкий удар — и у меня в руке оказывается та самая всем известная «розочка» — осколок горлышка стеклянной бутылки с расходящимися острыми краями.

— Хрен ты меня переживёшь! — заорал я изо всех своих невеликих сил. — У меня дед войну прошёл! Восемь раз с парашютом в тыл врага забрасывался! И никогда фашисту не сдавался! И я не сдамся, понял! Руки сломаешь — зубами вцеплюсь и молча повисну…

— Так всё! Ребя — всё! Всё, я сказал! Закончили!

Нас с крепышом растащили по сторонам, у меня вырвали «розочку» и крепко стиснули, чтобы я не дёргался. А на моём оппоненте повисло аж двое.

— Всё — закончили!

— Да он…

— А он…

— Тихо! А то сейчас ментов вызовут! — оборвал нас один из детдомовских и, боднув взглядом моего оппонента, с надсадом уточнил: — Ты этого хочешь, Пыря?

— Я с ментами не вожусь, — сердито буркнул тот.

— Тогда заткнись! — он повернулся ко мне. — Значит так — мы видим, что ты не ссыкло. И что нормальный пацан. Так что все претензии к тебе, как к «домашнему» — снимаются. Мир?

Я некоторое время постоял, насупясь и глядя на них исподлобья. Потом нехотя кивнул:

— Хорошо.

Детдомовский молча протянул мне руку, которую я пожал, а вслед за ним тоже сделали и остальные двое. После чего все они повернулись к тому, с которым я дрался. Крепыш несколько мгновений постоял, бросая на меня свирепые взгляды, но затем, нехотя, тоже протянул руку.

— Ну и молоток! — первый хлопнул меня по плечу тот мальчишка, что остановил нашу драку, от чего меня повело в сторону.

— Уу-у… да ты еле на ногах стоишь? Ну ты Пыря его ушатал! Он же едва сознание не теряет, — детдомовец покачал головой. Отчего этот самый Пыря тут же повеселел. И, спустя несколько мгновений небрежно заметил:

— Но держался он хорошо. Не падал.

— Не дождётесь! — хмуро буркнул я и рукой вытер скопившуюся под носом юшку, размазав её по всему лицу.

— Мы же видим, что молоток, — снова заговорил тот детдомовец, который остановил драку. — А ты правду говорил, что твой дед восемь раз в тыл врага с парашютом прыгал?

— Я никогда не вру, — гордо заявил я. Потом, подумав, добавил. — Нет, могу правду не сказать, но врать не буду.

— Ну и ладно. Тебя до бабушки проводить?

— Не надо, я в порядке, — с этими словами я гордо вскинул голову, но тут меня снова повело, так что детдомовские, подскочив, поддержали меня с боков.

— Видим уже как ты в порядке. Пошли, проводим…

— Боже, Ромочка, что случилось? — бабуся подскочила ко мне, на ходу доставая платок и, плюнув на него, начала вытирать мне кровь с лица.

— Упал, — сообщил я, тут же, как бы дезавуировав своё прежнее утверждение. Ну о том, что никогда не вру… Но ситуация и «пацанские традиции» требовали именно подобного ответа. Если бы я сказал правду — то мой авторитет тут же рухнул бы. Ибо «стучать взрослым» было «западло». Причём, абсолютное. Да и действительно же чуть не упал. Если бы пацаны не удержали. Значит почти и не соврал… — И ударился сильно. О бревно, — я покосился на детдомовских, сгрудившихся рядом. — Спасибо вон ребята помогли дойти.

Детдомовские закивали головами, но в их глазах я явственно заметил одобрение. И понял, что успешно тест на стукачество…

— Да где ты ударился-то? В бассейне?

— Нет, я ж тебе говорю — о бревно! Меня отпустили пораньше, а тебя не было ещё. Ну и я пошёл за бассейн…

Уж не знаю поверила бабуся моим рассказам или просто решила не раздувать скандал, но наскоро придуманное мной объяснение прокатило. Тем более, что за то время, пока мы шли к бассейну, я немного оклемался и держался вполне уверенно. А ещё, пока мы ехали домой в автобусе я специально отвлекал бабусю рассказами о том, какое сегодня было хорошее занятие, как меня хвалила тренер, и как мне нравиться учиться плавать. Ну и хвастался своими успехами… Нет, от выволочки меня это не спасло. И пообещать вести себя «ответственнее» мне тоже пришлось. Как и не уходить никуда и ждать бабусю в фойе даже если меня отпустят пораньше. Но никаких иных санкций ко мне применять не стали. И только уже вечером, когда я лежал на своём кресле-кровати, ко мне пришёл дед и, подсев рядом, тихонько спросил:

— Сильно досталось?

Я вздохнул.

— Терпимо, — потом насупился и пробурчал: — И ему не меньше.

— А в следующий раз опять подерётесь?

Я улыбнулся и аккуратно качнул головой. От резких движений в виски стреляла боль.

— Не-а. Помирились.

— Ну тогда ладно, — дед похлопал меня по руке и, встав, вышел из комнаты…

Закончив последний бассейн, я повис на тросе с поплавками, отделявшем дорожку, по которой я плыл, от соседней. Сил влезть на бортик не было совершенно.

— Вот, Кузовкин, смотри, Воробьев на два года тебя младше, а уже закончил. А ты всё телишся!

— Да он — двужильный, Ирина Алексеевна! — отозвался Пыря и тут же нырнул головой в воду, чтобы не слышать ответ. Тренер усмехнулась и, сделав шаг вперед, протянула мне руку.

— Давай помогу вылезти.

— Не-е-е, я сам…

— Давай говорю!

Но я упрямо набычил голову и, оттолкнувшись от троса, уперся руками в бортик бассейна. Рывок! Блин, повело-то как… Уставшая левая рука подогнулась, и я едва не приложился мордой о бортик, но сумел удержаться и вытянул-таки своё… ну-у-у… теперь уже не такое уж и тщедушное тельце из бассейна.

— Вот упрямый! — Ирина Алексеевна покачала головой и улыбнулась. Я устало улыбнулся в ответ. Ну да — упрямый. И что? Считайте, что это у меня такая гендерная особенность. То есть я не просто существо мужеского полу, а настоящий упрямый осёл… Но иначе я никогда не осилю всё, что запланировал! Я вздохнул. Отставание уже начало появляться. Я рассчитывал, что этой весной уже начну заниматься гимнастикой, но-о-о… пока не вытягиваю. Сильно устаю на плавании. Одного дня между тренировками едва хватает чтобы восстановиться. И это несмотря на то, что более-менее нагружать меня стали только месяца два назад! Так что пока с гимнастикой пролёт…

— Так — всё, тренировка на этом закончена. Всем спасибо! — я поднял голову. Пыря домучил-таки свою дистанцию и сейчас как раз вылезал из бассейна. Причём, выглядел он куда свежее меня.

После той драки мы с детдомовскими даже подружились. Не то чтобы не разлей вода, но при встрече здоровались, тыкая кулаками друг друга по плечу и солидно интересуясь как дела. Остальные мальчишки нашей секции первое время, обалдев, пялились на меня, не веря своим глазам, а потом один из них — крупный восьмилетка по имени Георгий, попытался было к нам присоединиться. Ну, то есть, перейти с детдомовскими на отношения запанибрата. Но те его тут же обломали, зачморив и едва не «опустив» как раз по тому сценарию, которого я так опасался. Еле сумел их удержать… Что, впрочем, вышло мне боком. Потому что этот самый Георгий не нашёл ничего лучше нежели назначить именно меня виновником своего унижения. Обернулось это всё тем, что он, как-то, поймал момент, когда детдомовские по какой-той причине не пришли на тренировку, и попытался проделать со мной именно то, что я не дал им проделать с ним. Ну и нарвался на удар по яйцам. Кулаком… Ой и шуму было! Ирина Алексеевна к нам в мальчиковую раздевалку не полезла, но на её крики прискакал как раз тренер по гимнастике, чьи подопечные занимались по соседству.

Сначала тренер гимнастов попытался во всём обвинить меня. Мол, напал на бедного Жору, хулиган, драчун… Тем более, что испуганные мальчишки эту версию, вроде как подтверждали — да, он, да, ударил, да, по яйцам. Но когда страсти чуть улеглись, я попросил «гимнаста» и Ирину Алексеевну объяснить мне две вещи: первую — почему, если я на него действительно напал, этот «стукнутый» лежал и вопил именно у моего, а не у своего шкафчика, который располагался в противоположном конце раздевалки. И, вторую — я что, с дуба рухнул ни за что не про что нападать на такого здоровенного лба? Вы наши размеры-то сравните! После этого разбор происшествия перешёл в более конструктивное для меня русло, а дополнительный опрос свидетелей полностью проявил истинную картину случившегося. Окончилось же всё тем, что тренер по гимнастике по окончании всех разборок уважительно пожал мне руку. Так что если бы я не был так слаб — то точно уже бы занимался у него. Даже похода деда к директору не понадобилось бы. Ну а Жора… Жора бросил занятия. Появившиеся на следующей тренировке детдомовские, узнав обо всём, так на него наехали, что он сдёрнул прямо с занятий. И более на них не появился. И слава богу! Потому что после всего произошедшего он меня просто возненавидел. Мне другие пацаны из нашей группы об этом рассказали, которые жили в соседнем от него дворе. Типа его трясти начинало при упоминании обо мне. Убить меня клялся. Я, даже, слегка испугался и почти месяц на всякий случай таскал в кармане отвёртку, которую тайком вытащил из дедова ящика с инструментом. Он, конечно, ещё совсем сопляк, но раза в полтора меня тяжелее и с куда более длинными руками. Да и когда людей на одной мысли зацикливает — всякое может случиться…

— Ну что — сегодня гуляем? — небрежно поинтересовался Пыря, когда все, переодевшись, вышли из бассейна и остановились на крыльце. Я усмехнулся и окинул взглядом всю нашу секцию, взволнованно уставившуюся на меня предвкушающими взглядами, после чего небрежно кивнул.

— Ну а то — я ж обещал!

— И куда пойдём?

— В «Снежинку», — солидно предложил я. — Гулять так гулять!

И окружившая меня толпа восторженно заорала…

Кафе-мороженное «Снежинка» была единственным «детским» заведением на весь наш молодой и не слишком-то большой город. И ассортимент тут был вполне соответствующий — пирожные, а также развесное печенье и вафли. Нет, не те, бельгийские, а обычные, советские, из трёх слоёв вафельных листов и двух слоёв начинки между ними. Разные — Ананасовые, Апельсиновые, Артек, Весенние, Десертные, Забава, Динамо, Карнавальные, Лесная быль… Нет, они продавались и в пачках, но те что в пачках были куда меньше. Пластины развесных были больше минимум в два раза. А то и в два с половиной… Кроме того, здесь наливали чай, какао, молочные коктейли и разливные соки — томатный, яблочный, сливовый. Последние из больших, почти метровых в высоту перевёрнутых стеклянных конусов с краниками в самой низкой и узкой части. А рядом — блюдечко с солью и чайной ложкой либо столовым ножом с закруглённым лезвием. Ну чтобы добавить соль в томатный сок…

Пока народ с криками и весёлым пиханием друг друга оккупировал два больших десятиместных стола я подошёл к прилавку и уставился на ценники, на ходу просчитывая на что мне хватит выделенной бабусей и дедусей трёшки. Правда это не столько на отмечание, сколько на подарок… Но мне-то ничего из того, что я могу купить себе за три рубля не интересно от слова совсем. Так что всё пустим на гулянку.

Так, пирожные — в пролёте. Двадцать три копейки за штуку дорого! Вафли — ну-у-у… вариант. Особенно если их ещё и поломать на более мелкие части. Мороженное… один шарик стоит пять копеек — так что пойдёт. Нас шестнадцать рыл, каждому по шарику — вместе выходит меньше рубля. А что взять попить — сок или молочный коктейль?

— Народ, кто что хочет — сок или коктейль?

— КОКТЕЙЛЬ! — довольный рёв был почти единодушным, и голоса отдельных «оппортунистов» в нём попросту потонули…

Следующие полчаса были наполнены шумом, гамом, воплями и, даже, швырянием друг в друга кусочками вафель и измазыванием лиц друг друга ложками с остатками мороженого. Только детдомовцы сначала солидно и не торопясь съели всё им причитающееся, после чего аккуратно смели со стола даже самые мелкие крошки — все до последней, и так же закинули в рот. И лишь после этого присоединились к общему веселью… Короче — погуляли хорошо. И у меня от денег остался ещё почти полтинник…

Нет, деньгами меня дедуся и бабуся не баловали. Раз-два в месяц по пятнадцать копеек на мороженное — предел. Эту же трёшку я выпросил. Подошёл и заявил, что не надо мне никаких подарков на День рождения, лучше пусть они дадут мне возможность угостить всю нашу секцию по плаванью. В садике у меня тоже был праздник, но совсем детский. На него хватило испечённых бабусей пирогов. А вот в бассейне я решил «проставиться» по максимуму… Дед с бабусей думали почти неделю, а потом, всё-таки, разрешили. Так что, когда сегодня бабуся отводила меня в бассейн — мне была вручена «трёшка», но при этом было заявлено, что это на всё. То есть и на угощение, и на подарок. Мол, типа, раз такой взрослый, что уже «пьянки» организовываешь — сам и распределяй бюджет… Но меня это вполне устроило. Самый нужный подарок — здоровенный металлический конструктор с буквально сонмом винтиков, болтиков, гаечек и множеством перфорированных конструкционных элементов, я уже получил на Новый год. А большой коробкой пластилина меня одарили на двадцать третье февраля. Так что на чём тренировать мелкую моторику у меня было. Остальные же игрушки, которые были доступны для детей в этом времени, меня интересовали не очень. Сами-то можете представить меня играющим в песочнице в самую крутую игрушку этого времени — красную пожарную машину из жести? Ну вот и я о том же…

Когда я добрался до дома, дед уже тоже вернулся с работы и сидел в моей комнате перед телевизором.

— Как отпраздновали? — поинтересовался он, когда я, помыв руки, устроился с детской книжкой в соседнем кресле. Последние три месяца я усиленно делал вид, что вовсю учусь читать, и к настоящему моменту, даже, сумел уже освоить чтение по слогам. Я имею ввиду, что научился достаточно достоверно его имитировать, не срываясь на свою обычную скорость и наловчившись, время от времени, делать вполне правдоподобные ошибки. Эх, если бы моя бабуся не окончила в своё время педагогический техникум — всё бы было куда проще. Но, к сожалению, она его окончила. И, даже, успела некоторое время поработать учительницей. Ещё до встречи с дедусей. А также, вроде как, ещё и как-то попозже. Уже в свою бытность офицерской женой… Так что наработанные ей навыки регулярно прорывались наружу, и она, время от времени, затевала проверку достигнутых мной результатов. Именно поэтому мне и пришлось учиться имитировать чтение по слогам…

— Хорошо. После тренировки пошли в «Снежинку» и поели мороженого с коктейлем и вафлями.

— Понятно, — кивнул дед. — Никто не шалил шибко?

— Не-а… — мотнул я головой, а потом делано серьёзно задумался и осторожно добавил: — Ну не так, чтобы заругали.

— Ну, значит, молодец, — усмехнулся дедуся. — Будем считать что ты получил первый опыт организации и проведения культурно-массового мероприятия…

Глава 5

— Ма-а-ама! — я вскочил, уронив на стол модель паровоза, собираемую мной из деталей конструктора, и со всех ног бросился ко входной двери. Блин! А ведь до сего момента я считал, что смог-таки взять под контроль реакции своего детского тела. Ан нет — хрен там! Едва увидел маму, входящую в распахнутую дверь, как мне тут же буквально «снесло башню», и я бросился навстречу, повиснув на её ноге…

Впрочем, и у мамы реакция оказалась тоже не совсем от взрослого человека. Она взвизгнула и, подхватив меня на руки, начала покрывать поцелуями моё лицо, приговаривая:

— Ромочка… мальчик мой… боже, как я соскучилась… ох, наконец… мой малыш…

А я… млел, повиснув на ней и крепко обхватив её за шею.

Следующие несколько часов я работал «хвостиком». Мама на кухню — я за ней, мама в спальню — я за ней, мама в гостиную — я за ней, мама на улицу… а вот тут она удивилась. Она-то видела меня последний раз, когда приезжала на Новый год, а с того момента ого-го как времени утекло. Я теперь и во двор, и в сад, а, иногда и, даже, в бассейн частенько хожу самостоятельно. Сам одеваюсь, кричу бабусе что пошёл и ухожу. Не смотря на возраст. А что — город у нас молодой, обустроенный и режимный. Не такой, конечно, как Арзамас-16, в котором я имел честь появиться на свет, но билеты до нашей станции в кассах московских вокзалов можно купить только по предъявлению паспорта с местной пропиской. Ну, дык, в Арзамасе, на минуточку, ядерные бомбы для СССР делают, а у нас — город почти исключительно мирного атома! Почти, потому что во всех наших даже самых-самых мирных НИИ, типа Научно-исследовательского института сельскохозяйственной метеорологии, непременно имеются хоть какие-нибудь оборонные «тематики». Ну да так сейчас во всей советской науке… Так что преступности в нашем городе практически нет. Как и, слава богу, ювенальной полиции. Вследствие чего детвора тут может шляться по улицам совершенно свободно. Теоретически. А практически каждый раз, когда я в одиночку бегу в бассейн, меня непременно остановят одна-две женщины и поинтересуются — где мои родители, и не потерялся ли я. Сами. Безо всяких полицейских… Так что в саду, я теперь только до обеда. А после обеда я почти каждый день в бассейне. Ну, кроме выходных. Понедельник, среда и пятница у меня секция по плаванью, а вторник, четверг, суббота — гимнастика, зал для занятия которой так же расположен в здании бассейна. Впрочем, на самом деле он называется не бассейном, а детско-юношеской спортивной школой «Квант». Бассейн же, типа, всего лишь одно из её подразделений… Вот я и, заметив, что мама собирается, быстренько переоделся в уличное и поскакал за мамой в прихожую одевать сандалики. Вследствие чего мама удивлённо уставилась на меня.

— Ромочка, а ты что со мной собрался?

— Ну да, мам! А что — нельзя? — я проникновенно заглянул ей в глаза и вкрадчиво всунул свою ладошку ей в руку. Не то чтобы я лелеял какие-то тайные планы, просто с мамой было… хорошо. Тепло. Уютно. Так почему бы не потрафить своей детской составляющей? Вот я и отпустил эту самую составляющую в, так сказать, свободное плаванье.

Мама нахмурилась. Хм, похоже, у неё были какие-то планы, которые моего присутствия не предусматривали.

— Нет, сейчас я тебя взять с собой не могу. У меня-а-а… у меня дела.

— Ну, ма-а-ам… — заканючил я. И тут же оборвал себя. Ну что, блин, за сопли! Нет, нельзя совсем уж отпускать реакции своего детского тела. Очень уж они резкие и-и-и… детские.

— Не плачь, мальчик мой! — мама осторожно вытерла мне слезы. — Я ведь приехала на целых три недели! Так что мы ещё много будем вместе, — она прижала мою голову к себе, потом звучно чмокнула меня в лоб и, резко поднявшись, выскользнула в дверь. Я постоял пару секунд, а затем ринулся в комнату, к окну. Забравшись на подоконник (дом дедуси и бабуси представлял из себя позднюю «сталинку», так что стены и, соответственно, подоконники здесь были очень широкие), я прильнул носом к стеклу, уставившись на подъездную дверь. Мама появилась через несколько секунд. Молодая, красивая, с развевающимся за спиной «газовым» шарфом… Быстро дойдя до угла дома, она завернула за него, двинувшись в сторону проспекта. Я сорвался с места и помчался на кухню, потому что проспект можно было увидеть только из кухонного окна.

— Ты куда это полез?! — вскрикнула бабуся, которая стояла у плиты и жарила отбивные. Но я молча взлетел на кухонный подоконник и приник к стеклу. Та-ак… интересно. А чей это «Москвич», в который мама садится? Насколько я помнил, у папы, так же, как и у деда, была «Волга». Та самая, двадцать первая… А вот «Москвичей» у нас в семье отродясь не было. Да и «Волгу» родителям удалось купить только при помощи деда. И дело было даже не в деньгах — в Средмаше, являвшемся атомной отраслью советской промышленности, зарплаты платили очень неплохие. Впрочем, главным были не сами зарплаты. Более важным было то, что в средмашевских закрытых городках, к которым и относился Арзамас-16, было отличное снабжение. То есть буквально всё — от мяса и до ботинок с шапками можно было купить по «госцене». Причём, никакие «бабок с окрестных деревень» за забор с колючей проволокой, охраняемый солдатами, которым были окружены все закрытые города, попасть не могло. То есть всё, что было в магазинах — предназначалось только и исключительно для жителей. При таком снабжении вполне можно было достойно питаться семьёй рублей на шестьдесят в месяц. А жить со всеми расходами на вещи, развлечения и путешествия рублей на сто двадцать. При том, что зарплата советских инженеров стартовала с тех самых ста двадцати рублей, а ими были и мама, и папа. И это не считая того, что в Средмаше для инженеров были предусмотрены солидные надбавки и доплаты — за секретность, за сложность, за напряжённость и так далее. То есть семье из двух молодых специалистов с одним ребёнком накопить на машину в этих условиях особого труда не составляло. Пара-тройка лет — и нужная сумма в кармане… Сложнее было с самими машинами. На них существовала специальная очередь. То есть даже работая в Средмаше купить машину можно было только раз лет в пять — только тогда, когда подойдёт твоя очередь. Или с рук, но уже раза в полтора-два дороже! Да-да, вот такой вот изврат. Новая машина «по очереди» стоила пять тысяч рублей с копейками, а трёхлетняя, но с рук — восемь. Новая же с рук — вообще десять! Причём, такая ситуация сохранялась до самого конца СССР… Так вот, дед в Арзамасе-16 был командиром дивизии, которая всё и охраняла. То есть лицом весьма влиятельным. Вследствие чего ему удалось повлиять на то, чтобы очередь отца на машину слегка «подвинулась». Так что у нас в семье одновременно появилось сразу две «Волги».

Я слез с подоконника и, нахмурившись, двинулся в сторону гостиной, которую я считал за «свою комнату». Увиденное предстояло обдумать…

В прошлой жизни мать с отцом у меня развелись в девяносто первом, когда мне уже было двадцать восемь, и я успел дослужиться до капитана. Это произошло в конце года. То есть перед самым «отпуском цен». Вследствие чего те шестнадцать тысяч рублей, который отец выплатил маме за то, чтобы не разменивать квартиру, заняв и насобирав эти деньги по друзьям и знакомым, к концу лета следующего, девяносто второго года, превратились всего лишь в одну среднюю месячную зарплату. Цены на разные товары, имущество и недвижимость меньше чем за год взлетели где-то в сто раз!.. Эх, как я ржал, когда много позже, уже в двадцатых, некоторые малолетние «борцуны с авторитаризмом» пытались рассказывать мне как плохо живется при Путине потому что за двадцать лет его правления цены поднялись в шесть или восемь раз. За двадцать лет! А в сто раз за год не хотите? Зарплаты же за это время выросли, максимум, раз в двадцать. Как вам всего лишь за один год одновременно, начать получать вместо сотен рублей тысячи и десятки тысяч, но при этом стать в пять раз беднее? Некоторым семьям реально перестало хватать даже на хлеб. Вот так вот мы и переходили из неэффективной советской экономики в крайне эффективную рыночную под руководством очень прозападных либеральных экономистов… Кстати, на момент передачи денег шестнадцать тысяч рублей составляли официальную цену однокомнатной квартиры! Ну да чёрт с ним… Насколько я сейчас смутно припоминал, некие телодвижения в эту сторону у неё случались и ранее. Припоминал я неких «дядь Жень», причём, как раз где-то в этом своём возрасте… Нет, мама была хорошей — доброй, ласковой, любящей, но-оо, будучи единственным ребенком высокопоставленного военного, она с детства привыкла к определённому уровню жизни. И-и-и… уровню успеха, что ли. Или престижа. Который для неё всегда был очень важен. Хотя бы внешне. Машина там, должность мужа, непременные модные шмотки. Импортные. Это слово вообще было в позднем СССР фетишем. Не важны были ни страна, ни бренд, ни фирма — главное, чтобы импортное… А из советского наиболее котировался «экспортный вариант». То есть нечто — пылесос, шифоньер, стиральная машина или автомобиль специально сделанные именно для продажи за границу. Впрочем, это было объяснимо, ибо только в этом случае можно было рассчитывать хоть на какое-то качество… Ну и ежегодные поездки на юг, в Евпаторию. Там, вдоль моря, от памятника Евпаторийскому десанту и до самого города тянулись кемпинги для автотуристов со столовыми, туалетами, душевыми, магазинами, летним кинотеатром и всякой другой инфраструктурой. Кстати, именно в этом летнем кинотеатре я впервые увидел «Звездные войны». Они тогда произвели на меня ошеломляющее впечатление. Нет, фантастику я полюбил заметно раньше, но именно посмотрев их я ею по-настоящему заболел… Вот туда мы всей семьёй и ездили. А потом мама рассказывала всем друзьям и подругам как мы там хорошо отдыхали. Хотя на самом деле отдых был достаточно примитивным. Мы спали в палатке и в машине, на разложенных креслах, еду готовили на кустарно сваренной конфорке, присобаченной к паяльной лампе, туалеты представляли из себя огороженное шифером и дико воняющее общее пространство с рядком дырок в полу, то есть без каких бы то ни было стенок или ширм, а загорали мы на привезённых из дома полотенцах… Но поездка на юг считалась «престижным отдыхом» и поэтому соответствовала маминым представлениям о том, чего она достойна. И вообще, насколько я помню, самым лучшим и спокойным временем в нашей семье было время, когда отец писал кандидатскую диссертацию. Которую он, почему-то, так и не защитил. После чего у них всё совсем разладилось…

Я нахмурился. Ну ладно — с диссертацией мы поправим! Ну, как минимум, попробуем. Я за свою жизнь научился неплохо работать с мотивациями… А вот что делать сейчас? И надо ли? В конце концов, тогда всё же как-то само разрешилось. Без помощи пятилетнего Ромочки. Ну-у-у… будем посмотреть. Может что и придумаем. Подтолкнём в нужном направлении. Но слегка. Без фанатизма.

Вечером, когда мама вернулась домой, я подошёл к ней и, схватив за руку, уставился на неё самым «детским» взглядом и проникновенно спросил:

— Мама, а папа когда приедет?

— Папа… — на симпатичном личике мамы мелькнуло выражение досады. — Папа пока занят, малыш. Он… У него много работы, понимаешь?

Я вздохнул.

— Жалко. Я соскучился…

Три недели, которые мама пробыла с нами, пролетели как один день. Мы ходили в парк на карусели, купались на речке, захаживали в знакомое кафе «Снежинка» поесть мороженого. Один раз всей семьёй съездили в Москву, к родственникам, которых у нас там было довольно богато. А также отправились на пару дней погостить к моим прадедушке и прабабушке по бабусиной линии, в деревню, которая располагалась как раз на полпути от нашего городка до Москвы. Во время этих поездок я не отлипал от мамы и даже в машине устраивался с ней на заднем сиденье, а не как в обычно — на переднем диване между дедусей и бабусей. Ну нет пока здесь обязательных требований возить детей в детском кресле на заднем сиденье и непременно пристёгнутыми. Да тут не то, что детских кресел — ремней безопасности ещё вообще не имеется. Как класса. Ни на одной советской машине! Да и на зарубежных, скорее всего тоже. Если только в какой-нибудь Швеции что-то уже есть. Да и то не факт, что на всех марках продаваемых в ней машин… Так что место на переднем диване (а в ГАЗ-21 впереди стоял именно диван, а не пара отдельных кресел, как на более поздних моделях) между дедусей и бабусей стало моим чуть ли не с рождения. По словам деда я это место уже давно «пометил» как своё личное. Ну, в смысле, обильно описал. Я ж на нём обустроился, когда мне ещё года не исполнилось.

А почти перед самым отъездом мама увидела моё «карате». Ну, которое на самом деле ушу. Это случилось из-за того, что я технично «слил» ребятам из детдома те самые найденные мной среди макулатуры листки из «Науки и жизни». Мне ж надо было как-то от них избавиться? Ну вот я это и сделал… наивно полагая, что, поскольку статья там была весьма лажовая, особенно многому из неё научиться было невозможно. Так что по поводу возможного всплеска мордобоя в детдоме вследствие данного действия я не волновался. Однако, как выяснилось чуть позже — зря! Потому что пацаны умудрились выудить из статьи какие-то знания и устроили-таки в своей «альма-матер» не просто мордобой (это у них случалось и безо всяких статей из журналов), а мордобой с воплями и криками. Ну всякими там — кий-я или ки-ай!

Так вот, в один из дней, когда мама привела меня на занятия в бассейне, там внезапно обнаружилась воспитательница из детского дома… Мама вообще водила меня всюду с большим удовольствием. А я не сопротивлялся, поскольку это позволяло мне проводить с мамой больше времени. Моя «детская» часть от этого просто млела. Да и взрослая от неё недалеко ушла. Мама умерла довольно рано, и только после её смерти я понял, что, не смотря на все наши ссоры, её попытки мной манипулировать и обиды, мне её очень не хватает…

То есть сначала я даже не понял, что это за тётка стоит рядом с Ириной Алексеевной. Но когда тренер показала ей на меня, насторожился. А та решительно подошла ко мне и грозно нахмурилась.

— Так это ты, значит, мальчишкам ту статью подсунул?

Я удивлённо воззрился на неё, рефлекторно спрятавшись за маму.

— Какую статью? — мама выдвинулась вперёд, так же сразу же рефлекторно задвинув меня подальше за себя.

— Про японскую драку.

— И вовсе не про драку, — пискнул я из-за маминой спины, поскольку до меня уже дошло кто это такая, и чем мне это грозит.

— А про что же ещё? — недовольно переспросила воспитательница, окинув маму оценивающим взглядом и, похоже, поняв, что нахрапом наехать не получится. Я же, осознав, что первую атаку удалось отразить, высунул голову из-за мамы и пояснил:

— Там статья про борьбу такую, национальную. Про спорт, то есть… Очень интересный и популярный в мире. Его даже в программу Олимпийских игр планируют включить, — после чего нанёс свой «ответный удар». — Неужели вы думаете, что в таком журнале как «Наука и жизнь» про драку писать будут? Это ж журнал Академии Наук СССР!

Воспитательница, похоже, была не в курсе подобных деталей. Возможно, она даже и саму статью совсем не видела. Её могли просто вызвать, накрутить и послать разбираться с «первопричиной всех бед».

— И я по ней тоже занимаюсь, — сообщил я окончательно вылезая из-за маминой спины. — Но пока ни с кем не подрался, вот!

После этого моего «спича» разговор пошёл уже на пару тонов ниже. Меня ещё некоторое время «попытали», и я рассказал, что в статье написано совсем не о драках, а о японском опыте физического развития и воспитания. Поскольку каратэ это даже не борьба, а целая философия… и — да, там много разных приёмов и упражнений, но большая часть из них вообще не про удары или, там, подсечки всякие, а исключительно для развития мышц и связок. То есть тела в целом. И ещё я её показывал своему тренеру по гимнастике Михаилу Львовичу… Я ему действительно эту статью как-то показывал. Но он её пролистал без особенного интереса. Михаил Львович, как было известно всем у него занимающимся, фанател от совершенно другого — от акробатики, а все эти единоборства ему были до лампочки. Но он, пролистав, дал мне пару дельных советов, причём именно из той области, которую сейчас можно было изложить этой самой воспитательнице. Например, он прямо посоветовал пока не тренировать никаких ударов. Потому что у детей в моём возрасте ещё очень слабые кости. Да и суставы тоже. И при неудачном ударе или блоке можно так повредить руку, что не то что на всех боевых единоборствах окончательный крест поставишь, а вообще на нормальной жизни. Ручка и ложка из пальцев через раз выпадать будут. Детский организм — вещь весьма сложная и, во многом, хрупкая… Так вот когда я отдавал ребятам статью, то всё это им рассказал. О чём я сейчас и сообщил. И, более того, я рассказал, что те упражнения, которые делать пока нельзя, собственноручно позачёркивал! Аккуратненько. Тонкой полосой крест-накрест… Вот давайте статью — я вам всё это покажу.

— Нет её уже. Завуч её сжёг, — мрачно сообщила воспитательница, заставив меня внутренне засиять. Всё! Очередная ниточка, с помощью которой меня могли «спалить» родные — оборвана… — Ну после того, как эти оглашенные ту драку с воплями устроили. И чего вопили — непонятно?

— Да там было написано, что если уда-а… то есть сделать движение с резким выдохом, то это самое движение получиться куда сильнее, чётче и резче, — пояснил я. — А выдыхать легче с криком…

— Так ты же говорил, что там не про удары, а про физическое развитие и воспитание, — снова вскинулась воспитательница. Но я пожал плечами.

— В основном — да. Но это же борьба. То есть единоборство. Так что про удары там тоже было. Но я же сказал, что рассказал что можно делать, а чего пока нельзя. И картинки с рисунками ненужных и вредных сейчас упражнений позачёркивал, — я делано печально вздохнул. — Но они, видать, не послушали…

Как бы там ни было, после прихода домой мама потребовала от меня продемонстрировать это самое «карате». Ну, в смысле, те упражнения, которые я делаю. Что я с удовольствием и сделал. Потому как в моём собственном комплексе никаких особенных ударов не было. Максимум махи… В то, что это и всё, мама, похоже, не поверила. Но вот этими, показанными мной упражнениями заниматься мне разрешила. Правда заставила повторить их ещё раз уже в присутствии бабуси и дедуси. Ну чтобы они весь мой комплекс посмотрели, запомнили, и более ничем другим мне заниматься не разрешали. Только показанным. Ну я и показал. Хотя дед, во время моего показа пару раз хитро прищуривался… На этом легализация моего старческо-детского комплекса ушу в качестве стандартной домашней разминки/тренировки и завершилась.

Но для меня самого на этом дело не закончилось. На следующем занятии я выкатил детдомовским пацанам «предъяву». Потому как они меня «сдали». Что было совсем не по-пацански. И ни незначительность повода, ни отсутствие моего наказания здесь никакого значения не имели. Как и то, что всё произошло случайно. Просто Пыря ляпнул не подумав, что они вовсе не дрались, а типа, тренировались в борьбе, про которую им рассказал «один пацанчик в бассейне». А многоопытный завуч, который их и спалил, после этого быстро раскрутил их на всю остальную инфу… Но они и сами понимали, что виноватые. Так что после короткого разговора на повышенных тонах согласились, что должны мне по одному желанию. И что они исполнят его «по любому». Когда бы я его запросил. «Замётано, Ром. Железно! Хоть, в пятнадцать лет, хоть в двадцать, хоть в тридцать…» Это, если кто не понял, я их специально раскрутил на подобное обещание. Потому что были у меня на них некоторые планы в более старшем возрасте. Это сейчас пока у нас тут вокруг Советский союз, а вот впереди нас ждёт развал и жуть девяностых. И вот я совсем не исключаю, что как раз они-таки в эти девяностые устроятся намного лучше остальных… Нет, понятно, что никто не может дать никаких гарантий, что через двадцать пять-тридцать лет все эти детские обещания всё ещё будут иметь хоть какую-то цену, но-о-о… иногда в жизни всё складывается так, что решение делать-не делать или, там помогать-не помогать зависает буквально на волоске. То есть достаточно всего одной «соломинки», чтобы чаша весов склонилась в нужную сторону. Так почему бы этому детскому обязательству и не стать той самой «соломинкой». Кто знает?

А ещё я всё это время, нет-нет, да и заводил разговор про папу. Мама поначалу досадливо хмурилась, мило прикусывала губку, пыталась завести разговор про «нового папу», который будет лучше прежнего, но я стоял на своём — скучаю по папе и точка! А потом, похоже, она и сама начала в этом самом «новом папе» разочаровываться. Она встречалась с ним не так уж часто — максимум пару раз в неделю. И к концу второй недели появились признаки того, что у них там что-то идёт не так. Слабенькие и для обычного ребёнка совершенно непонятные, но для человека, у которого книги Эрика Бёрна, Джозефа Халлинана и Чарльза Даххига были, считай, настольными, они были вполне очевидными.

Кроме того, за это время я сильно порадовал маму своими успехами в чтении, весьма бегло прочитав ей вслух поэму Пушкина «Руслан и Людмила», а также и в арифметике, решив несколько примеров на сложение и вычитание. Отчего был тут же с восторгом признан гением! После чего у мамы начался педагогический зуд. Она возжелала чтобы я непременно и быстро освоил не только деление и умножение, но ещё и задачки с "иксами". Но это уже совершенно не входило в мои планы. Потому что дальнейшие успехи были способны увести меня на дорожку «вундеркиндства». Так что пришлось старательно демонстрировать тупизну, время от времени разражаясь слезами. Что, впрочем, оказалось не слишком сложно. Достаточно было просто немного отпустить реакции своего детского тела… Так что через некоторое время мама отстала от меня с этой идеей. Но и с уже показанным я явно продемонстрировал уровень развития куда выше обычного для пятилетки. Так что перед самым отъездом маме пришла в голову идея отдать меня в школу пораньше — не в семь, как это было принято сейчас, а в шесть лет. Ну, дык, и учились в настоящее время не одиннадцать лет, а всего десять… И вот эта идея, после того как я её всесторонне обдумал, мне понравилась. Год — это ж не «вундеркиндство». Так что времени развиться и освоить всё, что я захотел — у меня вполне хватит. А кое-что из того, что я прикидывал, вполне можно перенести и на институт. Зато студент, в отличие от школьника, воспринимается окружающими вполне себе взрослым. Не смотря на свой реальный возраст. Так что, если я могу стать в глазах окружающих взрослым на годик пораньше — очень многое можно будет начать воплощать в жизнь так же несколько пораньше и, следовательно, с куда меньшими усилиями. Либо, скорее, получить дополнительную фору на случай каких-нибудь неожиданностей или собственных косяков. Причём, в отличие от «вундеркиндства» я этим никакого особенного внимания не привлеку. Тем более, что сильно напрягаться от более раннего поступления в школу от меня тоже не потребуется. Уж программу-то первого, второго и третьего классов я точно должен буду отрабатывать влёт. Это позже — когда пойдут всякие предметы типа химии и физики со всякими формулами и реакциями, а также интегралы/дифференциалы — точно начнутся напряги. А пока… Хотя-я-я, пожалуй, стоит ближе к Новому году заняться всякими палочками, крючочками и кружочками. Да и вообще как можно больше тренировать мелкую моторику. Иначе проблемы начнутся уже в первом классе. С чистописанием. Но, в принципе, идею с более ранним поступлением в первый класс, пожалуй, стоит продвигать и поддерживать. Например, освоив-таки пока типа никак не дающиеся мне задачки с "иксами". Но не сейчас, а чутка попозже. Месяца через четыре-шесть…

После того как мама уехала обратно к себе в Арзамас-16, моя жизнь вернулась обратно в уже устоявшуюся колею. С утра я шёл в детский сад (сам, в одиночку!), а после обеда за мной приходила бабуся и отвозила на плаванье или гимнастику. Ну или отправляла меня туда самостоятельно. А после окончания занятий я, вместе с детдомовскими, занимался очень важным делом — зарабатыванием денег! Идею предложил Бурбаш. Тот самый пацан, который сумел растащить нас с Пырей по, так сказать, «углам ринга» во время той нашей первой, «ознакомительной» драки… Нет, мы не воровали. Ну, то есть, зуб давать за это я за своих приятелей не стал бы, но если что и было — то точно не при мне. А вместе со мной мы просто оббегали по очереди окрестные дворы, собирая всё, что попадалось на глаза — бутылки, бумагу, картон, ржавые гвозди и куски железа, мятые вёдра, гнутую арматуру и всё такое прочее… Как выяснилось, он у кого-то разузнал, где всё это добро можно было сдать. Нет, в той, своей уже прожитой жизни я тоже в школьные годы собирал макулатуру и металлолом. Но исключительно как примерный пионер. То есть в составе класса и бесплатно. Да я даже цен на это вторсырье не знал! А, между тем, килограмм макулатуры, как выяснилось, стоил ажно двенадцать копеек. Столько же, сколько и бутылка из-под лимонада или пива. Килограмм металлолома шёл уже по двадцать восемь копеек. Молочная бутылка по пятнадцать. А самыми дорогими были бутылки из-под шампанского… Нет, полную цену таким соплякам, как мы, никто не давал, но-о-о… копеек по пять за килограмм макулатуры и пятнадцать за кило металлолома нам платили. На подобный «тариф» Бурбаш сумел-таки договориться. Так что бизнес приносил нам вполне заметные деньги. Потому как тот же стаканчик мороженного стоил девятнадцать копеек, а, скажем, слоёный «язычок» с сахаром и вовсе одиннадцать.

Впрочем, доход день на день не приходился. В удачные дни мне в карман могло перепасть копеек пятнадцать, а то и двадцать. Но бывало, что все усилия найти что-то оборачивались крахом. В такие дни парни не брезговали воровать газеты со стендов. Каждая весила грамм по пятьдесят, а их на одном стенде было четыре. То есть для того, чтобы набрать вожделенный килограмм следовало ограбить пять стендов. А их на весь город было штук пятнадцать… В такие дни я от денег отказывался. Хотя «на шухере» стоял. Ну пока парни вскрывали стенд и тырили с него газеты. То есть по всем законам право на часть «добычи» у меня имелась. Но мне эти копейки вообще были не принципиальны. Нет, хорошо, когда в кармане что-то звенит, и ты можешь позволить себе спокойно побаловаться мороженным или купить себе стакан сока. Но для меня этот момент был не ключевым. На что-то важное я всегда мог попросить у дедуси и бабуси. Если внятно обосновать — дадут. Они у меня понимающие… К тому же парни деньги собирали в первую очередь не на баловство и развлечения, а на еду. Потому как самым популярным продуктом, который они покупали на заработанные копейки, были заветренные «столовские» котлеты из кулинарии на углу. Перед самым закрытием их продавали по десять копеек пара… Меня же кормили и поили — и вкусно, и от пуза. Ну какая бабушка не попробует запихнуть в любого внука лишнюю ложку (или, даже, плошку) собственноручно сваренной кашки? А уж если он ещё и сам добавки попросит — так для неё вообще праздник! Я и просил. Как-никак нагрузки у меня были куда большими, нежели у остальных детей подобного возраста. Значит и энергии мне тоже требовалось больше. Так что, не смотря на лишние поглощённые «плошки» никаким жирком, как, например, мой одногруппник по садику «жиртрест Тиша», я пока не оброс. А вот мышца, к моей радости, у меня появилась. Нет, не особенно рельефная, хотя, скажем, некие следы «квадратиков» на животе уже просматривались.

Ну а не позже восьми вечера я обязан был прийти домой. Как штык! Иначе на следующие пару-тройку дней все мои «взрослости» типа самостоятельного похода в детсад или свободного времени после бассейна оказывались отменены, и я попадал под плотную опёку бабуси. То есть в сад — за ручку, в бассейн или спортзал — снова за ручку, а после занятий — сразу домой и тоже за ручку. И никаких прогулок с пацанами из детдома. Бр-р-р… такую жизнь!

С попытками «разгонять энергию» по организму у меня дело слегка приостановилось. Или, скорее, не слегка. Даже и наоборот — пошёл какой-то непонятный откат. То есть чувствовать её я стал намного хуже. А уж как-то направлять у меня почти совсем перестало получаться… И ни о каком «выплёскивании» теперь уже и речи идти не могло. Впрочем, не факт, что у меня в тот раз получилось нечто подобное на самом деле. Вполне мог себе всё это просто напридумывать. А стёкла дрогнули от порыва ветра. Или самолёт над городом звуковой барьер преодолел. Тут же неподалёку, в Ермолино, военный аэродром. Если он, конечно, уже существует… Ну, или, это просто был временный эффект, как-то связанный с фактом «переселения душ». Типа как бы что-то там действительно было, но в виде «постэффекта» от этого самого переселения. А когда всё более-менее устаканилось, и тело с переселившейся в него намного более взрослой «душой» друг к другу окончательно «притёрлись» — так эффект и исчез. Но я не сдавался и продолжал пытаться так или иначе вызывать у себя все эти ощущения, которые я пока ещё помнил вполне себе хорошо. А ну как чуть погодя вновь начнёт получаться? Может, даже, я чуть попозже и дистанционный удар смогу освоить! Как-никак за свою прошлую жизнь я его имел честь наблюдать как минимум два раза. Причём, один раз из этих двух — абсолютно трезвыми глазами…

А первого сентября у меня, как и у подавляющего числа юных граждан СССР случился праздник! Нет, не День знаний. Такового здесь вообще ещё не существует. Первое сентября для школьников — обычный учебный день. Максимум первый урок чуток отличается. И только лишь потому, что его, как правило, ведут классные руководительницы. Так что на нём решается часть организационных вопросов. А все остальные уроки проходят как обычно. То есть даже уроков мира ещё нет… А я, к тому же, ещё и вообще не школьник. Мне ж в мае только лишь пять лет исполнилось! Просто, как я уже упоминал, наш тренер по гимнастике — Михаил Львович оказался большим поклонником акробатики. А это, на минуточку, от гимнастики немножко в сторону. Акробатика — это, скорее, циркачество нежели спорт. То есть и спорт, конечно, причём довольно сложный и весьма травматичный, но, как бы, и не совсем. Этакий спорт с придурью… ну это я сам для себя так определил. Так вот, Михаил Львович оказался большим, так сказать, фанатом этого дела. И буквально с первых дней моего появления в секции начал агитировать меня «за советскую власть». Ну, чтобы я тоже проникся любовью к акробатике. А я, если честно, зассал. Ну, если выражаться по-нашему, по-пацански… Вот просто заниматься гимнастикой — не испугался, а вот всё то, что он нам на занятиях регулярно демонстрировал из акробатики — фляки, рондаты, сальто разные, отчего-то выглядело в моих глазах довольно пугающе. Почему — хрен его знает. Но, как бы там ни было — деваться было некуда. Михаил Львович акробатикой буквально болел. Так что всем нам у него занимающимся, в конце концов, приходилось всё это осваивать. А уж мне-то тем более. Потому что второй тренер, ведущий гимнастику, отчего-то оказался настроен ко мне категорически негативно. Он даже с директором ругался и угрожал написать по поводу меня жалобу в спорткомитет. Мол, нарушаются все мыслимые правила… Но пока на мне эта ругань особенно не отражалась. Тем более, что чем дальше, тем я всё больше и больше приближался к разрешённому для занятий возрасту… Но всё равно — если я хотел заниматься гимнастикой (а я хотел!), то выбора у меня не было. Ибо делать я это мог только и исключительно под руководством Михаила Львовича. Других вариантов просто не существовало. А это неизбежно приводило меня к непременной необходимости если не полюбить, то, как минимум, более-менее внятно освоить хотя бы начальные упражнения из акробатики. Так вот, первого сентября я, впервые, сделал флик-фляк! Сам! Без помощи тренера! И это было — ВАУ!

Глава 6

— Ну что — не боишься?

