КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471309 томов
Объем библиотеки - 690 Гб.
Всего авторов - 219816
Пользователей - 102150

Впечатления

Serg55 про Ланцов: Воевода (Альтернативная история)

надеюсь автор не задержит продолжение

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Любаня про Колесников: Залётчики поневоле. Дилогия (СИ) (Боевая фантастика)

Замечательно написано, интересно. Попаданцы, приключения, всё как я люблю. Читаешь и герои оживают. Отлично написано. Продолжения не нашла. Жаль. Книга на 5.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
vovik86 про Weirdlock: Последний император (Альтернативная история)

Идея неплохая, но само написание текста портит все впечатление. Осилил четверть "книги", дальше перелистывал.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Олег про Матрос: Поход в магазин (Старинная литература)

...лять! Что это?!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Самылов: Империя Превыше Всего (Боевая фантастика)

интересно... жду продолжение

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
медвежонок про Дорнбург: Борьба на юге (СИ) (Альтернативная история)

Милый, слегка заунывный вестерн про гражданскую войну. Афтор не любит украинцев, они не боролись за свободу россиян. Его герой тоже не борется, предпочитает взять ростовский банк чисто под шумок с подельниками калмыками, так как честных россиян в Ростове не нашлось. Печалька.
Продолжения пролистаю.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
vovih1 про Шу: Последний Солдат СССР. Книга 4. Ответный удар (Боевик)

огрызок, автор еще не закончил книгу

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Крушение империи (fb2)

- Крушение империи (а.с. Настоящее прошлое [Злотников] -2) 1 Мб, 286с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Роман Валерьевич Злотников

Настройки текста:



Роман Злотников Крушение империи

Пролог

— Тысячи лет! Тысячи лет Россия собирала вокруг себя земли и народы, вбирала их в себя, следовала путем Христа — несть для меня ни эллина, ни иудея, спасала от уничтожения и позволяла прирастать в числе. И за это все эти народы платили Россию любовью и верностью — грузин Петр Багратион сложил за нее голову на Бородинском поле, курляндец капитан Сакен, подорвал себя вместе с турками захватившими его корабль, якут Федор Охлопков грудью встал на защиту страны от немецко-фашистских захватчиков, был ранен двенадцать раз, но сам при этом уничтожил более четырехсот гитлеровцев, армянин Айвазовский прославил Россию в искусстве… Но потом пришли трое уродов — и разломали страну по живому! — депутаты, наконец-то, отошли от шока, вызванного моим поступком, вследствие чего гул голосов начал нарастать, так, что для того, чтобы меня услышали, мне пришлось все больше повышать голос:- И это предательство вскоре приведет к тому, что русских начнут резать, голыми и босыми выбрасывать из своих домов, насиловать, обращать в людей второго сорта, лишая их гражданства, а потом и заставлять совсем отказаться от своих предков, от своей национальности, принуждая становиться «Иванами, не помнящими родства». И когда это начнется — вспомните, что это сделали вы, Борис Николаевич! И будьте вы прокляты! — гул голосов окончательно превратился в рев. Сотни глоток надсаживаясь орали: «Долой!». Десятки депутатов с перекошенными лицами остервенело полезли на сцену, собираясь отшвырнуть меня от микрофона… но другие, пусть и уступающие им в числе, отчаянно сцепились с ними на ступеньках и у кромки сцены, давая мне возможность закончить свое спонтанное выступление.

— А еще — я хочу заявить… — я уже откровенно орал, — что не желаю иметь ничего общего с властью, уничтожающей мою страну. Потому что и тот осколок великой страны, который сохранил название Россия, с такими руководителями будет ввергнут в пучину разрухи и войн. Поэтому — вот! — я выхватил из кармана книжечку удостоверения депутата и одним движением разорвал ее. — Я отказываюсь от мандата депутата! — после чего развернулся и двинулся прочь от трибуны…

По большому счету я не сказал ничего особенно нового. Подобные речи с этой трибуны уже звучали. Ну, может, не совсем в таком виде и с таким всеобъемлющим набором предостережений, но звучали. Однако у всех, кто говорил об этом ранее, не было одного, главного аргумента, который имелся у меня. И как раз сейчас я шел мимо него.

Борис Николаевич Ельцин, первый Президент Российской советской федеративной социалистической республики, прибывший на заседание Верховного совета РСФСР дабы триумфально отчитаться о своей поездке в Беловежскую пущу, во время которой решением трех дорвавшихся до власти уродов был ликвидирован Советский союз, сидел на полу, держась за исцарапанную щеку, на которой наливался краснотой отпечаток моей ладони, и сверлил меня злобным взглядом…

Глава 1

— Ну что, как, нравится?

Я не стал отвечать, а повернулся к Аленке, слегка обалдело оглядывающейся по сторонам.

— Как тебе?

Она резко развернулась ко мне и быстро-быстро закивала. Причем глаза у нее были этакими восторженно-щенячьими…

Эту «однушку» в сталинском доме на улице, носящей имя революционера Бабушкина, нам подыскал подпольный «маклер» (они нынче все подпольные, поскольку официально такой профессии в СССР нет), на которого я вышел через того самого Якова Израилевича, заместителя директора «Лениздата». За свою работу денег он с меня взял довольно солидно — сто пятьдесят рублей, зато и квартиру подобрал просто супер. Она была, по советским меркам, полностью «упакована» — цветной телевизор, телефон, холодильник, причем не какой-нибудь там «Зил», а целый «Rosenlew», финская же сантехника, с тем самым, легендарным для этого времени голубым унитазом, магнитофон, правда бобинный, а не кассетный, но хороший, и комплект французской посуды «Luminarc». У нас в прошлой жизни так же была. Мы ее прикупили то ли в конце девяностых, то ли в начале двухтысячных. Потому что понравилась и оказалась вполне доступна по цене. Ну а здесь и сейчас она смотрелась просто пришелицей из другого мира… Естественно, что на мою любимую все это произвело неизгладимое впечатление. А она никогда не умела скрывать свои чувства. Вследствие чего почти все мои попытки поторговаться в прошлой жизни обычно заканчивались крахом…

— Сколько?

— Хозяин просит шестьдесят пять рублей в месяц, — с легкой усмешкой сообщил «маклер». Он прекрасно понимал реакцию моей любимой.

— Много, — я покачал головой. Блин, это действительно было много. Во-первых, район довольно отдаленный. Конечная остановка метро. По нынешним меркам почти окраина… Во-вторых — это не совсем «однушка». На самом деле это «двушка», но одна комната забита хозяйскими вещами (а вот интересно, что же они такого ценного туда положили, учитывая всю эту недешевую бытовую технику и обстановку?) и закрыта на ключ. Так что сдают они ее как однушку, но квартплату, а так же за отопление, воду и все остальное с нас будут брать именно как за «двушку». И пусть это сейчас стоит не слишком дорого, ну по сравнению с будущими временами, но тоже ведь деньги! «Маклер» покосился на мою буквально окаменевшую любовь, а потом, саркастически усмехнулся и развел руками.

— А давай, я доплачу тебе еще полтинник, а ты скинешь нам десяточку? — предложил я. «Маклер» задумался. Потом вздохнул.

— Я должен поговорить с хозяином, — после чего вышел в прихожую, где, на тумбочке, был установлен предмет вожделения многих и многих советских людей — телефон.

Нет, ходили слухи, что были какие-то города, в которых телефон можно