— Пф… — я делано небрежно фыркнул. Хотя сердечко трепыхалось вовсю. Потому что это были первые соревнования, в которых я участвовал. Причём, не только по плаванью, а вообще. По чему бы то ни было. Ну, то есть, первые после моей, так сказать, реинкарнации…

За прошедший год я довольно сильно вытянулся и, в настоящий момент, представлял из себя этакого дрища-кузнечика. Худого и голенастого. Но при этом вполне себе шустрого и жилистого. В детском саду я после Нового года начал появляться всего пару раз в неделю. Да и там не столько играл с детьми, сколько качался. Отжимался там, подтягивался, пресс качал… Без фанатизма, так — по четыре-пять подходов по три-пять раз каждый. А до бассейна и обратно я теперь передвигался практически исключительно бегом. И не столько потому, даже, что тренировался в беге, а просто уже неплохо тренированное тело отчаянно требовало движения. Да и результаты в обеих секциях так же радовали. Что на плавании, что в гимнастике. Так что я почти не сомневался, что на этом своём первом соревновании точно взойду на пьедестал. Ну, может быть, не на высшую ступеньку, всё-таки тут выступали и восьмилетки, некоторые из которых размерами превышали меня раза в полтора, но, минимум, третье место точно моё. И это именно минимум…

— Ну тогда иди на тумбу, — Ирина Алексеевна мотнула подбородком в сторону короткой стороны бассейна на бортике которой возвышалось шесть стартовых тумб. Ну да — бассейн у нас был, так сказать, сокращённого варианта — и дорожки длиной всего по двадцать пять метров, а не как по олимпийским нормам — пятьдесят, и самих дорожек всего шесть, а не восемь. Но в соседних городках и такого не было. Поэтому и районные, и часть областных соревнований проходили именно в нашем городе. И вот на одни из таких я как раз и был заявлен. Первый раз в своей новой жизни.

В прошлый раз я в подобных соревнованиях впервые поучаствовал, будучи на год с лишним старше. И на пьедестал я тогда не пробился, заняв всего пятое место. Впрочем, и это было довольно неплохо. Потому что участников заплыва тогда оказалось одиннадцать человек. И двое из них так дистанцию и не закончили. Переволновались, расплакались и сошли с дорожки. Малышня — что с нас взять. Так что я тогда оказался в самой серёдке среди тех, кто закончил дистанцию. Или в лучшей половине, если считать от числа всех, кто был заявлен…

— Готовы? — крепенький мужичок в теле, исполнявший на этих соревнованиях должность старшего судьи, окинул нас внимательным взглядом поверх сдвинутых на кончик носа очков, после чего согнул правую руку, поднеся зажатый в ней секундомер поближе к лицу, а левую, со стартовым пистолетом вытянул вертикально вверх.

— Ну тогда — на старт, внимание, МАРШ! Дах!

Выстрел стартового пистолета я осознал уже находясь в воздухе. Толчок ногами получился как по заказу. В воду тоже вошёл удачно, почти без всплесков, и сразу же руки и ноги заработали, привычно проталкивая тело вперед сквозь куда более плотную, чем привычный телу воздух, среду.

— …а-ай …во-ой …ляч …уны …шла, — гул голосов и крики болельщиков доносились как сквозь вату. За время гребка уши просто не успевали освободиться от воды в достаточной степени, чтобы звуки могли стать чёткими. Но это было неважно. Что, кто кричит — какая разница?

— Хлесь! — вытянутая вперед в гребке рука задела бортик, и тело само, автоматически, кувыркнулось назад, отталкиваясь от стенки сильным толчком ног. Руки тут же заработали с новой силой, а лёгкие… лёгкие уже горели. И сердце колотилось так, что, казалось, ещё чуть-чуть и оно выскочит. Причём, почему-то, именно через уши…

—…а-ал …дец …ай, — крики уже не воспринимались совсем. Да и вообще ничего не воспринималось. Только пенопластовые поплавки разделительного троса мелькали сбоку перед глазами. Потому как если упустить их из виду — то можно сбиться с траектории и налететь на сам трос. А это потеря драгоценных секунд. Ну или долей этих самых секунд. Не менее драгоценных…

— Хлесь… — я выдернул голову из воды и повис на бортике тяжело дыша и блымая глазами. Ну чтобы сморгнуть воду. Неужели всё? Интересно, каким я пришёл? Оп-па — неужели первым? И рот сам собой расплылся в счастливой улыбке…

— Ты как? — я задрал голову и одарил тренера улыбкой. — Ну, вижу, что нормально. Давай вылезай и ляг — полежи на лавке. Второй заплыв через пятнадцать минут…

Ну да — в нашей возрастной категории сегодня было заявлено двенадцать участников. На первом-втором заплывах должно было отсеяться по половине участников, после чего на старт выходят шесть оставшихся финалистов. Так что пока ещё ничего не решено. Всё решиться через пятнадцать минут. Но всё равно то, что я в своём заплыве пришёл первым — это здорово. И хорошая заявка на пьедестал. Даже если во втором отборочном заплыве пара участников окажется сильнее меня, то уж третьим-то я приду…

Домой я ехал уже не таким счастливым. Несмотря на то, что занял аж второе место. Первым стал здоровенный второклассник-восьмилетка, обошедший меня дай бог на ладонь. А то и вообще на полпальца. Впрочем, вполне могло быть, что он меня и не обошёл. Просто старшим судьёй соревнований у нас был как раз руководитель его секции из столицы области. Вот он и определил, что его воспитанник пришёл первым. Ведь никакого фотофиниша в нашем бассейне не было, как, кстати, и любых других средств объективного контроля. Всё на глазок… Но и сильно расстраиваться я также посчитал глупым. Второе место на межрайонных соревнованиях в шесть лет…, да я в восемь, ну, то есть, когда мне будет столько же, сколько и сегодняшнему чемпиону, тут всех просто рвать буду! Скорее уж придётся как-то напрягаться чтобы не посчитали «перспективным спортсменом». Потому что идти по спортивной стезе я не хотел категорически. Спорт мне нужен был только и исключительно для развития и как можно более долгого сохранения пикового уровня здоровья, становиться же профессионалом в спорте высших достижений — это, наоборот, своё здоровье гробить. Особенно в семидесятые-восьмидесятые. Потому что в эти времена «химия», причём крайне грубая и токсичная, в спорте уже есть, а допинг-контроля ещё, считай, и нету. Вследствие чего ситуация в советском спорте международного уровня такова, что «колёса» жрут все. Причём, не только по желанию, но и под приказ. Я знаю. Я когда-то книжку писал в жанре альтернативной истории, и один из главных героев у меня как раз пошёл по спортивной стезе. Так что, когда я материал собирал — с очень многими бывшими спортсменами пообщался. И они мне такого понарассказывали — с двенадцати лет детей «химией» начинали пичкать, ну из числа «перспективных», а к семнадцати они уже на таких дозах сидели, что мама не горюй. Эдак я к тридцати годам не то что здоровье не сохраню — вообще инвалидом стану. С состоянием организма по биологическому возрасту аккурат лет на пятьдесят с лишним и с десятком болезней и тяжелейших аллергий до кучи.

Но когда мы проезжали через перекресток между улицами Курчатова и Жолио-Кюри, моё настроение тут же поползло вверх. Потому что на этом перекрёстке уже вовсю тянулся вверх дом, в котором будет жить моя Алёнушка. Нет, я не собирался бежать знакомиться, поскольку твёрдо решил как можно более точно повторить всю историю нашего знакомства. То есть оно должно было состояться так же и там же, где и случилось в прошлый раз. Но-о-о… всё равно, осознание того, что скоро она будет здесь, рядом, грело.

— Ну ты как — не расстроился? — поинтересовался дедуся, когда мы уже поворачивали во двор. Они с бабусей были в бассейне вместе со мной — болели за меня. Потому как сегодня у деда была свободная суббота, так что идти на работу ему сегодня было не надо.

— Не-а! — я лениво мотнул головой. — Второе место — это здорово, а первое ещё будет. Я ж там самый младший был! Ну из соревнующихся. Другие в моём возрасте ещё только в секцию записываются — а у меня уже второе место!

Дед хмыкнул и одобрительно кивнул.

Дома меня ждал роскошный обед — блины! Бабуся заранее подготовила опару и сделала начинку. Так что первые блин был снят со сковородки уже через десять минут после нашего возвращения… Причём, забацала она их ажно в четырёх видах: обычные, круглые как солнышки, на выбор — со сметаной с сахаром либо со сгущёнкой, и три вида с начинкой — с мясом, с картошкой и грибами и сладкие с творогом. А ещё к этому был вкуснючий домашний компот из красной смородины с деревенского огорода.

Когда я, обожравшись, отвалился от стола, дедуся внезапно встал и, выйдя из кухни, через минуту вернулся обратно с очень красивым аккордеоном в руках. Я помнил его. Это… произведение искусства дед так же привёз из Германии. Нет, не в качестве трофея. Войну дед закончил в Румынии. При короле Михае, ага. А в Германию он попал уже в пятидесятых. После Военного института. И как немец. Ну, то есть, будучи там он числился немцем и ходил в немецкой военной форме. Потому как работал в советско-германском акционерном обществе «Висмут», которое занималось добычей урана на территории ГДР. Рудники, кстати, заложили ещё при Гитлере, ну а после поражения Германии всё это попало в руки советской оккупационной администрации. А затем было организовано то самое советско-германское акционерное общество… Кстати, он довольно быстро в этом, так сказать, «наблатыкался». Ну в изображении из себя немца. Дедуся рассказывал, что, по роду работы, ему приходилось сталкиваться с нашими, советскими солдатами и офицерами, проходящими службу в ГСВГ, так при этом все были уверены, что он либо из антифашистов, эмигрировавших в СССР ещё до войны, либо просто провёл много времени в плену. Оттуда, мол, и знает так хорошо русский язык. То, что он просто переодетый в немецкую военную форму русский, не понял никто… И вот за время этой командировки дед и прикупил довольно много всяких полезных либо просто красивых вещей — посуду, фарфоровые статуэтки, швейную машинку с ножным приводом для бабуси, механическую пишущую машинку немецкого производства с но русской раскладкой. Именно на ней, кстати, я в прошлой жизни и «набивал» свои первые рассказы. Ну, когда только-только вставал на, так сказать, писательскую стезю… А также вот этот аккордеон.

— Вот, Рома, — сказал дед, аккуратно ставя красный музыкальный инструмент с блестящей позолоченной отделкой, вкусно пахнущий кожей на кухонный стол. — Дарю. Заслужил!

Я уставился на аккордеон. М-дам… В прошлый раз так же произошло нечто подобное. Дед подарил мне аккордеон, а потом нанял старшину-сверхсрочника из полкового оркестра для того, чтобы тот научил меня играть на нём. Подаренный аккордеон оказался для меня слишком велик, поэтому пришлось покупать мне ещё один. Поменьше. И учиться уже на нём. И лишь через несколько лет я вырос настолько, что смог начать осваивать подаренный… Играть я научился. И ноты читать тоже. Старшина-сверхсрочник из оркестра записывал мне разные простенькие песенки, вроде «Как под горкой под горой…» которые я должен был разучивать самостоятельно. Но всякие другие премудрости типа сольфеджо, теории и истории искусств, музыкальной литературы и всего такого прочего — прошли мимо меня. Так что основательно с классикой я начал знакомиться только в середине нулевых, после путешествия в Австрию.

Знаете, когда едешь на туристическом автобусе под Венскому лесу под звуки вальса Штрауса под названием «Сказки Венского леса», включенного экскурсоводом, это, как-то само собой создаёт просто непередаваемое созвучие музыки и души, после которого мгновенно появляется интерес к классической музыке… Так что отсутствие системного музыкального образования я решил считать очень большим недостатком, который, раз уже жизнь предоставила мне вторую попытку, собирался непременно его устранить.

— У тебя будет индивидуальный учитель, — продолжил между тем дедуся. — Я договорюсь.

Я ещё раз окинул взглядом аккордеон, а затем перевёл взгляд на деда.

— М-м-м… дедусь, спасибо, но-о-о… не надо мне индивиального учителя, — тут я специально сделал ошибку. Мне, конечно, уже шесть лет, но произносить с налёта столь сложные слова — однозначно палиться. Нет, я мог — губные мышцы были уже достаточно развиты, чтобы я был способен озвучивать подобные слова, но пока лучше эти свои способности демонстрировать очень дозировано. Я и так, даже по открыто демонстрируемому набору навыков и умений, опережал своих одногодков на год-два — и большего не надо. Опасно!

— Почему? — удивилась бабуся.

— Просто… у нас один мальчик в бассейне в музыкальную школу ходит. И я тоже хочу, — я добавил в голос просящие ноты. — Там ведь не только на гитаре учат играть… ну, то есть, он ходит на гитару. Ну и я бы тоже хотел… Там ещё про всяких композиторов рассказывают — где жили, когда, чего написали, а ещё их произведения на патефоне ставят чтобы слушали. Это ж интересно! А ещё там их учат играть не только по одному, но и всех вместе. В ансамбле, — я разулыбался, поскольку знал, что улыбка у меня очень обаятельная. Из-за ямочки на щеке. Мне об этом многие говорили. Ну, в смысле, в прошлой жизни. А уж сейчас, в сочетании с симпатичной детской мордашкой… — А давай я так же на гитару пойду? И мы тоже будем играть с тобой вместе. В ансамбле.

Дед, слегка нахмурившийся, когда я начал возражать, задумался. Он аккордеон освоил самоучкой, на слух, подбором. И потому умел играть на нём всего три-четыре песни. Одну я запомнил на всю жизнь. Она называлась по первой строчке: «Когда б имел златые горы…». Бабуся рассказывала, что именно этой песней дед её и покорил. Это произошло в сорок первом, когда дедов батальон стоял на постое в той самой деревне на полпути к Москве, в которой до сих пор жили мои прадедушка и прабабушка. Дедуся к тому моменту уже получил младлея, а медаль у него была ещё с финской. Вот такое убойное сочетание, вкупе с музыкальным талантом и лихим взглядом синих, рязанских глаз поразило юную девятнадцатилетнюю учительницу, едва успевшую перед самой войной закончить педагогический техникум, в самое сердце…

— Значит в музыкальную школу, говоришь? Знаешь где она расположена?

— Нет, но я спрошу. В понедельник.

— В понедельник тебе в школу. Первое сентября же — забыл? — усмехнулся дедуся.

— Но это же только с утра. А после обеда я опять в бассейн.

— После соревнований отдохнуть лишний денёк не хочешь? — нахмурилась бабуся.

— Так завтра и отдохну, разве нет? — удивился я.

— Ну так обычно у тебя два дня отдыха на выходных, а в этот раз всего один получается — воскресенье, — пояснила свою мысль бабуся. — А на соревнованиях ты сильно выложился. Я же видела, как ты после последнего заплыва из воды вылез. Тебя ж едва не качало.

— Да тоже мне… — я фыркнул и махнул рукой. — Когда там уставать-то было? Два раза меньше, чем по одной минуте сплавал. А тренировка-то полтора часа идёт! На ней часто и куда больше уматываешся.

— Ладно, раз не устал — иди погуляй, — добродушно усмехнулся дедуся.

— Ага! — я спрыгнул с табуретки и, заскочив в комнату, чтобы прихватить парочку шариков от пинг-понга, выбежал во двор. Я их теперь постоянно в руках таскаю. И давлю. Они у меня типа эспандера. Ну, чтобы пальцы качать, да и кисть в целом. Тут главное правильно давить — равномерно по всей поверхности. Если пальцем в одну точку — то очень легко сломать. А они сейчас — большой дефицит. Ну как и многое другое…

Во дворе было довольно людно. Я с тоской оглядел толпу малышни, ковырявшейся в песочнице и оккупировавшей качели, и побрёл в сторону горки. Нет, не пластиковой с «безопасными» фиксаторами и головками болтов, закрытыми пластиковыми крышечками, а обычной — здоровенной и деревянной, сделанной из досок. Если рухнуть с верхней площадки — так и шею свернуть можно. Даже взрослому. У неё ж высота за четыре метра! А рухнуть можно было запросто. Потому что на перилах, ограждающих эту самую верхнюю площадку, сейчас расселось человек шесть пацанов возрастом восьми-девяти лет.

— О-о, Ромыч, давай к нам! — заорал Зёма, мой дворовый приятель. Я махнул рукой в ответ и, прибавив хода, двинулся в сторону горки. Мимо моего так на этот раз и не случившегося друга, который сейчас как раз самозабвенно раскачивался на качелях, не обращая на меня никакого внимания. Увы, подружиться с Колькой, как это было в прошлой жизни, у меня не получилось. Дело в том, что я почти сразу же вышел на, так сказать, более старший уровень общения. То есть меня довольно быстро приняли в свой круг мальчишки на пару, а то и тройку лет постарше. Да и мне с ними было общаться заметно интереснее, чем с ровесниками. С натяжкой, конечно, поточу что они всё равно оставались для меня детьми, но… общие темы были. Многие из них, как и я, уже занимались в секциях, а поскольку все поголовно уже были школьниками, то с ними можно было пообсуждать и трудности освоения арифметики и письма. Так что темы у нас имелись. В отличие от малолеток, к каковым и относился Колька…

— Ну чё, как? — поинтересовался Зёма, солидно пожимая мне руку.

— Да нормально, — я пожал плечами. — Второе место.

— А чё не первое? — тут же влез Козя, мелкий парень из соседнего двора старше меня на год, но при этом почти на голову ниже.

— Ну, так получилось, — я пожал плечами, а потом насмешливо покосился на него: — Но ты можешь попробовать сделать лучше. У нас в бассейне через две недели новые соревнования. Приходи. Станешь первым — сам тебе поаплодирую.

У нас с Козей были контры. Он появился в нашей компании дней шесть назад и, узнав, что я младше него, тут же попытался мной командовать. Остальная компашка, к тому моменту знавшая меня достаточно хорошо, смотрела на его попытки со снисходительной насмешливостью, ожидая что вот-вот Козе «прилетит по полной». Но я с какого-то перепуга решил не обострять и попытаться поставить Козю на место мягким способом. Жалко стало. Уж больно мелким он был. И от этого сильно страдал. Что стало мне очевидно уже после пяти минут общения. Как и то, что именно этим и объяснялись его задиристость. Так что был очень неплохой шанс на то, что, если помочь ему справиться с его негативной психологической самоустановкой, он сможет вырасти во вполне нормального парня, а не в мелкого хулигана… Поэтому я решил считать эту ситуацию психологическим тренингом себя, любимого, и наработкой практики управления людьми. В прошлой-то жизни подобная практика у меня была большая, хотя и несколько специфическая. Потому как армейская. Как-никак двадцать четыре года погоны относил. И на пенсию ушёл полковником… Но на этот раз становиться профессиональным военным я не собирался.

Нет, армия, несомненно — отличная школа. И я был ей благодарен за всё то, что она мне дала. В первую очередь умение разбираться в людях, конечно, но ещё и понимание как широки, на самом деле, пределы человеческих возможностей. Даже своих собственных. Особенно своих собственных! Было у нас в училище упражнение, которое я и сам потом широко практиковал. Ну, когда стал офицером. Очень наглядное… Рано утречком подразделение поднимали по тревоге и уводили на марш-бросок в полной выкладке. А в полной выкладке долго бежать не получится. Сдохнешь быстро. Но вот «волчьим скоком», то есть сто шагов бегом потом сто шагов шагом, можно передвигаться часами. Однако, когда ты уходишь на такой марш первый раз — организм этого не знает. Да и не нравится ему, привыкшему к ленивой и комфортной гражданской жизни, когда его так нагружают. Поэтому он начинает довольно быстро сигнализировать тебе всеми доступными способами, как ему плохо и некомфортно — глаза заливает пот, сбивается дыхание, начинают болеть ноги, колоть в боку, ломить косточка на крестце, которую набило малой пехотной лопатой… Но сделать ничего нельзя. Потому что сзади бежит «замок» и орёт:

— Подтянись! Шевели ногами! Не отставать!

Потом пот начинает не только заливать глаза, но и хлюпать в сапогах. Ноет хребет, который набило каской, сбившейся на затылок, и ты уже не дышишь, а сипишь, с трудом втягивая воздух в горящие лёгкие через потрескавшиеся от жажды губы. Потому что воды у тебя только одна фляжка. И пить ты имеешь право только по разрешению командиров. Нет, были некоторые, которые тишком выхлестывали всю фляжку уже на первых пяти километрах… ох как же они потом страдали! И вообще, по всем внешним признакам ты должен был упасть и умереть ещё пару километров назад, однако, гудящие ноги, обутые в ставшие почти неподъёмными сапоги, продолжают бухать по земле, неся тебя вперед в стаде таких же хрипло и со свистом дышащих существ, своей расхристанностью и измученным выражением на лицах ни разу не напоминающих бравых защитников Родины… А ещё через три километра «замок» командует:

— Так, Шабаршин — сними с Аракеляна автомат. Онопко — ты хватаешь его вещмешок. Лобов, Марков — быстро сняли брючные ремни и зацепили Аракеляна за запястья. Поволокёте его! Что не видите, что он уже на последнем издыхании? Товарищу помогать надо. Взвод своих не бросает.

А ты мысленно взвываешь, потому что тоже на последнем издыхании. И уже давно на последнем издыхании. И это тебя надо волочь, а не Аракеляна. Причём, уже километров пять как надо. А то и десять… Но всё равно, раздвинув дрожащими от усталости руками сбившиеся на пузо подсумки, выдёргиваешь из бретелек на штанах тонкий брезентовый ремешок, на котором держатся брюки, и, не прекращая бега, захлестываешь твоего товарища по курсантскому взводу за безвольно повисшие запястья, после чего крепко вцепляешься в свободный конец ремешка. А «замок» снова орёт:

— Быстрее! Шевели ногами …м-мать! Чего плетётесь как беременные черепахи? Нагнать взвод! Время засекается по последнему!

Ну а когда ты, шатаясь и хрипя, наконец-то добегаешь до финиша и буквально падаешь за землю, выдавливая из всё ещё судорожно дёргающих легких:

— …здец! Думал уже на третьем километре помру… — а рухнувший рядом с тобой «замок», дышащий почти так же, как и ты, хотя пару минут назад казался тебе свеженьким и совершенно не уставшим, с кривой и измученной гримасой выдавливает из себя:

— Во-от, а пробежал — пятнадцать! — после чего с трудом улыбается и поясняет: — Человеческий организм способен на куда большее, курсант, чем нам кажется. Если ему не потакать в привычной для него лени…

В том, что это так, я потом убеждался не раз. Отмахать пёхом за сутки по дикой жаре, обливаясь потом и сплёвывая забившую рот пыль шестьдесят восемь километров, а потом полночи воевать, отражая учебные атаки и атакуя в ответ — возможно. Спать в луже под проливным дождём, который льёт уже вторые сутки — тоже не смертельно. Как только вода в луже нагревается от тепла тела — глаза сами закрываются. Не спать трое суток подряд, а потом, после десятикилометрового марш-броска, лихо выйти на стрельбище и отработать тактическое учение с боевой стрельбой «Рота в наступлении» с оценкой «отлично»? Да вообще легко!

Так что — да, армия — великая школа. И пройти через неё совершенно точно очень полезно любому парню вне зависимости от того, чем он потом собирается заниматься… Но я-то уже один раз её прошёл. Да ещё и не школу. Школа — это, если по аналогии, «срочка». Я же отслужил двадцать четыре года! То есть, получается, что я прошёл и техникум, и университет, и, даже, академию. Причём, точно не был в них «второгодником». Иначе хрен бы дослужился до полковника. Так зачем нужно повторять уже пройденное и усвоенное по второму разу? К тому же чем я буду зарабатывать себе на жизнь — я уже знал. Писательством, чем же ещё? А что — и сейчас, и в будущем вполне уважаемая профессия. Ну если пробьёшься. Но у меня-то уже один раз получилось. А сейчас-то у меня опыта куда побольше будет, чем тогда, когда я это делал в первый раз. Так что другие варианты я даже не рассматривал. Есть дело, которое принесёт и удовольствие, и достаток — так чего искать добра от добра? Просто на этот раз начну двигаться в этом направлении пораньше. Может ещё даже в школе. Есть же такая газета «Пионерская правда». Там, насколько мне помниться, даже фантастика публиковалась. Кир Булычев, если я правильно помню, там публиковался с очередным произведением из цикла про «девочку из будущего» Алису Селезнёву. А я как раз в этом жанре и работал… Так что почему бы некому пронырливому пионеру тоже вовремя не подсуетиться?

Что же касается высшего образования, то с его помощью я собирался устранить один из наиболее серьёзных имеющихся у меня дефицитов — недостаточное знание языков. Потому как если английский мне, худо-бедно и на весьма среднем уровне, который я называл «уровень ресепшена», то есть позволяющим объяснить кто ты и откуда взялся в отеле, уточнить как добраться до какой-нибудь местной достопримечательности и, самое главное, понять ответ, а также заказать в ресторане стакан красного вина или свежевыжатого сока, освоить удалось, то другими — тем же немецким, французским или итальянским дело было совсем швах. А мне хотелось иметь возможности более-менее свободно общаться на нескольких языках… Я-то, в отличие от всех остальных, живущих сегодня в СССР точно знал, что весьма скоро, всего-то через двадцать с небольшим лет, железный занавес, окружающий СССР и почти намертво отсекающий его даже от стран так называемого социалистического содружества[1] падёт, и наш народ радостно ринется лицезреть то, о чём до сего момента мог только читать в учебниках или на страницах исторических романов — Колизей, Эйфелеву башню, дворец Дожей, Собор Парижской богоматери, Альгамбру, пирамиду Хеопса, гору Фудзи, Нью-Йоркский Централ-парк, Кёльнский собор и Карлов мост… Да что там говорить, если у меня самого одна из самых сильных эмоций в жизни случилась, когда я сошёл с туристического катера на самую главную и известную в Венеции Славянскую набережную, и меня просто пробило воспоминание о том, как в свои четырнадцать, сидя у телевизора, я смотрел на стоящего вот здесь, на этом самом месте, Юрия Сенкевича, ведущего телепередачи «Клуб кинопутешествий», и чётко при этом осознавал, что меня там никогда не будет! И не то, что даже какое-то сильное сожаление тогда было. Нет, не особо. Потому что к седьмому классу я уже успел понять, как устроена жизнь. Что толку сожалеть о том, что лёд холодный, а вода мокрая? Ну вот и с этим так же… А тут — оп, и я здесь! Незабываемое чувство…

Козя презрительно хмыкнул и картинно сплюнул через выпавший зуб. Не выбитый, а именно выпавший. Поскольку он был, как я уже упоминал, на год старше меня, у него как раз наступило время, когда молочные зубы начали меняться на постоянные. Вследствие чего в его зубах образовалась очень удачно расположенная дырка, через которую он и сплёвывал по любому поводу…

— А ты вообще плавать-то умеешь? — продолжил я потихоньку троллить парня.

— Больно надо! — буркнул Козя. После чего окинул меня этаким торжествующим взглядом и, не торопясь, но гордо, даже немножко картинно вытащил из кармана смятую пачку «Примы». Пацаны замерли… Нет, в Стране Советов курили многие. Но тех, кто начинал курить в нашем возрасте — практически не было. Да что там в нашем… учителя в школе гоняли даже шестнадцати-семнадцатилетних лбов из числа девяти-десятиклассников, которые выбегали курнуть на переменке, прячась за трансформаторной будкой. Им приходилось специально назначать караульных, отслеживающих выдвинувшихся на контроль преподавателей… Так что сигарета во рту мальчика семи лет для подавляющего большинства окружающих была явным перебором. Особенно вот так, демонстративно, на глазах у доброй дюжины мам и бабушек, присматривающих за возящейся в песочнице малышнёй. Нынешняя суббота была нормальной, не «чёрной»,[2] так что на работу никому не надо — вот мамы с бабушками и высыпали погулять с детками. И что с того, что никто из них именно в этот момент на горку не смотрит? Я вот уверен — стоит Козе закурить, как на него… да и на всех нас тут же набросятся разъярённые фурии, в которых превратятся все эти спокойные и мило улыбающиеся женщины, едва только разглядят горящую сигарету во рту ребёнка.

Пацаны замерли. Но не от опаски, а, скорее, от восхищения. В этом возрасте курение представлялось большинству мальчишек вещью невероятно крутой. Потому как расценивалась ими как некий вызов, как показатель смелости и признак взрослости. На что Козя и рассчитывал. Только, судя по всему, он собирался рисануться с сигаретой чуть попозже, когда мы передислоцируемся куда-нибудь в сторонку от взрослых. Но, начав проигрывать в словесной пикировке, разозлился и бездумно решил бросить на стол свой явно давно и тщательно лелеемый «козырь» …

Сунув сигарету в рот, пацан небрежно выудил из кармана коробок со спичками. В полной тишине он достал из коробка спичку, развернул коробок боковой тёркой вверх и-и-и…

— Козя, — ласково улыбаясь прошипел я, — если из-за тебя сейчас вся вот эта толпа родителей тех малолеток, которые в сейчас в песочке ковыряются, на нас накинется, я тебе эту «Приму» в глотку забью, понял?

Пацан замер, уставившись на меня ошарашенным взглядом. Похоже, до него только после моих слов дошло что он только что чуть не натворил. А может просто моя рожа не понравилась. Мне Алёнка всю жизнь твердила, что когда меня подбешивает, то рожа становиться такой, что хочется закопаться под землю, да поглубже. И это при том, что именно на неё я так никогда не злился… Не знаю, насколько это должно было сработать с моей текущей милой, детской мордахой, но, судя по взгляду Кози, что-то такое, всё-таки, проклюнулось. Но было уже поздно…

— Мальчики, а что что вы там делаете?

Я резко развернулся, попутно сдвинувшись, чтобы закрыть мелкого своей спиной и бодро отозвался:

— Ничего, Бабтань. Сидим-разговариваем.

— А почему у того мелкого из соседнего двора папироса во рту? — с этими словами баба Таня, техничка из магазина на углу нашего дома, в народе носившего имя «Ступеньки», обвиняюще ткнула пальцем в нашу сторону. Жила она где-то в другом месте, но, закончив уборку магазина, частенько выбиралась во двор, присоединяясь с таким же бабулькам, греющим кости на лавочках. Так что всеми почиталась за местную.

— Папироса? — я обернулся с крайне удивлённым видом. Слава богу Козя успел выдернуть изо рта сигарету и отбросить её куда подальше. — У кого?

— У мелкого, — тоном ниже продолжала бабка-активистка, вглядываясь в Козю, который в настоящий момент демонстрировал крайне невинный вид. Прям пай-мальчик какой-то, а не малолетний хулиган.

— Выкинул уже, значит…

Я демонстративно внимательно осмотрел пацана, затем завертел головой, потом свесился за перила и картинно-внимательно осмотрел землю под горкой.

— Хм-м-м, а вы точно уверены, что была папироса? Вот прям так, внаглую, при всех?

В глазах остальных родительниц и бабушек, при первых же словах бабы Тани прекративших собственные разговоры и дружно уставившихся на нас с крайне обвиняющим видом, появилось некоторое сомнение. Так что я рискнул перейти в лёгкое наступление.

— Палочку он грыз — это да. У него ж сейчас зубы новые растут — вот дёсны и чешутся. Поэтому он всякую дрянь в рот суёт… — Козя тут же уловил мою мысль и широко улыбнулся, вовсю демонстрируя свою щербатость. — А папиросу? Да ещё вот так, при всех… — я покачал головой. — Да мы бы сами, первые, ему сказали бы, Бабтань, — я замолчал. Пару мгновений меня сверлило несколько пар настороженных женских глаз, а затем в «команде поддержки» излишне глазастой уборщицы начался, так сказать, разброд и шатания. Часть замолкнувших, было, мамочек помоложе вновь начали своё щебетание, а спустя десяток секунд и бабульки принялись, группка за группкой, также возвращаться к прерванным разговорам. Оставшаяся почти без поддержки баба Таня ещё несколько секунд настороженно пялилась на нас, а потом погрозила пальцем и, развернувшись, тут же, с налёта, включилась в разговор двух соседок. Я облегчённо выдохнул. Вот ведь, вроде, и не виноват совсем, а вполне могло прилететь. Среди собравшихся тех, кто знает бабусю — почитай половина. Точно бы сообщили ей, что я «вожусь» с теми, кто «папиросы курит». За что немедленно последовали бы санкции. Причём, именно не за то, что сам курил, а за то, что «вожусь» с такими. Я развернулся и смерил Козю уничтожающим взглядом. Тот уныло отвернулся. А что тут можно сказать — накосячил по полной. Не только сам едва не вляпался, но и нас почти подставил. А вот я — красавчик. Разрулил! Можно взять с полки пирожок. Ну, когда она у меня появится, эта полка…

Выждав минут пять, мы чинно спустились с горки и выдвинулись за угол одноэтажного финского домика, в котором размещались какие-то госучреждения. Сегодня они были закрыты на выходной, так что лишних глаз из окон можно было не опасаться… Козя шёл, опустив взгляд и угрюмо молча.

— Ну и на хрена ты эту дрянь в рот совать решил? — поинтересовался я, когда мы завернули за угол и, отойдя чутка подальше, остановились.

— Чего это дрянь? — вскинулся пацан. — Нормальная «Прима». Её все курят.

Я усмехнулся.

— Вот скажи мне, друг сердешный, тебе твой рост нравиться?

Щёки Кози мгновенно полыхнули даже не красным, а бордовым, и он полоснул по мне ненавидящим взглядом.

— А при чём здесь…

— А при том, что твоя «нормальная «Прима» является одним из самых лучших подавителей гормона роста. Как, в принципе, и любая другая сигарета. Поскольку все они содержат никотин. Но в «Приме», кроме всего прочего, ещё туча всяких грязных смол и иных вредных компонентов, которые это действие ещё и усугубляют! — я сделал паузу, обвел взглядом ряд ошарашенно-округлённых глаз и припечатал:- Так что если ты хочешь чем дальше, тем больше отставать в росте и развитии от других пацанов твоего возраста, то пожалуйста — можешь курить. И, даже, «Приму»!

— А ты откуда знаешь?

— Журналы научные читать надо! — припечатал я. — «Науку и жизнь», например. Или ту же «Химию и жизнь».

Про мою эпопею с «карате» во дворе были наслышаны поскольку я прикидывал варианты куда пристроить ту статью не только с детдомовцами. Так что вопросов не последовало. Народ некоторое время молча переглядывался, слегка поёживаясь, а потом Никита, едва ли не самый крупный из нашей компании, осторожно уточнил:

— А если всего один раз курил и не в затяг — то тоже расти перестанешь?

Я покровительственно усмехнулся. Да уж, в этом возрасте у пацанов побыстрее вырасти — самая главная мечта. Ведь сколько интересного мимо пролетает из-за того, что ты «ещё маленький». Даже если для своего возраста ты та ещё долговязая дылда, навроде Никиты…

— Если один раз и не в затяг — то нет. Да и даже если курить, то совсем расти ты не перестанешь. Просто будешь делать это медленнее, чем остальные. Ну и вырастишь меньше, чем мог бы, — я снова сделал паузу и небрежно добавил: — Впрочем, есть способы, наоборот, ускорить рост, — после чего отвернулся и поднял очи горе, старательно наблюдая за Козей боковым зрением. Есть! Всё — он мой! Но «подсекать» пока рано. Пусть мальчик дозреет…

Глава 7

— Да-дах! Да-дах! Да-дах! — кулаки раз за разом врезались в газету. — Да-дах! Да-дах! Да-дах… — шеренга пацанов, выстроившись вдоль щита, сбитого из старых досок, на котором висели ажно полдюжины старых и потрёпанных газетных подшивок старательно мутузила их стиснутыми кулаками. Спрашиваете с какого хрена они этим занимались? Да потому что я их на это подвигнул!

Дело в том, что как раз где-то в конце семидесятых на экраны Советского союза вышла киноэпопея под названием «Вкус хлеба». Это был фильм о целине. О там как в сухую и холодную степь, на голую землю пришли люди, которые смогли распахать эту степь и дать стране, многие поля и нивы которой были ещё переполнены взрывающимися «подарками» после не так давно отгремевшей Великой Отечественной войны, так нужный ей хлеб… Агитка, конечно, но весьма талантливая. И одним из главных героев этого фильма был председатель целинного совхоза, которого сыграл великий советский актёр Сергей Шакуров. Так вот этот самый председатель тренировался по утрам, вбивая кулаки в подшивку прошлогодних газет. Причём, делал он это по особой формуле. Начиналось всё с единичного удара по толстой, годовой подшивке. На следующий день один газетный лист с подшивки срывался, а количество ударов возрастало до двух. Ещё через день — минус очередная газета и уже три удара. Ну и так далее… Вот я и решил организовать пацанов на подобную тренировку. А что — брутальненько ведь. И необычно. Да и сама история интересная. Я им тот эпизод из фильма пересказал, но не как фильм, а, типа, как реальную историю. Да ещё и придумал, что этот председатель, мол, так «раскачался», что одним ударом быка с ног валил. Вот пацаны и загорелись… — Всё! — довольно заявил Козя вскидывая руки, и тут же скривился и затряс кистями. — Уи-й!

Бурбаш, долбивший рядом свою подшивку, покосился на него и, хмыкнув, со всей силы саданул по газетной пачке. Ну так он-то со мной занимается этим самым уже почти три месяца. Да и, чую, не только по газетам долбит. Несмотря на то, что я всех предупреждал насчёт того, что особенно увлекаться набиванием кулаков не следует. Косточки-то у нас пока ещё не столько даже хрупкие, сколько мягкие. Так что, перенагрузившись, можно запросто деформировать кисть. Но они ж детдомовские — они ж лучше знают…

— Да-дах-дах-дах! — я быстро закончил свою серию и огляделся. Почти все уже «отстрелялись». Только Пыря, по своей привычке, неторопливо доколачивал серию. Он вообще был большой любитель сачкануть. Но не совсем, не по полной, а так слегка… то есть не вообще ничего не делать, а делать то, за что взялся, с этакой ленцой. Не напрягаясь. Но при этом он всё равно доделывал всё до конца. Что радовало.

Зачем я вообще этим заморочился? Да потому что впереди нас ждали очень нехорошие времена. Те самые «лихие девяностые». Нищие, холодные и бандитские. И для того, чтобы пережить их наименее болезненно, нужна была команда. Команда верных друзей… Нет, ни бизнесом, ни бандитизмом я заниматься не планировал. Хотя шансы были. И неплохие. И на первое, и на второе. Потому как о том, как «делать бизнес», я знал гораздо больше, чем, вероятно, девяносто процентов населения СССР. В оставшиеся десять входили всякие «цеховики», фарцовщики, квартирные маклеры, луховицкие огородники и очень малая часть работников совторговли. Очень малая, потому что едва только рухнуло централизованное снабжение — почти все бывшие советские магазины тут же разорились, проиграв битву за покупателя «теткам с баулами», оккупировавшим мгновенно появившиеся стихийные рынки. Потому как распределять и продавать из-под полы поступившее по централизованным каналам и выживать в стихии дикого рынка — немного разные вещи… Нет, сам я никогда никаким бизнесом системно не занимался — военным это не разрешалось, но несколько отдельных попыток в моей жизни случилось. Я считаю удачных. Потому что не только сумел остаться при своих, но и чутка заработать. А также приобрести и некоторую уверенность в собственных силах, и устойчивую идиосинкразию к этому занятию. То есть, попробовав, я решил для себя, что пока будет возможно этим НЕ заниматься, я им занимать не буду, но если совсем уж край наступит — то смогу… Что же касается бандитизма, то существенная часть банд девяностых состояла как раз из спортсменов. А я в этой второй своей жизни спортом занялся куда как плотнее, чем в первой. И, чутка попозже, планировал ещё и основательно взяться за единоборства, из представителей каковых, во многом, и была сформирована бандитская «пехота» девяностых. Но — нет. Это тоже не мой путь. Однако, иметь рядом людей, на чьё плечо можно уверенно опереться даже в самых, м-м-м… неоднозначных ситуациях — дорогого стоило. Вот я и, присмотревшись к парням, решил начать потихоньку её создавать. Команду, в смысле… Ну, или, скорее даже, не команду, а так сказать, опорную сеть. Команда ведь предполагает некую совместную деятельность. А у нас её не случится. Ну, зачем писателю помощники? Писательство — вещь сугубо индивидуальная. Ну, в моём понимании… Так что я не собирался никак ограничивать парней в том, чем они собираются заняться и кем захотят стать. Кто как захочет тот тем и станет — кто врачом, кто учёным, кто спортсменом, а кто ментом или бандитом.

Была и ещё одна причина, по которой я так же не замахивался на команду. Она состояла в том, что во время прошлой жизни я, чем дальше, тем больше начал скатываться к мизантропии. Как бы неожиданно это не звучало для тех, кто меня знал. Они-то считали меня этакой душой компании… Ну да, это тоже было. В компании я чувствовал себя вполне нормально — шутил, рассказывал анекдоты, блистал тостами. Но всё это до определённых пределов. А когда они наступали, я предпочитал тихо и незаметно уползти в «свою норку». Вследствие чего даже на Конвенты[3] я предпочитал ездить не в «пьяном вагоне», в который оптом покупали билеты «все наши», а в другом, подальше, вагонов через пять-шесть от «пьяного» … Эта склонность у меня осталась и после переселения. Хотя и очень заметно поубавилась. Ну, это было объяснимо — дети вообще существа предельно контактные… Но команда меня на каком-то этапе меня бы точно начала напрягать. А вот «опорная сеть», каждый участник которой вполне самодостаточен, но, если что, все готовы прийти на помощь друг другу — совершенно точно будет отличным вариантом. Но, поскольку писательством я собрался заняться заметно раньше — если получится, то уже в школьные годы, значит и командой (то есть опорной сетью) тоже следовало озаботиться сразу же, как только появились для этого первые предпосылки. А то, если с писательством всё удастся, мне уже точно с какого-то момента станет не очень до этого.

В прошлой-то жизни моя первая книга вышла, когда мне было уже тридцать пять лет, и я получил на погон вторую большую звезду, то есть дослужился до подполковника. Хотя «поползновения» в этом направлении у меня начались ещё в двадцать с небольшим. И первый напечатанный текст с моей фамилией появился, когда мне едва исполнилось двадцать три. В армейском журнале. Но потом всё заглохло. По многим причинам. В том числе и потому, что командование отнеслось к моим потугам сугубо негативно. Командир полка прямо заявил:

— Похоже, Марков, я тебя слишком мало нагружаю, раз у тебя время на всякие «писульки» остаётся…

Так что мне стало понятно, что, если я не брошу эти свои «писульки» — на моей военной карьере можно поставить крест. Ну я и бросил. А вернулся к ним уже тогда, когда зарплата военного «съёжилась» настолько, что её перестало хватать даже на еду. И чтобы прожить — надо было как-то подрабатывать. Впрочем, в то время так жило большинство. Капитаны, майоры и подполковники после работы «оседлывали» личные авто и ехали на ночную «бомбёжку», либо подрабатывали ночными сторожами в магазинах и на автостоянках, а кто этого не мог — в свои редкие выходные трудились «мулами», таская с Черкизона на своём горбу огромные баулы со шмотьём для торговцев с местных рынков. И после всего этого все, скопом, уставшими, невыспавшимися и полуголодными, шли на службу. Так и выживали в те самые «святые и свободные» девяностые при Борюсике Ельцине, чтоб его три раза в гробу перевернуло. Я сам через это прошёл. Ну, кроме «бомбёжки». Потому что никакой машины у меня тогда не было. А жаль. «Бомбилы»-то зарабатывали круче всех… Вот в те времена, я, потыкавшись куда можно как слепой щенок, и решил снова попробовать писать. Поскольку военная карьера в подобной армии меня к тому моменту прельщала не очень. Так что, если бы она рухнула напрочь — я бы уже не слишком расстроился…

Впрочем, этот самый импровизированный спортивный зал в лесных зарослях появился вовсе не вследствие этих моих размышлений о команде. Изначальной причиной его появления стал мой собственный переезд. А он, в свою очередь, случился потому, что мои мама с папой, наконец-то, закончили с обязательной отработкой по направлению после института и перевелись-таки в наш городок. Да, оба. Вместе. Чему я был весьма рад. А вот тому, что им выделили комнату в общежитии, после чего они тут же забрали меня от дедуси и бабуси — уже не очень. Прижился я у моих любимых стариков. Хотя какие он сейчас к лешему старики?! Деду всего пятьдесят три исполнилось, а бабусе и вовсе сорок девять. На фоне меня почившего — совсем сопляки ещё… Обвыкся я у них. К тому же там у меня была, почитай, своя комната. А в общежитии мы в комнате жили все трое, причём, размерами она была едва в половину гостиной, в которой я обитал у дедуси с бабусей. Из коммунальных удобств в нашей комнате имелся только туалет, мыться же предлагалось в общественных душевых, располагавшихся на первом этаже в противоположном от нашей комнаты конце здания. Кухни тоже не имелось — одна раковина, но её удалось организовать путём покупки навесного шкафчика для посуды и компактной переносной электрической плитки на две конфорки, установленной на упаковочном деревянном ящике. Вода тоже была только холодная. Но это не главное. И не в таких условиях пришлось пожить в прошлой гарнизонной жизни… Главным стало то, что из-за крошечных размеров комнаты после того, как мы на ночь раздвигали диван и раскладывали моё кресло-кровать — заниматься моей уже ставшей для всех привычной утренней зарядкой-разминкой мне становилось совершенно негде. Потому что при любом движении рукой или ногой я рисковал задеть или шкаф, или диван, или кресло, или раковину… Попытки занятий в холле привели к тому, что на меня стали пялиться, а потом смеяться и отпускать разные дурацкие шуточки. Что приводило мою «детскую половину» едва ли не в бешенство. Нет, я уже научился по большей части сдерживать подобные порывы, но иногда всё равно прорывалось. Особенно когда в холл выползали те двое белобрысых близнецов из сто седьмой комнаты… Поэтому мне и пришлось озаботиться поиском места для занятий. И я его нашёл. В овраге, ведущем к реке параллельно Пионерскому проезду, по которому протекал ручей с поэтическим названием Репинка. Там, среди зарослей лещины, обнаружилась уютная полянка, где я и занялся своими упражнениями. До неё от общаги было чуть больше километра, так что ещё и пробежка получалась…

Детдомовские здесь появились после того, как я вспомнил про фильм и персонажа-председателя и решил расширить диапазон занятий. Для чего выпросил в библиотеке бассейна (ага, там она тоже, как выяснилось, была) прошлогоднюю подшивку газеты «Комсомольская правда». Они, заметив её, нацелились на неё как на макулатуру, горячо одобрив мою «предприимчивость», а когда я не дал, озадаченно поинтересовались, а на хрена я её взял-то? И на следующее же утро прискакали всей толпой на мою полянку. После чего заявили, что теперь тоже будут заниматься со мной по утрам. Кстати, именно после этого их заявления у меня и забрезжило насчёт команды… Ну, то есть, не совсем так. «Брезжило»-то у меня уже давно. Но после того, как пацаны заявили, что сто процентов присоединятся, я внезапно осознал, что вот он — отличный способ начать двигаться в этом направлении. Ну и начал…

После того как все закончили, детдомовские старательно собрали сорванные с подшивок газеты (а чего добру пропадать-то?) и, попрощавшись, убежали. Ну а мы с Козей двинулись вместе.

— А ты давно с пацанами из детдома корешишся? — несколько ревниво поинтересовался он. После того инцидента с сигаретой и последовавшего за ним разговора, парень назначил себя моим «лучшим другом», повсюду таскаясь за мной хвостиком и всё свободное время маяча рядом с моим подъездом. Ну, чтобы не упустить момента, когда я выйду во двор. Я пытался его сподвигнуть на то, чтобы не убивать зря время и заняться чем-то полезным, но он, совершенно со мной не споря, всё равно всё свободное время околачивался в нашем дворе. Ну до моего переезда. Чем он убивал свободное время сейчас — я не знал… Но едва только до него дошла инфа о нашей лесной спортплощадке, как он мгновенно же оказался тут как тут!

— Да почти четыре года уже. На секции по плаванью познакомились.

— И они тебя не побили?

— Ещё как побили! — усмехнулся я, вспоминая все перипетии того давнего знакомства. — Но потом мы задружились. И вот до сих пор дружим.

— Ага! — Козя разбежался и, подпрыгнув, оторвал веточку от нависшей над тропкой ивы. Я едва заметно улыбнулся. Ну да — это мой совет! Хочешь подрасти — прыгай. Увидел ветку — подпрыгни, фонарь свешивается низко — опять подпрыгни и хлопни по нему ладошкой, козырёк над подъездом — опять же подпрыгни и коснись рукой. Сможешь сотню раз в день подпрыгнуть — хорошо, двести — отлично, триста — вообще великолепно. Чем больше прыгаешь — тем выше вырастишь… Насколько всё это правда я не знал, хотя про подобную теорию не только слышал, но и читал. Был в СССР такой тренер прыгунов Виктор Лонский. Он разработал целую методику по увеличению роста. Для одного из своих учеников — Рустама Ахметова. И тот «напрыгал» себе 187 см, при том, что рост его отца был 166, а матери — всего 162 сантиметра. Нет, одними прыжками там дело не ограничивалось — были и растяжки, и висы на перекладине, в том числе и вниз головой, и с утяжелениями, но главным были именно прыжки. Ну я и рассказал об этом Козе. А он загорелся.

— А сам-то чего не прыгаешь? — поинтересовался Козя, когда мы подошли к перекрёстку с улицей Шацкого, на котором наши пути расходились. Козе было направо через парк на проспект Ленина, а мне налево, за стадион, к общаге. — А зачем? — пожал я плечами. — Я и так — та ещё дылда. Мне ведь только восемь лет, а я уже давно выше тебя на голову… Ну, то есть был. Сейчас-то уже поменьше.

— И чего? — ревниво протянул Козя. — А если бы прыгал — так и остался. У меня за полгода уже почти два сантиметра прибавилось. Я вчера мерял…

— Так сильно высоким быть тоже не очень-то и хорошо, — пояснил я. — И одежду на свой рост хрен найдёшь, и макушкой за притолоки цепляться так же хорошего мало. Все же двери и проемы рассчитываются на плюс-минус средний рост. Так что лучше я немного выше среднего буду. А это у меня и без прыжков получится. Сам же моего деда видел. Вот я где-то в него и вырасту. Может чуть-чуть повыше. Акселерация ж…

— Это тебе повезло, — с нотками зависти произнёс Козя. — А у меня все мелкие — и папка, и мамка. Если не напрыгаю себе роста, то так и… Ладно — пока! — он махнул рукой и рванул вверх по улице. Ну а я тоже прибавил ходу, устремившись в сторону стадиона.

В комнату я ввалился, когда папа и мама уже встали и убрали постель. Это приходилось делать сразу после подъёма, потому как иначе даже завтрак накрыть было просто негде. Вот такая у нас была комнатка.

— Рома, давай быстро мой руки и садись кушать, — позвала мама, резавшая колбасу на разделочной доске, установленной прямо над раковиной.

— Счас, только в душ на минутку сбегаю, — прокричал я и, схватив свежие трусы и полотенце, выскочил из комнаты и понёсся по коридору в душевую. Душевых кабинок в мужском отделении было всего три, так что вечерами в них выстраивались настоящие очереди. Но с утра там обычно было пусто.

Мама у меня добрая, но слегка того… авторитарная. Похлеще чем бабуся. Ну да у бабуси было ещё четверо сестёр и братьев, а мама у моих дедуси с бабусей одна. Потому и слегка того, балованная… Привыкла с детства, что её слово всегда самое главное. Ну почти. У бабуси, в принципе, не очень-то и забалуешь. Однако, когда ребенок один — такое временами случается… Но это я уже потом, когда у самого дети и внуки пошли понял. То есть и особенности маминого характера, и откуда у них ноги растут. А в прошлой жизни в этом возрасте я у мамы почти по струнке ходил. Так она меня отдрессировала! Но в этот раз у неё с этим некоторые трудности. Потому как у меня свои планы, и всё, что им мешает, я аккуратненько так купирую и сливаю…

— Ну что, сегодня опять в школу сам побежишь? — поинтересовался папа, когда я покончил с бутербродами и перешёл к кипячёному молоку. Вот ведь странно, в прошлой жизни я его терпеть не мог, а сейчас пью с удовольствием. Я вообще многие свои прошлые привычки пересмотрел. Например, воду пью только кипячёную. Потому как в нашем городке она хоть и чистая, и вкусная, но сильно минерализованная (от того, кстати, и вкусная), вследствие этого у нас чуть ли не треть населения к тридцати годам обзаводится камнями в почках. Я сам в прошлой жизни от это страдал. Как раз из-за нелюбви к кипячёной воде. Так что на этот раз решил поберечься смолоду… Вот только пенок по-прежнему не переношу.

— Ну да, а как ещё-то? — удивился я. Папа был единственным, кто ворчал по поводу моей неожиданной для него самостоятельности. Но боле-менее серьёзно это проявлялось только в первый месяц после того, как они приехали. Сейчас он, вроде как, уже привык к тому, что я по всем моим «точкам» перемещаюсь самостоятельно. А их у меня уже три — то есть, на самом деле, четыре, но две, так сказать, совмещённые. Потому что секции гимнастики и плаванья размещаются в здании бассейна. Или, если быть точным — спортивной школы «Квант». Ну а остальные две — это дом дедуси и бабуси, а также музыкальная школа, в которую я хожу уже почти год. С прошлой осени. Хм, тогда откуда этот вопрос?

— А если мы куда подальше переедем тогда что делать будешь? — продолжил отец.

— Куда это мы переедем? — удивился я. И замер. Неужели… Отец улыбнулся.

— Нам с мамой квартиру выделить обещают. В новом районе. На сороковом квартале… — купить квартиру в СССР было практически невозможно. Потому как доступными для покупки были только кооперативные квартиры. А их строилось не более сотой части от всего объёма жилья. Всё остальное было государственным. Ну в городах… Да и в деревнях с частной собственностью на жильё тоже всё было не очень однозначно. То есть дома, вроде как, были частные, однако и дом, и участок могли быть в любой момент изъяты государством если бы потребовалось в этом месте провести дорогу или, там, построить новый мост либо, даже, коровник. Причём, возмещение владельцу выделялось не по какой-то там рыночной стоимости (не было в СССР никакого рынка жилья), а строго по установленным государством расценкам. Положено за дом выплатить владельцу четыреста рублей — получите и распишитесь. Ничего сверх этого государство вам не должно… Ну а государственная квартира «выдавалась» предприятием или учреждением, на котором трудился работник, для проживания оного. Но именно для проживания, а не в собственность. Поэтому продать её было невозможно. В лучшем случае обменять. Однако, этот процесс был весьма геморройным. Причём, настолько, что вокруг него кормилась немногочисленная когорта жилищных маклеров, организующих целые обменные цепочки. Скажем однушка в Москве менялась на трёшку в Воронеже, та на двушку в Риге, а рижская — на две однушки в Выборге… Делалось всё это не за бесплатно, конечно, а за деньги. И очень неплохие. Скажем, если, как я уже упоминал, дом в деревне по госрасценкам стоил всего четыреста рублей, то стандартной таксой маклеров была целая тысяча. А при более сложных случаях цены вырастали многократно… Впрочем, теоретически, существовала возможность обменяться и напрямую. Через объявление в газетах или как-то по знакомству. Но реально в жизнь такие возможности воплощались настолько редко, что ни одного человека, совершившего нечто подобное, в кругах моих знакомых просто не существовало. Только слухи ходили. Ну знаете такие — «моя двоюродная тётушка, ходила на лечебную гимнастику с одной женщиной, у которой брат знает одного человека, который сумел обменять свою двушку в Сестрорецке на однокомнатную в Подольске…». Но это было возможно только если имелось что менять. А с этим в стране так же были большие проблемы. Нет, на улице никто не жил, но нередки были случаи, когда в девятиметровой комнате общежития проживало ажно три поколения одной семьи — бабушка, дедушка, папа с мамой и ребёнок. Или по восемь человек в стандартной «двушке» … Так что о жилье мечтали, и все, кому повезло им обзавестись, держались за него обеими руками. Ибо в случае переезда проживающий в данной квартире должен был непременно «сдать» её обратно. Иначе это грозило немыслимыми карами, среди которых то, что на новом месте его не поставят на «жилищную очередь» было едва ли не самым слабым. Впрочем, даже это всего лишь означало, что на новом месте его опять ждали все те мытарства, которые он уже один раз прошёл, когда получал прошлую квартиру. Включая проживание в съёмном жилье или общаге. Причём, бывало, что мужа и жену размещали отдельно. То есть мужа загоняли в мужское, а жену в женское общежитие… А ещё — обеспечение жильём очень сильно зависело от отрасли, в которой трудился человек и от конкретного предприятия. Оборонка и заводы-гиганты, как правило, имели довольно обширные программы строительства жилья. Так что работники подобных предприятий, зачастую, имели возможность «заслужить» себе квартиру лет за шесть-восемь. А вот всякие предприятия из небольших городков или райцентров, типа кожевенных заводов, лесхозов, небольших деревообрабатывающих предприятий и мебельных фабрик, а так же мелких мехмастерских, молокозаводов и тому подобных, на которых работало более половины всех трудящихся страны, ждали своих, вроде как, бесплатных квартир от родного государства десятилетиями. И частенько, так до смерти и не дожидались…

Но у института, на который трудоустроились мои родители, с жильём всё было хорошо. Прямо сейчас в чистом поле строился новый квартал из нескольких десятков многоквартирных домов, в одном из которых мы в тот раз и получили двухкомнатную квартиру. Да-да в том самом «сороковом квартале» о котором отец и упоминал. Она была типичной «улучшенной хрущёбой» с крошечной кухней, на которой просто не было места под холодильник и его пришлось ставить в коридоре, с тесными ванной и туалетом, в котором колени при закрытой двери упирались прямо в неё, с уличным холодильником под кухонным окном, из которого зимой сильно тянуло стужей. Но это было наше первое жильё. И мы были ему очень сильно рады…

Однако, теперь-то я понимал, что оно было не совсем тем, во что стоило сразу же вцепляться. В нашем городе были и куда более лучшие дома. Например, те же дома-«сталинки», в одном из которых получили квартиру дедуся и бабуся… Плюс у меня была ещё одна причина попытаться переиграть это. Дело в том, что в прошлой жизни я после переезда был переведён в другую школу. Новую. Только что построенную. И, соответственно, с пока ещё не сложившимся учительским коллективом. Вследствие чего, например, тот же английский язык нам пару лет преподавали все, кто не попадя — от разных подменных учительниц из других школ до старшей пионервожатой. Из-за чего родителям пришлось нанимать мне в десятом классе репетитора по английскому. Да я даже английского алфавита к девятому классу не знал! Если же мы сможем получить квартиру где-нибудь старом городе, то мне точно не придётся никуда переходить из своей школы. А она как раз была в городе одной из лучших. Во времена Перестройки на её базе даже создали гимназию, выпускники которой поступали в московские вузы почти поголовно.

— Па-ап, а скажи — ты не думал насчёт того, что может чуть подождать и попытаться взять квартиру в таком же доме, как у бабуси с дедусей? — осторожно поинтересовался я, когда мы уже закончили с завтраком, и мама помыла посуду.

— А зачем? — удивился отец. — Нам же предлагают квартиру в новом доме. Улучшенной планировки!

— Ой, да знаю я эти новые дома, — пренебрежительно махнул я рукой, — комнаты — клетушки, кухня — вообще не развернуться… — и тут же прикусил язык. Потому как откуда я мог их знать-то? Я, ведь, по идее, вот только что вообще узнал, что нам должны квартиру выделить…

— Откуда это ты их знаешь? — насторожилась мама.

— Ну-у-у… й-а-а… это-о-о… мы с пацанами… ну детдомовскими… по стройке лазили… — замямлил я, лихорадочно изобретая, где и как я мог хоть что-то увидеть и узнать.

— Ты не должен водиться с ними, — строго произнесла мама. И вот этого я уже спустить не мог.

— Мама, они — мои друзья, — мягко, но непреклонно начал я, упрямо вскинув голову. Ну вот, снова начинается «лечение». — И я их никогда не предам. Как и они меня.

Мама нахмурилась.

— Рома, ты не понимаешь — может они и тебе и нравятся, но-о-о… не всё так, как тебе кажется. Понимаешь, в детдоме оказываются дети, от которых отказались родители, и-и…

— И вовсе не отказались, а умерли. У троих пацанов из моих друзей родители погибли, — я набычился. — У двоих от бандитов, а у одного как папин папа — от холеры, — мой дед по отцу умер в эвакуации, в Алма-Ата. Так что я его никогда не видел. Дед был главным инженером электростанции и занимался организацией электроснабжения эвакуированной из оккупированных районов оборонной промышленности. Мотался по объектам, спал, где придётся, ел и пил, что нашлось — ну и где-то на объектах заразился холерой. Эта болезнь в Средней Азии вполне себе эндемик, а уж когда туда приехала толпа эвакуированных, а медицинские ресурсы были, в первую очередь, оттянуты на войну, её вспышка стала практически неизбежной… — И у всех они были фронтовики. Так что мои друзья — наследники настоящих героев! — тут я гордо вскинул подбородок. Мама замерла. А что тут скажешь-то? Ну да — умею я поиграть словами. Не то что маму или, там, учителей — завуча по воспитательной работе в тупик ставлю! Так что нравоучение затихло, так и не начавшись… Впрочем, совершенно не факт, что из-за того, что я, так сказать, победил в дискуссии. Просто уже наступило время выдвигаться. Родителям на работу, а мне в школу.

До школы я добежал довольно быстро. Сентябрь в этом году выдался вполне себе тёплым, так что я бежал налегке. Форма у меня хранилась прямо в школе. Как и портфель. Я договорился с физкультурником, и он разрешил мне переодеваться у него в кабинете. А куда б он делся-то? Не смотря на юные годы меня уже записали в сборную команду школы, причём как по плаванью, так и по гимнастике. Потому как за прошедший год заработал третий взрослый разряд по плаванью и первый юношеский по гимнастике. Для взрослых разрядов по гимнастике мне пока возраста не хватало. К соревнованиям, на которых можно было получить взрослые разряды, допускали только с девяти лет. А то бы я и там уже точно взрослый разряд сделал. Причём, скорее всего, даже не третий, а второй. И это было не моё личное мнение, а Михаила Львовича… А всё потому, что у меня отчего-то начала проявляться какая-то сумасшедшая выносливость. Может это стало результатом того, что я так рано начал заниматься спортом. Причём, в отличие от прошлого раза, куда более серьёзно и системно. А может дело в том самом ушу, которым я занялся вообще почти сразу же после своего возвращения в это время. Недаром же китайцы вовсю описывают благотворные последствия развития всяких там чакр и других «вместилищ ци». Вернее, чакры — это индийцы. Ну йоги там всякие. У китайцев нечто подобное называется дантянь… Вот, типа, они и развились. Тем более, что этой весной у меня снова начали проявляться всякие странные ощущения. Ну, типа, я снова начал чувствовать нечто вроде внутренней энергии. Причём, не только чувствовать, но ещё и, эдак, потихоньку, у меня стало получаться немного ей управлять. Например, поднапрячься и заставить её, по большей части, «слиться» куда-то в область ног. Ну, когда, например, долго бежал, и ноги уже начинали побаливать. После чего мне начинало казаться, что бежать становится заметно легче. Или, наоборот, принудить эту энергию стянуться куда-нибудь в лёгкие. Ну, когда они начинают гореть и захлёбываться… Увы, делать всё это одновременно пока не выходило. А жаль — «напитывать энергией» одновременно дыхалку и мышцы ног точно было бы круто… Но и так я, на занятиях по физкультуре, временами чувствовал себя натуральной лошадью. Типа — бегу и бегу, подтягиваюсь и подтягиваюсь, отжимаюсь и отжимаюсь, а усталость всё не приходит и не приходит. Я даже как-то летом среди недели решил устроить себе тренировочный забег. Ну, чтобы проверить точно оно работает или только так кажется. Так вот, попеременно «сливая» или, наоборот, «подкачивая» эту самую энергию тот в ноги, то в лёгкие мне удалось где-то за час с небольшим по тропкам и просёлкам добежать ажно до Угодки. То есть Угодского завода, который где-то в середине семидесятых переименовали в город Жуков. Потому что рядом с ним располагалась родная деревня маршала Победы Георгия Константиновича Жукова — Стрелковка. А это, извините, где-то километров тринадцать-четырнадцать. Показатель, ёк-макарёк! Потому что для моего возраста временных нормативов даже на километр бега ещё не назначается — добежал хоть за сколько-то — и уже молодец. Я же не один, а целых тринадцать километров пробежал… Нет я не исключал, что все эти ощущения — всего лишь самовнушение, и причины моей весьма необычной для этого возраста выносливости куда более прозаичны, но, блин, ведь туча народа в том моём покинутом будущем, писала, снимала ролики и всякими иными способами вещала, что вот эта вот энергия есть, они её чувствуют, они могут ей управлять, и она оказывает на них то или иное благотворное воздействие. Неужели все они врали?

В класс я вбежал одним из последних. Пока ополоснулся, пока переоделся…

— Ромка, домашку по математике сделал? — тут же подскочил ко мне мой сосед по парте Серёга. Отношения у нас с ним были… никакие. Потому что он был тем ещё лентяем, к тому же постоянно старавшимся, как это говорится «въехать в рай на чужом горбу». Даже когда наша парта оставалась дежурными по классу, что предусматривало уборку с мытьём полов после окончания уроков, Серёга постоянно выдумывал какие-то причины чтобы смыться, оставив всю работу на меня. То у него живот болит, то у тётки в деревне корова рожает, то батя ногу подвернул… А с домашкой — это прямо классика. Ну вот ни разу ни припомню, чтобы он её сделал — постоянно списывал. А ведь тот ещё здоровый лоб. И старше меня на два года. Потому как я на этот раз пошёл в школу в шесть лет, а он почти в восемь!

— Конечно! — ехидно усмехнулся я. Серёга, заметив это, приуныл. Прошлой весной я ему перестал давать списывать. Нет, мне не жалко — но совсем же лоборяс! Пусть сам хоть когда-нибудь напряжётся. Да и любая помощь, обычно, предусматривает взаимность. А чего с него, лентяя, можно взять-то? Так что шансов раскрутить меня у соседа по парте не было. Но он всё равно заканючил:

— Ну, дай списать, а? Ну чего тебе стоит!

— Неа… Серёг, я тебе уже говорил: помочь — всегда пожалуйста! В любой момент подходи. Сядем — разберемся. А списать не дам. Если ты хочешь из себя дебила делать — пожалуйста! Твоё дело. Но я в этом не участвую.

— А чего сразу дебила-то? — набычился тот. Я делано сокрушённо вздохнул, а затем начал нравоучительным тоном:

— Ну вот скажи мне, сколько раз я тебя «на ручках» укладываю?

— А это-то при чём? — вскинулся Серёга.

— Семь из семи! — торжественно продолжил я. Ну да, руки у меня нынче тоже раскачались. Ну так плаваньем же занимаюсь. Сами попробуйте три раза в неделю по полтора часа подряд воду загребать — ещё и не так раскачаетесь. Да и по общему уровню развития я тоже был намного круче себя прошлого. Даже пальцы поднакачались. У меня даже как-то один раз получилось раздавить всеми пальцами шарик от пинг-понга! Я их постоянно в кармане таскаю. И давлю. Даже когда бегу… Ощущение, когда у меня это получилось, было слегка сюрреалистическим. Будто не сам я этого добился, а, типа, персонажа в какой-нибудь РПГхе раскачал… Но, подумав, я понял, что, скорее всего, дело не столько в моей такой уж великой крутости, а просто шарик оказался слегка бракованный. Дырка там какая в нём была, или пластик тонковат. Ну не в восемь лет такие подвиги совершать… — И знаешь почему? Потому что тренируюсь! Так вот домашка по математике — это тренировка мозгов. И если ты её делать не будешь — так дебилом и помрёшь!

Ну, если честно, на самом деле заявление не совсем верное. Сколько всяких глухих троечников в той жизни вполне себе пробилось и обустроилось. И сколько круглых отличников, наоборот, спилось или, там, в психушку угодило? Вот то-то и оно… Но Серёге я это объяснять не собираюсь. Во-первых, не поймёт, а, во-вторых, даже если бы и понял, его это подвигло бы только к ещё большей лени. На этом наш разговор и закончился. Потому что прозвенел звонок.

Глава 8

— Ну чего уставился?

— Кхм… — я вздрогнул и захлопнул рот. — Да так, ничего…

Стоявшая передо мной девочка нахмурилась, потом хмыкнула и с независимым видом прошествовала мимо меня, обойдя по широкой дуге. Ну а как вы бы отреагировали на дебила, который вот только что куда-то нёсся со всех ног, а потом — раз, и впал в ступор, уставившись на вас вытаращенными глазами? Вот то-то… А с другой стороны — как я ещё мог отреагировать, едва не налетев на свою собственную жену в рекреации первого этажа художественной школы. Ну в той, что рядом со скульптурной мастерской… То есть, конечно, ещё не на жену, а, пока что, на девочку семи лет в чертах детской мордашки которой уже проступали те самые черты, которые когда-то меня заворожили. Ну, то есть, должны будут меня заворожить… Да блин, как же всё сложно-то!

В «художку» я поступил в конце сентября. Когда, наконец-то, втянулся в свой график и осознал, что есть возможность ещё немного подгрузиться. В прошлом году я, не смотря на всё своё желание, новой нагрузки просто не потянул бы. У меня и так накопилось — мама не горюй: две секции, по три полуторачасовых занятия в неделю, и «музыкалка» по классу гитары, но уже по шесть всё тех же полуторачасовых занятия. То есть по два в день. Так что в понедельник, среду и пятницу я, помимо школы и секции, занимался ещё по три с половиной часа в музыкальной школе. С учётом перемен между уроками в «музыкалке» и дороги до неё и бассейна в дни, когда у меня была «музыкалка» мне выпадало ещё около пяти часов дополнительной нагрузки. То есть домой после всех занятий я в эти дни возвращался около восьми вечера… Но главным были не физические нагрузки. Физически я втянулся уже к февралю. А вот психологически мне было сложновато. И это ещё хорошо, что, благодаря разработанной мной и внедрённой в жизнь после летнего отпуска мамы программе «дошкольной» подготовки, из-за которой у меня уже к концу первой четверти первого класса выработался достаточно внятный почерк, а так же сохранившейся памяти от прошлой жизни большую часть школьных «домашек» я делал влёт. В основном даже ещё в школе. На переменах между уроками или сразу после них. Что, кстати, отнюдь не добавляло мне популярности среди одноклассников, в среде которых я слыл «ботаном» и «заучкой». Хотя и «отмороженным». Пришлось разбить несколько носов, один из которых, кстати, был носом того самого пионера, у которого я когда-то спёр журнал «Наука и жизнь». Ух как он поначалу обрадовался, обнаружив меня…

Однако, как бы там ни было, в этом сентябре я решил, что уже вполне втянулся и готов взвалить на себя ещё и «художку». Тем более, что в прошлой жизни я её уже окончил. Пусть и худо-бедно… Так что она точно должна была у меня пойти куда легче «музыкалки». И вот на тебе — уже на втором занятии я лоб в лоб столкнулся со своей будущей любовью!

Сегодня первым уроком в «художке» у нас была скульптура. Так что, устроившись слегка в стороне, я исподтишка пялился на Алёнку и усиленно размышлял над тем, как это так случилось, что мы оказались в одном и том же классе. Нет, я знал, что она тоже училась в художественной школе, но не окончила её, бросив после того, как тяжело отболела. Слишком много из-за болезни пропустила… Но, насколько я помнил, она пошла в «художку» в первом классе, а мы-то сейчас в третье… блин — вот дебил! Это я, дурак, в третьем, а она как раз в первом… В прошлой жизни я окончил школу на год раньше неё. Она была на полгода младше меня — у меня день рождения был в мае, а у неё в декабре. Причём перед самым Новым годом! Новогодний подарочек, так сказать… Так что в школу она пошла на год позже. А я в этот раз пошёл в первый класс, наоборот, на год раньше. В шесть лет. Вследствие чего мой третий класс как раз и соответствует по времени её первому!

Между тем, девочка за станком с комком глины в руках, о которой я так усиленно думал, покосилась на меня и, заметив, что я тоже пялюсь в её сторону, гордо-высокомерно вздёрнула подбородком и-и-и… так знакомо повела плечиком, что я аж сглотнул. Ну вот откуда это у них?! Пигалица же ещё, а уже все повадки при ней…

Следующие две недели я мучался. Потому что никак не мог решить, что мне теперь делать? С одной стороны, я уже давно и твёрдо решил, что моя встреча с Алёнкой должна произойти там и тогда, где и когда мы встретились в прошлой жизни. Потому что именно к тому моменту она станет именно той Алёнкой, которую я полюбил. И с которой прожил долгие годы. В любви и-и-и… ну, по большей части, согласии. А с другой — вот же она, рядом! Руку протяни — и можно взять её за теплую ладошку! Ну если позволит… Она у меня всегда была немного того… своенравной. Но, с другой стороны, я всегда был уверен в том, что чтобы и когда бы у нас не случилось, если весь мир ополчиться на меня — она улыбнётся и, встав рядом, будет подавать мне патроны!.. И что мне теперь от этого отказаться и ждать, как идиоту, целых пятнадцать лет?

Промучившись две недели я решил отдать всё на волю случая. Если у нас с ней всё сложиться — значит начнём… э-э-э… ну, дружить. А если нет — значит пока не судьба… Ну лукавил я, чего уж там. Потому что как может не сложиться общение у детей в семь-восемь лет. Ну если специально ничего не портить? В этом возрасте обиды и беды забываются с полтыка, а начать считать человека другом можно всего лишь после того, как он тебе покажет «секретик», сотворённый им из кусочка стекла, закопанного в песок, под которым спрятан яркий фантик. Так что друзья заводятся буквально с полпинка. Ну, за исключением совсем уж одиозных случае. Типа Жоры… Но у меня было оправдание! Я же знал, что она должна сильно заболеть и из-за этого бросить «художку». А мне совсем не нужно было, чтобы она заболела. Я же собирался устроить нам полноценный курс теломерной терапии, а её лучше всего начинать на пиковым состоянии здоровья организма. Потому что она не лечит, а просто сохраняет организм, замедляя старение. Любая же болезнь — это удар по организму. Ну а если она тяжёлая — то и удар тоже тяжёлый. Так что попытаемся обойтись без болезни. Как? Да с помощью спорта, конечно! А что — она у меня всегда была той ещё рыбкой. Фанаткой моря. Даже заявляла в шутку, что в прошлой жизни точно была дельфином. Так почему бы не затянуть эту шуструю очаровательную малышку на секцию по плаванью. Разом и развитие будет, и закаливание. Ну и на тренировки будем бегать вместе…

Судьбоносный разговор состоялся на следующем занятии. Вернее сразу после его окончания.

— Ну чиво тибе?

Я широко улыбнулся. Вот ведь Евина дщерь. Сам же видел, как она всё это время бросала на меня взгляды исподтишка. И с подружками они тоже явно не композицию с рисунком обсуждали. Иначе с чего бы и им на меня так пялиться…

— Да ничего. Хочешь, я помогу тебе нести портфель и папку с рисунками. Нам по пути почти.

— Вот ещё… — Алёнка вздернула носиком, похоже собираясь отвергнуть моё галантное предложение. Но тут одна из её подружек, которые, едва заметив моё движение в её сторону, тут же подтянулись поближе, отчаянно заморгала ей глазами и замотала головой. Так что моя любовь запнулась, слегка покраснела, полоснула сердитым взглядом сначала по подружкам, которые теперь уже втроём отчаянно кивали и корчили рожицы, потом по мне, а затем вздохнула и нехотя протянула мне портфель и папку.

— Ладно…

Первые метров пятьсот мы шли молча. Так что подружки, пристроившиеся за нами метрах в тридцати, причём ещё и заметно увеличившись в числе, точно оказались изрядно разочарованы. А потом я рискнул-таки снова раскрыть рот.

— А ты в какой школе учишься?

— В пятой, — настороженно отозвалась девочка.

— А я во второй. А в каком классе?

— В первом «А».

— А я в третьем «Б».

— В третьем? — Алёна окинула меня удивлённым взглядом. Нет, за четыре года занятий спортом я очень неплохо раскачался. Так что на третьеклашку я тянул вполне. Вот только классы в «художке» обычно старались формировать из более-менее одногодок.

Дело в том, что полный курс художественной школы был синхронизирован с общеобразовательной, и в первый класс, как правило, зачисляли учеников, перешедших в пятый класс обычной школы. Сделано это было чтобы к окончанию восьмого класса ученик получал бы ещё и аттестат об окончании художественной школы. Вследствие чего после восьмилетки он, вместо перехода в девятый класс или ухода в ПТУ, мог поступить в художественно-промышленное училище или в художественный техникум. Ну, если у него появится такое желание… Потому-то и подготовительные классы, в которые определяли всех, кто ещё не достиг, так сказать, возраста «художественного первоклассника», так же формировались из учеников приблизительно одного возраста. Ну, чтобы по достижении нужного возраста их сразу, всем устоявшимся коллективом, отправить в первый класс…

— Ну да, — я лучезарно улыбнулся, слегка повернувшись в её сторону ямочкой на щеке. Алёнка слегка насупилась, но я продолжал «держать улыбку», и она, не выдержав, тоже улыбнулась в ответ. Но тут же смутилась и отвернулась. А я, внезапно, почувствовал, что и у меня сердце бешено колотиться, а уши стремительно краснеют. Да что ж такое-то…

— А ты где живёшь? — спросила она спустя где-то ещё шагов триста. Когда сумела успокоиться и осознала, что пауза как-то затянулась.

— В фэёвском общежитии на Жоли-Кюри.

— А-а-а, — она чуть погруснела.

— Но я провожу тебя до самого дома, — тут же клятвенно пообещал я. Алёнка встрепенулась и подозрительно посмотрела на меня.

— А откуда ты знаешь где мой дом? Ты что за мной следил?

Я мысленно выругался. Блин, едва не спалился…

— Да нет, просто у меня на проспекте Ленина дедуся с бабусей живут. И когда я из «музыкалки» иду к ним, то часто прохожу через дворы домов, что по Жоли-Кюри. В том числе и через ваш. Ты же в доме, где почта живёшь? Я в его дворе тебя видел. Ты с девочками в «классики» играла… — торопливо принялся я выстраивать непротиворечивую версию.

— Из «музыкалки»? Ты чего ещё и музыкой занимаешь? — недоверчиво хмыкнула моя любовь.

— Ну-у-у… да. Гитарой. Второй год уже, — в музыкальной школе тоже были свои подготовительные классы, но я как-то весьма быстро перескочил в первый класс. Впрочем, я и в «художке», в отличие от прошлого раза, тоже сейчас был в числе лучших учеников. Похоже, мой прошлый опыт сказался. Ну, или мои усилия по развитию мелкой моторики…

Алёнка впервые посмотрела на меня с уважением. Что тут же вызвало у меня вполне типичную детскую реакцию. То есть я гордо вздёрнул подбородок, развернул плечи и-и-и… едва не расхохотался, поймав себя на этом. Но, не удержался и тут же похвастался:

— А я ещё и спортом занимаюсь — плаваньем и гимнастикой.

Губки девочки недоверчиво поджались, и я торопливо заговорил:

— Правда-правда. У меня как раз сегодня секция по плаванью. Хочешь со мной сходить? Ну, посмотреть…

Алёнка нахмурила лобик и некоторое время молча шла о чём-то напряжённо размышляя. А потом с явным сожалением мотнула головой.

— Нет, у меня ещё уроки не сделаны…

— А хочешь я тебе помогу? — тут же предложил я. — После бассейна. Мы их влёт сделаем!

Моя любовь недоверчиво покосилась на меня.

— А как же твои уроки?

— А я свои ещё в школе сделал. На переменах и сразу после занятий… Мне Константин Алексеевич, ну, наш учитель по физре, разрешил в его кабинете заниматься. У меня там даже школьная форма храниться!

— А зачем твоя школьная форма хранится в кабинете у учителя? — удивилась моя спутница.

— Ну-у-у… я просто до школы бегаю обычно. Тренируюсь как бы… Нет, не для секции, а в общем. Бег же — это самое простое упражнение, а действует почти на все группы мышц. Да и нравится мне бегать…

Алёнка снова замолчала и наморщила лоб, обдумывая мои слова, а спустя где-то ещё полсотни шагов, спросила:

— А ты точно уже свои уроки сделал?

Я насупился и гордо произнёс:

— Я никогда не вру…

Короче, она согласилась. И через полчаса мы с ней, забежав ко мне за плавками, рванули в бассейн.

В бассейне… короче нас встретили с удивлением. У нас уже образовалась традиция, что, в зависимости от того, кто первый подошёл, или я, или пацаны из детдома — мы ждём друг друга на крыльце. И внутрь заходим уже вместе. Так что, когда я, слегка припоздав из-за всех этих проводов, добежал до бассейна, меня встретила настоящая шеренга суровых «гвардейцев кардинала». Ну или «верных друзей-мушкетёров» …

— Привет, тренер! — уважительно поздоровался со мной Бурбаш, параллельно подмигнув тем глазом, который располагался с противоположной стороны от Алёнки. Ну так ему уже десять лет, когда ещё исполнилось — понимать начал потихоньку. А вот Пыря озадаченно покосился на него, но, всё же, повторил:

— Привет, тренер… — ну а после него точно так же поздоровались и остальные. Причём не только детдомовцы, но и другие пацаны с секции, которые тоже отчего-то торчали на крыльце. А уж какими глазами на меня после этого смотрела любимая…

Занятие у меня прошло на подъёме. Я взрывал воду что тот глиссер. Потому что сверху, с балкона, на меня смотрели любимые глаза. И что с того, что они пока ещё принадлежали маленькой девочке?

Алёна дождалась до конца тренировки, после чего мы двинулись в обратную сторону. Пока шла тренировка начал накрапывать дождь, но мы молчаливо решили идти пешком. И это было здорово.

Уже у подъезда она, наконец, не выдержала и спросила:

— А почему мальчишки назвали тебя тренером?

— Да это в шутку, — добродушно усмехнулся я. — Просто я придумал бегать по утрам в овраг, к Репинке — у нас там полянка есть, на которой мы зарядку делаем. Вот они и обзываются.

— Аа-а-а, — моя любимая несколько разочаровано кивнула. Похоже, она уже успела себе нафантазировать что-то грандиозное. Была у неё такая склонность. Не дозвонится сразу какой-нибудь своей подруге и тут же начинает строить всякие версии. Правда по большей части панические. Типа — она точно не хочет со мной общаться… это потому, что я сделала/не сделала вот это… а может ей кто-то что-то про меня наговорил… ну и так далее. В девяносто девяти случаях из ста эти версии не подтверждались, но фантазия при этом бушевалаа-а…

Следующие несколько дней я летал как на крыльях. Всё у меня спорилось — и в школе, и всюду. А всё потому, что в «художку» и обратно мы теперь ходили вместе. А иногда она провожала меня и на секцию. Только теперь уже не сидела на балконе до конца занятий, а где-то через полчаса убегала домой делать уроки. Ну а в начале недели Алёна пришла с мамой и записалась в секцию по плаванью. Сразу после чего я был приглашён мамой Алёны на, так сказать, семейный ужин.

На «первое представление» меня одели с иголочки — брючки, рубашка с зелёным галстуком из числа дедовых форменных, ну которые на резинке, пиджачок, носовой платочек, уголком выглядывающий из нагрудного кармана пиджака. Мама повертела меня перед зеркалом, ещё раз пригладила уже слегка разросшиеся вихры расчёской, после чего поправила на мне пальто, нахлобучила шапку и подтолкнула в сторону двери.

— Иди уж, жених…

До Алёнкиного дома было недалеко. Мой разговор с отцом даром не прошёл. Дом, в котором мы в прошлый раз получили квартиру, сейчас оказался заселён без нас. Батя решил подождать пока не освободится квартира в «старом городе», как у нас называли район от института, с которого и начался наш город, и до вокзала. Дома там были почти исключительно «сталинками». Так что на фоне даже улучшенных «хрущёб» квартиры в них смотрелись почти дворцами. Не смотря на все их недостатки типа небольших кухонь. Потому как в «хрущобах» кухни были ещё меньше. И, из-за подоконных уличных холодильников, заметно холоднее. Так что мы всё ещё жили в той же общаге, от которой до Алёнкиного дома мне было идти всего метров семьсот. То есть минут десять шагом или пять лёгким бегом. Но бежать в пальто и «парадном облачении» было глупо. Ввалиться в дом к невесте (пусть она об этом пока и не догадывается) потным и вонючим — очень не комильфо. Так что я шёл из-за всех сил сдерживаясь. Хотя очень хотелось припуститься со всех ног.

— Тресь!

Удар по затылку оказался совершенно неожиданным. Меня бросило вперед, на куст, ветки которого содрали с головы шапку, а одинокий сухой лист, каким-то чудом удержавшийся на практически голых ветках, угодил прямо в рот.

— Тьфу!

— Ну что, сволочь, вот мы и встретились! — голос показался мне смутно знакомым. Но вспоминать откуда времени не было. Нужно было поскорее выбраться из куста, потому что в нём я как бабочка на булавке — лупи не хочу! Поэтому я резко дёрнулся, разворачиваясь, и тут же получил увесистой палкой по морде.

— Теперь ты за всё получишь, гад! Тут нет твоих дружков-детдомовцев… — ах ты ж сука какая — Жорик! Блин, сильно же его прихватило… Сколько лет прошло, а он не успокоился!

— Н-на! — я вскинул руку, попытавшись защититься, но получилось плохо. Удар, задев руку, соскользнул весьма неудачно, направив увесистый конец палки прямо в щёку. Во рту что-то хрумкнуло, и на язык свалился жёсткий комочек зуба. Вот скотина — он мне зуб выбил! Слава богу молочный… но вот конкретно этот у меня же ещё совсем не шатался! Я рванулся и, поднырнув под очередной Жорин замах, обеими руками ухватил его за запястье одной из рук, держащей палку. Рывок!

— Уау!

Этот приём называется «рычаг руки внутрь». Хоть я и не ходил пока на самбо, но кое-что из прошлой жизни помнил. Нет, на автомате я пока никакой приём не проведу, нет наработанной техники, но тут всё удачно совпало — его замах, мой нырок и меньший, чем у врага рост так же сработал в тему…

— А-а-а-а…

— Фто, сволось, уольно? — просипел я, разбитыми губами, гоняя по рту выбитый зуб и брызгая кровью. — Так и бует кавдый ааз, койда ты окавефся ядом со мной, поил?!

— А-а-а-а! Пусти!

— Хъена! — прорычал я, напрягаясь изо всех своих детских сил. Рука Жорика захрустела, а крик перешёл в вой… но в следующее мгновение меня резко дёрнули за шиворот, буквально сдёргивая с врага.

— Это что ещё такое?

Я перевернулся и зло уставился на усатого дядьку в каракулевой шапке и бурках, сердито уставившегося на нас с Жориком.

— Что вы сцепились как петухи… ого, чего это у тебя со ртом, парень, кровь что ли?

Я сплюнул кровь и выбитый зуб, после чего пробурчал:

— А что если по лицу палкой с размаху заедут, то бывает без крови?

— Вот оно ка-ак… — дядька перевёл посуровевший взгляд на сидящего на земле Жорика, который, всхлипывая, баюкал вывернутую мной руку. Ну, сломать я её точно не сломал — силёнок на такое в моём возрасте ни у кого не хватит, но связки ему точно потянул сильно. Чёрт, как неудачно этот дядя появился… Но тут на сцене появилось ещё одно действующее лицо. В бигудях.

— Я всё видела! — визгливо заорала какая-то тётка, выскочившая из ближнего подъезда в халате, тапках на босу ногу и накинутом на плечи плаще. — Вот этот мальчик шёл, никого не трогал, а вон тот как налетит и палкой его… хулиган!

Взгляд дядьки, направленный на Жорика, стал совсем тяжёлым.

— Со спины, значит, напал, да с палкой… — он перевёл взгляд на меня. — Из-за чего сцепились-то?

— Сами у него спросите… — буркнул я, остывая. Да уж, сходил к девочке в гости…

— Они меня в бассейне… — с надрывом в голосе начал Жорик, но замолчал, не в силах озвучить что эти самые «они» собирались сделать. Уж больно позорно это звучало.

— Кто они, придурок — я-то тут причём? Я вообще тебя защищал! — возмутился я грязному навету. Вокруг негромко загомонили, потому что рядом с нами нас образовалась небольшая толпёшка из детей, игравших во дворе, и проходивших мимо взрослых. Ну да — в этом времени взрослые считали себя вправе вмешиваться в любые детские разборки. Даже если эти дети вовсе не их и, более того, им ни разу не знакомые.

— И всё равно ты с ними! — со слезой в голосе возопил Жорик.

— А-а-а, вот оно что? — я зло прищурился. — Тогда ты, наверное, хорошо подумал, что с тобой будет, когда те, с кем, по-твоему, я, узнают, что ты тут устроил, правда?

А вот в эту сторону Жорик, похоже, совсем не думал. Потому что, услышав мои слова он побледнел, всхлипнул, а потом, внезапно, вскочил на ноги и как припустил в сторону парка… Я рефлекторно дёрнулся за ним, но упавшая на плечо мужская рука, удержала меня на месте.

— Не надо. Не стоит он того… — дядька развернул меня к себе и присвистнул. — Тебе б умыться… Ты где-то рядом живешь?

— Нет, в общаге на Жоли-Кюри.

— А здесь как оказался?

— В гости шёл, — вздохнул я.

— К другу?

— К девочке.

— Н-да-а… — дядька покачал головой. Но тут сквозь толпёшку протиснулся какой-то подросток и уверенно заявил:

— Он к нам в гости шёл. Давайте я его отведу и умою…

Я присмотрелся — ну да, это был брат моей Алёнки. Мы с ним пересекались пару раз, когда я за ней заходил. Но особенного интереса он в мою сторону не проявлял. Впрочем, это было объяснимо — он старше неё на семь лет. Так что кто я для него — так, малявка…

Вот будь я обычным восьмилеткой — точно бы категорически отказался идти в гости в подобном виде. Хорош кавалер — с разбитой-то мордой и полным ртом крови… Но мозги-то у меня уже почти столетнего деда (восемьдесят девять лет «там» и уже больше четырёх здесь), так что я прекрасно знал, что… кхм… ну-у-у… девы благосклонны к воинам, вернувшимся с поля брани. Так что безропотно двинулся следом за братом моей любимой.

Встретили меня, как и ожидалось, охами-вздохами. Женская часть семьи тут же озаботилась оказанием первой помощи, так что меня тут же в шесть рук (две из которых были мне особенно приятны) обмыли, обработали ссадины перекисью водорода, а к здоровенному синячине во всю морду приложили лёд из холодильника в целлофановом пакете. Причём, моя любимая гордо помогала мне его держать. А ещё я удостоился уважительного кивка от Алёнкиного отца и покровительственного похлопывания по плечу от её брата. А вот женщины дружно заявили, что «хорошие мальчики никогда не дерутся». Причём, «моя» поддержала маму и бабушку с весьма встревоженным взглядом…

Короче, Жорик, сам того не ожидая, своей дурацкой выходкой сработал в мою пользу. Ну, судя по тому, как всё прошло.

А вот дома всё произошло гораздо сложнее. Я уже говорил, что мама у меня была несколько авторитарной? Так вот именно в этот вечер я по полной прочувствовал это на своей шкуре. После новой порции охов и вздохов меня тут же взяли в оборот, после чего я узнал, что я гадкий, непослушный мальчишка, который абсолютно не слушается родителей, постоянно вляпывается в разные неприятности и игнорирует что ему говорят взрослые. Минут десять я послушно молчал, слушая весь этот поток обвинений. С женщинами же всегда так — им нужно выговориться. Причём, здесь и сейчас — то есть, когда всё их возмущение рвётся наружу, а не когда это лучше сделать с точки зрения психологии и основ педагогики. И вываливать это своё возмущение они будут пока сами не успокоятся. Несмотря на то, что все детские психологи пишут, что ругать ребёнка больше минуты — бесполезно, потому что он просто отключается и воспринимает дальнейшие нотации исключительно как некий «белый шум», автоматом пролетающий мимо ушей не задерживающийся в голове ни на секунду. Так уж устроена детская психика… Так что самое правильное для меня было просто немного потерпеть и поподдакивать — «да, мама», «хорошо, мама», «конечно, мама», «больше не буду, мама». Но затем всё пошло не по сценарию. Потому что после бурного выражения своего неудовольствия мама перешла к конкретике, заявив, что теперь никуда больше меня одного не отпустит. Потому как: «Мне нужен живой сын»! И, поскольку днём мама и папа на работе, то все мои секции и всякие дополнительные школы придётся…

— Так, мам, стоп! — вскинулся я, едва успев остановить её. Потому что от уже озвученного отказаться куда сложнее, чем от пока ещё не сказанного. А я не собирался бросать ни одно из своих занятий. То есть ни секции, ни «музыкалку» с «художкой». У меня ж план! — Не надо, не говори этого!

Мама взвилась.

— Что значит — не говори? Что ты имеешь ввиду? — в её голосе появились лёгкие истерические нотки. А я внутренне скривился. Потому что, скорее всего, причиной столь резкой реакции мамы были именно мои действия… Она больше всего хотела как можно быстрее переехать в свою собственную квартиру. Но мне, не мытьём так катаньем, удалось сначала перетянуть на свою сторону батю, а затем и бабусю, которая так же одобрила идею чуть подождать, но получить более удобную квартиру. При полном непротивлении и подчёркнутом нейтралитете дедуси. Это привело к тому, что мама обиделась на нас с отцом и, вследствие этого, не упускала ни одной возможности дать нам почувствовать на своей шкуре что такое женская обида.

— Мам, — я сделал глубокий вдох, постаравшись максимально успокоиться. Мне же нужно добиться совершенно определённых вещей, а вовсе не переорать родную мамочку. И демонстрировать свою независимость мне тоже совсем не нужно, не правда ли? Значит… значит надо думать, что говорить, а не просто переть как бык, загоняя себя в ловушку прямой конфронтации. Вот не требуется мне этого от слова совсем…

— Ма-ам, мамочка, — я подскочил к ней и крепко обнял за талию. — Мам, я тебя тоже люблю, и понимаю, как ты за меня волнуешься. Но и ты пойми — я мальчик, мальчишки время от времени дерутся. Я же не каждый день прихожу с синяками, ведь правда? Но сегодня так получилось. Случайно. Потому что я шёл и ворон ловил… Ну, честно-честно! Ну, прости меня, — я прижался к маме всем телом. Она озадачено замолчала и слегка растеряно обняла меня. Ну а я продолжил: — Мам, всё, чем я занимаюсь — для меня очень важно. И, совершенно точно, очень сильно поможет мне в будущем. Сама вспомни как у вас в институте относились к спортсменам? Ведь явно же не как к обычным студентам? Так что если я смогу получить спортивный разряд, то мне точно будет легче поступить в институт, ведь так? Художка и музкалка тоже важны! И мне там интересно! Я хочу…

Короче, я чуть не спалился. Нет, аргументы у меня были вполне себе весомыми, и мама, в конце концов, их приняла. Но поздно вечером, когда мои «раны» снова были обработаны перекисью водорода и ещё чем-то весьма вонючим, после чего я был отправлен в кровать, мама с папой, дождавшись, когда я задышу как уснувший, начали вполголоса обсуждать мои сегодняшние приключения. И вот тогда мама заявила:

— Знаешь, я его уже немножко боюсь. Ему всего восемь, а он уже рассуждает как взрослый! Как ему вообще в голову могло прийти, что спорт может пригодиться институте? А эти его идеи насчёт музыкалки и художественной школы? Ему восемь лет! Откуда он вообще хоть что-то знает об армии кроме всяких там пых-пых и тых-дых?..

Бли-ин! Вот сколько раз говорил себе следить за своим языком — и всё равно регулярно так косячу, что будь я шпионом — уже давно повязали бы…

Но, слава богу, в природе все взаимосвязано. И, если специально не косячить, каждая потеря непременно будет скомпенсирована каким-нибудь приобретением. Так что следующее утро принесло мне шикарную компенсацию за все мои страдания. Потому что утром на нашей «тренировочной полянке» появилось двое новых спортсменов. Это были Алёнка и её брат. И появились они аккурат в тот момент, когда я изо всех сил отбивался от расспросов по поводу того, откуда на моей морде появились такие знатные «украшения». Отбивался же я потому, что узнай всё детдомовские пацаны — они могли бы решить в отместку за меня «проучить» Жорика. Причём, для него это вполне могло окончиться серьёзными травмами, а то и чем-то похуже типа переломов. Уж больно пацаны возбудились… Что почти автоматически означало бы для них множество проблем — от постановки на учёт в детской комнате милиции и до чего-нибудь ещё более серьёзного. Типа суда и отправки в детскую колонию. Ну если полученные Жориком травмы оказались бы достаточно серьёзны. Но даже если и нет, внимание бы мы к себе привлекли точно. А на хрен мне это надо?

Алёнка с братом вывернулись из-за кустов как раз, когда детдомовские, обступив меня, возмущённо требовали, чтобы я сказал им «кто на брата наехал». Так что момент, когда на полянке появились новые люди, все пропустили. И галдёж прекратился только когда Алёнкин брат небрежно произнёс:

— А у вас тут ничё так…

Детдомовские тут же замолчали и, мгновенно разорвав круг, рассыпались по сторонам, сформировав по сторонам от меня нечто вроде македонской фаланги. После чего Бурбаш настороженно спросил:

— А ты кто такой?

— Я? — Алёнкин брат усмехнулся и кивнул в её сторону. — Её брат. Проводил её до вашей поляны. Кстати, вы так галдели, что найти её оказалось очень просто… Ей приспичило теперь тоже по утрам с вами заниматься, — он повернулся ко мне и ехидно прищурился: — Ну что, тренер, возьмешь?

Пацаны так же переглянулись и уставились на меня. Я же расплылся в улыбке и радостно закивал головой.

— Конечно!

Глава 9

— Ну что, готов?

Я на мгновение смежил веки, настраиваясь, а потом открыл глаза и решительно кивнул:

— Да!

Сидевшая напротив меня Алёнка резким движением откинула платок в сторону и громко произнесла:

— И-Раз! — после чего снова накрыла платком лежащие передо мной предметы. Я схватил ручку и принялся торопливо рисовать. Так… ручка шариковая, синяя, с колпачком, ластик двуцветный, заколка женская, две больших скрепки, зубная щётка, а вот здесь надувной шарик, ненадутый, а тут расчёска, а ещё кусочек сахара и спички две… нет три, а здесь… блин! Здесь ещё что-то было… Я напряг память и, с сомнением, пририсовал сбоку монетку в две копейки. Она — не она? Ладно, всё — больше не помню! Итак, сколько у меня получилось — девять, если считать по видам предметов или двенадцать, если по штукам… Неплохо. Ну, если я не ошибся.

— Открывай!

Алёнка сбросила платок. Бли-ин! Спичек оказалось аж четыре штуки. И располагались они немного не так, как я нарисовал. И монетка была не в две, а в одну копейку. Я досадливо вздохнул.

— Ничего, у меня вообще только семь предметов запомнить пока получается, — утешила меня моя любовь.

— Десять, — не согласился я. — Ну если по штукам.

— Всё равно у тебя больше.

— Так-то оно так, — я вздохнул, — только уже почти две недели никакого прироста, а у тебя он не останавливается.

— Ладно, не переживай — всё восстановится, — она протянула платок мне и отвернулась. — Давай, теперь твоя очередь…

Чем это таким мы с ней занимаемся? Да просто тренируем память. То есть и память вообще, и зрительную в частности. Я про этот метод прочитал, уже будучи в зрелом возрасте. И, даже, пробовал тогда немного позаниматься по этой методике. Результаты оказались более чем скромными. Если начал я с семи запомненных предметов, то через три месяца тренировок едва дополз до девяти. Да и их взаиморасположение у меня получалось запомнить куда хуже. А вот сейчас за те же три месяца продвижение у меня оказалось заметно лучше. Но две недели назад оно остановилось на тех самых двенадцати запомненных предметах и больше пока не росло.

— Дети, мойте руки и идите за стол! — позвала нас с кухни Алёнкина бабушка Тося. — Обед готов.

— Счас ба! — Алёнка аккуратно собрала набросанные на стол предметы, с помощью которых мы тренировались и вручила мне коробку, в которую она всё это сложила.

— Положи наверх.

Я молча кивнул, повернулся и, приподнявшись на цыпочках, закинул коробку на верх секретера.

За последний год я снова изрядно вытянулся. Так что до верхнего края секретера достал без проблем. Алёнка внимательно проконтролировала мою работу после чего взяла меня за руку и повела на кухню.

— Ну что, все уроки сделали?

— Да, ба, — кивнула моя любовь. Ну да — официально мы занимались именно уроками. Хотя на самом деле я делал свои уроки ещё в школе — на переменках, а иногда и прямо на каком-нибудь уроке. Поскольку учился я на отлично, Натаэла Алексеевна — моя классная руководительница, смотрела на то, что я занимаюсь чем-то подобным сквозь пальцы. Тем более, что, кроме этого, я ещё являлся восходящей школьной спортивной «звездой». Почему восходящей? Да просто соревнований для учеников моего возраста пока проводится очень мало. Нет, они есть — но основные межшкольные спортивные баталии начинаются класса с пятого. А до этого — так, «Веселые старты». Так что главные старты у меня ещё впереди… Алёнка же тоже умудрялась делать часть уроков в школе, часть дома, но попозже. После «музыкалки». Потому что она теперь, так же, как и я, занималась ещё и в музыкальной школе. У её мамы там, оказывается, работала преподавателем близкая подруга. Так что с поступлением никаких проблем не было. То есть она сейчас почти догнала меня по «загрузке», отставая только в гимнастике. Но её она пока ну никак не тянула. Силёнок у неё всё ещё было маловато. Потому и на плавании результаты пока что были не слишком блестящие. Ну да она и заниматься начала позже меня, и, всё-таки, девочка…

— Рома, у тебя в эту субботу соревнования?

— Ага, в Калуге, — кивнул я, параллельно уписывая за обе щеки классический краснодарский борщ, который бабушка моего большеглазого чуда готовила просто мастерски. У моей бабуси-то, которую я почитал за богиню кухни, в ходу были больше рецепты нашей средней полосы — щи, каша, блины и всё такое прочее. Со вкраплениями, конечно. Недаром мои дедуся с бабусей за время своей жизни сменили четырнадцать гарнизонов — от Восточной Германии до западноукраинской Шостки и сибирского Томска. Так что набор блюд у бабуси по сравнению с классикой средней полосы был намного шире. Но основу всё равно составляли рецепты ближнего Подмосковья. А вот корни моей любимой произрастали с Кубани. Так что борщ её бабушка варила просто божественный.

— Тогда кушай лучше. Тебе завтра сил много понадобиться.

Я улыбнулся. Куда уж лучше-то — и так ложкой работаю как барабанщик палочками…

В субботу в Калугу мы выехали целой кавалькадой — двумя машинами. Я с Алёнкой и её братом ехал с со своими родителями, а родители моей любимой ехали с дедусей и бабусей на их «Волге». Они и в прошлой жизни более плотно сдружились именно с моими дедусей и бабусей, нежели с папой и мамой, потому как по возрасту были более близки. Я-то в моей семье старший. Ну, пока. Впрочем, это «пока» уже ненадолго… А Алёнка в своей семье, наоборот, младшая. Старший у неё брат. Хотя и он в их семье не был первым. Первая девочка у них умерла…

Соревнования проходили в новеньком бассейне Турбинного завода, расположенного на перекрёстке Московской и улицы Глаголева, бывшей Шоссейной. В отличие от нашего бассейна этот имел восемь дорожек, хотя длиной они были в те же двадцать пять метров.

В нашей возрастной группе было заявлено тридцать участников. Так что мне предстояло выйти на старт три раза. Но, большинство из соперников я знал. Не раз уже встречались на межрайонных и областных соревнованиях. Так что первый заплыв я выиграл с большим отрывом. И, вследствие этого, чуть не вылетел с соревнований…

О том, что дело может запахнуть жареным я понял ещё когда взбирался на стартовую тумбу. Потому что на соседней со мной возвышался тот самый «восьмилетка» который обошёл меня на палец на моих первых в этой жизни соревнованиях. Ну или не обошёл… Сейчас ему было где-то одиннадцать, но я тоже подрос. Так что, хотя он по-прежнему был крупнее меня, на голову надо мной он больше не возвышался. Утвердившись на тумбе, я закрутил головой, отыскивая взглядом его тренера… ну да, как и ожидалось — вот он, на дальнем бортике бассейна, буравит меня недобрым взглядом. Интересно, а почему за прошедшие почти три года мы ни разу не пересеклись ни с этим парнем, ни с его тренером? Неужели его тренер специально отслеживал моё участие в соревнованиях, убирая своего воспитанника с тех, в которых выступал я? Да ну — бред… Не такая уж я «звезда», чтобы меня так скрупулёзно отслеживать. Да, баланс поражений и побед у меня, конечно, весьма впечатляющий… ну для девятилетнего мальчишки, естественно, но уж точно не уникальный. Хотя… я ж не знаю как с этим делом у остальных. Не интересовался как-то. Поскольку не имел планов становиться профессиональным спортсменом. Так что, возможно, в масштабах области я действительно весьма заметен.

— На старт! — я выбросил из головы все лишние мысли и, пригладив ладонью непослушные вихры, слегка согнулся, принимая стартовую позицию. В том покинутом мною будущем даже на детских соревнованиях все участники непременно были одеты в шапочки и очки для плаванья. А синхронистки щеголяли ещё и зажимами для носа. Здесь не было практически ничего. Только одна резиновая шапочка на весь заплыв. Как раз у моего старого оппонента.

— Внимание… Да-дах-арш!

Я привычно, почти без брызг, вошёл вводу и заработал руками, потихоньку проваливаясь в некий транс. Уж не знаю есть ли там что-то или я сам себе всё напридумывал, но у меня, вроде как, потихоньку начало как-то снова налаживаться управление той самой внутренней энергией. Нет, ничего особо выдающегося. Ни магом, ни каким-нибудь там «мастером ци» я и близко не стал. Во всяком случае в том виде, в котором это описывали во всяких там фэнтезийных романах и «уся» с «сянься». Но то, что я куда более вынослив чем парни даже лет на пять старше меня, более не вызывало сомнений ни у Ирины Алексеевны, ни у других ребят, которые занимались в нашей секции. А всё потому, что я теперь мог не только, там, «опускать» или «поднимать» эту ощущаемую мной энергию по телу, но ещё и, типа, «закольцевать» её, заставив двигаться по кругу — из центра, то есть из района «солнышка», к конечностям и голове, а потом обратно к центру. Силы или, там, типа энергии мне это, вроде как, не прибавило, зато уставать я стал намного-о медленнее. Так что теперь я, пожалуй, не только до Угодки, а и до Высокинич добегу. А это километров под сорок… Но на этом всё. И что делать дальше и как развиваться — было непонятно. Нет, выносливость — это, конечно, круто. Но ведь явно ей одной дело не ограничивается. Тот же дистанционный удар взять — явно ж из этой же области «скилл». Но вот с какой стороны к нему подступиться — совершенно не ясно. Нет, я пытался, но-о-о… Стена, короче. Причём непоколебимая. И все мои усилия найти в ней хоть какую-то щелочку ни к чему не привели. Я, даже, ради этого выделил время в своём напряжённом графике на походы в библиотеки — в центральную городскую, в филиал номер два, и в ту, что при Доме культуры института. И практически ничего не нашёл. Да и без «практически», считай, тоже. Что было вполне объяснимо. Потому что вся эта мистика с «ци», «ки», чакрами и всем таким прочим официальной советской наукой, стоящей исключительно и строго на материалистических позициях, отрицалась напрочь. Так что литература по этим направлениям в СССР почти не издавалась. Так, кое-где, кое-что, крайне скудными объёмами и немыслимыми усилиями немногих энтузиастов… Вследствие чего большая часть информации по данному профилю ходила по рукам заинтересованных в виде распечатанных на пишущих машинках переводов разных брошюр и книжек западного или восточного извода. Вот на парочку таких мне и удалось выйти. Правда, с точки зрения достоверности эти тексты выглядели весьма сомнительно. Но уж чего было… А найти это мне удалось как раз через библиотеку Дома культуры института. Дело в том, что при Доме культуры полуофициально существовала организация под названием Дом учёных, вокруг которой подвизалась масса личностей с весьма разносторонними интересами. Этакие классические «шестидестяники», увлечённые буквально всем чем угодно — от горных лыж и альпинизма и до йоги и тантрического секса… И одна из библиотекарш, которой я долго пытался объяснить, что именно мне надо, измучившись от моих «завиральных» требований, взяла да и свела меня с каким-то всклокоченным мужичком из, как она выразилась, «младших научных сотрудников старшего школьного возраста». А он притащил мне пару папок с распечатками, параллельно загрузив мне мозг такой кучей всяких баек и небылиц, что я сразу же понял, что мои потаённые надежды найти хоть что-то внятное по интересующему меня вопросу можно тут же и закопать. Эх, зантьё, что за этим околонаучно-мистическим бредом действительно есть нечто существенное — я бы там, у себя, в будущем столько бы материала мог набрать! Да что там материал — я бы там и научиться мог такому… Ага, особенно если бы знал, что меня вот так раз и отправит в свой собственное детское тельце! Ты, Рома, конечно, фантаст (ну, здесь, пока, будущий), но с роялями-то того, поосторожней. А то свалится парочка таких увесистых прямо на голову и всё — писец котенку…

Как бы там ни было — эти папки с распечатками, выполненными плохо читаемым и расплывающимся шрифтом (судя по всему, четвёртая или пятая машинописная копия) на толстых желтоватых листках, в толще которых даже невооружённым глазом явственно различались мелкие щепочки, были в городе единственной информацией по той теме, которая меня интересовала. И, увы, особенно много я из них не почерпнул. Поскольку они, по большей части, так же оказались наполнены разного рода сказками и всякой наукообразно изложенной мистикой. Из более-менее полезного я отыскал лишь несколько рекомендаций по дыханию и советов по медитации. То есть даже если эти советы и не полное фуфло — сильно они меня точно не продвинут. Эх, где тот самый вездесущий и всезнающий интернет? Сколько ещё до него мучиться? Десятилетия, блин!

Короче, потерпев очередное фиаско, я решил особенно не заморачиваться, а просто продолжать «качать» то, что и так уже получается. Ту же выносливость, например… По скорости-то я выделялся не сильно. И на коротких дистанциях являлся, скорее, крепким середнячком. Ну ладно, пусть не середнячком, но точно ничего выдающегося. А вот на более длинных я неминуемо выбирался в лидеры. Причём, основное моё преимущество начиналось с дистанции четыреста метров… На эти же соревнования я как раз был заявлен на, считай, предельные для моего возраста восемьсот метров вольным стилем. Впрочем, большие дистанции в нашей области и плавать было негде…

Когда я, наконец, ударом пальцев по бортику, завершил дистанцию и, тяжело дыша повис на разделительном тросе, повернув голову в сторону бассейна, то с удивлением обнаружил, что следующий за мной участник соревнований едва преодолел половину своей дорожки. А остальные либо только начали свою дорожку, либо, вообще, ещё лишь подплывают к последнему повороту. Это означало, что я опередил ближайшего соперника не менее чем на пятнадцать секунд. На лицо сама собой наползла улыбка. Отлично! За таким преимуществом…

Склонившееся надо мной лицо Ирины Алексеевны вопреки моим ожиданием оказалось довольно угрюмым.

— Давай руку!

— Сам… — упрямо набычился я и, рывком воздев себя над бортиком, выбрался из бассейна. Окинув взглядом Ирину Алексеевну, я подобрался. Похоже, случилась какая-то неприятность. Иначе почему она не радуется?

— Что-то случилось? — тренер ответила не сразу…

— Жарабин настаивает, что у тебя — фальшстарт, — я знал, что правильно произносить «фальстарт», но сейчас очень многие спортсмены и тренеры говорили именно так. Впрочем, в настоящий момент правильное произношение этого слова было совсем не той проблемой, которая передо мной стояла…

— Он заявил это сразу же после старта? Почему тогда не остановили заплыв?

Тренер мотнула головой.

— Нет, уже после половины заплыва. Когда стало ясно, что его ученик проигрывает тебе больше корпуса. Я усмехнулся.

— Ирина Алексеевна, судя по вашему ответу вы прекрасно представляете, чем вызвано это его заявление.

Тренер полоснула по мне хмурым взглядом и отвернулась. Ну а я, секунду подумав, глубоко вздохнул и двинулся в сторону судейского стола, рядом с которым яростно рубил рукой воздух тот самый вышеупомянутый Жарабин — тренер бывшего «восьмилетки». Похоже, не смотря на все его ушлость и авторитет, решение пока не принято. Ну вот и попробуем бросить на противоположную чашку судейских весов гирьку поувесистей.

— Добрый день!

Жаркий спор, который вели собравшиеся вокруг судейского стола люди, прервался, и на мне скрестились взгляды всех присутствующих, среди которых, кстати, обнаружился и директор нашей спортивной школы «Квант». Я чуть расширил глаза и, уставя получившийся «оловянный» взгляд в того самого пресловутого Жарабина, лучезарно улыбнулся.

— Так это вы утверждаете, что у меня фальстарт?

Тренер моего конкурента скривился.

— Послушай, мальчик…

— А почему вы об этом заявили не сразу после старта, а только после того, как стало ясно, что я выигрываю у вашего ученика более корпуса? — да, я не сказал ничего нового, но иногда даже нечто очевидное, но озвученное «из других сфер» становиться весьма значительным аргументом. То есть «сор, вынесенный из избы» уже перестаёт быть внутренним делом этой самой «избы» и потому при его оценке приходиться учитывать и то, как на него отреагируют не только «свои», но и множество «чужих». Что?! — Жарабин побагровел. — Да как ты… Но я перебил его, повысив голос:

— А дед учил меня всегда доверять взрослым, — а затем прищурился и, добавив в голос вкрадчивых ноток, уточнил:- Может и в прошлый раз, когда мы соревновались с вашим учеником, он выиграл вовсе не потому, что был сильнее, а потому что у него такой подлый тренер?

— Ах ты… — он протянул руку и схватил меня за ухо, от чего я зашипел. Пальцы у мужика были железные.

— Виктор Алексеевич! — сердито вскинулся какой-то мужик, сидевший в центре судейского стола. А мой тренер звезданула его по руке, крикнув:

— А ну отпусти! — от чего его рука дёрнулась, и мне показалось, что ухо сейчас оторвётся напрочь. Я взвыл:

— У-о-у! — но тут моё ухо, наконец-то, вырвали из плена, и я отскочил назад, зло прорычав: — А вы детей бить не пробовали? Говорят, так можно заткнуть им рот быстрее, чем если только лишь хватать за уши!

Взрослые, столпившиеся вокруг стола, слегка стушевались. Но не все. Тот, кто сидел в центре жестом подозвал моего тренера и тихо спросил:

— А кто у мальчика дед?

Ирина Алексеевна так же тихо ответила:

— Зам начальника института по режиму. Полковник… — но поскольку эти слова услышал я, то их, явно, так же услышало и большинство тех, кто стоял куда ближе к столу. В том числе и Жарабин, который мгновенно побелел. Потому как эти слова означали, что если он будет продолжать интриговать и настаивать на своём, ситуация мгновенно выйдет из узкого мирка тренеров и работников спорткомитета. Вследствие чего ему, вероятно, придётся отстаивать свою точку зрения на куда более высоком уровне и перед теми, кого не получиться купить посулами, обещаниями или просто запугать, как он, скорее всего, сделал с Ириной Алексеевной. Чем он её запугал? Да кто его знает… Ну я же у неё не единственный ученик. А, судя по тому, что Жарабин являлся старшим судьёй на тех соревнованиях в нашем бассейне, да и здесь тоже явно не рядовое лицо, возможности нагадить у не так же не рядовые…

Короче, закончилось всё тем, что все обвинение в фальстарте с меня сняли и велели готовиться к следующему заплыву. Ага, готовиться — как плыть-то с таким ухом? Оно у меня покраснело и распухло.

Уже перед самым стартом ко мне подошёл то самый мужик, который сидел в центре судейского стола и, к которому и Жарабин, и его оппоненты чаще всего обращались со своими аргументами.

— Ну что, правдорубец, как себя чувствуешь? — спросил он, осторожно взяв меня за подбородок и повернув сторону с покрасневшим ухом к себе. — Плыть-то сможешь?

Я покосился на стоявшего неподалёку угрюмого Жарабина, что-то тихо втолковывающего своему ученику и пробурчал:

— Не дождётся…

Мужик усмехнулся.

— Молодец! Хвалю! Так и надо — никогда не сдавайся, — он хлопнул меня по плечу. — Ладно — иди на старт.

Во втором заплыве я пришёл третьим. Не то чтобы специально — ухо действительно болело, но, если честно, вполне мог прибавить. Особенно когда притерпелся. То есть на второй половине дистанции. Да и на старте специально подзадержался и вошёл в воду последним. Ну чтобы ни у кого сомнений не было… А вот на последнем выложился по полной. Так что на этот раз чтобы выбраться из бассейна пришлось-таки принимать помощь Ирины Алексеевны. Но зато моё первое место ни у кого никаких сомнений не вызывало.

После награждения ко мне снова подошёл всё тот же мужик и, отведя в сторону, похлопал по плечу.

— Молодец, не сдаёшься — вижу ты у нас настоящий боец! В связи с этим у меня к тебе предложение. Я хочу забрать тебя в Москву, в школу олимпийского резерва. Да, придётся переехать в интернат, но зато ты практически автоматом попадаешь в состав юношеской сборной страны по плаванью. Не сразу, конечно. Пару лет придётся поработать и доказать всем, а не только мне, что ты этого достоин. Но после этого перед тобой откроются просто огромные перспективы — зарубежные поездки, международные соревнования, все континенты… Например, в этом году юношеская сборная поедет на соревнования в Венгрию, Колумбию, Канаду и Австралию. И для тебя все эти поездки станут доступны уже лет с двенадцати!

— Это если покажу результат, — хмыкнул я.

— Покажешь, — уверенно заявил мужик. — Ты на сегодняшнем заплыве почти выполнил норматив первого взрослого разряда! И это в девять лет! Так что не сомневайся — сможешь. И я найду чем тебе помочь, — он широко улыбнулся. А у меня засосало под ложечкой. Как же, знаем, чем помогать будете — химией… Я замотал головой.

— Спасибо, конечно, за то, что так в меня верите, но нет — не мой вариант. Я себя профессиональным спортсменом не вижу. Не моё это… Мужик нахмурился.

— То есть престиж страны тебе по боку?

Я удивлённо уставился на мужика. Престиж страны? Он понимает кому это говорит? Да нет, блин, всё он понимает… И говорит он это не столько стоящему перед ним мальчику, сколько окружающим, рассчитывая впоследствии надавить на родственников. И чего это он так в меня вцепился? Хотя-я-я… почти первый взрослый в девять лет — это, действительно круто. Это серьёзная заявка на чемпионство, а то и на рекорды. Блин, вот надо же было так засветиться!

— Дядя, а вы кто? — не то чтобы меня действительно интересовал этот вопрос, но пафос мужику надо было сбить. Да и вообще, чего это он — не представился, а уже наезжает…

— Мм-м-м… — мужик слегка смешался. Но о-о-очень слегка. А вот тон, которым он представился, был он очень недовольным: — Кузовлёв Семён Андреевич, второй тренер юношеской сборной страны по плаванью.

— Очень приятно. А я Рома Марков. И вот что я вам скажу: На престиж страны мне, конечно, не наплевать, но профессиональным спортом я заниматься не буду.

— Профессионального спорта в СССР нет, — отрезал мужик.

— Правда? — делано удивился я. — Ну тогда мне тем более стоит сначала приобрести какую-нибудь профессию, которая будет кормить меня и мою семью, а потом уже думать о спорте, — я сделал паузу, окинул стоящего передо мной кра-а-айне насмешливым взглядом и продолжил ехидным голосом:- Ведь сейчас меня родители кормят, а как вырасту — на что жить буду?

— Об этом можешь не беспокоиться! — Кузовлёв нахмурился. — Страна способна прокормить своих рекордсменов. И очень неплохо, кстати.

— И за чей счёт? — я ехидно прищурился…

Короче — мы не договорились. И даже присутствие родителей, подошедших ко мне, ему не помогло. Потому как я уже успел приучить их к тому, что всё что касается меня — я решаю сам. В прошлой жизни я достиг этого уровня годам к девятнадцати. Но на этот раз всё получилось раньше… Как бы там ни было, минут через двадцать второй тренер юношеской сборной настойчиво попросив меня ещё раз хорошенько подумать, наконец, от меня отстал. А Ирина Алексеевна, проводив его взглядом, вздохнула и покачала головой.

— Ой, Марков, заведёт тебя твой язык когда-нибудь туда, куда Макар телят не гонял. Ты вот только что очень осложнил себе задачу стать мастером спорта. Хотя с твоими данными ты мог этого достигнуть уже годам к четырнадцати!

Я усмехнулся.

— Ирина Алексеевна — да и пусть! Я же уже сказал, что не собираюсь в спортсмены подаваться.

— И зря, — она рубанула рукой. — Всё что он тебе рассказывал на самом деле реально — и сборная, и зарубежные поездки, и квартиру в Москве точно выделили бы… Ну где ты ещё такого достичь сможешь?

— Там посмотрим, — легкомысленно отмахнулся я. Тренер снова покачала головой и, развернувшись, двинулась в сторону оставшихся ребят. Я проводил её взглядом. Н-да… зарвался я что-то. Засветился. Ну да ладно — остальные виды спорта, которыми я занимаюсь и собираюсь заняться — более субъективны. Никаких цифровых показателей там нет. Так что с ними точно будет полегче. Просто плаванье надо будет бросить первым. Я планировал это сделать годика, эдак, через три, но, похоже, придётся пораньше…

Всю дорогу домой я отбивался от попыток родителей узнать за что меня оттаскали за ухо. Мать охала и попеременно то жалела меня, обещая кары и тем, кто это сделал, и тем, кто не уследил за её чадом, то начинала отчитывать. Мол раз оттаскали — значит за дело, а коль за дело, так повинись и признайся, что натворил. А отец порывался развернуться и ехать разбираться с теми, кто посмел поднять руку на сына… Лишь на подъезде к городу мне удалось окончательно успокоить родителей. Да и то, в первую очередь тем, что «маме в её положении не надо волноваться». Она у нас на седьмом месяце. Носит мою младшую сестренку.

И, кстати, мы до сих пор живём в общежитии. Чем мама нас с батей регулярно попрекает. Увы, ни одной квартиры в «сталинке» пока не освободилось. Ну, или, освободилась, но ушла кому-то более важному, чем семья простого инженера-теплофизика. Так что мы всё ещё ждём…

Как бы там ни было, а соревнования я выиграл. Так что сразу по приезду все отправились на квартиру к дедусе и бабусе — праздновать! У них в квартире была самая большая гостиная, в которой я как раз и ночевал, когда жил у них. Так что решили гулять там. Сразу по приезду женщины отправились хлопотать на кухню (в том числе и моя Алёнка), мужчины расселись поиграть в преферанс, а меня пока выпнули погулять во двор.

Пацаны, как обычно, торчали на горке.

— Это кто это тебя так? — удивился Зёма, уставившись на моё ухо.

— Да так, — я махнул рукой. — С одним из судей во мнениях не сошлись.

Зёма ошалело уставился на меня. Ну да — в это время и в этом возрасте взрослые ещё абсолютный авторитет! Так что моё заявление подвергло всех в шок и взвинтило мой авторитет на невероятную высоту. Он поспорил со взрослым!

— И какое место занял? — поинтересовался Козя, когда народ чуть отошёл от шока. То ли прыжки помогли, то ли просто акселерация сработала, но в свои десять лет паренёк уже почти догнал по росту маму. Так что и в нашей компании он теперь не выглядел особенно мелким.

— Первое, — улыбнулся я. Народ восторженно загудел. Поспорил со взрослым и всё равно выиграл… Так ты теперь перворазрядник! — восхищённо выдохнул Зёма.

— Нет, — я вздохнул, — по возрасту ещё не прохожу. Первый разряд могут присваивать только с десяти лет. А так — чуть ли на взрослый разряд норматив сделал.

— Ну да ни чего — ещё станешь, — Козя зажмурился. — Вот завидую я тебе: вырастишь в чемпионы — по миру поездишь, по разным странам… Вот я мечтаю побывать в Венеции, — мальчишка плавно провёл рукой по воздуху, — каналы посмотреть, гондолы, дворцы всякие…

Я хмыкнул. В прошлой жизни я в Венеции был три раза. Первый раз да — шок. А второй-третий — так и ничего особенного: огромные толпы туристов, грязь и плесень на домах и дворцах, дикие цены в тавернах и магазинчиках. Хотя посмотреть, конечно, есть что — от муранского стекла и до шикарного военно-морского музея в самом конце Славянской пристани. Вернее, там уже пристань называется как-то по-другому, но если идти по Славянской в сторону Садов Биеннале, то мимо не пройдёшь. Ну и архитектура, конечно. Причём, даже та, которая вся в плесени.

— Ничего, парни, посмотрим ещё и на Венецию, — легкомысленно махнул я рукой. — Все посмотрим — и Дворец дожей, и Эйфелеву башню в Париже, и Мачу-Пикчу в Перу, и Ангкор-ват в Камбодже. По всему миру поездим…

— Ну вот откуда ты про всё это знаешь? — с явно чувствуемой завистью в голосе спросил Козя.

— Так книжки читать надо, братан, — хохотнул Зёма, — а не только по газетам кулаки отбивать. А то ты как упёрся в кулаки да свои прыжки и больше ничего видеть не хочешь.

Ну, тут он был прав. К настоящему моменту практически все мои знакомые ребята с нашего и соседних дворов вошли в нашу компанию «колочения кулаками по газетным подшивкам». Вследствие чего в овраг теперь по утрам сбегалась толпа в два десятка рыл. Ну если считать с «детодомовскими», число которых, кстати, также увеличилось… И большая часть, какое-то время потолкавшись там, раскрутила родителей на то, чтобы они записали их в спортивные секции. Причём, большинство на этом не остановилось и, по нашему примеру, записалось ещё и в «художку» с «музыкалкой». Нет, не в обе сразу, кроме нас таковых нашлось ещё только лишь три человека, но хотя бы в одну! Да и секции у народа были очень разные — не только плаванье и гимнастика, но и бокс, и самбо, и картинг, и скийоринг, и всякие другие, которые имелись в нашем городе. Так что я теперь точно знал куда нужно идти, чтобы записаться на бокс или самбо. Увы, других видов единоборств у нас в городке не было и не предвиделось… Так что и в «художку» с «музыкалкой» мы теперь ходили весёлой гурьбой. И только тройка ребят, в которую входил и Козя, продолжали упорствовать в своей «дворовой» жизни. Что выглядело несколько странно. Поскольку занятия в секциях и кружках в настоящее время вполне себе являлись неким текущим мейстримом. Ибо всяких детских школ, секций и кружков в это время — огромное количество. И отыскать ребёнка, не ходящего вообще никуда, то есть хотя бы в Дом пионеров на какой-нибудь кружок по судо или авиамоделизму, было очень сложно. А у нас тут — на тебе аж трое таковых! Непорядок! Команду надо развивать…

— Знаешь, Козя — Зёма тут вот на сто процентов прав. Если ты хочешь не только вырасти в дылду, но и прожить интересную жизнь — в первую очередь надо напрягать не мышцы, а мозги!

— И как это интересно я их буду напрягать, рисуя карандашиком? — язвительно поинтересовался Козя.

Я кровожадно усмехнулся. Ну, попал парень!

— Козя, — вкрадчиво начал я, — а ты когда-нибудь слышал такое выражение — «мелкая моторика»?

Глава 10

— Почему?

— Да я…

— Молчать! Почему?!

— Да мы…

— Молчать! — заместитель директора пионерского лагеря «Галактика» по воспитательной работе Диана Александровна кипящим чайником нависала над тремя пионерами, неловко переминающимися перед ней опустив глаза. Вернее, нет, не над тремя, а над двумя. Третий стоял спокойно и молча смотрел ей в глаза.

— Ну, чего молчите? Сказать нечего?!

— Да вы же сами приказали — молчать! — возмутился этот самый третий.

— Молчать!!! — Диана Александровна едва не задохнулась от возмущения, но сумела-таки немного взять себя в руки и продолжила чуть более спокойным тоном:

— Как? Как вам вообще в голову могло прийти такое устроить? Это — конкурс строя и песни! На этом конкурсе исполняются строевые песни, понятно? Строевые! А вы что устроили?! — она грозно обвела взглядом стоящую перед ней троицу, а затем перевела взгляд на ещё двух личностей, так же находящихся в этом кабинете.

— Ну а вы что молчите? Тектаров? Хаецкая? Вы-то куда смотрели, а? Это ж вы должны были проконтролировать подготовку отряда к этому конкурсу. Вы же во-жа-ты-е!

— А мы что, плохо прошли строем? — осторожно вступил я.

— А ты вообще молчи, Марков! — взвилась Диана Александровна. — Я же знаю — это всё твоя работа! Откуда ты вообще раскопал эту… эту… эту поганую песню?! — чувствовалось что она едва удержалась чтобы не прорычать «антисоветскую», но подобное обвинение было слишком серьёзным. Вся «антисоветчина» сейчас в ведение идеологического отдела и КГБ. Так что обвини она нас в этом — и в действие придут такие силы, что достанется всем. И нам, и ей. Ей так уж точно. Потому как не уследила, не предотвратила, не заметила… Ну-с на этом и будем играть.

— Да почему-поганую-то? — очень натурально возмутился я. — Вот вы сами посудите — орден Александра Невского разве поганый?

Диана Александровна замолчала, покосилась на стоящих в стороне вожатых нашего отряда, студентов педагогического техникума из Калуги Кольку Тектарова и Майю Хаецкую, после чего насупилась и, поджав губы, недовольно произнесла:

— А это-то тут при чём?

— Нет, вы ответьте! Орден Александра Невского, учреждённый в самый разгар Великой Отечественной войны, в сорок втором году — поганый или нет?

— Конечно, нет! Что ты мне тут голову морочишь? И какое это имеет отношение к вашей песне? При чём тут легионы всякие, императоры, сирийские города? Как у тебя только совести хватило такую песню на конкурс притащить?

— А я сейчас объясню, — пообещал я. Но замдиректора попыталась меня прервать:

— Да что ты мне тут демагогию-то разводишь со своим орденом!

— Да потому что он так назван в честь князя! — и я вкрадчиво поинтересовался: — А не напомните мне кто у нас такие князья?

Диана Александровна запнулась, впав в лёгкий ступор. А я тут же перешёл в наступление:

— А ведь он не один. У нас ещё есть ордена Суворова и Кутузова. Оба, между прочим, аристократы Российской империи. Империи! И их полководческие достижения пришлись как раз на те времена, когда Москва официально именовалась Третьим Римом! — я сделал театральную паузу, после чего припечатал: — Они что тоже тьфу? Нет, вы мне скажите? Скажите: Марков, твои Кутузов, Суворов и Нахимов — полные уроды, потому что были аристократами и служили императору. И их нужно публично гнобить и проклинать! А суворовские и нахимовские училища назвали так какие-то идиоты, о чём надо немедленно написать в идеологический отдел обкома. Так я напишу — за мной не заржавеет! И на вас сошлюсь. Вам тогда точно сразу грамоту дадут. А то и орден… Вы только скажите!

Диана Александровна аж задохнулась от возмущения, но-о-о… ничего не сказала. Только продолжала молча буравить меня напряжённым взглядом. Ну а я… я нанёс последний удар.

— И, кстати, песня «Орёл шестого легиона» считается гимном исторического факультета Свердловского государственного университета. Причём, в Свердловском обкоме, насколько я знаю, ничего по этому поводу против никто не имеет! Я и узнал-то её именно потому, что собираюсь в будущем поступать на исторический факультет СГУ, вот и списался с ребятами оттуда. И они мне её переслали и велели выучить. Они её на первое сентября всем факультетом исполняют… — тут я беззастенчиво врал. Потому как совершенно не знал исполняют они её или нет. Как и отношение Свердловского обкома к сему факту. Если он, конечно, имеет место быть… Нет, то, что песню придумали именно ребята из Свердловска, и что произошло это где-то в середине семидесятых я знал. Эта песня была у нас с Алёнкой одной из любимых на нашей «флешке для автопутешествий». Записали мы её чтобы не страдать от отсутствия музыкального сопровождения во время наших поездок на машине по всяким заграницам. Радио-то там вещало на местных языках типа польского, чешского, словацкого или, паче чаяния, венгерского (вот уж зубодробительный язык). Вот мы и накатали на флешку под четыре сотни нравящихся нам песен. Разных — там был и Митяев, и «ABBA», и «Любе», и Штраус, и «Queen», и «Високосный год», и Трофим, и Бах, и Барбара Стрейзенд с Шер, и «Арабески», и «Алиса», и Тимур Шаов, и Энио Мариконе, и Калинкин, и ещё полдюжины исполнителей очень разных стилей и манер исполнения, отобранных по принципу: «Это мне/ей нравится». Ну и «Орёл шестого легиона» там тоже был. Причём, Алёнке эта песня настолько нравилась, что она её по два-три раза подряд иногда ставила… Но вот написана ли песня к настоящему моменту мне уточнить было просто не у кого. Но зато я был почти уверен, что Диана Александровна так же не захочет это уточнять. И не та она величина, чтобы писать в идеологический отдел Свердловского обкома. Да и вообще побоится. Такое время сейчас. Не тридцать седьмой, конечно, но сломать карьеру и судьбу человеку — как два пальца об асфальт! Фразочку: «Это не телефонный разговор» помните? Она до сих пор вполне в ходу… Замдиректора по воспитательной работе ещё некоторое время молча сверлила нас взглядом. Боже, как сейчас людьми легко манипулировать! Не всеми и не всегда, конечно, но едва только ты заведёшь вопрос в идеологию, как взрослые, адекватные люди начинают пугаться, тормозить и впадать в ступор. Потому что идеология сейчас — настоящее минное поле. Никогда не знаешь что, где и как взорвётся… Диана Алексанлровна тяжело вздохнула и махнула рукой:

— Ладно, идите уж с глаз моих долой… — но, когда мы развернулись и стайкой потянулись в сторону выхода, меня догнала ещё одна фраза: — А ты, Марков, пока задержись.

«Штирлиц, блин, в кабинете у Мюллера!»- ругнулся я про себя слегка напрягшись. Но, делать нечего, развернулся и уставился на Диану Александровну преданным взглядом. Замдиректора дождалась, пока мы остались одни, после чего молча поманила меня ладонью.

— Значит так, Марков, через два дня, в субботу, в деревне Чёрная Грязь состоится открытие памятника односельчанам, погибшим во время Великой Отечественной войны. Ты поедешь туда в составе почётного караула пионеров. Но это ещё не всё. Ты же у нас в музыкальной школе учишься? Так вот — после церемонии будет небольшой концерт. Подготовь две песни. Послезавтра покажешь мне, — тут она насупилась и рявкнула: — И не дай бог какие-нибудь свои скользкие штучки начнёшь — больше так легко не отделаешься! А теперь иди…

Два прошедших года прошли, в общем, нормально. Из секции плаванья я ушёл год назад, заработав, напоследок, кандидата в мастера спорта. Причём, получилось это у меня совершенно неожиданно. Потому что последние несколько месяцев перед уходом участие в соревнованиях по плаванью превратилось для меня в одну сплошную нервотрёпку. Практически на каждом соревновании ко мне цеплялись, то привычно обвиняя в фальстарте, но уже прямо сразу после старта, то есть не дожидаясь пока я хоть немного оторвусь, то не засчитывая касание бортика при развороте, то придумывая ещё какую-то дичь. Я пытался с этим бороться, например, специально притормаживая на старте и входя в воду пятым-шестым, либо нарочито громко шлёпая по бортику во время разворота всей ладонью, но и нервы, и, соответственно, секунды это у меня отъедало. И очень нехило. Так что на соревнованиях я постоянно болтался где-то в середнячках, а то и в отстающих. Поэтому ни на какие особенные успехи в плавании я уже не рассчитывал… Вот и в тот раз я снова ожидал какой-нибудь очередной подставы. Но, неожиданно, перед самым заплывом, ко мне подошёл приснопамятный Кузовлёв, которого я не видел со времён тех самых соревнований в Калуге, и невинно поинтересовался не передумал ли я насчёт интерната и сборной? На что я тут же мысленно сделал стойку, внешне вполне уныло заявив ему, что не понимаю его в себе заинтересованности. Потому что «у меня почти совсем перестало получаться…» Второй тренер юношеской сборной на эти слова вполне себе плотоядно ухмыльнулся, похлопал меня по плечу и посоветовал не опускать руки и вот именно на этом соревновании показать всё, что могу. Он, мол, в меня верит… Ну я и показал. И никто из судей в тот раз ко мне ни с чем не прицепился. Так что на этот раз мне удалось вновь, после долгого перерыва, подняться на первую ступеньку пьедестала. И, заодно, выполнить норматив кандидата в мастера спорта. После чего ко мне, вполне ожидаемо, подскочил Кузовлёв… До сих пор приятно вспомнить, какая у него была рожа, когда я ему заявил, что принял решение уходить из плаванья. Он-то ведь явно рассчитывал, что после того, как покажет мне свою силу и влияние, обеспечив непредвзятое судейство, закономерно закончившееся моей победой, я тут же упаду в его объятия. А вот хрен ему на воротник… Впрочем, не думаю, что этот мой «бенефис» обошёлся ему сколько-нибудь дорого. КМС — это ж не мастер спорта. Вот мастер — это да, это звание, его у тебя никто никогда не отнимет. Один раз получил — и на всю оставшуюся жизнь им остаёшься. Да за мастера спорта сейчас даже пенсию платят! Ну если ты, конечно, уже имеешь на неё право по возрасту. И в зачёт работы тренеров идут, как раз, в основном, именно мастера спорта. Подготовил много — молодец, нет — бестолочь… Кандидат же в мастера спорта — это всё ещё разряд. Высший, конечно, но разряд. Разряды же считаются действительными только два года, после чего ты теряешь на него право. Поэтому их не особенно-то и учитывают. Не то чтобы совсем нет, но в куда меньшей степени. Так что вряд ли Кузовлёв так уже сильно напрягался насчёт этого сеанса размахивания вкусной морковкой перед моим носом. А с другой стороны — всё равно было жалко. Потому что мастера спорта в плавании я сделал бы достаточно быстро. Даже безо всякой химии… В отличие от той же гимнастики. Там, увы, я блистал не особенно. Нет, в рамках секции я считался «перспективным», и Михаил Львович категорически заявлял, что «годам к восемнадцати ты, Марков, точно сделаешь мастера». Но это-то как раз было вполне средним показателем. Мастерами спорта к восемнадцати становились тысячи юношей. Не все поголовно кто пришёл в гимнастику в юности и не бросил её до совершеннолетия, и, даже, не большая часть таковых, но много. Так что ни чемпионство, ни сборная мне в гимнастике точно не грозили. Разве что чудом. А вот в плавании, особенно на больших дистанциях, я, скорее всего, мог бы даже замахнуться и на какой-нибудь рекорд. Мировой или, хотя бы, олимпийский.[MV1] Но возможно это было в одном-единственном случае — если бы я наплевал на все свои планы и полностью вручил свою жизнь чужим людям, которые начали бы распоряжаться ею по своему собственному разумению. Чего я делать категорически не собирался.

Впрочем, на бокс или самбо я тоже пока не пошёл. Несмотря на то, что собирался. Просто времени не было. Спросите: а куда я девал то время, которое освободилась от плаванья? Ха! Оно у меня оказалось занято… массажем! Да-да, наш тренер по гимнастике, Михаил Львович, оказался фанатом не только акробатики, но и, как выяснилось, массажа. Нет, то, что он в этой области что-то может, мы знали давно — он нас регулярно «мял» во время тренировок и уж тем более на соревнованиях. Но, как позже выяснилось, в области массажа Михаил Львович мог не просто «что-то», а очень и очень многое. И постоянно в этом совершенствовался. На всякие курсы повышения ездил. С Касьяном[4] переписывался. Так что народ к нему на массаж ездил не то что из Москвы, а, почитай, со всего Советского союза. Сам видел одного мужика, приехавшего аж с Дальнего Востока. С какой-то станции, имеющей очень смешное и потому мгновенно запомнившееся название Ерофей Павлович… Да что там говорить — его даже на сборы олимпийской сборной привлекали, причём, именно в качестве массажиста. Ну вот я и загорелся…

Как выяснилось, массаж — дело очень непростое. И требующее системного подхода. Ту же анатомию пришлось учить аж в нескольких видах — отдельно кости и суставы, отдельно мышцы и связки, отдельно лимфоузлы и кровеносные сосуды. А потом ещё всё это и совмещать. Ей богу я за это время освоил программу едва ли не пары курсов мединститута. Естественно, в основном в области анатомии… Нет, лёгкие «размяки», как Михаил Львович это называл, я научился делать уже через месяц. Доверять расслаблять сведённую судорогой мышцу у кого-нибудь из нашей секции он мне стал месяца через три. Но заниматься массажем «по серьёзному» мы с ним начали именно тогда, когда я ему сдал все зачёты по анатомии. Для чего мне пришлось весьма нехило попотеть. Потому как мои знания в этой области в прошлой жизни были крайне поверхностными. Ибо ничем более-менее системно связанным с медициной я в своей прошлой жизни никогда не занимался. Так, самый минимум полевой первой помощи — как накладывать повязку при ранении, шину при переломе, как пережимать разорванный сосуд и делать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца после поражения электротоком или утопленнику. Да и то эти сведения были, по большей части теоретическими. Потому что за все свои прошлые восемьдесят девять лет применил я их на практике дай бог раза четыре… Ну, ещё, кое-что узнал во время занятий у-шу. Вот и всё. Но справился. Впрочем, поначалу у меня сложилось впечатление, что тренер не очень-то хотел меня учить и просто попытался подобными требованиями отбить у меня охоту заниматься массажем. Но, даже если это и было так, подобный вариант у него не удался. В массаж я вцепился что твой бульдог. Да и те знания, которые я был вынужден освоить, очень сильно пригодились. Потому как с практикой у меня пока дела обстояли не слишком. Слабоват я пока для полноценного массажа. Силёнок маловато. А вот что-то вроде точечного или поверхностного массажа у меня уже начало получаться вполне прилично. Причём, в первую очередь, как раз вследствие того, что достаточно неплохо выучил анатомию.

Как бы там ни было, вследствие этой дополнительной нагрузки ни времени, ни сил на что-то другое у меня не оставалось от слова совсем. Так что ни о каком боксе или самбо нечего было и мечтать. Поэтому мои планы снова сдвинулись по срокам. Впрочем, как говорил какой-то умный человек — ни один план не пережил реального столкновения с действительностью. Так что особенно сильно я не переживал. Ещё год-другой можно подождать. В конце концов, я и там в чемпионы рваться не собираюсь. Мне важнее поставить «школу». Удары, связки, приёмы, броски. Тем более, что я приду на секции самбо и бокса не с тёплого горшка, так сказать. Ведь КМС по плаванью и первый разряд по гимнастике тоже чего-нибудь да стоят? Так что тело и мышцы у меня уже будут вполне прилично развиты. Не совсем в тех комбинациях, которые нужны для борьбы и бокса, конечно, но ничего — подкорректируем. Да и кисти с пальцами у меня от постоянного «игры» с шариками от пинг-понга и регулярного колочения по газетным подшивкам тоже довольно крепкие. Плюс массаж. Плюс много информации по этим дисциплинам, что хранилась у меня… хм… ну там, где она храниться (а случай со мной, показывает, что это, скорее всего, не голова) из прошлой жизни. Особенно по самбо. Так что если где и отстал — нагоню…

По другим направлениям развития, всё было в относительном порядке. В «художке» мы с Алёнкой в прошлом году дружно перешли в первый класс[MV2]. Так что этой осенью нас уже ждал второй. В принципе, по возрасту и соответствию школьным классам ей это было делать ещё рано, но наша «нежная дружба» уже давно там не была ни для кого секретом. Так что, похоже, учителя решили, так сказать, не разбивать такую прекрасную пару и отправили в первый класс нас обоих. А вот в «музыкалке» такое не прокатило. Там я в прошлом году перешёл в первый класс музыкальной школы в одиночку, а моя любимая пока так и осталась на подготовительном.

А вот с нашим неофициальным «кружком колотящих по газетам» начались первые сложности. Уж больно нас стало много. Общее число тех, кто прибегал по утрам н нашу лесную спортплощадку в овраге, достигло двух дюжин. Семеро были из детдома, пятеро из Алёнкиной школы, шестеро приятелей из моего и соседних дворов и четверо местных, с посёлка Мирный, с которого когда-то и начался наш город. Последние «затесались» к нам после одного инцидента, когда мы, прибежав утром, обнаружили, что наша полянка разнесена на клочки, а все газетные подшивки исчезли. Вследствие чего пришлось учинять скорый розыск, в процессе которого мы и вышли на местных. Ну с посёлка. После чего им была выкачена претензия, с которой, после короткой драки, они согласились. И приняли на себя обязательство восстановить всё как было. Тем более, что рядом как раз расселили деревню Самсоново, так что где набрать стройматериалы у нас было. Вот мы всей толпой нашу площадку и восстановили. Да ещё и улучшили. Потому что теперь мы колотили кулаками уже не по подшивкам, а почти по полноценным макиварам, над которыми, кроме того, были ещё и устроены навесы от дождя. Вот в процессе этого восстановления с реконструкцией местные пацаны и прониклись, да так, что по окончании попросились в команду… Что сделало её ещё немного более разношёрстной и разбитой на группки. Ну и, кроме того, сложности добавило ещё и то, что кроме моей Алёнки к нам присоединилось ещё четверо девочек. Подружки, одноклассницы, подружки одноклассниц и тому подобное. А поскольку мы все либо уже вступили в пубертатный период, либо как раз находились на его пороге, это тут же привело к тому, пацаны начали, как это говориться «меряться писюнами». Нет, пока я более-менее с этим справлялся — и прошлый опыт помогал, и то, что две самые крупные группировки — детдомовские и пацаны со двора, поддерживали меня весьма дружно и почти безоговорочно. Да и кое-какой личный авторитет я так же сумел завоевать. Но было понятно, что вскоре всё так или иначе пойдёт вразнос. Подростковые гормоны — они такие подростковые…

Однако, в школе всё было ещё хуже. Дело в том, что, в своей прошлой жизни я после третьего класса ушёл в другую школу, расположенную на противоположном конце города. Случилось это из-за того, что мы переехали. Но на этот раз мы до сих пор продолжали ютиться всё в той же комнатке общаги на Жоли-Кюри… Впрочем, этот период жизни, слава богу, наконец-то подходил к своему завершению. Нам выделили квартиру. Большую. И, как я и хотел, в старом фонде, который строили ещё пленные немцы. Причём уже трёхкомнатную, хотя сначала мы претендовали на «двушку». А всё потому, что прошлым летом мама родила нам с папой очаровательную дочку. Мою сестрёнку.[MV3] Квартиры же сейчас выделяли по принципу «число членов семьи минус один». То есть теперь наша семья из четырёх человек, в которой, к тому же, были разнополые дети, имела право именно на трёхкомнатную квартиру. Каковую нам и пришлось ждать вот эти два прошедших года… Родители вот-вот должны были получить смотровой ордер, после чего озадачиться ремонтом. Меня и в лагерь-то отправили в первую очередь из-за того, чтобы я «не мешался под ногами». Хотя зря. Я бы лучше поехал с Алёнкой к её бабушке, в Кучугуры, на Азовское море. Вообще-то бабушка у неё жила в Краснодаре, а на Азове умудрилась построить себе дачу. Мы с ней в том посёлке побывали однажды в прошлой жизни. Но уже в конце девяностых, когда дача давно была продана. Да и сам посёлок пришёл в весьма удручающее состояние — уютный сквер зарос, местный консервный заводик и летний кинотеатр превратились в руины, а росшие прямо рядом с забором кинотеатра тутовые деревья, с которых, по рассказам Алёнки, местная детвора бесплатно смотрела фильмы попутно лакомясь шелковицей, частью засохли, а частью вообще оказались спилены. Но вместо этого меня отправили в пионерский лагерь. Мама заявила, что я и так слишком много времени торчу у Алёны и совсем замучил её семью, так что им надо дать время от меня отдохнуть…

Как бы там ни было, встречи с моими старыми одноклассниками в этой жизни у меня не случилось. Потому что, вследствие всего вышеизложенного, я сейчас учился совсем не в том классе, в котором делал это в прошлом варианте моей жизни. И потому никаких ностальгических чувств по отношению к новым одноклассникам я не испытывал. Ну и интересы у меня с ними пересекались в очень небольшой мере. Потому что, не смотря на моё регулярное участие в спортивной жизни школы, в, так сказать, общественной жизни класса я, как раз, особого участия практически не принимал. Как в официальной, всеми конечностями отбояриваясь от участия в любых мероприятиях по линии пионерской дружины, так и в обычной. Ну некогда мне было! На переменах я, по большей части, торопливо делал письменные уроки или зубрил дополнительную литературу, по истории искусств, например, или тот же анатомический атлас, а сразу после уроков мне нужно было бегом бежать на секцию или в «художку» либо «музыкалку». Да и вообще — сами посудите, где интересы десяти-двенадцатилетних мальчиков и девочек, и где я? Так что на пруды с пацанами из класса я после уроков не ходил, грязью на плотах не кидался. Курить… ну не с такими нагрузками! В футбол на переменках, или после уроков я тоже не гонял. Даже бумагой из трубочек на уроках не плевался, а либо слушал учителя (потому как уже пошли предметы, которые я уже ни хрена не помнил — математика, биология, и т. д[MV4].), либо, заслонившись учебником, опять же делал письменные домашние задания. Короче — ботан ботаном. Вследствие чего никаким особенным авторитетом я в классе не пользовался. И даже спортивные успехи не особенно помогали. Па-адумаешь — на лыжах за школу выступает или на школьных либо городских соревнованиях за класс или школу бегает. Тоже мне спортсмен! Вон, у Кольки Дзюбы из пятого «А» кулаки размером с кочан капусты — вот это спортсмен, это да, а этот… Причём, как выяснилось уже здесь, в лагере, подобное отношение создало мне некоторые трудности для жизни и здесь. Лагерь был городским, так что учеников с нашей школы в нём было достаточно. А вот из моей «овражьей кодлы» в этом заезде не оказалось никого. Так что в лагере я числился именно «ботаном», со всем комплексом соответственного отношения. Ну, до сегодняшнего конкурса строя и песни…

— Ну чё, сильно драли?

Пацаны из нашего отряда при моём появлении вскочили на ноги. Сказать, что своей выходкой с «Орлом шестого легиона» я вознёс свой авторитет в нашем отряде на невообразимую высоту — это ничего не сказать. Хотя начиналось всё со скрипом.

Я небрежно махнул рукой.

— Да так, слегка, — потом делано тяжело вздохнул. — Но отработать придётся.

— Где?

— Пионерский караул, — веско сообщил я. — В Чёрной грязи памятник погибшим в Великую Отечественную в субботу открывают. Вот нас туда на открытие и отправляют.

Дожидавшиеся меня на ступеньках административного корпуса пацаны из отряда переглянулись. Не очень-то это и наказание. Нет, в лагере норм — свежий воздух, кормёжка на убой, спортивные игры, кружки, пляж, опять же, но к концу смены это всё уже немного приелось. Тем более, что все мероприятия проходят исключительно под руководством вожатых и руководителей кружков. Причём, распорядок дня забит до отказа. Личного времени на почесать языками, сыграть «в ножичек», погонять мяч, то есть заняться тем, чем обычно пацанва занимается у себя во дворах, практически нет. Плюс сам распорядок. Почти никто дома вот так — подъём по команде, завтрак, обед, ужин строго по времени и так далее, не жил. Так что от него тоже устали. И любая возможность вырваться за его пределы уже воспринималась как благо. Поэтому выезд на мероприятие за пределами лагеря пацаны восприняли, скорее, как награду, нежели как наказание.

— Здоровско! Чур я еду!

— И я, и я… — пацаны загомонили, заспорили. Я же махнул рукой и, развернувшись, двинулся в сторону отряда. Мне спорить за право поездки нужды не было. Меня-то в любом случае возьмут…

Выступления я не боялся. Не смотря на то, что в «музыкалке» мы всё больше гоняли гаммы и простенькие произведения типа скерцо соль мажор австрийца Диабелли или этюда ля минор итальянца Карулли (про этих композиторов нам рассказывали на истории искусств), временами разбавляя их лёгкими песенками типа того же «Доброго жука» из старенького и очень доброго прям сразу послевоенного фильма-сказки «Золушка» — как раз военный репертуар был у меня уже наработан. Когда к деду приезжали друзья, я для них пел, аккомпанируя себе на гитаре, несколько военных песен — «Бьётся в тесной печурке огонь», «На безымянной высоте», а также «Выпьем за тех, кто командовал ротами…». Кроме этого, я начал разучивать «Махнём не глядя, как на фронте говорят…» и песню про десантный батальон из фильма Белорусский вокзал, но они у меня пока ещё были не отработаны. Зато я практически отшлифовал песню поэта, барда и офицера Михаила Калинкина «Танковая атака». Зачем? Ведь дед не танкист. Да и я сам тоже. Но зацепила она меня когда-то. Накрепко в памяти осталось. Как и парочка других — «Бригада ИСов» и «Т-34». Правда их я пока даже не начинал разучивать. А вот эту — разучил. Но пока ещё нигде не исполнял. Даже при дедусе и его друзьях.

Следующие пару дней я наслаждался заслуженной славой. Ну в те минуты, когда мог. Потому что замдиректора по воспитательной работе, похоже, решила в отношении меня следовать старой армейской мудрости: «бездельничающий солдат — считай преступник» и загрузила меня по полной. Моё исполнение песен ей не понравилось, и она отправила меня в оркестр, репетировать. Потом я красил стенды, затем ездил с завхозом на санитарном РАФике, собирать по корпусам грязное бельё, после чего меня посадили заполнять почётные грамоты и дипломы победителям лагерных «Весёлых стартов», в которых я так же участвовал и, даже, выиграл пару забегов… Короче все дни до поездки на открытие памятника оказались у меня заполнены до предела. Зато пацаны при виде меня расплывались в гордой улыбке. Ну да для того всё это и затевалось. В таком возрасте любое фрондёрство перед взрослыми — высшая доблесть! Так что «ботаном» меня в лагере больше никто не считал. И не стоило сомневаться, что подобное отношение частью спроецируется и на школу…

В Чёрную Грязь мы приехали часа за два до начала. Диана Александровна разбила нас на пары мальчик/девочка, определила где кому стоять в пионерском карауле и через какое время меняться, а потом ещё и прогнала по всей церемонии. Ну по той её части, в которой мы были задействованы.

Сама церемония открытия памятника мне не понравилась. Потому что всё происходило как-то очень «по-советски», то есть заорганизовано и формально. На трибуне с постными лицами торчали «первые лица», выступления «у микрофона», в виде которого здесь выступал обычный мегафон на батарейках, прямо-таки разили откровенной «казёнщиной» с дежурно-газетными панегириками «мужественным советским воинам» и «труженикам тыла», а собранный на митинг народ тихо обсуждал что-то своё, не слишком отвлекаясь на происходящее на трибуне. Даже ветераны, которых выдвинули в первые ряды, и то больше болтали о рыбалке и видах на урожай малины, продажей которой на соседних рынках местные колхозники, в основном, и покрывали финансовые дыры в собственных карманах, чем прислушивались к произносимым речам. Моё место в «почётном карауле» было перед самой трибуной, так что я всё прекрасно слышал… Народ слегка оживился только когда объявили о концерте. Но после того, как уточнили, что концерт «самодеятельный», все разочаровано притихли.

Диана Александровна высвистала меня с караула едва только пыхтящая и бурчащая себе под нос команда пионеров нашего отряда выволокла к подножью памятника довольно толстую и тяжёлую хвойную гирлянду и, отдав пионерский салют, свалила на задний план.

— Готов? — боднула она меня сердитым взглядом, когда мы дошли до места сбора выступающих. Концерт тоже планировался на свежем воздухе, в сквере, шагах в ста от свежеоткрытого памятника.

— Вы ж сами проверяли, — огрызнулся я.

— Ну смотри, чтоб без фокусов! — да, блин, она просто мастер мотивирования… Я вздохнул и с тоской огляделся. На соседней лавочке сидело ещё несколько выступающих — какая-то девчонка, судя по возрасту из второго-третьего отряда, с саксофоном в руках, и парочка заметно более мелких испуганных пацанов, чьи стриженные головы были едва видны из-за стоявших на их коленях баянов. А чуть в стороне солидно «готовилась к выступлению» пятёрка взрослых мужиков с духовыми инструментами в руках, передавая друг другу фляжку с какой-то жидкостью. Да уж, та ещё у меня компания для начала концертной деятельности…

Мой выход был третьим. Первой «на сцену», представлявшую из себя всего лишь заасфальтированную площадку, на которой установили притащенные откуда-то лавки, в настоящий момент занятые оставшейся частью «первых лиц» и некоторыми ветеранами посолидней, вышла девчонка с саксофоном. Она старательно отыграла пару этюдов, один из которых я узнал. Это был Моцарт «Маленькая пряха». Народ на саксофон отреагировал, прямо скажем, слабо. Ну не народный это был инструмент здесь и сейчас, совсем не народный… Потом вышел паренёк с баяном, при появлении которого люди слегка оживились. А после того, как мальчишка, морща лоб, «сбацал» хит всех времён и народов первого класса музыкальный школы практически по любому инструменту — незабвенную «Как под горкой, под горой!», ему даже жиденько похлопали. Ну а третьим выпустили меня. Я вышел, поправил гитару и, окинув «публику» взглядом, ударил по струнам, затянув ломким, мальчишеским голосом:

— Бьётся в тесной печурке огонь, На поленьях смола как слеза.

И поёт мне в землянке гармонь…

— ПРО УЛЫБКУ ТВОЮ И ГЛАЗА! — мощно поддержал меня сидевший в первом ряду старик в генеральском мундире слегка устаревшего покроя с целым иконостасом наград на груди. За время предыдущих выступлений ветераны успели «тяпнуть по маленькой» (ну не было здесь пока никакой борьбы с пьянством и алкоголизмом), так что уже со следующего куплета его поддержал целый хор мужских и, даже, женских голосов:

— ТЫ СЕЙЧАС ДАЛЕКО-ДАЛЕКО, МЕЖДУ НАМИ СНЕГА И СНЕГА. ДО ТЕБЯ МНЕ ДОЙТИ НЕЛЕГКО, А ДО СМЕРТИ ЧЕТЫРЕ ШАГА…

Когда я закончил, народ явно разошёлся. Сидевший в первом ряду генерал лихо махнул рукой, частью выплеснув водку из стакана.

— Давай, паренёк, сыграй ещё что-нибудь!

И я послушно начал:

— Дымилась роща под горою, И вместе с ней горел закат. Нас оставалось только трое Из восемнадцати ребят.

— КАК МНОГО ИХ, ДРУЗЕЙ ХОРОШИХ

ЛЕЖАТЬ ОСТАЛОСЬ В ТЕМНОТЕ.

У НЕЗНАКОМОГО ПОСЁЛКА,

НА БЕЗЫМЯННОЙ ВЫСОТЕ… — подхватил дружный хор. В глазах многих сидевших явно заблестели слёзы. Да у меня самого, блин, в горле запершило если честно. Мешая петь… Потому что передо мной сидели они, те самые — «богатыри, не вы». Оттолкнувшиеся «ногой от Урала», как это спел Высоцкий… Прошедшие всю Европу, теряя друзей и любимых. Выстоявшие, наперекор всему… И что с того, что сейчас они выглядят этакими потрёпанными жизнью мужичками и женщинами пожилого возраста. Они — герои!

Когда я закончил, генерал грузно поднялся с лавки и, позвякивая медалями, подошёл ко мне.

— Молодец, парень — душевно спел, — он осторожно обнял меня, прижав к своим орденам, а потом погладил по вихрастой макушке.

— А про танкистов чего-нибудь знаешь? Ну там — «Броня крепка, и танки наши быстры…»

Я пригляделся — петлички у генерал были с танками. Но про танкистов я знал только Калинкина. Только вот стоит ли его исполнять? Слова там разные встречаются. Те же «пусть поможет либо дьявол, либо бог…» или «господа купель…» Я ж её и не думал как-то адаптировать для сегодняшних реалий. Зачем? Для деда с друзьями и так можно. А куда-то на сцену я с песнями лезть не собирался…

Я поймал взгляд Дианы Александровны. Она, похоже, тоже была в растерянности. А генерал не отставал:

— Давай, парень, порадуй танкистов!

Я взглядом спросил, что делать. Зам директора по воспитательной работе сглотнула, потом медленно кивнула и тут же показала мне кулак.

— Я это… «Броня крепка» аккордов не знаю. Но есть у меня одна песня про танкистов. Новая совсем… Генерал посмурнел, а потом сокрушённо махнул рукой.

— Ладно, давай новую… Хотя хрен кто сейчас хорошие песни про войну пишет. Так чтобы за душу брало. Вот в войну…

Так что «Танковую атаку» я начал выводить дрожащим голоском и при недовольном молчании.

— Красная ракета и до пола газ

Мы не видим света свет не видит нас! — но к окончанию второго куплета настроение у слушателей начало меняться. Генерал, не зная слов, начал просто помахивать рукой в такт, громко повторяя понравившиеся фразы:

— Только в промежутке на броне кресты… или — и тридцать тонн уральской стали летит вперёд, летит вперёд… — а на словах:

— На небе гуаши, господа купель

Вся бригада наша пять машин теперь… — он заплакал. Громко. Навзрыд. Бормоча что-то:

— … так же под Прохоровкой …семь экипажей от всей бригады…

Ну а когда я закончил:

— И это поле снова наше, и мы с тобой смогли дожить! — он встал, громко высморкался и сурово спросил:

— Чья песня, парень?

Глава 11

Меня качнуло вперед, прижав животом к холодильному прилавку, а в спину кто-то чувствительно заехал локтем. Но я успел-таки ухватить два куска колбасы, завёрнутой в уже размокшую и расползавшуюся в руках обёрточную бумагу, и принялся энергично выбираться из возбуждённой толпы.

— По одному куску в руки! — визгливо закричала какая-то женщина слева, после чего ко мне протянулась чья-то рука со скрюченными пальцами, попытавшись выхватить у меня из рук один кусок колбасы. Но я умело сработал плечом, сбивая руку, и шустро вывернулся к дальнему углу, где меня ждала заботливо втиснутая между стеллажей сестрёнка, в настоящий момент флегматично ковырявшаяся в носу. Всё происходящее для неё было вполне привычно, потому что такие «забеги за колбасой» мы совершали минимум два раза в неделю. А бывало и три… Сунув ей в руку один кусок, я победно заявил:

— Нас двое! — после чего парочка тёток, устремившаяся за мной «наводить социальную справедливость», глухо ворча, отползла назад и с новыми силами ринулась в толпу, бушевавшую у холодильной витрины, в которую равнодушные продавщицы — дородные тётки в грязноватых белых халатах, порциями вываливали расфасованную колбасу. Какой у неё был сорт и какое наименование никто не знал. Да и даже не задумывался. У нас в городке было принято делить колбасу на два сорта: «по два двадцать» и «по два девяносто». Других вариантов в магазине не встречалось. Так что за чем-то вроде сервелата или сырокопчёной нужно было ехать в Москву и по кругу обходить все известные гастрономы и колбасные магазины, надеясь, что тебе повезёт и подобный товар «выкинут» именно в тот момент, когда ты его ищешь. Впрочем, надо признаться, что в Москве пока ещё везло довольно часто. Столица снабжалась не в пример лучше провинции. Но очереди там были — куда там нашим… Хотя, и у нас всё было невесело. Для того, чтобы гарантировано заполучить колбасу, мне приходилось занимать очередь ажно[MV1] в два часа дня. Сразу после школы. При том, что продавать её начинали с полпятого или с пяти. Как решит горисполком, который регулярно, как минимум раз в квартал, менял время начала продаж…

— Ну что, пошли, мелочь, я и так уже на самбо опаздываю.

— Вом, а сывок? Ты обещал! — заканючила Катюня.

— Обещал — значит куплю, — твёрдо произнёс я. А куда деваться? Хочешь — не хочешь, а нужно поддерживать авторитет старшего брата…

Творожный сырок с изюмом Катюня начала лопать едва только мы вышли из магазина.

— Ну куда ты, чудо моё? — досадливо пробурчал я. — Руки ж грязные…

— А я за бумажку девжу, — сообщила мне сестрёнка, продемонстрировав зажатый в кулачке сырок. Привлекать её к операции «достань колбасу» приходилось из-за того, что я, наконец, вернулся к исполнению своего «плана развития», записавшись на секции самбо и бокса. Так что со временем у меня снова стало совсем туго. А колбасу семье есть хотелось. Вот и пришлось подключать Катюню. С ней у меня получалось пропустить только одно занятие в «художке» или «музыкалке» и опоздать только на одну тренировку по боксу или самбо в неделю. Гимнастику при этом пришлось бросить… С ней вышло не очень. Михаил Львович, когда я объявил ему о своём решении, жутко на меня обиделся. То есть, сначала, он долго пытался меня убедить «не совершать такой глупой ошибки».

— Зачем, Марков, зачем? Нет, в плаванье, я знаю, у тебя возникли определённые трудности! Но здесь-то всё нормально! Прямая дорога к мастеру. Занимайся — не хочу. Деньги вон стал зарабатывать… — это было правдой. Тренер начал мне за массаж подбрасывать по пятёрочке-другой в неделю. Не с наших, нет. Нашим и я, и он всё делали бесплатно… С тех, которые со стороны. Ну кто приезжал к нему лично. Он стал задействовать меня в расслабляющем, а в последние пару месяцев и в общеукрепляющем массажах. Потому что пальцы и кисти рук у меня уже в достаточной мере окрепли. Так что кое-что простенькое я делал вполне на уровне. А вот прямую «мануалку» он пока мне доверял. Но учил, давая прощупать проблемные места пациентов и рассказывая, как, куда и почему надо давить, чтобы снять болевые ощущения или восстановить повреждённые участки… И тут такое «предательство» с моей стороны! Так что уходить мне было очень тяжко. Он, даже, домой ко мне приходил, с родителями разговаривал… Но я, всё-таки, продавил своё решение. Слава богу, родители уже привыкли, что все решения относительно себя я всегда принимаю сам. Хотя мама и пыталась меня переубедить. Уж очень Михаил Львович был убедителен…

— Вом, а у меня вучки грязные! — жалобно протянула Катюня, вытягивая в мою сторону свои липкие от творога ладошки.

— Ничего, сейчас домой придём — помоешь. И умоешься заодно, — усмехнулся я.

— А ты мне повидла дашь?

— Не дам, — отрезал я. — И так сладкого натрескалась, что скоро губы слипнуться.

— А они уже… — обиженно пробурчала нахохлившаяся сестрёнка. Она у меня та ещё сластёна. После чего припечатала:

— Жадина!

Я снова усмехнулся. Ну да, в её представлении всё так и было. Я был буквально «императором повидла», а с любимой сестрёнкой никак делиться не хотел. Ну, как минимум, в тех объёмах, которые ей грезились… Яблочного повидла у нас дома по осени накопилось ажно[MV2] тридцать банок. Сейчас уже, конечно, осталось поменьше, однако, всё равно запасы всё ещё выглядели солидно. Но, увы, они были предназначены не для личного поглощения.

После ухода с гимнастики и прекращения «подпитки» от массажа, у меня образовался некоторый провал с доходами. Нет, как решить вопрос кардинально — планы у меня имелись. Но пока они только начали своё воплощение в жизнь. Потому как я уже набирал двумя пальцами на пишущей машинке свою первую повесть. А может и роман. Не знаю — как выйдет. Книги, написанные мной в прошлой жизни, представлять широкой публике было рано — не то время, не та страна, люди ещё не так мыслят, да и цензура имеется. Да ещё какая! Суслов сейчас в полной силе. Короче — хрен их напечатают. Так что пришлось кропать что-то этакое, попаданческо-пионерское, с подростковым героизмом и строительством коммунизма. Но для двенадцати-тринадцатилетнего пацана должно было получиться весьма круто. Мастерство-то не пропьёшь! Однако, как оно повернётся — напечатают, не напечатают, я пока не знал. Нет, в том, что в девяностые, а, возможно, и в конце восьмидесятых я выстрелю — у меня сомнений не было. Но вот сейчас, во второй половине семидесятых — хрен его знает. Сейчас же — «застой»! Хотя и самое его начало. Отсюда и очереди за колбасой, и воскресные выезды в Москву за шмотьём и любым другим товаром народного потребления. Даже с советским уже вовсю перебои. Духи «Дзинтарс», радиоприёмник «Спидола», батарейки «Крона» — давно и устойчиво в списках дефицита. А когда в наш главный городской универмаг «Радий» завозились шины для «Жигулей» — народ дежурил у дверей всю ночь, делая переклички по спискам на тетрадных листках и безжалостно вычёркивая не откликнувшихся. Ох, какие трагедии там разыгрывались: «Я только на пять минуточек отошла — ребенка проверить… На хрен: отшла — вычеркнули!» Но советское уже не котируется! Народ старательно приучается к тому, что более-менее удобным и качественным может быть только что-то «импортное». Ну, в крайнем случае, «экспортный вариант».[MV3] То есть что-то, пусть и советское, но сделанное именно для «заграницы». Вот за этим — да, гонялись, давились в очередях, переплачивали «сверху», на австрийские или финские сапоги, итальянские плащи и польскую косметику выстраивали целые очереди с записью в профкомах. И я сделать с этим не мог ни-че-го…

Как бы там ни было, даже если у меня всё получиться с изданием моего первого текста, до того момента ещё следовало как-то продержаться. А расходы возросли. Нет, на шмотки я особенно не тратился — носил то, что покупали. Я вообще никогда не зацикливался на них. Что есть — то и ладно. Тем более, что совсем уж голимого ширпотреба у нас в семье не носили. Как-то умудрялись покупать более-менее приличные вещи. Не самый «верх», конечно, но такое можно было найти только у «фарцы» или во всяких «спецраспределителях» для партийных бонз типа двухсотой секции ГУМа — а ни с первыми, ни со вторыми в моей семье как-то никогда дел не имели, но вполне удобные и носимые вещи. Например, мои первые джинсы были советского производства и назывались «Техасы», а вполне себе удобные и почти ничем не отличающиеся от «Конверсов» кеды «два мяча» у нас таскала едва ли не половина школы. Как я уже упоминал — средмашевские города снабжались очень неплохо… Но всё равно деньги требовались. Например, потому, что нас с Алёнкой давно уже стали отпускать в кино по воскресеньям, а с этого года даже начали позволять ходить и в будние дни, да ещё и на вечерние сеансы. И рубля, выдаваемого мне на всё — от кино до последующего похода в кафе-мороженное уже давно стало не хватать. Раньше я перебивался за счёт дополнительного дохода от массажа, а теперь он отошёл в область преданий. Потому пришлось озаботиться тем, как заработать.

Способов было несколько. Летом я приспособился торговать торфом. У Алёнкиных родителей был участок на Красной горке, в садово-огородном товариществе их института, а рядом располагались ещё несколько садово-огородных товариществ как других институтов нашего наукограда, так и множества сторонних организаций, среди которых затесались и несколько московских. Например, здесь были участки Гостелерадио. И вот на них люди приезжали, как правило, только на выходные. Так что заниматься копкой торфа в расположенном неподалёку болотце, времени у них особенно не было. Ну а чего бы мне не помочь хорошим людям? Вот я помогал. Приезжал на велике на болотце с тремя пустыми мешками и примотанной к раме верёвкой лопатой, набивал их торфом, вешал мешки на раму, а потом катил велик, обвешанный мешками по узким проездам садовых участков и орал во всё горло:

— Торф, торф, кому торф?

Ну а когда дачный сезон подошёл к концу, я развернул «бизнес» с пирожками. Вместе с парнями из детдома, мы, по выходным, пекли в столовке школы-интерната пирожки с повидлом, но не местные стандартные, продававшиеся на каждом углу, а почти в два раза крупнее и с куда большим количеством повидла, а потом продавали их в соседнем городке на рынке, который там проходил каждые выходные. Рынок там был самым крупным в окрестностях, на него не то что из Калуги, из Москвы приезжали! Так что народу там всегда было — тьма. Пирожки-же у нас получались просто на загляденье. Так что процесс пошёл. Мы с пацанами поднимали минимум по пятёрке за один заход. То есть за весь, так сказать «уик-энд» у меня выходила всё та же десятка, что и с массажа… Впрочем, пацаны и бизнес со вторсырьём тоже пока не бросали. Но я в нём больше не участвовал.

Пару раз нас, на рынке, правда, прихватывал местный участковый, но мне удалось убедить его, что «лучше уж так, чем воровать». Мужик оказался вполне себе понимающий. Да и с воришками из числа местных цыганских пацанов, коих в том городке, в котором был рынок, были тучи, у него были регулярные проблемы. Так что мы с ним договорились. Причём, без всякой взятки. Вот такие здесь сейчас встречались менты… Нет, «трогать» он нас не перестал. Мы, по-прежнему, старались не попадаться ему на глаза, а если вляпывались, то покорно опустив голову, шли к нему в опорный пункт. А там он поил нас чаем, интересовался нашими успехами в учёбе и, строго предупредив, чтобы мы и не думали по-серьёзному заниматься «этим спекулянством», отпускал.

Но для того, чтобы всё работало бесперебойно — требовалось яблочное повидло, которое я всю вторую половину августа варил из яблок, собранных в деревенском саду моих прабабушки и прадедушки. Нет, можно было купить и государственное, оно продавалось в больших жестяных банках, но своё было вкуснее. И пирожки с ним расходились лучше. К тому же, в отличие от государственного, нам с пацанами оно доставалось бесплатно. Дедуся с бабусей «обсудили проблему» и порешили, что «приучение ребёнка к труду и трудовому заработку требует поощрения», вследствие чего требующийся для изготовления повидла мне предоставлялся бесплатно. И этот вклад позволил мне участвовать в рыночной торговле не каждое воскресенье, оставляя время на то же написание повести. Ну и на прогулки с Алёнкой. Поскольку данный вклад с повидлом посчитали вполне достаточным для подобного.

На секцию я опоздал минут на двадцать. Когда я уже переодевался в треники и «чешки», внутрь заглянул Самарин, один из старших учеников и, скривив лицо, как он делал это обычно при виде меня, буркнул:

— Оу, явился… давай быстрей. Там тебя Виктор Иванович зовёт. Я молча кивнул.

Мой тренер был настоящей легендой самбо нашего небольшого городка. Он выпестовал и сделал мастерами массу народа — от бандитов до ментов. Когда в начале двухтысячных праздновали его юбилей, народ скинулся ему на автомобиль. А после его смерти начал проводиться мемориальный турнир его имени. Но вот у меня самого отношения с ним, к сожалению, сразу стали весьма натянутыми. Дело в том, что он оказался близким знакомым и другом моего тренера по гимнастике. И тот нажаловался своему другу на мой «меркантильный подход». Мол, не отдаёт всего себя тренировкам, считает занятие спортом всего лишь развитием собственного организма, не стремиться подняться до пределов своего спортивного мастерства… ну и так далее. Так что Журавлёв встретил меня настороженно и любые мои отступления от установившегося порядка трактовал негативно. И даже после победы на первом соревновании, на которое меня заявили, отношение не особенно изменилось. Ну да и турнир был из самых низших…

Виктор Иванович обнаружился у дальней стены, у которой пацанва отрабатывала броски. С помощью резиновых жгутов. Ну знаете — длинный резиновый бинт складывается в несколько раз, цепляется за крюк, вбитый в стенку, а потом зажимается в руках — и пошла работа! Так можно отрабатывать броски, рывки и, даже, кувырки, причём не только, так сказать «всухую», а и имитируя противодействие соперника. Да много чего там можно делать. Даже удары тренировать и скорость нарабатывать.

— Опять опоздал, Марков, — тут же сердито начал тренер, едва я подошёл, — смотри — если ты будешь и дальше так несерьёзно относиться к тренировкам — вылетишь из секции в две секунды.

Я с тоской вздохнул.

— Виктор Иванович, ну где ж несерьёзно-то? Задания на тренировку я отрабатываю со всем старанием, народу массаж делаю, жгуты вон эти резиновые помог найти, соревнования тоже выиграл…

— А опаздываешь?

— Виктор Иванович, ну сами ж знаете во сколько у нас колбасу продавать начинают. В очереди стоял!

— Тебя не колбаса должна волновать, Марков, — наставительно воздев палец вверх произнёс тренер, — а твои спортивные результаты. Да, пока они неплохи — но ты должен понимать, что это всего лишь последствия твоей хорошей базы. То есть того, что ты до прихода ко мне не дурака валял, а тоже занимался. Но всё это работает — пока ты борешься ещё на самом низком уровне, на котором у всех вас почитай нет ещё никакой наработанной техники. Так… самое начало. И потому твоя наработанная база является значительным преимуществом. А стоит тебе выйти на хоть чуть более серьёзный уровень — и всё. На старом багаже ты уже никуда не уедешь. А ты позволяешь себе опаздывать!

Я покосился по сторонам. Те, кто находился в поле зрения тренера, косились на меня исподтишка, а вот те, кто был за его спиной — вообще бросили отработку заданий и злорадно пялились на меня. Увы, отношение тренера ко мне секретом ни для кого не было. И ученики, естественно, повторяли его на сто процентов. Тем более, что я всё ещё считался новичком… Да уж, похоже, на секции самбо я долго не задержусь. А жаль. Журавлёв действительно был хорошим тренером и ещё он был фанатично предан самбо. Я точно мог бы научиться у него весьма многому. Но тут уж как повезёт… Ещё в самом начале я поставил себе задачу продержаться хотя бы год. И из этого срока прошла уже почти половина.

После занятий я двинулся к бассейну. В отличие от меня, моя любовь плаванье так и не бросила. И к настоящему моменту уже догнала меня по разряду. Ну как догнала — мой-то КМС уже считался не действительным, а она свой получила только полгода назад. И упорно шла к мастеру. Причём все предпосылки говорили за то, что мастера она к окончанию школы таки сделает. А что — во сколько там та же Кабаева стала мастером спорта? В двенадцать или тринадцать? А Ефимова? Ну, которая пловчиха. Она, насколько я помню, в пятнадцать уже выиграла какой-то международный турнир. Моя Алёнка может и не такая крутая спортсменка, но уж хотя бы раз войти в двойку призёров на соревновании уровня первенства РСФСР или, там, Всесоюзного общества «Динамо» к семнадцати годам точно сможет.

Любимая выскочила на крыльцо бассейна с небольшим опозданием.

— Привет! Давно ждёшь? Ой, что это у тебя?

— Где? — но она уже лизнула ладошку и деловито принялась оттирать мне что-то под носом.

— Нос тебе что ли подбили?

Я криво усмехнулся. Это Самарин постарался. В конце занятий, когда пошли спарринги, Журавлёв поставил меня с ним в пару. И, похоже, ему была поставлена задача показать «этому упрямцу», что тренер зря говорить не будет. Но у меня, как правильно заметил Виктор Иванович, благодаря системным занятиям плаваньем и гимнастикой не только действительно имелась хорошая база, но ещё и, до кучи, в башке сохранилась память о технике исполнения многих из отрабатываемых нами сейчас приёмов. Конечно, боевое самбо, которому меня учили, и спортивное, которым я занимался в секции нынче, это не совсем одно и тоже. Но всё равно очень близко. По существу, главные отличия состоят в том, что в боевом самбо, в отличие от спортивного, основная часть приёмов начинается с удара по болевой точке — в пах, в кость голени, в нос, что в спортивном самбо запрещено категорически, а заканчивается либо добивающим ударом, либо переходом на конвоирование[MV4]. Сами же приёмы почти одинаковы. Ну, те, которые пересекаются… Так что, хотя в любом спорте главной является не обычная память, а моторная, мышечная, которая нарабатывается постоянным, многократным повторением любого действия, да ещё и в условиях противодействия противника и иных сбивающих факторов, всё равно, память о том, что и как делать, и какие имелись подводные камни при отработке того или иного приёма, позволяла мне осваивать технику исполнения этих приёмов в разы быстрее, чем это получалось у кого бы то ни было, занимающегося в секции сравнимое со мной время. Так что, не смотря на все свои усилия, «сломать» меня Самарин так и не смог. Отчего разозлился и начал «фолить», под конец даже исподтишка заехав локтем мне в нос…

— Да, ерунда… — отмахнулся я, сдержав счастливый вздох. Ну как же — моя Алёнка обо мне заботилась… Кстати, к чести Журавлёва, тот сразу просёк, что Самарин зашёл в исполнении поставленной ему задачи далеко за установленные рамки, и устроил ему выволочку. Отчего тот, похоже, затаил на меня злобу. Ой, чую, хрен я продержусь в секции даже запланированный год. А с другой стороны, жёсткий прессинг — лучший способ ускорить прогресс. Ну если ты, конечно, не сдашься. А я точно не сдамся!

— …случайно, вышло, — закончил я. Алёнка окинула меня недоверчивым взглядом, но не стала углублять тему, а, помолчав пару минут, принялась воодушевлённо пересказывать мне всё, что с ней случилось с момента нашего расставания[MV5]. Ну, как её спрашивали, какие оценки получила за день, как вместо пятёрки на алгебре ей поставили четвёрку и почему это ну вот совсем не справедливо, что ей по этому поводу сказали девчонки в школе, а так подружки на секции и сама Ирина Алексеевна… Я ей не мешал. Просто шёл рядом и наслаждался звуками её голоска. Пока она, вдруг не замолчала, а спустя несколько мгновений этак задумчиво не произнесла:

— Знаешь, а у меня, кажется, начало получаться, — я что отреагировал не сразу.

— Мм-м-м… что? В смысле что начало получаться?

Любимая окинула меня сердитым взглядом.

— Ты меня совсем не слушаешь!

— Слушаю, — тут же открестился я. — Просто ты так резво перескакиваешь с темы на тему, что я уже потерялся… — это да, это у неё было и в куда более зрелом возрасте[MV6]. Вот, вроде только что рассказывала мне об одной подруге, а потом — оп, и оказывается она уже минуту говорит о дочери или, там, другой подруге. Да ещё, зачастую, о той, у которой точно такое же имя, как и у первой. Пойди догадайся что разговор идёт уже о совсем другом человеке!

Алёнка слегка смутилась.

— Ну, я это… я про твой комплекс упражнений. Который «ушу». Так вот, у меня, похоже, получилось почувствовать то самое, о чём ты говорил. Ну, энергию эту.

— Оп-па! И когда? — я заинтересованно развернулся к ней.

— Сегодня днём. П-ф, — она сдула упавший на глаза локон, а потом подняла руку и заправила его за ухо. — Я неудачно вошла в воду — животом ударилась… Это Женька меня толкнула, я знаю! Я Ирине Алексеевне так и сказала, но она не поверила…

— Так, вернёмся к энергии, — торопливо прервал её я. Алёнка скорчила сердитую гримаску, но затем продолжила:

— Ну я из воды вылезла и села на бортик. А когда Ирина Алексеевна мне не поверила — вообще ушла в раздевалку. Знаешь как обидно было… да и больно тоже. А эта дура — Женька, отвернулась так, как будто не причём… гадина! — моя любовь сердито фыркнула. — Я там чуть не расплакалась в раздевалке. А потом… короче, я вспомнила, как ты рассказывал, что эти твои упражнения, если сосредоточиться на том, чтобы выполнить их максимально правильно — боль снимают. Ну я и решила… И вот когда я пошла уже по третьему кругу, ну, то есть, стала делать комплекс в третий раз — у меня получилось. Вот.

— А что получилось-то?

— Ну, почувствовать. То есть сначала всё равно больно было, но я сосредоточилась на действиях, ну как ты говорил, и стало нормально. Боль ушла, то есть. А потом раз — и энергию почувствовала. Сначала вот здесь, — она приложила ладошку к груди где-то в районе солнечного сплетения, — а потом по всему телу. Так — шу-уух… а в конце в кончиках пальцев как будто иголочками закололо…

Оп-па, а вот это было очень похоже на то, как было у меня, когда со мной это случилось в первый раз. Неужели у неё действительно получилось?

Свой комплекс упражнений я ни от кого не скрывал. И повторить его пытались многие. Более того, я пытался исподтишка научить делать его дедусю. В прошлый раз он у меня умер в двухтысячном. От апластической анемии. То есть потери кроветворной способности спинного мозга. Вот меня и слегка заклинило на том, как бы помочь ему прожить подольше. Никаких особенных средств борьбы с этой болезнью вроде той же теламерной терапии и эмаосент[MV7] — восстановления в геронтологии к моменту моей смерти сделать так и не смогли… ну, или, я о них просто не знал. Потому как после смерти деда перестал ею интересоваться. Так что единственное, что я мог для него сделать — это как-то поставить ему его собственную поддерживающую терапию. В чём «ушу», если им заниматься правильно и системно, очень хороша. По себе помню. Причём, она работала даже без всяких ощущений энергии. А уж с ним-то должно было получиться совсем хорошо! И дед бы точно справился. Он вообще, насколько я помнил, всю жизнь по утрам делал минимум десятиминутную утреннюю зарядку… Но пока дедуся относился к этим моим поползновениям с добродушным скептицизмом. Мол, ерунда это всё — твоё «ушу». Мне и того, что я делаю, вполне достаточно. Причём, не исключено, что он был прав. То есть если считать без учёта вот этого вот ощущения энергии. А я до сих пор не был уверен, что это ощущение у меня не самообман. Ну, или, оно никак не привязано к самому факту переноса моего сознания из будущего в прошлое. Но если у Алёнки получилось — то это ж совсем другое дело!

— Так, отлично! Ты давай завтра с утра на зарядке постарайся повторить, и как у тебя начнёт всё это стабильно получаться — сделаем показательные выступления.

— Для кого?

— Для наших всех — дедуси с бабусей, пап и мам. Попробуем их тоже этим увлечь. Они у нас уже не слишком молоды — даст бог это поможет им прожить подольше.

Алёнка широко распахнула глаза, а затем окинула меня восторженным взглядом. Похоже, в этом направлении она даже не задумывалась.

— Ух ты! А точно — давай прям послезавтра…

— Погоди, — усмехнулся я, — сначала надо добиться стабильного результата. Ну чтобы у тебя каждый раз получалось и без срывов. А уж потом и…

У подъезда мы немного постояли, а потом Алёнка прижалась ко мне, быстро клюнула губами в щёку и унеслась вверх по лестнице. Целоваться (ну если это можно так назвать), мы начали только где-то неделю назад, так что она ещё немного смущалась. Я отошёл чуть подальше и задрал голову. Окно на третьем этаже озарилось легкими отсветами, на фоне которых через несколько секунд нарисовался тонкий девичий силуэт. Я вскинул руку и, помахал её, после чего повернулся и двинулся через двор в сторону парка. В прошлой жизни я жил на совершенно другом конце города — на сороковом квартале, но сейчас нам дали квартиру в старом городе, на улице Лермонтова, рядом с ДК ФЭИ. Так что от Алёнкиного дома до моего было всего пятнадцать минут пешком. Ну а для меня восемь. Потому что я уже давно, когда был один, не ходил пешком. Я бегал…

Дома всё было нормально. Папа стучал пишущей машинкой, мама смотрела телевизор, сестрёнка боролась со сном, ожидая меня. В прошлой жизни тоже укладывал её в основном я. Ну, пока не уехал учиться в военное училище. [MV8]

— Как дела? Как секция? — дежурно поинтересовалась мама, накладывая мне в тарелку ужин.

— Да, нормально всё, мам, — так же дежурно отозвался я.

— И, всё-таки, Рома, я думаю, что тебе следует перестать разбрасываться и сосредоточиться на чём-то одном, — мама села за стол напротив меня. — Ты у меня умный и талантливый мальчик, но если ты будешь постоянно хвататься то за одно, то за другое, то в жизни ничего не достигнешь.

Я прекратил есть.

— Мам, тебе опять что ли Михаил Львович звонил?

Мама слегка покраснела.

— Ну да, звонил — а что такого? Он волнуется за тебя и до сих пор страшно огорчён, что ты бросил гимнастику.

— Ма-ам, ну мы же всё это обсуждали! Не выйдет из меня чемпиона и рекордсмена. Ну точно же! Нет, мастера я сделаю. И, даже, наверное, смогу что-то выиграть. Либо, в худшем случае, занять второе-третье место. Может даже, на пару-тройку лет, и пробьюсь в состав сборной. Но и всё! Других перспектив у меня нет.

— Это тоже немало! — мама сердито нахмурила брови. — Ты не понимаешь — сборная, поездки за границу…

Я закатил глаза. Она уже не в первый раз пыталась наставить меня, так сказать, на путь истинный, научить жизни, как это говориться, объяснить, что важно, что неважно, чем и ради чего стоит поступиться, а во что вцепиться зубами не отпускать. Увы, наши представления обо всём этом не слишком совпадали. Так что я всё больше и больше становился «непослушным мальчиком».

— Ма-ам! Мы уже об этом говорили. И не раз. Я хочу заниматься тем, что мне действительно интересно…

После ужина в нашу с сестрёнкой комнату заглянул папа. Подмигнув мне, он присел на кровать.

— Что, опять воспитывала?

Я хмыкнул. Он вздохнул.

— Ты же понимаешь, что она любя? И ещё она за тебя сильно беспокоится. Пока ты занимался плаваньем и гимнастикой — она боялась меньше. А как ты занялся всем этим рукомашеством и дрыгоножеством…

— Да гимнастика намного более травматична, чем бокс и самбо, — взвился я. — Если грохнутся с брусьев или турника…

Короче, вечер прошёл в, так сказать, бесплодных разговорах. Впрочем, не совсем. Напоследок я поинтересовался у отца как у него дела с диссертацией. Он пытался писать её и в прошлой жизни, но тогда начал года на два позже. И так и не защитил. Почему и отчего я не знал. В своё время не поинтересовался. Но сейчас мне удалось исподтишка подтолкнуть его к тому, что заняться ею пораньше. Ну я так думал… А может дело было и не во мне. Но я старался.

— Да двигается потихоньку, — он помолчал, а затем вздохнул. — Но я вот думаю — а нужно ли мне это? Кандидатский минимум сдавать, потом оппонирование, защита. Банкет опять же… Минимум в три моих зарплаты встанет! Рубликов шестьсот не меньше… Да ёлки-моталки!

— Па-ап, самая важная и полезная инвестиция — это вложение в себя, — наставительно произнёс я. — Да — сейчас ты ведущий инженер. Но это должность. Сегодня есть, а завтра — фьюить, тему закрыли и всё — иди, ищи тему, на которую тебя возьмут. Если же ты станешь кандидатом наук, то это звание у тебя никто и никогда не отнимет. И даже если вашу тему закроют — то не ты будешь искать куда идти, а тебя будут зазывать. Да и мама точно будет тобой гордиться…

А вот это был убойный аргумент. Батя тут же подобрался и закивал головой. Он был из очень простой семьи и, по-моему, всю жизнь испытывал некоторый пиетет перед мамой и её родителями.

— Да я понимаю…

— Ну вот и отлично!

Глава 12

— Хм-м-м… это действительно ты написал?

— Ну да, — я скромно потупился и едва не шаркнул ножкой. Сидевшая напротив меня пожилая женщина, удивлённо покачала головой.

— М-да-м… хорошо, Рома. Я думаю, что смогу убедить редактора напечатать твою повесть в нашей газете. Ты же пионер?

— Да, ещё пока пионер, но-о… — она легко махнула рукой, типа остальное пока неважно.

— Ну вот, первая повесть пионера будет напечатан в «Пионерской правде». Что может быть более естественно? Тем более, что работа у тебя вполне крепкая. Есть, конечно, недостатки, но для твоего возраста…

Я лучезарно улыбнулся…

Моё появление в этом кабинете, расположенном редакции «Пионерской правды» было результатом фантастического стечения обстоятельств, приправленного огромной ложкой удачи. Нет, возможно, я и так бы попал сюда… ну если бы пошёл обычным путём. То есть сел бы в электричку, приехал бы в Москву, спустился бы в метро и доехал бы до этого здания, после чего сунулся бы в редакцию, дрожащими от волнения руками держа перед собой папку с рукописью. Но вот очень вряд ли вследствие этих действий получился бы устраивающий меня результат. Мои мечтания и планы, которые я сформулировал сразу после попадания, оказались крайне наивными. Я не принял во внимание чудовищную советскую бюрократию…

В том, далёком, покинутом мною будущем я не раз читал о том, что, де, в Российской федерации оказалось куда больше чиновников на душу населения, чем были в РСФСР. И, если уж быть честным, возмущался этим вместе с авторами подобных статей. Развели, понимаешь, бюрократию… Но, едва только столкнувшись с советской, я тут же изменил своё мнение. Во-первых, выяснилось, что это — враньё. Потому что подобные «писаки» в своих подсчётах напрочь забывают, что РСФСР, будучи системообразующей частью СССР просто не имела многих необходимых госструктур. Потому что существенную частью государственных функций на территории РСФСР выполняли союзные организации! А их, при таких подсчётах нарочно оставляют за скобками. Они ж союзные, а мы считаем только то, что относится к России, которая тогда называлась РСФСР… Но и это ещё не всё — очень многие госструктуры были просто «имплантированы» в структуру предприятий и организаций, вообще не числясь в учётах как органы госуправления. Например, те же Военно-учётные столы. Они существовали на каждом заводе, в каждом тресте — от жилбытконтор до комбинатов бытового обслуживания, в каждом научно-исследовательском институте и колхозе с совхозом. Но при этом их сотрудники считались сотрудниками этих предприятий. То есть десятки тысяч органов, с сотнями тысяч сотрудников, полностью обеспеченные помещениями, связью, сигнализацией, множительной техникой и иными ресурсами, занимающиеся вполне себе общегосударственной задачей — обеспечением мобилизационного развёртывая войск и экономики государства в целом, формально считались рядовым отделом хозяйствующего субъекта. Ну типа как какой-нибудь инструментальный цех, склад или бухгалтерия… Нет, в этом-то времени данный подход может считаться вполне нормальным. Потому что почти все предприятия и организации были государственными. Ну совсем все — от КамАЗа и ДнепроГЭСа и до районного молокозавода и самой последней сраненькой кафешки на три столика. Всё — госсобственость и точка! Только некоторая, причём весьма небольшая часть, часть магазинов ещё считалась кооперативной. Ну и, там, будка обувщика на колхозном рынке. Но именно что считались. Скажем, тот же военно-учётный стол имелся и при кооперативах… Так что не всё ли равно государству из кармана с какой формальной принадлежностью оно будет оплачивать свои собственные расходы? Но в подсчётах будущих критиков подобные «скрытые» цифры совершенно не учитывались… Но, да и хрен бы с ним! В конце концов мне-то сейчас не всё ли равно, какая «правильная» численность у нынешней советской бюрократии? С численностью то, конечно, всё так и есть — она меня совсем не волнует, но вот всё остальное…

Короче, когда я набил двумя пальцами на пишущей машинке через копирку три экземпляра своей первой «нетленки», на мой будущий вкус вполне себе читабельной, и сунулся куда-нибудь её пристроить, как мгновенно упёрся в глухую стену. Бетонную! Как выяснилось, путь молодого автора в СССР был жёстко определён массой инструкций, установлений и махровых традиций, соблюдаемых всеми бюрократическими структурами творческих организаций, учреждений и союзов, прямо-таки с истовой скрупулёзностью. Причём, девиз всех этих инструкций, установлений и инструкций я бы определил как: «А чтобы жизнь мёдом не казалась»!

Так, здесь, как выяснилось, оказалось совершенно невозможно просто прийти с улицы с рукописью, напечатанной, как это требуется, в жёстко установленных размерениях — тридцать строчек на страницу строго через два интервала и не более шестидесяти знаков в строке, и, если она будет одобрена, через некоторое время получить на руки книгу. Хрена! С тобой даже разговаривать не станут! Потому что сначала ты должен опубликоваться в какой-нибудь заводской или институтской многотиражке. Да не один раз, а несколько. Потом получить рецензию на свои публикации. Причём исключительно от члена Союза писателей или журналистов. Друг Федька из соседнего подъезда не подойдёт, какой бы он не был талантливый и с, так сказать, бойким пером.

Затем следуют публикации в региональной прессе. Сначала районной, а потом областной. И на них тоже нужно каким-то образом заполучить рецензии. Причём, понятно же, что ни роман, ни, даже, повесть тебе не светит. Так что начинай, голуба, с фельетонов, статей и рассказиков. Причём, желательно поменьше. Потому что у любого печатного органа есть свой штат сотрудников, которым тоже надо где-то печататься… Мне вот стало казаться, что огромное количество поэтов в сегодняшних местных организациях Союза писателей связано как раз с тем, что им-то публиковаться было проще всего! Стихотворение-то обычно по размеру не слишком большие. И в одной колонке их поместиться несколько. Эх, надо было в поэты подаваться! Впрочем, это я просто со злости ерничаю…

Как бы там ни было — на уже изложенном дело не заканчивалось. Если ты, всё-таки, хотел опубликовать книгу, то тебе предстояло взять ещё один бастион — так называемые «толстые» журналы. Самыми авторитетными из них были «Москва», «Новый мир», «Нева», «Звезда», «Знамя» и некоторые другие. Впрочем, тут было немножечко полегче. Потому что кроме центральных и столичных, такие же журналы имели и некоторые региональные отделения Союза писателей. Например, «Волга», «Агидель», «Сибирские огни». Хотя-я-я… в эти пробиться было даже труднее, чем в центральные. Члены местных отделений Союза писателей стояли вокруг них буквально стеной, и прорваться сквозь эту стену было сродни тому, как взойти на крепостную. Потому как все будущие публикации в этих журналах были заранее распределены и расписаны на годы вперёд… Но даже, если тебе удалось каким-то образом пройти все предыдущие препоны и добраться-таки до солидного толстого журнала, ну и твой текст оказался достаточно читабельным, то просто отдать свой текст на, так сказать, «почитать и оценить» опять-таки было невозможно. Потому что даже разговаривать с тобой в этом журнале стали бы только в том случае если у тебя на твой текст имеется отзыв от кого-то из руководства местного отделения Союза писателей. Иначе даже в руки не возьмут, блин!

И только после того, как ты, так или иначе, последовательно преодолеешь все эти ступеньки, а также если твой труд, напечатанный в «толстом» журнале, был благосклонно воспринят критиками, можно было начинать надеться, что тебе могут одобрить издание книги. Но и это тоже ещё был не конец. Потому что, прежде чем напечатать твою книжку, её должны были сначала поставить в план издательства, а планы в СССР, как известно, пятилетние… Впрочем, это я уже слегка ёрничаю. Но путь от первой публикации до первой книжки, как правило, занимал как раз пять-шесть лет. Отдай, как говориться, и не греши. А у кого и побольше… И никого это не волновало. Ведь сейчас было не особенно важно — популярен автор или нет, и продался его тираж или завис на полках в книжных магазинах. Оклады и премии работников редакций и издательств от этого не становились ни выше, ни ниже. Потому что, опять же, все издательства и редакции так же были государственными предприятиями. Хотя некоторые, формально, могли числиться за общественными организациями. А куда деваться — всё это инструменты идеологического воздействия на население, а идеологию государство держало в своих руках очень крепко. Так что и тарифную сетку, и все сопутствующие выплаты устанавливались «сверху». Вплоть до размеров авансов и гонораров в целом. Причём сейчас основной доход писатели получали не от роялти, а от аванса, который рассчитывался в зависимости от объёма текста. То есть ни тираж, ни продажи были, по большому счёту, неважны… гонорар за авторский лист составлял где-то от двухсот пятидесяти и до восьмисот рублей. Причём, расценки не были особенно привязаны к востребованности и популярности писателей, зато напрямую зависели от таких факторов как занимаемая должность в системе творческого Союза и лауреатство. Последнее так же не слишком значительно было связанно с популярностью и продажами, а являлось прямым производным от благосклонности идеологического сектора ЦК КПСС. Так что, похоже, «толщина» книг большинства советских писателей была вызвана как раз тем, что чем больше авторских листов — тем весомее гонорар. Ибо даже маститым и обласканным дозволялось издать одну книжку в несколько лет, так что заработать на ней надо было столько, чтобы прожить эти несколько лет хорошо. Тиражи же… сколько скажут — столько и напечатают. Так что частенько случалось, что книг одного автора найти было практически невозможно, потому что они сметались с полок буквально за несколько дней, как, например, это практически всегда случалось с авторами, работавшими в жанре фантастики, зато книги другого, с точно таким же тиражом — пылились на полках книжных магазинов годами. А чего заморачиваться — государство заплатит за всё!.. В будущем такое было невозможно. К тому моменту все издательства уже превратились в коммерческие предприятия, живущие на то, что заработают сами. так что первого бы мгновенно допечатали, потому что любое промедление — это потеря денег, а второму — резко урезали тиражи. Здесь же подобное творилось сплошь и рядом. Вследствие чего ситуация, как это случилось со мной в начале моей писательской деятельности, пришедшейся на вторую половину девяностых, когда я просто пришёл «с улицы» и предложил свою рукопись, здесь была просто невозможной! Максимум тебя мог завернуть издательский редактор того жанра или направления, в котором ты пишешь, как, например, это и произошло с моим первым романом. Но когда я принёс второй, мне сказали:

— Вы нас убедили, что с вами стоит попробовать поработать… — после чего у меня и пошло. А куда ребятам было деваться если тираж моей второй книжки разлетелся в ноль буквально за неделю. Вследствие чего мгновенно было принято решение делать допечатку, которая вышла уже через пару месяцев. И так же быстро разлетелась… Здесь же подобное было невозможно. Потому что тиражи назначались по инструкции. Молодой писатель с первой книжкой — десять, максимум двадцать тысяч экземпляров, молодой, но уже как-то известный — пятьдесят. Замеченный и одобренный критиками — сто, а то и сто пятьдесят. Ну а мэры печатались гигантскими тиражами в сотни тысяч, а то и миллионы экземпляров. Немного особняком стояло издательство «Детская литература». Потому как детей в СССР любили и старались баловать. Вон даже чёрной икрой кормили в детских садах… Так вот, в «Детгизе», как его обозвала дама, которая мне всё это поведала, даже первый тираж мог достичь ста тысяч экземпляров! Откуда она это знала? Так Изольда Соломоновна работала в Гостелерадио СССР. «Редактором и, немножечко, сценаристом», как она сказала. У неё был участок в одном из садово-огородных товариществ на Красной горке, в которых я торговал торфом. И она была одной из моих регулярных покупательниц. Ну и кому ещё мне было свою рукопись показывать, как ни ей? У меня больше никого из знакомых «творческих работников» не было. А она разнесла её в пух и прах. Причём, по большей части, несправедливо. Я со своим пятидесятилетним писательским опытом это прекрасно понял. Хотя некоторые замечания были к месту. Я, даже, кое-что поправил… А потом ещё и детально просветила по всем перипетиям того, через какие ступени вынужден пробиваться молодой писатель.

Естественно, существовали и обходные пути, позволявшие сократить каждый этап — поделиться гонораром, предложить кому-нибудь маститому соавторство, задействовать блат или сунуть взятку. Да-да, они здесь тоже вполне были в ходу, особенно в такой вот «творческой» среде. Их среди «творцов» даже и взятками то не считали. Потому что очень уж многое в этой среде шло так сказать «мимо кассы» — популярные исполнители платили композиторам «вчёрную» за песни, востребованные писатели так же «подкидывали» лишнюю денежку художникам и редакторам, ну и так далее… Но мне от этого было не легче. Предлагать поделиться гонораром или стать соавтором мне бы просто не стали. Это ж какой позор — стать соавтором «пионэра»! Блата у меня не было. А взятку… я и в прошлой жизни не особенно умел их давать. Да и где я на них денег возьму? У дедуси с бабусей займу? Потому как у мамы с папой денег нет. То есть живём-то мы вполне зажиточно, летом на юг, к морю отдыхать ездим. В кемпинг под Евпаторию. Там их целая куча вдоль трассы — от самого памятника Евпаторийскому десанту и до города. Причём, обустроенных — с туалетами, душевыми, магазинами, столовыми и, даже, летним кинотеатром, в котором, кстати, я в прошлой жизни первый раз посмотрел «Звездные войны». Но-о-о… всё что зарабатывается за год в этом же году и тратиться. Никаких накоплений сделать не получается. Более того, после поездки на юг родители даже занимают у дедуси с бабусей на пару месяцев. На них же ещё выплата долгов за машину висит. Так что два месяца после отпуска, ну до ближайшей квартальной премии, мы живём несколько напряжённо в финансовом плане. А потом всё, постепенно, налаживается. И к следующему лету удаётся, даже, накопить, на очередное путешествие. Ну и откуда при таком раскладе деньги на взятку? Да и кому нужно «сунуть», чтобы распорядиться деньгами наиболее эффективно, тоже знать надо. А откуда я могу это знать?

Так вот, когда мне подробно, так сказать, на пальцах объяснили все эти расклады — я реально взвыл. И решил послать на хрен попытки выйти в писатели. Ну, как минимум до конца восьмидесятых. То есть до времени, когда начали появляться первые издательские кооперативы и кооперативные издательства… Да ещё и посетовал на то, что узнал об этом так поздно. Так бы не тратил время на набор своей первой повести. С Алёнкой бы лучше побольше погулял. Или побегал…

Ну да, я «подсел» на долгие забеги. Почувствовал-таки ту самую пресловутую «радость движения», когда ты получаешь кайф от самого процесса. И тебе совершенно не мешает ни пот, ни усталость, ни забитые ножные мышцы… Но бегать достаточно далеко мне удавалось только по выходным. А, точнее, по воскресеньям. Все остальные дни у меня были наглухо забиты занятиями в секциях, а также «художкой» с «музыкалкой». Кстати, Алёнка тоже попыталась составить мне компанию в этих забегах. Но пока не потянула. Едва добежала до Угодки. То есть сейчас это был город Жуков, но все пока называли его по-прежнему. Что, впрочем, тоже было о-о-очень круто… Но это был самый короткий из моих маршрутов. Вернее, нет — самый короткий был до Балабанова, посёлка, в котором располагалась самая мощная и известная спичечная фабрика всего СССР. Но до Уго… то есть Жукова, я бегал чаще. А самый длинный маршрут, который я к этому моменту осилил, был до Высокиничей — большой деревни, расположенной приблизительно на полпути между Киевским и Симферопольским шоссе. До неё по, моим прикидкам, было около тридцати двух километров. Но я чувствовал, что способен и на большее. Однако, времени устроить нечто более масштабное просто не было. А вот если бы я не упёрся в свою «писанину» — то мог бы и найти.

Однако, где-то через три месяца после того, как мне всё это популярно объяснили, фортуна, неожиданно, вильнула хвостом и нехотя решила повернуться ко мне передом.

Дело в том, что тот мой «концерт» на открытии памятника павшим в деревне Чёрная грязь, имел свой продолжение. Дедок в форме генерала, которому так понравилось моё исполнение, приняв на грудь раздухарился и заявил, что подобные песни надо исполнять по телевизору. Причём, со сцены кремлёвского Дворца съездов. Отчего я слегка напрягся. Ну вот совсем мне не хотелось лезть в эту клоаку. Нет, всякие альтернативки о попаданцах в прошлое, мгновенно пробившихся на вершину через «задний проход» путём создания великой всемирно известной рок или поп-группы либо, там, просто заработавших огромные деньги продавая всякие популярные песни «из будущего» я в своё время читал с удовольствием. Да и сейчас бы почитал, если честно… Но, увы, при этом ни на йоту не верил в то, что это возможно не измазавшись по уши в дерьме. Так что лезть в тот гадюшник, который во все времена представляла из себя музыкальная и околомузыкальная тусовка (причём не только в нашей стране), мне совершенно не хотелось.

Слава богу, у Никиты Порфирьевича из его задумки ничего не получилось. Ну почти ничего. То есть ни на сцену, ни в телевизор ему меня протолкнуть не удалось. Зато на концерт, посвящённый Дню танковых войск, который прошёл в актовом зале Управления танковых войск СССР, что на Знаменке девятнадцать, он меня-таки затащил. А потом меня торжественно познакомили со всем танковым «ареопагом» этого времени, во главе с главным маршалом бронетанковых войск Амазаспом Хачатуровичом Бабаджаняном. И я ему, похоже, сильно понравился. Потому что меня начали регулярно приглашать выступить с «моими песнями» на всякие «частные» мероприятия Амазаспа Хачатуровича. Нет, я продолжал упорно твердить, что это не мои песни, а некоего «Михаила Калинкина», но, похоже, и самим маршалом, и большинством его окружения это расценивалось, как моя гипертрофированная скоромность. Кто такой Калинкин? Кто про него слышал? Нет же никаких следов такого поэта и композитора нигде, кроме как в моих словах. Значит просто скромничаю, а на самом деле автор я сам… Хотя Михаил Калинкин уже вполне существовал, просто сейчас он находился в самом начале своего творческого пути, играя в любительском ВИА.

Как бы там ни было, раза три-четыре в год за мной из Москвы приезжала чёрная «Волга», в которую я грузился со своей гитарой и отправлялся развлекать гостей маршала. И вот во время одного из таких «квартирников» (хотя их, скорее, стоило бы назвать «дачниками» или «управленниками»), он обратил внимания на то, что я какой-то хмурый.

— Э-э-э, Рома-джан, что с тобой случилось? Что ты такой невесёлый?

— А-а-а… — я махнул рукой, — ничего такого. Просто… — я запнулся, не совсем понимая, стоит ли грузить маршала такими незначительными проблемами, а потом решил — какого чёрта? Скажу как есть.

— Понимаете, я тут повесть написал, а когда стал искать как её напечатать — мне такого порассказали… — ну и выложил ему всё, что мне об этом поведали.

Маршал выслушал меня достаточно внимательно. После чего задумался.

— Знаешь, что, а привези-ка ты мне эту свою рукопись? Посмотрим, чем можно тебе помочь. Вот не верю я что всё там так уж строго, как тебе расписали.

— Ой, да ладно — зачем вам этим голову забивать, — махнул я рукой. Хотя, в принципе, в его словах имелся смысл. Потому что мои отношения с Изольдой Соломоновной были не такими уж и безоблачными. Она вообще была дамой жадноватой, всё время пыталась подвинуть меня с ценой, но я никогда не уступал. А чего — пусть походит по рынку, поторгуется. Что, нет больше предложений? Ну тогда ничем не могу помочь — или платите, или не покупайте. И ведь весьма обеспеченная дама была — приезжала на свою дачу на «Волге»-универсале, да и сам «домик» на её участке по советским меркам был вполне себе солидным. Ан нет — за каждую копейку торговалась как на одесском рынке. Так что исключать то, что она где-то сильно сгустила краски, не стоило…

— Ты привези, — настойчиво произнёс Амазасп Хачатурович слегка нахмурившись. Как я уже знал — он очень не любил, когда ему хоть в чём-то возражали. — А там посмотрим. То есть лучше даже я машину завтра за ней пришлю.

— Да не надо…

— Я пришлю! — безапелляционно заявил маршал. — Как на работу приеду — так к тебе за рукописью и отправлю. Незачем водителю тут штаны бесполезно протирать. Часам к одиннадцати жди. Сможешь из школы на час дня отпроситься?

— Конечно! Я ж отличник!

— Ну и хорошо. Жди…

Потом был почти месяц ожидания, после чего однажды вечером в нашей квартире раздался личный звонок маршала.

— Значит так, Рома, в среду после школы, к трём часам приедешь в редакцию «Пионерской правды». Там найдёшь сорок седьмой кабинет. В кабинете спросишь Лору Саркисовну Ашатрян. Твоя рукопись уже у неё. Так что она будет тебя ждать. Не опаздывай.

— Да, конечно, и-и-и…спасибо большое, Амазасп Хачатурович!

Вот так я и появился в этом кабинете…

Понятно, что домой я буквально летел.

— Мам! — выпалил я едва только переступил порог. — Нам надо на следующей неделе съездить в Москву, подписать договор на публикацию моей повести в «Пионерской правде»!

Мама так и села. Она вообще очень скептически отнеслась к моей идее написать книжку. Нет, напрямую она мне никак не запрещала писать, но, эдак, исподволь не раз намекала, что я занимаюсь ерундой, упуская, между тем, вполне реальные возможности… После того, как я стал регулярно появляться в окружении у целого маршала бронетанковых войск, у неё откуда-то появилась идея-фикс, что мне не стоит и дальше настолько близко «дружить» с моей Алёнкой, а нужно попытаться там, в окружении маршала, найти себе кого-то «из хорошей семьи». В маминых устах это означало доступ к спецраспределителю и возможность поездки «заграницу». В «советском» языке это звучало именно так — одним словом. Причём, «заграница» могла быть любой, даже такой, которая в том, покинутом мной будущем не пользовалась никакой популярностью. Например, Монголия и, там, Ботсвана с Чадом. Потому что любая работа в «загранице» давала доступ к чекам «Берёзки» с возможностью купить импортные вещи, технику и, даже, автомобили. Не «Мерседес», конечно, но та же «Шкода» котировалась куда выше, чем любые, даже самые престижные, «Жигули». Сейчас в виде таковых выступала только-только ставшая на конвейер «шестёрка». Батя, кстати, уже встал на неё в очередь. В этом году мы должны были, наконец, выплатить кредит, после чего можно было продавать старую машину. Спросите — откуда деньги? Так старые машины сейчас стоили дороже новых! То есть мои родители планировали на вырученные от продажи старой машины деньги не только купить новую, но ещё и прикупить что-нибудь из мебели… А всё потому, что купить новую машину напрямую, в дилерском центре или ином каком магазине было невозможно. Новых автомобилей в свободной продаже не было. Совсем. Вообще. Все машины РАС-ПРЕ-ДЕ-ЛЯ-ЛИСЬ. Как правило через ОРСы крупных организаций — заводов, комбинатов, научных институтов и иных учреждений. Причём, число выделенных автомобилей зависело от героических усилий директората, партийных органов учреждения и местных властей, которые, будто львы, сражались за то, чтобы организации «выделили фонды». Так что, если ты не имел чести принадлежать к монстрам советской промышленности, причём, лучше всего к связанным с оборонкой, купить новый автомобиль ты не мог почти никак. Только с рук. И за ту цену, которая устроит продавца, а не покупателя. Ибо покупателей было много, а продавцов мало. Так что при стоимости тех же новых «Жигулей» в пять с половиной-семь тысяч рублей за новую машину, подержанные влёгкую уходили за восемь-девять тысяч… Но так уж сильно нажиться на этом тоже было нельзя. Потому что даже в самых могущественных организациях «очередь» на покупку следующего автомобиля, как правило, подходила только через пять-шесть лет после того, как был куплен предыдущий. Даже если ты «вставал» в неё сразу после его покупки. И только совсем уж «небожители» были от неё избавлены…

— Но откуда, как?

— Да Амазасп Хачатурович, помог, — я счастливо гыгыкнул. — Оказывается у армян в Москве мафия, покруче еврейской.

Мама тут же нахмурилась.

— Не надо так говорить! — А потом наставительно произнесла:- Ну вот видишь, а я тебе давно уже говорю, что нужно…

Я скривился и прервал её:

— Ма-ам, ну хватит уже! Мы уже об этом говорили, и не раз. И я своего мнения не изменю…

Первый номер «Пионерки» с началом моей повести вышел в начале апреля. И по этому поводу Амазасп Хачатурович позвонил моей маме и «отпросил» меня в Москву с ночёвкой. Ну, чтобы, так сказать, «отметить» мой успех. Клятвенно пообещав при этом, что никаких предосудительных действий не будет. Мама, кокетливо смущаясь, заявила, что ей и голову ничего такого не приходило, после чего милостиво согласилась меня отпустить. А когда положила трубку, строго поглядела на меня и произнесла:

— Смотри, не упусти свой шанс…

Привычная чёрная «Волга» забрала меня в пятницу около трёх часов дня. Блин, опять я прогуливаю самбо. А ведь и так держусь в секции буквально «на ниточке». Журавлёв меня уже не один раз предупредил, что очередной мой прогул станет последним… И чего человеку надо? Занимаюсь изо всех сил, второй разряд сделал, да и только его лишь потому, что на соревнования более высокого уровня он меня просто не заявляет. В боксе-то я уже первый разряд давно сделал. К КМСу подбираюсь… Не спорю, дисциплину на занятиях не нарушаю, как тот же Самарин. Он-то, кстати, уже давно перворазрядник. Хотя на спаррингах я его «валю» в восьми случаях из десяти. Ну да ладно, надеюсь выход «Пионерки» с первыми главами моей книги и последовавшее за этим персональное приглашение в гости к маршалу бронетанковых войск, тренер сочтёт за достойную причину прогула. Ну а если нет… что ж, в секции я продержался уже почти полтора года. На полгода дольше, чем загадывал. Приёмы более-менее наработал, навыки получил, технику подтянул. Так что всё нормально. В чемпионы-то я никогда и не думал подаваться…

На этот раз мы не поехали в центр, а сразу после указателя «дер. Дудкино», свернули на узкую дорожку, по одной полосе в каждую сторону, обочины которой были покрыты непролазной грязью. И только минут через десять до меня дошло, что мы едем по МКАДу.

До дачи маршала мы ехали почти три часа. Я, даже, попросил водителя притормозить у обочины, чтобы облегчиться по-маленькому. Потому что на нынешнем МКАДе не оказалось ни одной заправки! Все они размещались только, и исключительно на вылетных магистралях, да и было их, по меркам будущего — кот наплакал. Дай бог одна на пятьдесят километров. Если не реже. И это, считай, в Москве…

Амазасп Хачатурович был уже здесь. И встречать меня он вышел в сопровождении невысокой, но весьма стройной для своего возраста женщины и трёх девочек.

— Знакомься, это моя жена — Аргунья Аршаковна, а это мои внучки — Анаит, Юлия и Инна.

— Зрасьте… — смущённо пробормотал я, опуская взгляд в пол. Маршал удовлетворённо хмыкнул.

— Ну идите, дети, поиграйте, пока на стол накрывают…

Оп-па, а у маршала, похоже, витают в голове мысли, схожие с мамиными. Ну на первый взгляд… И что мне делать? Сразу же дать понять, что ничего не будет? Тогда, скорее всего, на моей дальнейшей писательской карьере можно поставить крест. Ну, как минимум, на ближайшие десять лет. А это плохо. У меня на деньги, которые я смогу заработать писательством, появились очень большие планы… Ладно, пока паниковать бессмысленно. И вообще, вполне возможно никаких подобных мыслей у него нет. Тоже мне нашёлся «хороший жених» для маршальских внучек — ни кола, ни двора, ни связей… Ну а если и да, то попробуем стать просто «хорошим другом». Ну, если получится. Девочки в пубертатном периоде, который у них, к тому же, ещё и начинается куда раньше, чем у мальчиков, такие… девочки!

Вечер прошёл хорошо. В целом. А так, похоже, мысли у маршала в сторону меня и внучек реально были. Меня посадили между Юлей и Анаит, которые, хоть и смущались, но постреливали глазками в мою сторону. Особенно когда Амазасп Хачатурович произнёс по-кавказски цветистый тост в честь «молодого дарования». Мне, даже, ради этого налили глоток вина. А когда я попытался отказаться, Аргунья Аршаковна объяснила, что в армянских семьях детям дают вино чуть ли не с трёх лет.

— А раньше вообще, если у матери пропадало молоко, а ни коз, ни коров в семье не было и кормить младенца было нечем, то его кормили хлебом, размоченным в вине, — рассказала она.

Вот так я сделал первый шаг к будущему алкоголизму… шутка! Потом нас отправили на террасу генеральской дачи, где мы просидели часов до одиннадцати. На этот раз девчонки были поживее, чем когда нас отправили «поиграть» до ужина. И забросали меня миллионом вопросов. По итогу вышло, что больше всего я понравился Анаит, а Юлии и Инне, которые были мне по возрасту заметно ближе, не особенно. А потом нас отправили спать…

Глава 13

— Да что случилось-то?!

— Ты… ты… я думала, что мы… — Алёнка запрокинул голову назад и часто-часто заморгала глазами, но слёзы всё равно потекли. Она несколько раз всхлипнула, а потом сердито вытерла глаза руками и горько закончила: — А ты… не звони мне больше. И не приходи. Никогда! — после чего резко развернулась и, обойдя меня, вошла в подъезд, гордо вздёрнув голову. Я проводил её обескураженным взглядом и ошарашенно присел на лавочку. И вот что это сейчас было?

С момента начала публикации моего первой повести в газете «Пионерская правда» прошло почти десять месяцев, которые принесли очень много изменений в мою жизнь.

До того момента я в глазах моих одноклассников котировался не особенно. Да, спортсмен, вроде как, но далеко не чемпион. А всё потому, как наставительно говорил мне наш учитель физкультуры, что за многое хватался, но нигде не дошёл до значимого уровня. Хотя кое в чём, даже, считался перспективным. Да, играет на гитаре, но, «прогрессивная» музыкальная общественность нашей школы считала мою игру абсолютным отстоем. Как и, кстати, приблатнённая. Потому что я играл не «The Beatles», не «Pink Floyd» и, даже, не «Аракс» с «Красными маками» на худой конец, ну или не «Мурку» с «По ту, по ту, по тундре, по железной дороге…», а какую-то муть про танки для старых пердунов или вообще военные песни. Вы только подумайте — молодой парень, а играет какую-то замшелую древность! Он бы ещё какую-нибудь кадриль на балалайке бацал… А, кроме того, я был «заучкой», причём, скотина такая, ещё и списывать не давал. Ну и, до кучи, я коротко стригся и не носил клёш. Отчего самые занудные преподаватели нашей школы регулярно ставили меня в пример. И вот это как раз бесило всех больше всего! Потому что все — люди как люди, моде следуют, отчаянно сражаются с учителями за право носить длинные волосы и расклешённые брюки, дружно держа оборону непоколебимой как греческая фаланга стеной, а тут «предатель» своим полубоксом глаза всем мозолит, напрочь разрушая железный аргумент типа «все так носят»… Но меня «патлы» реально раздражали. Я всегда носил короткие стрижки. Нет, в прошлый раз в школе я тоже пытался следовать моде и отпустил волосы, но это увлечение быстро прошло. Уже в военном училище я сполна оценил прелесть короткой причёски. И остался верен ей до старости. При короткой стрижке голова лёгкая, грязнится куда медленнее и моется просто… Да и вообще, общение со сверстниками меня, чем дальше, тем больше напрягало. Уж больно разные у нас были интересы. Сами посудите, что может быть общего у, почитай столетнего деда (ну если считать и мою прежнюю жизни, и те годы, что я провёл в этом своём новом старом теле) и пятнадцатилетних подростков? Вот то-то… Так что, увы, в школе я был, так сказать, «нерукопожатым».

Нет, после случившейся в лагере эпатажной выходки с «Орлом шестого легиона» я месяца три-четыре покупался, так сказать, в лучах славы, но затем всё, закономерно, вернулось на круги своя. Потому что базовые противоречия между мной и сверстниками никуда не делись. Отчего даже в нашем небольшом междусобойчике «колотящих по газетным подшивкам» к настоящему моменту так же случилось несколько расколов. А если быть до конца откровенным — он просто постепенно даже не распался, а тихо сошёл на нет. Потому что к настоящему моменту более-менее регулярно на нашу полянку прибегало человек восемь. Остальные разбежались… Кстати, как выяснилось, эти занятия мне сильно помогли в моих занятиях боксом. Нет, тренер говорил, что у меня, наоборот, «удар страшно исковеркан» и, по большому счёту, оно так и было. Акцентированный удар у меня оказался едва ли не самым слабым в секции. Но зато обычные удары… Те из них, что большинство боксёров, так сказать, «советской школы» обычно наносили больше для зарабатывания очков, у меня оказались намного более сильными, приближаясь по урону к слабеньким акцентированным. Вследствие чего у меня сложилась весьма специфическая манера боя. Крайне неудобная для соперников. Хотя и не слишком зрелищная. У меня, например, практически не получались нокдауны, не говоря уж о нокаутах, зато в результате моих «очковых» ударов противники к концу схватки оказывались настолько измочаленными, что едва передвигали ногами… Тренеру эта моя манера вести схватку отчего-то не слишком нравилось, и он раз за разом пытался «поставить мне удар» страшно бесясь, что это никак не получается, но, как бы там ни было, такой манерой я выигрывал две схватки из трёх с равными и, даже, слегка превосходящими меня по уровню противниками. Но в чемпионы это меня вряд ли вывело бы. Да и какого-то выраженного боксёрского таланта у меня так и не выявилось…

Однако, после публикации я мгновенно превратился в, так сказать, звезду школы. То есть меня немедленно объявили «творческой личностью» которой было прощено всё. Более того, все мои «выверты», ранее приводившие моих одноклассников в крайне озлобленное состояние, теперь воспринимались как присущая мне особая «индивидуальность» и объяснялись как вполне допустимое именно для «творческой личности» нежелание «следовать общей моде». Наоборот, за мной быстро признали право задавать свою, что выразилось в том, что уже через неделю человек пять из числа моих одноклассников и парней из параллельных классов, взяли да так же забацали себе стрижки в точности как у меня — под «полубокс»… То есть я, мгновенно, стал общепризнанной модной личностью. Так что всё то отчуждение и, даже, пренебрежение, которое испытывали ко мне одноклассники — испарилось как дым. Меня хлопали по плечу, мной восторгались, за мной таскались целые хвосты «друзей и товарищей», девочки не только моего класса, но и всех параллельных, а так же кое-кто из более старших и с полдюжины весьма развитых для своего возраста девочек классом младше, начали вовсю строить мне глазки. Ну а, учителя поощрительно улыбались и куда более рьяно ставили меня в пример. Более того, кое-кто из них, даже, начал слегка завышать мне оценки. Впрочем, этого особенно не требовалось. Я и так был тем ещё «заучкой»-отличником.

Так что из негативного, что со мной произошло за прошедший год, было только то, что меня, наконец-то «попросили» из секции самбо. Но я особенно не страдал, потому что продержался там даже не один, а почти два года. К тому же последние несколько месяцев я откровенно филонил на тренировках и, даже, на соревнованиях, добравшись всего лишь до первого разряда. Потому как выяснилось, что я совсем не двужильный. И времени и сил, чтобы заниматься разом всем мне совершенно точно не хватает. Так что пришлось выбирать — либо самбо, либо писательство. Ну я и выбрал… Тем более, что за публикацию в «Пионерке» я, в общей сложности, заработал почти пятьсот рублей. Четыреста восемьдесят три с копейками, если быть более точным. Они сейчас все лежали «на книжке» в сберкассе, которую открыл для меня дедуся. На срочном вкладе. Он отличался от обычного тем, что снять деньги с него до истечения определённого срока было нельзя. За это на лежащую на вкладе сумму начислялось ажно два процента годовых…

Зато отношения с Алёнкой, которые всё это время были для меня отдушиной и служили ярким подтверждением того, что я всё делаю правильно, заметно испортились. Моя звёздочка, отчего-то, начала меня отчаянно ревновать, вследствие чего мне приходилось прилагать огромные усилия, чтобы развеять её подозрения. До сих пор мне это, хоть и с некоторым трудом, но удавалось. И вот на тебе такой взбрык…

Я вздохнул. Скорее всего ей снова кто-то что-то наговорил, после чего она хрен знает что себе напридумывала. Водилось за ней такое и в куда более зрелом возрасте. Отчего я, временами, в шутку называл её «начальник паники» … Ладно, остынет — поговорим.

Встав с лавочки, я развернулся и двинулся в сторону квартиры дедуси с бабусей. Увлечь деда ушу пока не удалось, но зато удалось «подсадить» его на массаж. Я делал его ему через день сериями по десять сеансов с двадцатидневными перерывами, изо всех сил стараясь во время массажа «сгонять» энергию в ладони и пальцы. Пока получалось не то чтобы очень хорошо, но кое-какие сдвиги были… Если честно, я совсем не был уверен, что это как-то поможет, а не, наоборот, усугубит и ускорит развитие болезни, но не делать ничего — было выше моих сил!

— Чего это ты какой хмурый?

Дед всегда был довольно проницательным, так что сразу заметил моё состояние.

— А-а-а, так…

— С Алёнкой поссорился что ли?

— Ну да, — уныло отозвался я, вбивая пальцы ему в позвоночник.

— Зря! За такую девочку держаться надо.

— Да я держусь. Сам не знаю, чего на неё нашло. Ничего даже сказать не успел, как получил: «Я думала, что мы… а ты…»

Дед задумался.

— Хм, раз ты не успел, значит сказал кто-то ещё. Подумай, кто и что мог сказать?

Я задумался, продолжая машинально работать руками…

— Не знаю. Много кто… подружки, приятельницы, может кто-то из общих знакомых. Разве ж угадаешь?

— А она разве к словам всех ваших общих знакомых относиться с полным доверием?

— Ну-у-у… не ко всем. Но ко многим. Да ещё и умеет сама себя накручивать, — сердито фыркнул я, основываясь скорее даже не на сегодняшнем опыте, а на прошлом.

— И всё равно — подумай. Кто что мог ей наговорить и как лучше на это отреагировать.

— В смысле?

— Смысл в том, что раз она сразу же поверила чьему-то навету, то стоит после выхода из этой ситуации серьёзно поговорить с ней насчёт того, чтобы подобного больше не случалось. Пусть решит для себя раз и навсегда — она верит тебе или кому-то другому. Если тебе — то ей надо научиться пропускать мимо ушей любую грязь, которую про тебя будут рассказывать другие люди. А если не получится… — дед на несколько мгновений замолчал, после чего решительно закончил: — То реши, а нужна ли тебе жизнь с таким человеком? Потому что она может превратиться в один сплошной скандал. Ты парень видный, развитый, талантливый — писателем вон смог стать в таком возрасте. Про тебя многие и много чего ещё будут говорить…

До дома я добрался уже в девятом часу. Открыл дверь своим ключом и быстро прошмыгнул в свою комнату. Я заимел её весной, когда «Пионерка» начала публиковать мою повесть. Ну, то есть, она у нас всегда была, но тогда она использовалась в качестве спальни родителей. А после того, как моя первая повесть начала публиковаться в «Пионерской правде», и я засел за вторую, родители решили создать мне «условия для работы». И перебрались в большую комнату. А свою спальню отдали мне. Ну а взамен получили возможность лёжа в кровати до упора смотреть телевизор. Он у нас был только один, в большой комнате, и стоял как раз напротив раздвижной угловой софы. Они и раньше в этой комнате из-за этого частенько засиживались. Вернее, залёживались. Потому что, когда мы с сестрёнкой уходили спать в свою комнату, они тут же разбирали диван и разлёгшись на нём, пялились в телевизор. Чему сестрёнка, кстати, жутко завидовала. Я-то телек смотрел не особенно. Во-первых, потому что по сравнению с тем контентом, который телевизор выдавал в будущем, нынешние программы выглядели откровенно убого. Причём все — от новостей и до музыкальных передач и концертов. И, во-вторых, я сохранил к телевизору весьма распространённое в будущем чувство отвращения, перестав его смотреть практически совсем году в две тысячи десятом… Так что здесь я лишь временами соизволял что-то посмотреть — «Международную панораму», некоторые фильмы типа «Офицеров», «Собаки на сене» с Боярским и Тереховой, или «Семнадцати мгновений весны». Ну а более-менее регулярно я смотрел только «В мире животных» и Клуб кинопутешествий с Сенкевичем. А больше, считай, и ничего…

Включив свет, я уселся на кровать и задумался над тем, что же могло произойти.

— Ром, привет! — в комнату влетела сестрёнка с разбегу прыгнув на меня. Я подхватил её в полёте и мягко приземлил на колени.

— Ты чего не спишь?

— Тебя ждала!

— И мама тебе разрешила?

Сестрёнка сердито сморщилась. Ну да, вряд ли мама разрешила. Просто родители были напрочь увлечены каким-то очередным телесериалом. Похоже, «Вечным зовом». Его очередной раз повторяли по телевидению… Так что лёгкий топоток сестры вряд ли услышали.

— А пока тебя не было к тебе Алёнка приходила, — попыталась сестра купить себе «индульгенцию» в обмен на информацию.

— Вот как? — я удивился. Хм, странно… она же знала, что я на секции.

— Они с мамой на кухне чай пили. А потом мама зачем-то сходила в твою комнату, после чего Алёнка ушла. И, знаешь, — сестрёнка нахмурила лобик, — она даже плакала!

Я напрягся. Оп-па — похоже, корни моих текущих проблем во взаимоотношениях с моей любимой выросли из моего собственного дома.

— Ты точно видела?

— Не-а, — Катюня замотала головой. — Я слышала!

— Та-ак… вот что — беги давай в свою комнату и ложись спать. А то тебе от папы с мамой попадёт, — я чмокнул сестру в лобик и выпроводил её из комнаты. Значит, мама зачем-то заходила ко мне. И после этого Алёнке резко поплохело. Та-ак… надо найти то, за чем она заходила. Я мягко подскочил к столу и выдвинул ящик. Не то, не то, не… опа! А письмо Анаит лежит совсем не в той стопке, в которую я его клал. Оно — личное, а, почему-то, оказалось в деловой переписке! Я быстро выудил конверт и извлек из него письмо. Быстро пробежал глазами. Нет, я его уже читал, но тогда, когда оно пришло. То есть десять дней назад. За это время я, даже, ответить на него успел… Но тогда я его читал как просто письмо, а сейчас мне надо было понять, что именно в нём привело мою Алёнку в такое состояние. Потому что на мой взгляд это было вполне себе обычное письмо девочки моего возраста к мальчику моего возраста. Безо всяких там страстей и намёков. Мы вообще с Анаит вполне подружились. Как выяснилось, у неё уже была тайная любовь, по которой она слегка сохла. Ну так, совсем по-девчачьи. Однако, эта самая любовь активно не нравилась ни её маме, ни бабушке. Так что у нас с ней образовался тайный комплот. Она делала вид, что… ну-у-у… короче увлеклась мной, отводя от себя подозрения, а я, по-дружески, старательно поддерживал эту иллюзию. Тем более, что ничего особенно серьёзного от меня в связи с этим не требовалось — писать письма, отвечать на её, плюс, по приезду в Москву, приглашать её на прогулки, которые она, кстати, по большей части проводила совсем не со мной…

Освежив в памяти текст письма, я недоумённо пожал плечами. Ну вот из-за чего тут плакать-то? Ну вообще ж ничего нет! После чего засунул его в конверт и-и-и… завертел его в руках. Хм, а может дело в этом? Моя любовь никакого письма не читала, а просто увидела конверт. На моё имя. От девочки. Украшенный вырезанными из открыток цветочками и сердечками. И тут же напридумывала себе чёрт знает что. Да ещё и мама, поверх всего этого, вероятно что-то ей сказала. Или, скорее, перед этим… Она до сих пор не оставила мыслей насчёт пропихнуть меня повыше в советскую «элиту». Вследствие чего моя переписка с Анаит ей очень нравилась. Она же была не в курсе нашего с внучкой Амазаспа Хачатуровича комплота! Я вскочил и зло заходил по комнате. Ну мамочка, ну манипулятор… вот какого дьявола она вмешивается в мою жизнь?! Я сам… я остановился и несколько раз глубоко вздохнул. Блин, подростковые гормоны — это полный финиш. Чего распетушился-то? Где вообще вы можете увидеть родителей, которые не вмешиваются в жизнь детей и не пытаются в той или иной степени рулить их жизнью? Да такое сплошь и рядом твориться не то что со школьниками, а со вполне себе тридцати, а то и сорокалетними бородатыми «детишками»! Чего уж говорить обо мне? И вообще — помните старый еврейский анекдот: «В чём разница между еврейской мамой и арабским террористом? С арабским террористом можно договориться!». И, как по мне, так все матери немножечко еврейские из этого анекдота… Ладно, нужно успокоиться и продумать дальнейшие действия. С мамой… с мамой придётся поговорить. Влезать в мою жизнь и пытаться делать по-своему она, естественно, не прекратит, но сделать так, чтобы она не пыталась так грубо манипулировать, теоретически, возможно. Во всяком случае попытаемся. С Алёнкой… сложнее. Как ни крути — дед прав, смесь моей известности и её мнительности будет той ещё гремучей ртутью, которая точно разнесёт нашу семью на клочки. В прошлой-то жизни мы встретились, когда у неё за спиной уже был опыт и детских любовей, и студенческих отношений, и разочарований, который она, к тому же, смогла переосмыслить. А здесь и сейчас она — подросток в пубертатном периоде с вынесенными из книг идеальными представлениями и присущей этому возрасту категоричностью и безаппеляционностью суждений. Так что, скорее всего, она сейчас непоколебимо уверена, что я её обманывал и вообще предал. Именно этим и объясняется то, что она не ответила на четыре моих попытки позвонить, которые я предпринял ещё из дома дедуси с бабусей. Один раз трубку не взяли вообще, ещё один я говорил с её папой, который, похоже, не воспринял наш разлад всерьёз, а два раза мне отвечала её мама. И вот она со мной разговаривала весьма сухо… Ладно — подождём. Тем более, раз у нас тут появляется пауза в отношениях, можно ускорить работу над второй повестью, которая была продолжением первой, и в редакции «Пионерской правды» уже пообещали её опубликовать. Хотя я к настоящему моменту стал комсомольцем… К тому же две повести по объёму уже тянули на книжку. И хотя пока никаких вариантов насчёт её издания не просматривалось, но кто его знает как оно там в будущем повернётся? Вариантов, конечно, нет… ну без блата. Но он у меня теперь, вроде как, есть. Потому что армянская диаспора — тот ещё таран…

Следующий раз мы встретились с Алёнкой через четыре дня. В пятницу. В «художке». Она делала вид что меня не замечает, чем сразу же привлекла к нам обоим всеобщее внимание. Потому как до того мы были что те попугаи-неразлучники. А тут она пропустила занятия в среду, после чего, появившись в пятницу, делает вид, что меня нет. Естественно, нас сразу начали обстреливать любопытными взглядами, потом пошли переглядывания, перешёптывания… Я дождался перемены и подошёл к любимой.

— Поговорим?

Он вздёрнула носик.

— Нам не о чем говорить! — она зло поджала губы и отрезала: — Мне твоя мама всё уже рассказала. Будьте счастливы! — после чего вскочила и развернулась, собираясь удалиться с гордо вскинутой головой.

— А мама — это я? Или я, всё-таки, что-то отдельное? У которого может быть какое-то своё мнение, отличающееся от маминого.

Алёнка притормозила, но продолжала стоять спиной ко мне. Я же продолжил:

— Мама, конечно, хочет мне добра. Как и любая мама. Так, как она это понимает. Но, мне казалось, я никогда не скрывал от тебя, что собираюсь сам строить свою жизнь. И сам решать — что для меня хорошо, а что плохо. Ты же, почему-то, напрочь отказала мне в этом. И, наслушавшись неизвестно чего, даже и не подумала спросить у меня — что в этом всём правда, а что нет. И что по данному поводу думаю именно я, а не моя мама, — я сделал паузу, а потом горько закончил: — Знаешь, если ты и дальше намерена слушать кого угодно и верить кому угодно, но только не мне — нам действительно не о чем говорить… — после чего встал и двинулся в класс. Там я собрал сумку и молча пошёл на выход. Несмотря на то, что впереди был ещё один сдвоенный урок.

Алёнка позвонила этим же вечером. Но я отказался подходить к телефону. На следующее утро я не побежал на нашу полянку в долине Репинки. А потом, последовательно, пропустил и занятия в «музкалке», и занятия в «художке» и, даже, секцию бокса.

На пороге нашей квартиры Алёнка появилась в субботу утром. Тихая и, судя по кругам под глазами, зарёванная. Встретила её мама, но ничего сделать так и не успела. Потому что уже давно проснувшаяся сестрёнка засекла её приход и тут же настучала мне:

— Ром, там Алёнка пришла! Они с мамой разговаривают! — разнёсся по всей квартире её звонкий голосок. Она мою красавицу всегда любила. И в том, оставшемся в прошлом будущем, и сейчас…

Я тоже к тому моменту уже встал и полчаса как терзал дедову пишущую машинку. За последние полтора года, то есть с того момента, как я начал её эксплуатировать на профессиональной основе, она изрядно разболталась. Поэтому я решил, что с очередного гонорара постараюсь купить себе новую. И, желательно, электрическую. Те хоть и весили как холодильник, зато были намного прочнее. Да и печатать на них было куда удобнее… Но это было весьма непросто. Во-первых, пишущие машинки, как и почти всё в СССР кроме хлебобулочных изделий, макарон, молока и, пожалуй, мороженного, являлись довольно большим дефицитом. Так что достать их можно было только «по знакомству». Ну и, во-вторых, они ещё и считались «множительной техникой». Вследствие чего их требовалось ставить на учёт в местном отделении КГБ. А ну как ты, такой-сякой, листовки антисоветские на них печатать вздумаешь? Тут-то мы тебя и прищучим…

Когда моя любовь вошла в комнату и испуганно замерла у двери, я, не смотря на все свои планы ещё чуть-чуть «подержать паузу» и выжать из неё по максимуму, не выдержал. Потому что едва не задохнулся от нежности и любви. Так что я тут же вскочил со стула и, одним прыжком подскочив к ней, крепко её обнял. Она замерла, вскинув взгляд и с отчаянной надеждой уставившись на меня, а затем опустила голову и, уткнувшись лицом мне в грудь, горько, но облегчённо заплакала…

Следующие две недели мы с Алёнкой почти не расставались. Когда я приходил из школы — она уже ждала меня в моей комнате. После чего мы вместе шли в «художку», в «музыкалку», а когда у неё были занятия в бассейне я сначала сопровождал её, а потом бежал на бокс. Вечером я садился за пишущую машинку, а она, рядышком, делала уроки. А потом я провожал её до дома… Чёрт возьми — это было реально здорово!

Вторую повесть я привёз в «Пионерскую правду» в конце февраля. Лора Саркисовна встретила меня очень радушно. Ну да мы с ней весь прошедший год активно перезванивались…

— Заходи Рома-джан, садись. Как твои дела? Как Анаит? Давно Амазаспа Хачатуровича видел?

Побеседовали мы очень мило. А когда в конце я осторожно затронул вопрос насчёт книжки — она понимающе улыбнулась.

— Есть у меня в «Молодой гвардии» один хороший знакомый — Володенька Бушманов. Ответственный секретарь. Я когда твою рукопись вычитаю — ему позвоню, поговорю. Может что и получится…

Через две недели мы снова поехали с мамой заключать договор на публикацию в «Пионерке» моей новой повести. А в начале апреля меня пригласили уже в «Молодую гвардию» …

Начало встречи меня реально напрягло. Не знаю, что там про меня рассказала Лора Саркисовна, но в издательстве меня встретили не очень-то приветливо.

— Марков? — боднул меня этаким сердито-озадаченным взглядом какой-то мужик, сидевший в том самом кабинете, в который мне велели подойти. — А-а-а, это про тебя Бушманов говорил. И чего тебе надо?

— Э-э-э… — несколько ошарашенно начал я, ошеломлённый подобным приёмом, но в этот момент на столе у мужика зазвонил телефон. Он махнул мне рукой, мол — подожди, не до тебя сейчас, и схватил трубку.

— Слушаю… Да где ж я вам её возьму-то?! Народ-то сейчас совсем на подъём тяжелый. Сами же знаете, это только по телевизору вещают, что молодёжь буром прёт на комсомольские стройки, а на самом деле… Да я… Да если б… Да понял я, понял… — и он раздражённо бросил трубку на рычаг, после чего вытащил из кармана пачку болгарских сигарет «Ту-134» и угрюмо закурил. Не обращая внимания на сидящего всего в метре перед ним школьника. Ну, то есть меня…

— Ладно, чего там у тебя?

Но я проигнорировал вопрос. Потому что рассказывать, что мне нужно и что я надеюсь получить, когда собеседник в таком настроении — это завалить дело. Сначала нужно это настроение изменить. Ну если ты, конечно, хочешь, чтобы разговор окончился успешно для тебя… А что может лучше изменить настроение нежели предложенная человеку помощь?

— Скажите, а в чём у вас проблема?

Мужик зло зыркнул на меня.

— Мальчик, а тебе не кажется, что это не твоё дело?

— Может и так, а может и нет. Вы расскажите. Я вообще талантливый. И на идеи богатый, — тут я максимально очаровательно улыбнулся. Мужик пару мгновений недоумённо пялился на меня, а потом хмыкнул.

— Ну раз так — предложи мне какую-нибудь идею, иллюстрирующую низовую инициативу и энтузиазм масс. Причём, не идею рассказа или статьи, а нечто этакое, реальное, — он взмахнул рукой.

Я задумался. Ну и вопросики тут задают!

— И, главное, патриотичное, — добил меня мужик напоследок. И вот тут у меня забрезжило.

— Репортаж что ли надо сделать к девятому мая?

Мужик криво усмехнулся, но ничего не ответил.

— Тогда — слушайте. У меня дед был отличным лыжником…

— Не пойдёт, — мужик раздражённо махнул рукой. — Зима уже заканчивается. Снега на ули…

— Подождите, — вскинул я руку. — Вы дослушайте! Так вот — он был отличным лыжником. И в тридцать восьмом его призвали в армию. Он попал в Кремлёвский полк. А осенью тридцать девятого его, в составе других лыжников, отобрали для участия в агитационном кроссе имени Тимошенко. Батальон лыжников из Кремлёвского полка и ОМСДОН должен был за две недели дойти на лыжах от Москвы до Ленинграда. Но! Пока они шли — началась Финская война. И весь батальон прямым ходом…

Мужик молча дослушал мою идею, после чего снова достал пачку и прикурил новую сигарету. Пару минут он, куря, смотрел в окно, потом вздохнул и повернулся ко мне.

— Ты комсомолец?

— Да, в конце прошлого года приняли.

— А какое расстояние от этой вашей Стрелковки до твоего города?

— Около двадцати километров.

— И что, пробежишь?

— Пф… — я небрежно фыркнул. — Легко! Причём, не только я, но и моя подруга. А она, кстати, ещё пионерка. Мы уже несколько раз туда бегали. Причём, я два раза даже и туда, и обратно…

Взгляд мужика стал намного более уважительным. Причём, как я понял, это было вызвано не столько моими физическими кондициями, сколько наличием подруги-пионерки.

— Силё-он! — он покачал головой. Потом снова задумался. После чего спросил.

— Если я к тебе подъеду — покажешь, где это всё?

— Легко! — снова повторил я.

— Хорошо, — он хлопнул ладонью по столу и, похоже, собрался встать, но спохватился.

— Так чего ты приходил-то?

Я смущенно улыбнулся.

— Да у меня тут две повести в «Пионерской правде» вышли. Большие. По объему они как раз на книгу…

Потом был почти месяц всяческих согласований, собеседований, медицинских обследований и встреч с начальством различного уровня — от областного, до общесоюзно-комсомольского. Нам с Алёнкой даже пришлось сдать нечто вроде зачёта, пробежав под наблюдением пары медиков, а также местного секретаря горкома комсомола и прибывшего из Москвы ревизора от ЦК ВЛКСМ «двадцатку» на городском стадионе «Труд». После чего «спонтанно возникшей» низовой инициативе молодых комсомольцев и пионеров нашего города — особенным образом отметить очередную годовщину победы Советского народа в Великой Отечественной войне, был дан зелёный свет… А в мае я заключил договор на публикацию моей первой книжки в издательстве «Молодая гвардия». Причём, зам главного редактора, который и был тем самым мужиком, с которым я разговаривал во время первого посещения издательства, пообещал мне, что если с забегом пионеров и комсомольцев в честь Дня Победы по маршруту «родина маршала Г. К. Жукова деревня Стрелковка — первый советский наукоград» всё будет отлично, мне одобрят самый большой для стартовой книги молодого автора тираж и выпишут максимально возможный аванс.

Раннее утро девятого мая для нас с Алёнкой началось в пять часов. Именно в это время нас с ней забрала машина, которая довезла нашу парочку до деревни Стрелковка.

Когда мы подъехали, на улице уже рассвело, но было ещё достаточно свежо. Если не сказать холодно.

Того величественного памятника Маршалу Победы, который я помнил, здесь ещё не было, но его небольшой бюст вполне имелся в наличии. Большой-то был установлен в городе Жуков, до окраины которого от деревни было не больше полутора километров… А вокруг бюста топталось почти два десятка унылых и поёживающихся людей — телевизионщики, корреспонденты печатных СМИ и радио, местное партийное и комсомольское начальство. И, как выяснилось чуть позже — не только местное…

Когда мы выбрались из машины, Алёнка тут же спряталась за мою спину несколько испуганно выглядывая оттуда. Она вообще очень не хотела принимать во всем этом какое бы то ни было участие, но после нашей размолвки, не рискнула сразу отказаться. А потом ситуация быстро развернулась таким образом, что отказ стал приравниваться к измене Родине. Ну почти…

— Ну что, молодёжь, готовы? — подошёл к нам какой-то достаточно молодой и улыбчивый мужик в очках. Я окинул его настороженным взглядом. Он усмехнулся и протянул руку.

— Борис Пастухов, секретарь ЦК ВЛКСМ.

— Первый секретарь ЦК ВЛКСМ? — я вытаращил глаза. — Я думал вы у могилы Неизвестного солдата должны быть. Венки возлагать вместе с остальными первыми лицами.

Пастухов рассмеялся.

— Нет, первый у нас — товарищ Тяжельников…

Это-о-о… было очень хорошее знакомство. Пастухов, насколько я помнил, точно станет Первым секретарём ЦК ВЛКСМ. А ещё он прямо с комсомола уйдёт на должность Председателя Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. В прошлой жизни я с ним лично познакомился где-то в десятых или двадцатых то ли на каком-то из околокнижных «ветеранских» приёмов, то ли на очередном съезде Книжного союза. А запомнил я его как раз ещё со времён своей прошлой комсомольской юности. В прошлый раз я вступил в комсомол почти на год позже, чем сейчас, и к тому моменту Первым секретарём ЦК ВЛКСМ был именно он. Я это точно знал, потому что мне при приёме в комсомол задали вопрос именно о Первом секретаре. Ну в числе прочих типа: А сколько орденов у комсомола? За что они были вручены? Сколько стоит устав ВЛКСМ? Он стоил четыре копейки, но правильным ответом считался — «бесценен»! Так вот, про Пастухова я тогда ответил правильно… О-очень интересное знакомство. И перспективное. И сейчас, и, особенно, потом, чуть позже…

«Предстартовая» подготовка началась около шести. До этого времени нас, чтобы не мёрзли, снова загнали в машину. Но когда стрелки часов выстроились в одну вертикальную линию, нас выдернули наружу, после чего я бодрым голосом оттарабанил в камеру про дедов кросс имени Тимошенко, про преемственность и про наш забег. Речь мне написали и, хоть она и была составлена по мотивам моих рассказов, но мне совершенно не понравилась. Потому что была дико казённой и какой-то прям деревянной. Вот честное слово я бы безо всякой бумажки сказал гораздо лучше. Но — увы, иначе в настоящее время было нельзя. Только по бумажке. Только заранее согласованное. И не дай бог хоть один шаг в сторону… Потом кое-что удалось вытянуть из Алёнки, которая дико смущалась, постоянно краснела и забывала слова, которые ей так же заранее записали и велели выучить. Затем, после нас выступил ещё один спортсмен-комсомолец, насколько я понял — из школы Олимпийского резерва или как это сейчас называется, дюжину спортсменов из которой нам привезли для массовости, а потом пару человек, похоже из местного начальства, и сам Пастухов. Ну а ровно в семь мы стартовали…

Сюжет о нашем забеге показали по первому каналу уже тем же утром, в репортаже о праздновании Дня Победы. А потом повторили вечером — в программе «Время». Никаких парадов сейчас на девятое мая не было — они проводились только на седьмое ноября, вследствие чего наша инициатива оказалась вполне востребована телевизионщиками. И на второй раз мы даже смогли его посмотреть. Причём, смотрели его все вместе, двумя… или, вернее, даже, тремя семьями по новенькому только-только поступившему в продажу цветному телевизору «Рубин-714», в квартире моих дедуси и бабуси. Когда с экрана мой бодрый голосок звонко забормотал про кросс имени Тимошенко, дед встал и вышел из комнаты. И я заметил, что в его глазах стояли слёзы…

Следующий месяц прошёл спокойно. Нет, некоторый фурор моё «попадание в телевизор» произвело, но после публикации моей повести в «Пионерской правде» ко мне уже относились немного по-другому. Так что я не столько привёл окружающий в шок, сколько… подтвердил свою репутацию. А вот Алёнке пришлось нелегко. Нет, она, как и любая девочка, любила внимание, но вот когда его столько, да ещё и от совершенно незнакомых, а то и просто неприятных ей людей. Бр-р-р…

В июне я выпустился из художественной и музыкальной школ. Причём «художку» мы с Алёнкой закончили вместе, а вот в «музыкалке» ей ещё предстояло отучиться целый год. Так что на выпускном концерте она сидела среди зрителей… Прошлый раз, у меня в аттестате за художественную школу была только одна пятёрка — по истории искусств, но, если честно, и она была не очень-то заслуженной. Остальные были в основном тройки. Четвёрку мне поставили только по скульптуре и композиции. Но на этот раз я показал куда более высокие результаты. То есть средний бал по аттестату за курс художественной школы у меня получился четыре и шесть. При полном отсутствии троек… В «музыкалке» тоже всё было вполне достойно. На выпускном концерте я исполнил «Вариации на тему Моцарта» Фернандо Сора, с каким уж там качеством судить не берусь, но реально старался. И это, похоже, заметили. Потому что хлопали мне дружно и много. Так что концертмейстер нашего выпускного концерта завуч «музыкалки» Татьяна Игнатьевна подошла ко мне после выступления и с благожелательной улыбкой заметила, что надеется, что подобные овации теперь станут моими неизменными спутниками в дальнейшей жизни.

Экзамены за восьмой класс сдал легко. И на все пятёрки. Ну, во-первых, я и так был отличником и, во-вторых, я ещё был и истинной гордостью школы — писатель, активист, спортсмен и человек со связями на самом верху. Ну и какие тут могли быть варианты? Так что в девятый класс я перешёл ракетой. Ни у кого и вопросов не возникло. А первого июля мы с Алёнкой, впервые, вместе уехали к её бабушке, на море, в Кучугуры…

Глава 14

— Поздравляю! — я со слегка смущённой улыбкой вручил Алёнке букет хризантем. Она так же смущённо, но радостно разулыбалась и, стрельнув глазами по сторонам, тюкнула меня в щёку сжатыми губами. А ведь умеет уже целоваться. Сам научил!

Цветы и поздравления были по поводу. Моя любовь за последний год слегка подвытянулась, из-за чего условия обтекания водой её стройной фигурки несколько улучшились, вследствие чего она взяла, да и выполнила норматив мастера спорта. Короче, обошла она меня по полной программе. И произошло это именно сегодня. На первенстве всесоюзного физкультурно-спортивного общества «Динамо», которое как раз в эти дни проходило в Москве, в одноимённом бассейне, расположенном на станции метро «Водный стадион».

На сам заплыв я не успел. Задержался в ЦК ВЛКСМ.

После того пионерско-комсомольского забега мне удалось сохранить и, даже, упрочить контакт с Пастуховым, который в том же году, как я и помнил, стал Первым секретарём ЦК ВЛКСМ. Особенных трудностей это для меня не составило. Телефон я у него выпросил ещё во время забега. Вернее, сразу после. Ну, когда он подошёл нас поздравить… Записать номер в тот момент было не на чем, но, вследствие наших с Алёнкой регулярных тренировок, память у меня стала куда лучше, чем в прошлой жизни. Так что я запомнил. А когда в «Молодой гвардии» вышла моя книга — созвонился, подъехал на Маросейку и торжественно вручил. Потом, через месяц, позвонил и поздравил с Днём рождения Комсомола. Вот так, потихоньку, и стал уже как бы не чужим. Эх, в прошлой жизни за мной как-то таких талантов не водилось, а тут и связями умело обрастаю, и поддерживать их потихоньку учусь… Ну да в прошлой жизни и первая книжка у меня вышла лет на двадцать позже. Так что всё закономерно.

Ну а когда я, наконец, закончил свой первый полноценный роман, то позвонил и напросился «посоветоваться». А куда было деваться? Публиковаться в «Пионерке» комсомольцу и девятикласснику уже было как-то не айс, а в «Молодой гвардии» планы на публикацию были расписаны чуть ли не на пять лет вперёд. Отношения же семьёй маршала Бабаджаняна у меня несколько ухудшились. Это произошло, когда раскрылся наш комплот с Анаит. Ну, то есть, выяснилось, что она, вместо того чтобы гулять со мной, бегала на свиданки к совершенно другому мальчику, который, к тому же, совсем не нравился её маме и бабушке. А я её в этом покрывал… Вернее, с самим маршалом у нас отношения так и остались вполне нормальными. Тем более, что он в настоящий момент был уже не грозным начальником танковых войск, а заслуженным пенсионером. Да ещё с заметно пошатнувшимся здоровьем. Но вот его жена — Аргунья Аршаковна, на меня явно разозлилась. И это мгновенно и резко уронило мои «котировки» среди московской «армянской мафии». Что прояснил мой первый же звонок Лоре Саркисовне.

— Извини, Рома-джан, ничем не могу тебе помочь… — несколько виноватым тоном сообщила она мне. Вот поэтому я и решил попробовать «обход» через ЦК ВЛКСМ. Ну а Борис Николаевич назначил мне встречу именно в тот день, когда у Алёнки должен был состояться финальный заплыв. Ой, как она расстроилась… Аж заплакала! Но я вытер ей слезки и заявил:

— Правильно! Разозлись на меня как следует… а потом порви их всех! — и судя по тому, что она выполнила мастера спорта — так оно получилось…

Перехватив букет, Алёнка с гордым видом подхватила меня под руку и, вздёрнув носик, потащила меня в сторону берега Химкинского водохранилища, с победным видом бросая взгляды в сторону стайки каких-то девчонок, стоящих на ступеньках бассейна.

— Ну как, всех порвала?

Моя любовь чуть сникла.

— Нет, второе место…

— Но мастера-то сделала?

Она снова разулыбалась.

— Это — да. И эту задаваку Манулину обошла почти на секунду! Ты представляешь — она заявила мне, что ты не придёшь! Занят, мол, да и вообще строишь из себя… — Алёнка фыркнула и припечатала: — Дура! — после чего остановилась и, воровато оглядевшись по сторонам, развернула меня лицом к себе, тут же требовательно потянувшись ко мне губами…

Нацеловавшись, мы вернулись к зданию бассейна, у которого нас ждали родители, а также и дедуся с бабусей, чинно держась под ручку. Понятно же, что они не могли пропустить подобного триумфа — появления в нашей большой и дружной семье первого мастера спорта! Впрочем, когда мой батя в начале осени, в отличие от прошлого раза, защитил-таки кандидатскую диссертацию — её тоже отмечали все вместе. Хотя на банкете, естественно, было человек пятьдесят народа… Причём, в его организации я так же принял самое живое участие, решительно выделив из полученного за первую книжку гонорара на это мероприятие ажно триста рублей. А что — могу себе позволить! Потому что за книгу мне капнуло почти четыре с половиной тысячи рублей. Зам главного редактора не обманул — мне положили гонорар в четыреста рублей за авторский лист. Это, конечно, не дотягивало до уровня совсем уж маститых, получающих до восьмисот рублей за лист, но в полтора с лишним раза превышало минимальный, составлявший всего двести пятьдесят рублей за тот же лист. Так что теперь меня можно было считать вполне завидным женихом — умный, красивый, с деньгами… Шутка!

Из Москвы мы с Алёнкой возвращались в машине дедуси с бабусей. На заднем сиденье. Обнявшись. И млея… Целоваться мы, в присутствии взрослых, не рисковали, но в обнимку нагло уселись. А потом моя малышка уснула у меня на плече.

— Ну ты как, сильно устала? Завтра на танцы идём или отдыхать будешь? — тихонько поинтересовался я, когда мы уже свернули с Киевки в сторону города, и моя любовь открыла заспанные глазки. Совсем умоталась, бедненькая…

— Ты что — идём конечно! — тут же вскинулась она. Во-от — а сначала не хотела ходить!

Дело в том, что осенью я вдруг обнаружил, что мне стало как-то… пустовато жить. После того как я закончил «художку» и «музыкалку» у меня, внезапно, образовалась масса свободного времени. Причём, в будни. Часть из него я, естественно, направил на писательство, но этого мне оказалось мало. Что было вполне объяснимо — до этой осени многие годы подряд мои дни были заполнены почти до отказа. Я всё время куда-то бежал, чем-то занимался, куда-то опаздывал… а теперь, вдруг, оказалось, что большая часть того времени, которое я на всё это тратил, внезапно оказалась свободной. И мне от этого стало как-то неуютно жить. Я просто не понимал, что мне делать с такой чёртовой тучей времени.

Попытки его убивания с помощью обычных для ребят моего возраста занятий мне не понравились. Все эти шляния по окрестностям, посиделки на лавочках или детсадовских верандах по вечерам, с пивом и куревом меня совсем не впечатлили. Я и в прошлой жизни ничего подобного не любил. Нет, гулял, конечно, но по большей части предпочитал глотать взахлеб книжки. И мечтать — представляя себя то индейцем, то космонавтом, то капитаном атомной подводной лодки. Причём, частенько увлекая своими играми и друзей… Но, увы, подобное было ещё как-то возможно будь я помладше. К сожалению, в индейцев или, там, мушкетёров девятиклассники как-то уже не играют! А до появления «толкиенутых» ещё больше десятилетия, потому что даже первый том «Властелина колец» в СССР издадут, если мне не изменяет память, лишь в начале восьмидесятых. А второй-третий вообще в девяностые…

Впрочем, кое-какой бонус подобное времяпрепровождение мне принесло. Всё-таки «парень с гитарой» в это время во дворе — король! А после «Вариации на тему Моцарта» забацать «Плачет девочка в автомате», «Ветер с моря дул» или «А я всегда искал такую…» особого труда не составляет — а они как раз и были теми самыми песнями, которые пели во всех дворах страны. Это потом уже, гораздо позже, их стали исполнять всякие Осины, Маркины и Натали. Впрочем — и пусть. Петь они будут точно не хуже, чем в большинстве дворов, так что появится лишний повод понастальгировать… Но другая сторона этой популярности меня почти сразу же начала напрягать. Я и так, после выхода моей первой повести, начал пользоваться большой популярностью у противоположного пола. Даже намёки начали делать. Как такие… завуалированные, так и весьма откровенные. Но советская школа — совсем не то место, где эти намёки можно как-то реализовать. А после школы я, как правило, либо был с Алёнкой, либо сильно занятый. И тут это «сильно занят» взяло, да и исчезло. Ну и ещё, до кучи, увеличилось число тех, кто делал намёки. Причём, за счёт именно «откровенных». Потому как девочки, которые допоздна торчали с пацанами во дворе и баловались пивком, в некоторое своей части, уже были как бы не совсем девочки. А те, кто ещё девочки, как выяснилось — были совсем не прочь перестать ими быть. И, лучше, всего с кем-то поинтереснее, чем Петька из соседнего подъезда. А тут — на тебе, симпатичный, накаченный, улыбчивый мальчик, да ещё и писатель, и по телевизору его показывали! А у меня у самого гормоны бушуют так, что тестостерон чуть из ушей не брызжет. Возраст — ети его мать… Так что иногда, вечерами, мне приходилось чуть ли не отбиваться гитарой. Потому как, не смотря ни на какие гормоны, я не собирался разменивать своё будущее семейное счастье на однократное успокоение гормонального шторма в тёмном углу соседней веранды! Но, и это ещё не всё. Пацанам, как выяснилось, тоже со мной очень хотелось… Ну, то есть, кхм… конечно, не «это дело». Тут даже слова ещё такого — «толерантность», не знали. А за намёк на что-то подобное вполне можно было с налёта получить в глаз. Так что им хотелось со мной, как здесь это называлось — «задружиться». Что непременно предусматривало совместную выпивку. Особенно с учётом того, что верховодили в дворовых компаниях, зачастую, ребята постарше — ПТУшники последних курсов или вообще с техникума… И никакие отговорки, насчёт того, что я, мол спортсмен, у меня, типа, режим — не проходили от слова совсем. Потому что спортсмены в это время так же, частенько, квасили по-чёрному. Так что любые дворовые посиделки неизменно заканчивались уговорами:

— Ну чё — по чутку?

— Ты чё маленький что ли?

— Да ты не бойся — никто твоей мамке не стукнет!

— Ты чё, не мужик? — ну и так далее. Так что я уже через пару недель подобной жизни начал срочно искать чем бы заняться, помимо этого. Увы, как-то не складывалось у меня общение в дворовой компании…

Через некоторое время мне удалось выяснить, что из «неопробованного» в спорте у нас в городке имелись ещё волейбол, теннис, картинг, скийоринг и кроссовый мотоцикл. Ещё, по слухам, имелась горнолыжная секция. Но, вроде как, маленькая и дохленькая.

Волейбол и теннис были секциям крупными и серьёзными. И ведущие их тренеры работали на результат. То есть на воспитание мастеров спорта. Так что там со мной даже разговаривать не стали — слишком старый, неперспективный! Для картинга я оказался довольно крупноват. В прошлой жизни я к окончанию школы вымахал до ста восьмидесяти восьми сантиметров. А в этой я тот результат превзошёл уже сейчас — в девятом классе. Но если тогда я был этакой длинной «глистой», подкачавшись уже гораздо позже — в военном училище, то сейчас, благодаря активным занятиям спортом на протяжении уже десяти лет, оказался сложен намного более пропорционально. Так что в стандартный подростковый кар я не влезал ни при каких обстоятельствах… Нет, конечно, в картинге есть и «болиды» под взрослые размеры, но, как выяснилось, конкретно в нашей секции таковых не было. Потому как она считалась детско-юношеской. Ну, или, просто пока «фонды» не выделили… Так что с этой секцией я пролетел просто по физическим данным. Скийорингу я так же не подошёл. Для лыжника мои габариты, опять же, оказались крупноваты — там нужны мелкие и лёгкие, а мотоцикл я пока водить не умел. Горные лыжи… у них занятия были исключительно по выходным, поскольку вели их энтузиасты из числа младших научных сотрудников разных наших НИИ, которые по будням работали. Хотя туда я, всё-таки, записался. В прошлой жизни я на горные лыжи встал уже в возрасте около пятидесяти. И их фанатом так и не стал. Хотя, время от времени, катался с удовольствием, не выезжая, однако, дальше синих склонов. Ну, как правило. А тут был шанс хотя бы заложить базу. Но тренировки в этой секции проблемы занятия времени в будние дни не решали… Так что оставался только мотокросс. И мне удалось-таки упросить тренера взять меня в секцию. Несмотря на то, что я ни по одному параметру не мог считаться перспективным. Однако, на этот раз в мою пользу сработала моя локальная известность. Никите Гавриловичу — тренеру, ведущему эту секцию, стало лестно, поучить/погонять человека подобных талантов, которого, к тому же, ещё и показали по телевизору… Но его одного оказалось мало. К тому же Алёнка на меня за эту секцию обиделась. Мол, раньше мы и в «художку», и в «музыкалку» ходили вместе, а теперь я нашёл себе какое-то вонючее и исключительно мужское занятие, напрочь забив на наши уже устоявшиеся привычки и традиции… Так что мне пришлось срочно изобретать что-то, на что нам можно будет ходить вместе. И этим чем-то и стали танцы.

Поначалу она не согласилась. Хотя в прошлой жизни была той ещё зажигой на танцполе… Но тут, как говориться, шля попала под хвост: вот ещё — она спортсменка, а тут какое-то жоповилянье и дрыгоножество. Но после того, как я немного покапал ей на мозги, рассказав об акробатическом рок-н-ролле и всяких европейских и американских зажигательных танцах типа квикстепа, румбы или пасодобля — задумалась. Я, даже, пусть и в шутку, предположил, что на неё произвели впечатление те загадочные слова, которыми я тут кидался… Как бы там ни было, спустя два дня моя любимая согласилась-таки попробовать. Ну а к настоящему моменту настолько втянулась, что уже занималась танцами с удовольствием. Впрочем, я и не сомневался, что такое случится…

Следующие две недели прошли для меня как на иголках. Дело в том, что моя встреча с первым секретарём ЦК ВЛКСМ во время Алёнкиного заплыва прошла вполне хорошо и, даже, душевно. Меня напоили чаем с сушками, выслушали и обещали помочь. И только потом аккуратно поинтересовались, не желаю ли я сделать забег, подобный прошлогоднему — традиционным? Ну а я, раздухарившись, предложил не только повторить, но ещё и улучшить. Например, сделать его марафонским.

Дело в том, что по Киевскому шоссе, не доезжая до города Наро-Фоминска, на противоположном от него, высоком берегу реки Нары, был установлен памятник, олицетворяющий подвиг советских воинов, остановивших врага. Потому что с этого направления наступление немцев было остановлено именно здесь — на берегах Нары… Памятник этот представлял из себя установленную на постамент шестидюймовую гаубицу-пушку типа МЛ-20 — одно из самых знаменитых советских орудий второй мировой! Так вот, насколько я помнил, от памятника Жукову в деревне Стрелковке и до этой гаубицы-пушки было около сорока двух километров. Ну, плюс-минус… И, помниться, у нас, в будущем, году, даст бог памяти, в две тысячи двадцать пятом такой забег устроили. Отмерили марафонскую дистанцию — сорок два километра сто девяносто пять метров, и дали старт. Вот я, предложил Борису Николаевичу организовать подобный забег. На вполне олимпийскую дистанцию. Что было очень актуально со многих сторон, ибо страна сейчас находилась на этапе активной подготовки к Олимпиаде-80, каковой придавалось огромное значение. Потому что, кроме того, что это само по себе суперзначимое событие не только со спортивной, но и с политической точки зрения, это была и первая Олимпиада, которая должна была пройти в Восточной Европе, и первая Олимпиада, которую принимала социалистическая страна. Так что подобная увязка между патриотическим воспитанием и подготовкой к Олимпиаде, должна была добавить куратору этого мероприятия немало очков на аппаратном уровне! И Пастухов мгновенно оценил моё предложение. Но, следует отметить, сразу вцепляться в моё предложение он не стал, а сначала спросил:

— А потянешь?

Я небрежно фыркнул.

— Смотри, — Борис Николаевич покачал головой, — ты ещё… м-м-м… не совсем взрослый, — деликатно намекнул он на мою молодость, — а марафонская дистанция очень выматывающа.

— Да ерунда! На подобные дистанции я уже бегал. Расстояние от моего города до Стрелковки как раз двадцать километров, а ещё до прошлогоднего забега пробегал это расстояние туда и обратно без перерыва. А сейчас вообще бегаю так регулярно. Минимум раз в две недели! — тут я на мгновение задумался, а потом решительно кивнул: — Если бежать на результат — тут да, не уверен, что покажу хорошее время, хотя, вроде как, в три часа с небольшим укладываюсь.

— Три с небольшим — это сколько?

Я слегка смутился.

— Ну-у-у… лучшее время — три девятнадцать где-то. Но оно было один раз. Но из трёх сорока уже давно не выьбегал! Так что если не на время — пробегу точно!

Короче, мне пообещали всяческую помощь. И в издании книжки, и в организации нового забега. И если с забегом эта помощь начала оказываться мне практически сразу, то вот с книжкой всё как-то застопорилось. И только в начале декабря у нас дома, наконец, раздался телефонный звонок.

— Добрый день, я могу услышать Маркова Романа?

— Да, конечно, я слушаю!

— Вас беспокоят из издательства «Лениздат» …

Когда через десять минут я положил трубку, то улыбался как кот, объевшийся сметаной. Мою книгу берут в печать. Причём, с тем же гонораром за авторский лист, как и в «Молодой гвардии». Но новая книжка у меня почти в полтора раза больше по объёму… Хотя деньги сейчас для меня не главное! У меня ещё гонорар за первую книжку пока по большей части на сберкнижке лежит. Я с него кроме как на банкет по случаю папиной защиты ещё максимум рублей сто пятьдесят потратил… Главное в том, что с двумя изданными книгами я теперь, даже не смотря на свой возраст, могу вполне претендовать на то, чтобы меня приняли в Союз писателей. А нынче это не тогда. В прошлой жизни я вступил в Союз когда был уже состоявшимся писателем с десятками книг и тиражами в несколько миллионов экземпляров. Как-то не особенно мне это было нужно. Но, повторюсь, сейчас не тогда! Просто так с улицы с рукописью не придёшь — всё зарегламентировано. Так что, чтобы издаваться безо всех этих танцев с бубнами, на которые мне сейчас приходилось идти — членство в Союзе писателей просто необходимо. А ещё оно давало возможность сосредоточиться на творчестве, никуда официально не трудоустраиваясь. В любом другом случае ты, непременно, должен был иметь хоть какое-то иное место работы. Иначе в действие вступала 209 статья УК РСФСР «о тунеядстве» (то есть название у неё было несколько другое, но все называли её именно так) — и привет зона! Именно поэтому всякие музыканты, поэты и свободные художники частенько подрабатывали дворниками, истопниками и всем таким прочем. А вовсе не от нищеты и отсутствия востребованности. Хотя и такое случалось…

Заключать договор на издание новой книжки мы с родителями поехали в конце января. В Питере, по моему предложению, заселились в гостиницу «Советская». Эта гостиница мне была довольно хорошо знакома. Дело в том, что в будущем, в Питере регулярно проходило несколько фантастических конвентов, с организаторами которых я был хорошо знаком и, даже, дружил. Так вот во время одного из них — «Странника», который проводил мой хороший друг Коля Ютанов, генеральный директор издательства «Terra Fantastica», участники конвента, как правило, размещались именно в «Советской». То есть, в середине «нулевых» она была куплена международной отельной сетью «Азимут» и, соответственно, переименована, ну и реконструирована под, так сказать, корпоративные стандарты. Но и в своей изначальной ипостаси она была вполне приемлемой… Особенной необходимости в размещении в гостинице не было. У нас в Питере жили родственники по линии дедуси, а конкретно — жена и дети его старшего брата, военного лётчика, сбитого над Невским пятачком и там же и погибшего. Дело в том, что, когда он, выпрыгнув с парашютом из своего подбитого бомбардировщика, приземлился на пятачке, там не оказалось ни одного живого офицера. И подполковник Георгий Воробьёв отказался эвакуироваться через Неву, приняв командование над оставшимися бойцами. Однако смены ему, увы, дождаться так и не довелось… Но они жили в самом конце Московского проспекта. Совсем рядом с монументом защитникам Ленинграда. А «Лениздат» располагался в самом центре. На Фонтанке. Всего в получасе неторопливой ходьбы от «Советской». Так что я настоял на том, чтобы мы остановились именно в «Советской». Несмотря на то, что ради этого пришлось сунуть три рубля швейцару и червонец администратору за стойкой. Иначе нас сначала не пропустили в фойе, а администратор равнодушно ткнула пальцем в табличку «мест нет». При том, что, когда мы заселились, выяснилось, что кроме нашего, на этаже не был занят вообще ни один номер. Советский сервис — такой советский…

В издательстве меня приняли вполне хорошо. Даже, пригласили в кабинет к директору — Леониду Васильевичу Попову, который пообщался со мной вполне благосклонно. Впрочем, я не обольщался. Понятно, что для большинства тех, кто со мной здесь общался, я — этакая забавная экзотическая зверушка. Помните анекдот: «Такой маленький, а уже еврей». Вот и я, тоже, типа — такой маленький, а уже писатель. Тем более, что тексты у меня были вполне себе простыми и с литературно-художественной точки зрения ничего особенного из себя не представляющими. Так что у большинства редакторов, корректоров и других сотрудников, с которыми я общался, было твёрдое убеждение, что как только я немного подрасту, и соответственно, перестану быть «интересной зверушкой», я, тихо и спокойно, уйду в забвение. Ну, то есть, скорее всего, меня будут время от времени публиковать, раз уж так стартанул, но немного, небольшими тиражами и не очень часто. Потому как я и близко не Толстой, не Распутин, и, даже, не Фазиль Искандер. И мне это будет показано максимально наглядно — через падение тиражей и урезание гонораров. От чего я, скорее всего, в конце концов сопьюсь. Как многие такие же до меня. Да ещё и жанр выбрал откровенно маргинальный — считай подростковый… Эти мысли явственно читались у них на лицах. Но я лишь посмеивался про себя. Нет, если брать по уровню литературного таланта, то это всё, конечно, правда — я, максимум, крепкий срееднячок, но фантастика это, всё-таки, не только литературное мастерство. Это ещё и, во многом, идея — сюжет, озарение, открытие, необычный взгляд на очевидные вещи и явление миру неочевидных, а то и прямо невозможных! И вот здесь я находился в очень выигрышном положении. Так что ох, как сильно они недооценивают ни меня, ни выбранный мною жанр!

А ещё, к моему изумлению, эта поездка принесла мне ещё один совсем не ожидаемый мною профит. Скорее всего дело было в том, что у некоторых особенно продвинутых товарищей, научившихся извлекать выгоду из всего, сработал на меня, так сказать, «хватательный» инстинкт. То есть они решили — раз я, пока ещё, «зверушка», да ещё явно ценимая кем-то в верхах, ибо вон как меня продвигают — Попову аж из Москвы звонили, то просто грех не поиметь с меня хоть чего-то полезного. Ну, как минимум, стоит хотя бы «засветиться» перед моими «высокими» покровителями… Вследствие чего из замов Попова, с характерным именем-отчеством — Яков Израилевич, вызвал меня к себе в кабинет, где долго расспрашивал, пытаясь выведать кто там «в верхах» мне так благоволит. Меня его потуги смешили, поскольку он строил разговор, исходя из того, что перед ним сидит пятнадцатилетний паренёк, а реально общался со столетним дедом. Так что все его «заходы» я видел на раз. И кое-каким из них подыграл. Ну знаете — сначала изображаешь из себя «наивняк» типа начиная что-то рассказывать, но когда дело доходит до конкретных имён, типа спохватываешься и замолкаешь, оставляя собеседника в уверенности, что он понял о ком именно ты чуть ему не проговорился… Короче, после нашего разговора этот «жук» посчитал, что меня наверху поддерживают куда более серьёзные люди, а Пастухов всего лишь служит передаточным звеном между ими и мной… Если честно, в этом разговоре я, скорее, развлекался, но его итог действительно оказался для меня неожиданным.

— Рома, — радушно улыбнувшись обратился ко мне Яков Израилевич, — это же у тебя вторая книжка, насколько я понимаю?

— Да, — горделиво набычился я. — Вторая!

— Тогда у меня к тебе вот какое предложение — как ты сморишь на то, чтобы сразу после выхода книги, написать заявление о приёме в члены Ленинградского отделения Союза писателей РСФСР?

И вот тут я охренел абсолютно реально. Баз какой бы то ни было наигранности. Я-то думал, что мне ради членства в Союзе писателей придётся кого-то как-то уговаривать, задействовать связи, вероятно обращаться к Пастухову, а тут мне берут и прямо предлагают это сделать.

— А как? Я же не ленинградский… — робко выдвинул я наиболее, по моему мнению, актуальный отрицательный аргумент.

— Какие мелочи! — довольно рассмеялся заместитель директора, по моему виду поняв, что точно зацепил меня этим предложением. — Раз издаёшся в «Лениздате» — значит можно считать, что уже ленинградский! И, кстати, ты вообще куда после школы-то поступать думаешь? А то идти к нам, в Ленинградский университет. На филологию. Или на журналистику. Творческий конкурс ты, уже, считай, прошёл — так что никаких проблем. Тогда и формально станешь ленинградским.

И тут я задумался. С этим вопросом у меня пока ещё был пробел. Нет, я точно знал, как я хочу построить свою жизнь. Чем заниматься. Как развлекаться. Как воспитывать детей. Что им следует «додать» из того, что не успел или не смог в прошлой жизни. А вот что касается места, в котором я хочу получить высшее образование — пока полной определённости с ним у меня не было… Самым предпочтительным мне виделся Московский институт иностранных языков имени Мориса Тореза. Потому что языками я собирался заняться крайне серьёзно. В прошлой жизни у меня не очень получилось пробиться на международную арену. Нет, мои книжки продавались по всему миру — от Норвегии и Китая и до США и Израиля (писали мне оттуда люди), но в магазинах русскоязычной литературы. Перевели же меня, увы, только на болгарский и ещё пару не слишком распространённых языков. И теперь я собирался исправить это положение. Нет, не потому, что, типа, как заявляли некоторые известные личности из творческой среды — я, на самом деле, сильно талантливый, но недооценённый и затёртый происками недоброжелателей и врагов. Я себя отнюдь не переоценивал… Просто, во время разгара перестройки и сразу после распада СССР в той же Америке был период большой моды на всё советское и русское. В прошлой жизни мне до этого не было никакого дела. Ну нечего мне было в тот момент предложить на рынок! Потому что в прошлой жизни я в это время служил, днюя и ночуя в подразделении, не видя ни рассветов, ни закатов, и даже и не думая начинать писать… А вот в этой к тому моменту я уже буду более-менее раскрученным писателем. Даже с моим явно не слишком большим талантом. Потому что сейчас писать в жанре фантастики и не быть мегавостребованным — просто невозможно! Не смотря на всё пренебрежительное отношение к этому жанру представителей, так сказать, «большой» или «настоящей» литературы… Дефицит фантастики даже сейчас уже такой, что с полок сметается всё, что издаётся! А у меня и на куда более конкурентом рынке получилось выйти в топы. Ну ладно — в топики… Но для работы на книжном рынке США и других англоязычных стран — требуется хороший язык. Нет, без местного редактора точно не обойтись — но с ним же нужно как-то взаимодействовать. И иметь на чём взаимодействовать. То есть нужен текст, уже переведённый на английский. И этот перевод я бы хотел сделать сам. Потому что кто лучше меня будет знать мой собственный текст и мысли, которые я хочу передать с его помощью? Да и, в общем, языки тоже не помешают. Я в прошлом был фанатом путешествий. Мы с моей Алёнкой объехали более шестидесяти стран, побывали на всех континентах кроме Антарктиды… ну а на этот раз я собирался не только исправить этот недостаток, но и ещё больше расширить географию поездок. Например, в будущем будут организовывать экскурсии на Северный полюс на атомных ледоколах. Правда стоили они просто конски… Но, если деньги будут — почему бы не сплавать и не свозить детей? Сами подумайте — сколько в мире детей, которые к окончанию школы успеют своими глазами повидать и Северный и Южный полюса планеты? Как у них после этого будут работать мозги? Насколько для них расширятся рамки возможного и интересного? Как они станут воспринимать мир? А если они кроме полюсов увидят ещё и остров Пасхи, и Венецию, и Байкал, и Фудзияму, и Вупперталь с его подвесной дорогой, и Ключевскую сопку, и мангровые заросли Суматры, и крымский Мангуп, и Мачу-пикчу, и Ангкор-Ват с Красноярскими столбами? Вот то-то и оно… Так что я поставил себе задачу освоить наиболее распространённые языки на приличном уровне.

Что же касается каких-нибудь более профильных учебных заведений, ну относительно той стези, которую я для себя избрал — того же Литературного института, например, то я относился к ним довольно скептически. Увы, человечество так и не освоило технологию создания писателей. Поэтому, в отличие от медицинских, инженерных и военных вузов, подавляющее большинство выпускников которых становились именно врачами, инженерами и офицерами, из лона Литературного института выходили отнюдь не писатели, а в первую очередь и в основном, критики и редакторы. То есть, по итогу, КПД этого учреждения было чрезвычайно низким. И большая часть выпускников, которыми они, типа, гордились, как правило, проявили свои таланты гораздо раньше своего туда поступления.

— М-м-м… скажите, а тут есть институты, где можно получить хорошее языковое образование? — осторожно уточнил я. Яков Израилевич удивлённо воззрился на меня. Мол, а тебе-то это на хрена? Я поспешно пояснил:

— Хочу стать переводчиком!

Зам директора окинул меня сожалеющим взглядом после чего покровительственно похлопал по плечу.

— Конечно есть! В университете есть факультет иностранных языков. Да и в педе, насколько я помню тоже преподают. Если хочешь — я уточню.

— Да, был бы благодарен…

Короче в Питере у меня всё прошло просто отлично. И с родственниками мы тоже повстречались. Я всем подарил по своей первой книжке, а мама гордо заявила, что мы приехали заключать договор на вторую. Батя же блеснул своим кандидатством. Так что приняли нас не только как родных, но и как равных. Несмотря на то, что мы, к сожалению, не жили в таком прекрасном городе как Ленинград! Я помнил — проскальзывал, бывало, у питерских, временами, этакий снобизм…

Так что обратно домой я вернулся окрылённым. А в начале февраля мужскую половину нашего класса вызвали повестками в военкомат, откуда отправили получать приписное свидетельство. Полтора десятка пацанов в одних трусах метались между кабинетов с бумажками в руках, нервного подгыгыкивая и краснея перед медсёстрами. Причём, вне зависимости от того, молодые они были или старые. Я же чуть не нанёс поликлинике существенный ущерб, едва не сломав спирометр. Объём лёгких у меня оказался ого-го — за шесть тысяч кубиков! Заметно больше, чем в прошлой жизни. Вероятнее всего благодаря бегу и плаванью. Вот аппарат и перекосило. Едва потом наладили… Но, если честно, это мероприятие привело меня в несколько нервное состояние. Потому что у меня, почему-то, напрочь вылетело из головы, что уже меньше, чем через два года СССР введёт войска в Афганистан. А мне до момента исполнения восемнадцати лет и, соответственного, моего неизбежного призыва в «непобедимую и легендарную» осталось максимум три года с небольшим. То есть «за речку» я попадаю почти гарантировано. С таким-то набором разрядов и умений. Пусть даже часть из них уже и, типа, не действующая. Причём, попаду я туда не как офицер, а в качестве рядового пушечного мяса. Чего мне категорически не хотелось… Нет, дело было не в трусости. За свою прошлую жизнь я не раз доказал и себе, и окружающим, что отнюдь не трус. И под пулями ходил, и вообще считался специалистом по выполнению некоторых не очень-то простых и весьма деликатных задач. Так что о страхе речи не шло. Просто… очень не хотелось погибнуть зря. Ни за что. Впустую. А про афганскую войну можно было говорить только в подобных терминах. Потому что её слили. То есть сначала вошли, вляпались, положили пятнадцать с лишним тысяч человек плюс ещё сколько-то числящихся пропавшими без вести, десятки тысяч были ранены и искалечены, а потом просто сбежали оттуда, поджав хвост… Причём, предав и бросив союзника!

И как-то исправить это было невозможно. Потому что, точно так же, но уже гораздо позже, в то же самое вляпались уже и «идеально демократические» американцы со своей эффективной (куда там «совку»!) рыночной экономикой, мощнейшими ЦРУ с АНБ со всеми их возможностями и аналитическими службами и сверхсупервысокотехнологичной армией. Войска из Афганистана они вывели, насколько я помнил, где-то в середине или конце двадцатых, после чего Кабул взяли талибы. Причём, почти бескровно и без особых боёв. Казни начались уже после…

На первый взгляд приписали меня нормально — в ГСВГ. То есть группу Советских войск в Германии. Но мне было совершенно ясно, что это ничего не решает. Во-первых, афганской войны ещё нет, а вот когда она начнётся — все предварительные приписки полетят вверх тормашками. А, во-вторых, призывать меня будет явно не местный военкомат, а тот, рядом с которым будет располагаться моё место учёбы. То есть, если всё получиться — какой-то из ленинградских. И что уж тогда там решат — бог знает.

А в конце апреля я вылетел из секции бокса. Тренеру надоели мои постоянные отлучки, к тому же я начал заметно отставать от лидеров, быстро набирающих матёрость и силу удара, и он поставил вопрос ребром. Или-или. Или я прекращаю регулярно исчезать и начинаю отдавать все силы тренировкам, или бросаю занятия в секции. И, поскольку я не собирался бросать ничего из того, из-за чего мне и приходилось пропускать занятия в секции, я посчитал честным сказать тренеру большое спасибо и уйти. Так было правильно. Ну а затем наступило девятое мая, и мы с моей Алёнкой вновь оказались ранним утром на прохладном ветру рядом с бюстом маршала Победы. Хотя пока его никто так не называл. Ко мне подошёл Пастухов, который специально приехал из Москвы чтобы, так сказать, меня поддержать, и спросил:

— Ну как, готов?

Я покосился на бледную от волнения Алёнку — мы с ней, если честно, где-то с месяц назад уже пробежали марафонскую дистанцию. Тайком. Вдвоём. На стадионе. После чего она отходила почти две недели попутно получив дикий нагоняй от Ирины Алексеевны. Ну а я — ничего. Оклемался дней за пять. За время которых как раз очередной раз пропустил занятие на секции… После чего повернулся к Первому секретарю ЦК ВЛКСМ и твёрдо ответил:

— Да!

Глава 15

Я стоял перед зеркалом и задумчиво рассматривал себя. А что — неплохой пацан получился. В прошлой жизни я к девятому классу уже настолько посадил зрение, что постоянно носил очки. А сейчас со зрением всё в норме. Хотя читал ненамного меньше, чем тогда. Да ещё и писал. Ну, то есть, печатал на пишущей машинке. Спорт рулит? Скорее всего… Да и росточка чуть прибавилось. Там я дорос до ста восьмидесяти восьми сантиметров, а тут уже сейчас упёрся в сто девяносто. А уж про грудь и говорить нечего — и мышца заметно прибавилась, и лёгкие на шесть с лишним тысяч кубиков добавили своё. Ну и морда вполне себе симпатичная. Хотя это не совсем моя заслуга — родители постарались. А вот то, что раскачан неплохо — это уже моё. Вон даже кубики пресса на животе видны. Не Шварцнегер, конечно, но это и не нужно. Зато — боксёр, самбист, пловец и, даже, гимнаст. По чуть-чуть. А ещё писатель и марафонец. Причём, официально! Потому что во время прошлогоднего Забега Победы, как теперь называлось это мероприятие, мне, кроме всего прочего, торжественно вручили удостоверение спортсмена-марафонца…

Мы добежали! Хотя последние два километра Алёнка держалась исключительно морально-волевых… Я, даже, некоторое время тащил её за руку, поскольку чувствовал себя получше, но тоже сильно устал. Похоже, кстати, ещё и потому, что, постоянно отвлекаясь на Алёнку, у меня никак не получалось запустить привычный «круговорот» энергии… Вместе с нами бежала и группа поддержки, наполовину состоящая из прошлогодних юных спортсменов, а наполовину из вполне взрослых. Но они тут были, скорее для массовки. Ну и для поддержки нас. Меня, кстати, так же пытались тащить и, даже, перехватить алёнкину руку, но я сердито рявкнул, а моя любовь просто шарахнулась от пытавшегося ей помочь парня, едва не грохнувшись на землю от резкого движения. Так что от нас отстали и просто бежали рядом, настороженно поглядывая в нашу сторону. Где-то за километр до «пушки», как этот памятник именовали все, проезжавшие по Киевскому шоссе, я прохрипел любимой:

— Похгехаём… ммжешь сма дбежать?

Она с полминуты не отвечала, хрипло дыша и только механически переставляя ноги, а потом с трудом сфокусировала взгляд на дороге и лишь после этого перевела его на меня.

— Хн-ма-х… — этот замысловатый звук, по-видимому, означал «да», потому что спустя ещё несколько секунд она вяло шевельнула рукой, похоже намекая, что я могу её отпустить. Я осторожно отпустил, продолжая при этом бежать, вывернув голову и постоянно поглядывая на неё. Блин, что ж так-то… Мы ж действительно пробежали с ней на стадионе всю марафонскую дистанцию. И тогда она под конец забега хоть и выглядела вусмерть заморенной, но точно не такой как сейчас. А ведь мы ещё не добежали… Может дело в том, что сейчас мы, скорее всего, бежали быстрее, чем в тот раз? Нет, не потому, что у нас было какое-то «зачётное» время — главное было просто добежать. Но бежавшие вместе с нами спортсмены, похоже, эдак, исподволь, заставили нас взвинтить темп. Не специально. Просто они-то явно привыкли бегать быстрее. И, время от времени, самопроизвольно «срывались» на более привычный темп. Ну а мы, раз за разом, чисто инстинктивно, поддавались на подобные «провокации», потихоньку прибавляя и прибавляя…

Как бы там ни было, уже перед финишем, я снова схватил Алёнку за руку. Не для того, чтобы тащить, а чтобы бежать вместе. Я чувствовал, что ей это точно нужно. Так что последние метров сто мы бежали рука в руке… И, похоже, у тех спортсменов, которые бежали вместе с нами, была установка дать нам первыми пересечь финишную ленточку. Потому что только этим я могу объяснить то, что это сделали именно мы с Алёнкой. Остальные точно сохранили больше сил и вполне могли перед финишем ускориться. Но не стали… Ленточка, была чисто символической, потому что её держала в руках пара каких-то импозантных мужчин в костюмах. Один из них, судя по внешности, был евреем или армянином, а второй, похоже, русским. Причём оба казались смутно знакомыми. Но сил разглядеть их поподробнее у меня просто не было. А когда мы с Алёнкой, всё так же — взявшись за руки, сорвали грудью натянутую ими ленту, вся толпа, собравшаяся на площадке рядом с «пушкой», разразилась аплодисментами…

Все, что происходило с нами дальше, осталось у меня в памяти как в тумане. Меня обнимали, жали руку, похлопывали по плечу… мне совали в лицо микрофон, я что-то говорил, причём путаясь и перевирая те слова, которые должен был произнести и которые заучивал… меня шатало, кружилась голова и слегка тошнило… а потом всё это закончилось. И мы с любимой уснули на заднем сиденье дедовой «Волги», на которой он повез нас домой. Ну да, его сюда допустили — единственного из всей нашей семьи. А когда проснулись… бли-и-ин! Как же это было больно! Алёнка реально плакала, когда сумела-таки кое-как разогнуться и выбраться из машины, после чего, кряхтя и постанывая, поковыляла в сторону своего подъезда. А я… был не лучше. Единственное, что не плакал. Хотя очень хотелось… Болело всё. И везде…

И только уже вечером, в программе «Время», я неожиданно узнал, что мне, оказывается, вручили удостоверение спортсмена-марафонца. Причём сделал это сам Виталий Георгиевич Смирнов, член Международного олимпийского комитета от СССР и заместитель председателя оргкомитета Игр XXII Олимпиады 1980 года в Москве. Он был одним из тех двух мужиков, которые держали ленточку. А вторым, которого я принял за армянина или еврея оказался… слава богу я сидел, а то бы точно упал — Чрезвычайный и Полномочный посол королевства Испания в Москве, а также вице-президент Международного Олимпийского комитета маркиз Хуан Антонио Самаранч! Он нам тоже что-то там вручил. Уже, вроде как, от Международного Олимпийского комитета. Или ещё какой-то международной спортивной организации. Но что именно я не запомнил… Н-да, похоже, несмотря на то, что забег состоялся девятого мая и был, типа, посвящён юбилею Победы, «наверху» решили придать ему больший крен именно в рекламно-спортивную составляющую. Мол, нам не просто так доверили провести Олимпиаду, а заслуженно — смотрите все, у нас тут даже школьники марафонские дистанции бегают… Вот интересно — пока я занимался спортом сам по себе, жилы рвал, старался, носился высунув язык из одной секции в другую, то всё время болтался где-то там, внизу, никому не интересный. Ну, если только, как объект для манипулирования и шпыняния… Но стоило вокруг моей деятельности появиться некоторому «политическому», ну, или, скорее, пропагандистскому «душку», так рядом начали такие фигуры возникать и такие дела разворачиваться — что меня нынче оторопь берёт!

Впрочем, похоже, это вообще стандартный вариант. А лозунг: «Спорт вне политики» — действительно всего лишь лозунг, ни на что реально не влияющий. Политика рулит! Я ведь прекрасно помню как наших спортсменов наотмашь мочили за «лютый допинг» при том, что число американцев с англичанами, которым та же самая WADA выдала разрешения на те же самые допинговые препараты вполне официально — превышало число всех наших, против которых хотя бы выдвигались обвинения, в разы! Есть в правилах WADA такая иезуитская формулировочка «в терапевтических целях». Мол больные они шибко, эти спортсмены, и помереть могут если лекарствами не зальются. Надо войти в положение… А то, что эти лекарства на две трети состоят из того же самого допинга, за который других спортсменов дисквалифицируют направо и налево — не имеет отношения к делу. Что назначил врач — то спортсмен и пьёт. А все неудобные вопросы просто не замечаются. Не слышат их…

Я вздохнул и, отвернувшись от зеркала, принялся одеваться. Кроссовки, брюки, джемпер, кожаная куртка — пришлось раскошелиться и обновить прикид. У фарцы. Увы, в двухсотую секцию ГуМа меня никто за ручку не привёл и не махнул широким жестом — мол ни в чём себе не отказывай. Так что пришлось распотрошить сберкнижку и ухнуть на обновки почти тысячу рублей. Одни кроссовки стоили сто двадцать. А Алёнкино джинсовое платье потянуло почти на двести. Но деваться было некуда — за границу едем. Или, как тут некоторые говорят: «В заграницу». А у советских собственная гордость…

Тот забег, который я придумал, скорее, в качестве инструмента продвижения своей первой книжки, неожиданно и как-то резко изменил мою жизнь. Я никогда не собирался профессионально заниматься бегом. Да и вообще бегать начал больше для того, чтобы прокачать то своё ощущение энергии. Впрочем, пока это у меня не очень-то и получилось. Так, кое-какие сдвиги были, но не больше. А в прошлой жизни я бегать не любил. Совсем. Да и в этой я не столько полюбил именно бегать, сколько то ощущение, когда меня наполняла энергия. Оно же, отчего-то, лучше всего приходило даже не с занятиями ушу, а именно с бегом… А после забега к «пушке» мою жизнь вообще взяло, да и, махом, развернуло так, как я даже и думать не смог. И чего из всего этого выйдет пока было непонятно…

Во-первых, про нас сняли фильм. Документальный… Ну, не совсем про нас, а, в целом, про то, как страна готовиться к Олимпиаде-80. Но про нас с Алёнкой там было очень много. Чуть ли не треть фильма… Она, кстати, в кадре больше молчала и улыбалась. И почти никто не догадывался, что она при этом жутко злилась. Моя любовь никогда не хотела становиться публичной фигурой, а тут на тебе — и интервью берут, и на экран тянут… Но от её присутствия фильм, несомненно, выиграл. Она всегда была симпатичной, в прошлой жизни многие сравнивали её с Клаудией Кардинале и-и-и… не сказал бы, что в пользу итальянки. Но тогда я познакомился с ней, когда ей было уже двадцать два и она перешла на последний курс МГРИ имени Орджоникидзе. Сейчас же ей было только пятнадцать. И в настоящий момент, возможно, ещё и благодаря спорту, она больше напоминала не Клаудию Кардинале, а Жизель Оливейру. Этакий худенький, обаятельный кузнечик с огромными глазами… Так что присутствие в кадре подобной красотки фильм явно украсило.

Во-вторых, в сентябре нам с Алёнкой пришло приглашение на участие в заграничном марафоне. Недалеко. В Чехословакии. В Кошице… В прошлой жизни мы с любимой не один раз проезжали через этот небольшой городок. Ну по нашим меркам, конечно — так-то он в Словакии второй по величине… И, даже, несколько раз останавливались в нём на ночлег. Как правило, это происходило в конце августа или в начале сентября, когда мы, обычно, возвращались на машине домой из Греции. Но мне даже и в голову не приходило, что тут устраивают марафоны. Ан нет! Оказывается, марафоны здесь проводятся ажно с тысяча девятьсот двадцать четвёртого года. Более того — Кошицкий марафон считается старейшим в Европе! И вот на один из таковых нас с Алёнкой и пригласили. Несмотря на то, что по возрасту мы не подходили, потому как в марафоне, официально, можно было участвовать только с восемнадцати лет… Но тут сработали две вещи — во-первых, то, что Чехословакия, как и все остальные страны социалистического содружества, принимала активное участие в подготовке и медийной раскрутке Олимпиады-80. Ну, поскольку это была первая Олимпиада, которая должна была пройти в социалистической стране. А там, где в дело вмешивается политика — многие правила и запреты становятся неважны… И, во-вторых, свою роль, как выяснилось, сыграли те «корочки», которые нам вручил маркиз Самаранч. Дело в том, что они были нам вручены от лица то ли МОК, то ли Международной федерации любительского спорта, как сейчас именовалась IAAF, и, типа, их наличие официально делало нас полноценными спортсменами.

Так что, после нескольких собеседований в разных «органах», от КГБ и до ЦК ВЛКСМ со спорткомитетом на пару, нам эту поездку таки одобрили. А что, всё в тему — и соцстрана, и юные спортсмены из страны так активно готовящейся к Олимпиаде-80, и едем только вдвоём, то есть все остальные члены семьи остаются здесь. То есть какая-никакая страховка тоже в наличии… Ну и то, что я писатель так же сработало. Мол, меньше дурацких мыслей в голове будет. Потому как это музыканту или, там, балеруну за границей есть чем зарабатывать — их искусство вненационально и понятно любому, а писателю, который пишет исключительно на русском языке и не владеет в должной мере ни одним иностранным, нигде кроме как в СССР или, как минимум, в сфере влияния Советского союза, зарабатывать не получится. Потому что девяносто процентов русскоязычных проживают именно здесь… Причём, это не я так решил. Это мне так объяснили. Ну, то есть, не совсем объяснили — скорее намекнули, но о-очень прозрачно. Типа, Набокова из тебя, мальчик, точно не выйдет. Как ни старайся. А что-то более простое и менее талантливое на Западе ну совсем не нужно — своего подобного до жопы… Впрочем, с иностранными языками они не угадали. Я уже почти полгода как занимался с репетитором английским. Мне ж поступать! И именно на языковый. А с тем, как английский преподают в советской школе — туда лучше не соваться. Бесполезняк! И это ещё я сейчас учился в нормальной школе с приличными учителями. В прошлый раз нам английский преподавали кто только не попадя — от биологички до старшей пионервожатой. Более-менее хорошая учительница пришла только классе в восьмом… Так что пришлось договариваться с репетитором.

Моя репетиторша — Майя Аверьяновна оказалась дамой весьма строгой. Ну реально шаг вправо/шаг влево — расстрел. Так что гоняла она меня как сраного рекса… Но зато я, к настоящему моменту, уже начал как-то разговаривать на английском. Сейчас у нас во время занятия с ней русский язык вообще не применялся. Даже её просьбы принести воды или мои — отлучиться в туалет, были только на английском. И ничего — справлялся… Более того где-то с месяц назад я рискнул попытаться перевести на английский одну из своих любимых песен: «Вспомните, ребята!» Сухарева и Берковского. Её для меня в прошлой жизни доча выучила. И исполняла очень проникновенно. А я сидел, слушал, и, временами, пускал слезу… Дело в том, что к тому моменту, как я её услышал, у нас «ушла за грань» почти четверть нашего курсантского батальона. Первые погибли ещё в первый же год после выпуска, в Афгане, потом был Сумгаит и Баку, затем Таджикистан, две Чеченские. Вот меня и проняло. Вспомнил всех, кто ушёл, наш курсантскую жизнь, ну и того… Я эту песню потом наизусть выучил. А уже здесь — вспомнил, подобрал аккорды и потом исполнял деду и его друзьям, когда они собирались на двадцать третье февраля и девятое мая. Да и для танкистов тоже пел… Ну а тут вот загорелось перевести. Криво-косенько, конечно — потом Майя Аверьяновна, считай, почти половину слов наисправляла, но, несмотря на это, в общем и целом мою работу одобрила. Хотя, скорее, как метод языковой тренировки, а не как полученный результат… Как бы там ни было — английский у меня уже довольно неплохо сдвинулся с мёртвой точки.

Алёнка сначала ехать отказалась наотрез. Сказала, что ей хватит и последнего забега, после которого она отходила больше месяца. Я-а-а… прямо настаивать не стал. Несмотря на то, что мне настойчиво порекомендовали ехать именно в составе «команды». Поскольку мы с ней смотрелись очень фотогенично… Но я решил, так сказать, зайти с фланга. Так, при поездке в посольство Чехословакии, за анкетами и перечнем документов, выпросил там несколько журналов и каталогов чешских товаров, после чего подсунул ей. Потом купил себе у «фарцы» пару чешских кроссовок «Botas» и похвастался ими перед любимой. Затем совершил набег на «Власту», прикупив там немножко чешской бижутерии, которая ценилась в СССР если не на вес золота, то где-то близко, и, опять же, поздравил ею любимую. А затем ещё намекнул, что для поездки «заграницу» решил слегка распотрошить свою сберкнижку… Короче устоять перед подобным не смогла бы ни одна девушка Советского союза. Ну и моя любовь тоже, наконец, сдалась! Но я понял, что это точно наш последний совместный забег. Ну, как минимум на такую дистанцию. Вот не её это вид спорта. Совсем… Впрочем, вряд ли нас вдвоём отпустили бы куда-то за пределы стран соцсодружества. Так что и расстраиваться особенно не о чем.

В аэропорт нас с Алёнкой отвёз дедуся. Нет, поначалу собирались ехать все, но из нашего городского управления одной весьма глубинной конторы поступил звонок, в котором было рекомендовано, так сказать, всё прощание осуществить на месте. Потому что в аэропорту планируется съёмка для выпусков новостей, на которую уже имеется утверждённый сценарий. И слёзы прощания с обнимашками со стороны родителей там не предусмотрены…

Дальше была официальная часть, короткое интервью новостям, погранконтроль и погрузка в самолёт до Праги.

В Праге нас встретили и отвезли сначала в посольство, где прошёл очередной инструктаж о том, как себя вести и что говорить, а потом в Социалистический союз молодёжи Чехословакии, где состоялась короткая пресс-конференция с нашим участием, на которой я и озвучил всё, что было написано на бумажке, врученной нам в посольстве. После чего нас ждал роскошный подарок. Потому что нас посадили в машину и устроили экскурсию по Праге.

В прошлой жизни Чехия была первой нашей с Алёнкой зарубежной страной, которую мы посетили в своей жизни. Произошло это в начале «нулевых». И, как потом говорила моя любимая — Чехия очень надолго «съела» у нас всю эмоцию. Там было так кукольно-красиво, что позже, во время поездок в Англию, Францию или Германию, мы реагировали на все их туристические красоты куда как спокойнее… И это уже в то время, когда путешествие за границу не было чем-то из ряда вон выходящим, и в открытом доступе имелось просто море информации о «зарубежье». А в ту же Прагу даже были дешевые автобусные туры, половину состава которых, обычно, составляли бабушки-пенсионерки… Здесь же мы приехали практически из-за «железного занавеса». Причём, «железным» он был в первую очередь именно в области информации. Ибо все граждане СССР должны были быть твёрдо уверены в том, что они живут в самой богатой, справедливой и высокоразвитой стране мира… Так что о Чехословакии вообще, и о Праге в частности, школьники нашего возраста знали только две вещи. Первая — это то, что недобитые гитлеровцы, оккупировавшие Прагу, напрочь отказались сдаваться после подписания капитуляции фашистской Германии. Поэтому девятого мая, то есть уже после победы, нашим войскам из состава Первого Украинского фронта, пришлось идти на помощь восставшей Праге под призывы чешской радиостанции: «Руда армада — на помос!», как об этом нам рассказывали в школе. И, вторая — то, что в шестьдесят восьмом году буржуазные недобитки на деньги и при помощи агентов империализма попытались устроить в Чехословакии антисоветсткий мятеж. Причём, вот это нам, в основном, сообщили уже во время инструктажа перед выездом. И предупредили, что надо быть бдительными и опасаться провокаций…

Немудрено, что и в этот раз моя любимая, увидев Карлов мост, Староместскую площадь с ратушей с Пражским орлоем и Тынским храмом, а также Пражский град с Кршижиковыми фонтанами, пришла в полное восхищение. И вечером, на ужине в отеле, прижавшись ко мне, шепнула на ушко:

— Ох, как бы я хотела здесь жить…

Я усмехнулся и, оглянувшись украдкой, обнял её и шепнул в ответ:

— Жить мы будем дома, в России, но вот приехать сюда… Позже. На пару-тройку месяцев. Пожить. Семьёй. С детьми… Почему бы и нет?

Алёнка оторвалась от меня и полоснула по мне просто пылающим и восторженным взглядом, а потом буквально выдохнула:

— Обещаешь?

Я же серьёзно ответил:

— Да, — после чего добавил: — Просто дай мне немного времени. Окончу институт, обустроюсь — и всё у нас будет…

До Кошице мы добрались только вечером следующего дня.

Причём, в аэропорту Праги, я, так сказать, потерял свою «попаданческую» девственность. То есть написал «письмо Сталину». Вернее, написал, а если быть точным, переписал я его чуть раньше — вечером, в гостинице, на бумаге, которую стырил в местном Социалистическом союзе молодёжи. А конверт купил во время нашей экскурсии. Когда выделенный нам местными «соцсомольцами» гид соловьём заливался перед Алёнкой… Изначально же оно было написано дома. На английском. Так что в отеле я его переписал… Потому что никак не рассчитывал, что смогу стырить или купить бумагу с конвертом. Я вообще собирался бросить его ещё в московском аэропорту. Аэропорт — воздушная гавань, десятки тысяч людей проходят, камер пока нет — хрен отследят… Но при отлёте сделать это не получилось. Не смог улучить момент. Всё время был на глазах. Так и летел потом с конвертом в кармане, отчего слегка подсасывало под ложечкой. А ну как захотят обыскать и обнаружат? Страшно было — жуть. Потому что если не дай бог обнаружат — все планы псу под хвост! А ведь его ещё обратно везти? Или плюнуть и уничтожить? Но уничтожать жутко жалко… Я ж над ним столько трудился — писал, потом вычитывал, причём со словарём. А после проверил по отдельным выражениям с Майей Аверьяновной. Ну по тем, которые можно было безопасно вставить в какие-нибудь другие тексты. Вот я и вставлял… А, в конце, так же по отдельным выражениям сверил по газете «Нью-Йорк таймс». Моя репетитор использовала несколько её позапрошлогодних номеров в качестве учебных пособий, заставляя меня переводить из них различные статьи и заметки… Впрочем, было совершенно ясно, что даже после этого текст у меня получился весьма безграмотный.

А тут, когда во время пресс-конференции удалось стырить несколько листков из лежащей на столе пачки, у меня всё и забрезжило… Ибо бросить в ящик, в Праге письмо, написанное дома — это, наоборот, оставить толстый след. И формат конверта не тот, и бумага спокойно отслеживается по химсоставу. Да и другие какие приметы и заморочки точно есть. Я когда-то читал, что при расследовании какого-то дела наши органы смогли выяснить не только откуда письмо было отправлено, но, даже, отделение почты, в котором купили конверт, и магазин канцтоваров, в котором купили бумагу. Так что и конверт, и бумагу я покупал в Москве с учётом этого знания. Но это в Москве… А вот если оно будет на местной бумаге и в местном конверте — это уже совсем другой коленкор. Тут и безграмотность тоже может быть в тему. Типа местный чех писал. Ну, или, кто-то из западных, но не англоговорящих туристов, которых тут было не в пример больше, нежели в любом городе СССР. Даже в Москве и Пите… то есть пока ещё Ленинграде…

Адресовано письмо было в советское посольство, адрес которого я запомнил, когда нас туда привезли. Причём, машинально. Наши с Алёнкой тренировки памяти принесли свои плоды… Содержание же письма представляло из себя сведения о подготовке в США провокации, ставящей своей целью «втянуть СССР в Афганистан». То есть заставить Советский союз ввести войска в суверенное государство и показать всему миру, что с пятьдесят шестого и шестьдесят восьмого года ничего не изменилось. И Советский союз — всё то же агрессивно-неуклюжее государство, предпочитающее все вопросы решать военной силой… А, кроме того, под маркой борьбы против «агрессивных устремлений социализма», организовать бойкот Олимпиады-80, сорвав проведение этого спортивного события и развернув по всему миру мощную пропагандистскую компанию.

Если честно, я не особенно надеялся на то, что это принесёт хоть какой-то результат. Мне просто нечем было подтвердить содержащуюся в письме информацию, и этим заставить тех, кто прочитает моё письмо, относиться к нему серьёзно. Я ж практически ничего не помнил — ни решений и телодвижений мировых лидеров, ни имён шпионов и предателей. А если кого-то и помнил, например тех же Гордиевского или Калугина, то без каких бы то ни было ключевых дат. То есть совсем не факт, что они УЖЕ таковыми являются. А если ещё нет — то, как бы от подобных упоминаний не стало бы хуже. Вот возьмут и проверят их по полной, после чего, убедившись, что эти ребята чисты, аки стёклышко, возьмут и допустят их к ещё более секретным сведениям… Да я даже из маньяков помню одного Чикатило. Но он — и вот это я знаю точно, орудовал уже в восьмидесятых! Хотя с точными годами — опять полный голяк. Так что с точки зрения подтверждения — полный голяк. Вследствие чего это письмо, скорее всего, сочтут очередным бредом сумасшедшего, которые регулярно сообщают правительствам и компетентным органам о том, что землю захватили инопланетяне или что некие агенты облучают их квартиру невидимыми лучами из соседнего окна. Но не сделать хотя бы попытки я не мог…

Кошице был забит толпами людей, приехавших на марафон, среди которых, к моему удивлению, было очень много иностранцев из капстран — немцев, австрийцев, французов, шведов, американцев и, даже, финнов. Как их занесло так далеко на юг, я не понял…

После заселения в отель, в котором нас, естественно, разместили в разных номерах, мы с Алёнкой и нашими сопровождающими, один из которых был из посольства, а другой от «соцсомольцев» погуляли по городу, центр которого был тоже вполне себе заполнен историческими зданиями, но, против Праги, естественно, не тянул. Потом немного посидели в кафешке на улочке, которая, как я помнил, называлась очень забавно — «Главная». Денег у нас было в обрез, поскольку нам разрешили поменять на кроны всего по пятьдесят рублей и большую часть их мы уже потратили на прогулке по Праге, во время которой нам встретилось и несколько универмагов, в которых моя любимая развернулась по полной… но на пару чашек кофе у нас ещё оставалось. После чего вернулись в гостиницу. А на следующее утро вышли на старт.

Народу на старте было много. Не меньше тысячи, а то и нескольких… Поскольку мы тут были кем-то вроде VIP-гостей, хотя и, похоже, самого низшего уровня из таковых, к нам «подтянули» нескольких корреспондентов, один из которых был родной, советский. Алёнка восторженна прощебетала на камеру как она восхищена Чехословакией и как ей здесь всё нравиться, я солидно подтвердил это, но снисходительно заметил, что Пражский град, конечно, впечатляет, но самая крупная и самая красивая средневековая крепость Европы находится, всё-таки, в Москве и называется Кремль. После чего к нам неожиданно, подрулил какой-то тип с микрофоном, на котором были крупные буквы DF.

— Извините, — обратился он ко мне с довольно заметным акцентом, но при этом вполне чисто и крайне доброжелательно улыбаясь, — можно мне задать вам несколько вопросов?

— Да, пожалуйста, — так же доброжелательно кивнул я, посчитав, что это кто-то из того пула, который согласован с нашим посольством. Однако, следующий вопрос однозначно показал, что это не так.

— Скажите, а вам не стыдно находиться на земле, свободу которой в шестьдесят восьмом раздавили советские танки?

Я замер. Блин, дядя, ты-то откуда взялся? Типа приехал делать репортаж о марафоне? Ну так делал бы — а то вылез тут… мальчика развести захотел? Ну тогда — не обижайся.

— Знаете, — медленно начал я, ловя взглядом нашего куратора от посольства, который уставился на нас, буквально помертвев от ужаса, — я не слишком понял кто вы и откуда, но должен вам сказать, что теми танками, которые действительно растоптали свободу этой страны, были немецкие танки. Но мы, славяне — русские, словаки, чехи и так далее, самый талантливый, умный, стойкий и свободолюбивый народ Европы, вышвырнули их отсюда. Причём, это произошло приблизительно в эти дни — в октябре сорок четвёртого. Тогда здесь бушевало Словацкое национальное восстание, на помощь которому именно через эти места прорывались советские танки. Тут неподалёку есть Дуклинский перевал, а рядышком город Свидник, в котором есть музей, посвященный той бойне на перевале, которую устроили советские танкисты нацистской сволочи. Там эти танки представлены. Поинтересуйтесь — до Свидника тут километров девяносто всего…

Дядечку перекосило, и он отпрыгнул от меня как чёрт от святой воды. А я зло усмехнулся. Я ж упоминал, что не раз ездил этим маршрутом. Так что и в музее успел побывать, и у памятника на Дуклинском перевале фотографировался. Ну, на котором наша «тридцать четвёрка» давит гусеницами немецкую «четвёрочку», уныло опустившую вниз ствол орудия… А вот интересно, это всё в прямом эфире шло или как? Впрочем, хрен кто там поймёт, что я тут болтал на русском… А в следующее мгновение ко мне подскочил наш куратор и оттащил в сторону.

— Фу-ух… молодец! — он сорвал с головы кепку и вытер вспотевшее лицо. — Молодец — хорошо врезал немцу. Только не надо больше, хорошо? Не говори больше ни с кем… ну кроме тех, кого я сам к тебе подведу. Ладно?

— Да я что хотел, что ли? — пробурчал я. — Я ж думал — этот как раз из ваших…

Короче, когда мы вышли на старт — меня потряхивало. А адреналин просто из ушей пёр. Так что я наклонился к Алёнке и тихо прошептал:

— За мной не тянись — беги как сможешь.

Её глаза сразу же стали испуганными. Одна, среди такой толпы, в чужой стране… Но мне точно надо было сжечь адреналин. Так что я виновато улыбнулся и произнёс:

— Выбесил меня этот немец, — после чего наклонился и коротко чмокнул в щёку. — Всё будет хорошо, не волнуйся. Если совсем плохо станет — просто переходи на шаг или вообще сходи с дистанции и иди к финишу, хорошо?

Она нервно сглотнула, но затем молча кивнула. А через несколько секунд раздался выстрел из стартового пистолета…

Октябрь в Европе, это совсем не то, что он же в России. Местный октябрь больше напоминает наш сентябрь. Если вообще не август. Потому что здесь пока ещё большая часть деревьев стояла зелёными. Хотя вчера наш сопровождающий из «соцсомольцев» рассказывал, что какие-то из Кошицких марафонов стартовали в снегу. Но, слава богу, этот год оказался тёплым… Тот молодой чех или словак вообще нам буквально уши прожужжал про этот марафон. Он и такой, он и сякой, он и старейший, и такие известные бегуны в нём участие принимали, и сякие… А с особенной гордостью он привёл слова тренера легендарного эфиопского бегуна Абебе Бикила (да-да, того самого, который выиграл какой-то олимпийский марафон, пробежав его босиком), шведа Онне Нисканена: «В Бостоне марафонцы соревнуются. Биться они едут в Кошице».

Биться я здесь, в Кошице, совершенно не собирался. Даже после того, как этот немец меня разозлил. Но как-то оно со старта пошло само собой. Меня просто подхватила энергетика толпы, и я впал в какой-то транс. Энергия во мне просто плескалась и ходила волнами — то, едва не захлёстывая меня с головой, то уходя в ноги, отчего они делались какими-то лёгкими, невесомыми… Когда пошли на второй круг, я, в какой-то момент, оказался в одиночестве. Где-то впереди меня бежала какая-то группка спортсменов, которую я понемногу догонял, а те, с кем я бежал до этого, как-то потихоньку отстали. Ноги и руки работали сами собой. А голова была чистой и свободной от мыслей. Мне просто было хорошо!

Короче, этот марафон я, неожиданно для себя, выиграл…

Домой мы вернулись на три дня позже, чем планировалось. Потому что после моей победы на марафоне меня сразу же закружил целый сонм всякого разного — интервью в газетах, выступления на радио и телевидении. Причём, на телевидении я подсуетился и, в разговоре, вставил, что я, кроме того, что спортсмен — ещё и писатель. И что у меня вышло уже вышло две книги, и готовиться к изданию третья. Ну да, там же, в «Лениздате». Она была продолжением второй. Циклы и романы с продолжением здесь пока были не то что не очень модны, но считались прерогативой маститых писателей. Для молодых же нечто подобное считалось вызовом. Но в оставленном мной будущем это было стандартной практикой. Так что я привык писать именно так. И две моих первых повести, которые потом составили мою первую книжку, так же были написаны как продолжение одна другой… А под конец завернул, что ах как мне жалко, что чешские читатели не имеют возможности познакомиться с моим творчеством. Потому как пишу я в очень популярном жанре — фантастике… После чего меня тем же вечером отыскал представитель чешского молодёжного издательства и сходу предложил заключить договор на издание моей книжки в Чехословакии. Ну да на это и был расчёт.

Договор я подписал. А также, открыл счёт в чешском сбербанке, на который мне потом должны будут перечислять гонорар в чешских кронах. Вернее, часть гонорара, причитающуюся именно мне. То ли пять, то ли пятнадцати процентов… Всё остальное забирало государство. Но и это было очень круто! Потому что возможность легального доступа к любой иностранной валюте для СССР было сродни манны небесной. Ибо просто даже купить валюту было чревато «уголовкой». За подобное, квалифицируемое как «валютные спекуляции» давали от трёх до пятнадцати лет с конфискацией, а если в особо крупных размерах — то и смертную казнь! И хотя валюта соцстран котировалась куда ниже долларов, марок, франков или фунтов стерлингов, она обменивалась на совсем другие чеки[5] главным в этом было совершенно другое. Как просветили меня местные «соцсомольцы», иностранный гражданин, имеющий счёт в чехословацком банке, имел право вполне себе законно обменять в этом банке валюту своего государства на чешские кроны… Эта норма, естественно, была принята больше под европейцев — австрийцев, немцев, швейцарцев, ну чтобы получить в распоряжение государства побольше того, что здесь и сейчас пока ещё вполне заслуженно именовалось «твёрдой валютой», но данный закон никаких разделений между валютами и иностранцами не делал. Так что я под него тоже вполне попадал. То есть я получал возможность совершенно легально поменять рубли на кроны не ограничиваясь нормативами, спускаемыми Госбанком СССР! Так что при следующей поездке в Чехословакию, буде она, конечно, состоится, мы будем уже не так сильно ограниченны в финансах. Ну, если сможем провезти с собой некоторое количество рублей, что тоже, после определённого порога, было вполне себе уголовным деянием. Ибо вывозить рублки за границу тоже не очень-то разрешалось.

На сам же гонорар я особенно не рассчитывал. Увы, население Чехословакии всего около пятнадцати миллионов человек. Так что вряд ли меня издадут тут хоть сколько-нибудь большим тиражом. И гонорар будет соответственным. Особенно, если помнить, что я получу от него весьма небольшую часть…

Мой разговор с «немцем» имел свои последствия. Как выяснилось, репортаж действительно шёл в прямом эфире. И кое-кто из тех, кто его смотрел, знали русский язык. Более того, несколько немецких коммерческих телестудий, фрондёрствующих в сторону федеральной власти, потом ещё и «перепостили» его, причём уже с переводом. Так что в ФРГ разгорелся скандал, который докатился и до нас. Меня вызвали в органы, немножко поругали, немножко похвалили, но, от греха подальше, за границу больше решили не выпускать. И это не смотря, даже, на то, что чехи выпустили-таки мою книжку и пригласили автора на старт продаж… Да я узнал о том, что моя книжка вышла на чешском вообще случайно! Ну не сволочи ли?! Но деваться было всё равно некуда. Выехать за границу советский человек мог только имея так называемую «выездную визу», которая выдавалась только с разрешения, как это называется, компетентных органов. А по поводу меня у них была строгая установка «стоп»! Так что я сидел и не дёргался.

В мае я снова побежал. Но уже не марафон, а эстафету. На этот раз за организацию ставшего уже традиционным (как-никак уже третий раз проводится) Забега Победы взялись куда более компетентные люди, так что всё было устроено по куда более высокому разряду. Во-первых, очередной раз изменился сам маршрут. Теперь мы стартовали от «пушки», а финишировать должны были в Москве, у Кремля, рядом с могилой Неизвестного солдата, до которой от места старта было около семидесяти пяти километров. Вследствие чего решили сделать не забег, а эстафету. То есть, кроме всего прочего, это была ещё и такая прозрачная аллюзия на весьма скоро стартующую эстафету олимпийского огня… Во-вторых, забег стал международным. Потому что бежать эту дистанцию должны были представители всех пятнадцати республик и всех стран СЭВ и Варшавского договора. Ну почти. По-моему, от Югославии и Румынии никого не было… Причём, меня, похоже, начали потихоньку оттирать в сторону от этого, вроде как, моего начинания. Потому что я должен был лишь стартовать, а вот пересечь финишную ленточку под вспышки фотоаппаратов и прямую трансляцию телевидения доверили какому-то совершенно левому типу. Но я был не в обиде. В конце концов, я и не собирался постоянно заниматься всеми этими забегами. Да и бегом вообще. У меня на мою жизнь были совершенно другие планы…


Конец 1 книги.


Вот и закончена первая книжка. Вторая в работе. Но до того момента, как она начнёт выкладываться, пройдёт ещё некоторое время. Спасибо всем кто был со мной, кто купил, а особенно тем, кто подарил награды. Искренне тронут. Ну и в качестве благодарности, а так же для затравки маленький кусочек второй книги:https://author.today/work/129810

Nota bene

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги:https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?
Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/127751

Примечания

1

В 1991 году за рубеж из СССР было совершено 10 819 турпоездок. Из всего СССР. То есть из всех 15 республик. И во все страны. От социалистических Болгарии или Чехословакии и до Индии или Японии. Хотя подавляющее большинство из них, конечно, в страны соцсодружества — от Болгарии до ГДР и Польши. И это, кстати, был рекордный показатель. Например, в 1985 таких поездок было 4 500, а в 1975 — 2 500. Для сравнения в РФ в не самом удачном для туризма 2015 году (в конце 2014 курс рубля упал практически в два раза), за рубеж с туристическими целями было совершено 12 с лишним миллионов поездок.

(обратно)

2

«Чёрными» называли рабочие субботы.

(обратно)

3

Конвенты — встречи писателей, художников, критиков, журналистов, актеров и режиссёров, а так же любых других любителей фантастики регулярно организующиеся из года в год. Начали проводиться ещё в конце тридцатых годов в США. Например, один из наиболее престижных конвентов — «Worldcon», на котором вручается престижнейшая премия «Хьюго», проводится с 1939 года. Имеют место быть практически в любой стране, в которой достаточно много любителей фантастики. Так, в весьма небольших Финляндии и Болгарии проводится по два конвента в год. В России постоянно проводятся несколько конвентов. Старейшим является «Аэлита», действующая с 1981 года. Кроме неё в Москве проводятся «Роскон», «Бастион», в Санкт-Петербурге — «Интерпресскон» и «Странник», в Казани — «Зиланткон»… и так далее.

(обратно)

4

Касьян Николай Андреевич — врач-остеопат, народный врач СССР, популярнейший мануальный терапевт позднего СССР и начала СНГ, настоящий «гуру» остеопатии тех времён.

(обратно)

5

Чеки Внешпосылторга были этаким аналогом наличной валюты, хождение которой в СССР было строжайше запрещено. Они номинировались в рублях и существовали трёх типов: «сертификаты с синей полосой» — выплачивались гражданам, работавшим в странах СЭВ (коэффициент зачисления на счёт 1:1); «сертификаты с жёлтой полосой» — выплачивались загранработникам, работавшим в странах с неконвертируемой валютой, то есть в третьем мире, например, Индии, странах Африки и т. д. (коэффициент 4,6:1) и «бесполосые сертификаты» — выплачивались работавшим в странах с СКВ (коэффициент 4,6:1). Так что, например, «Волга» ГАЗ-21 стоила 5 500 рублей в «синеполосых» и только около 1 200 рублей в «бесполосых» и «жёлтополосых» чеках. Так что, если считать через «чековый» курс, реальная курсовая стоимость рубля в СССР была 4 рубля 60 копеек за 1 доллар. А 62 копейки за доллар для граждан СССР были чисто виртуальной величиной.

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие и Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Nota bene
  • *** Примечания ***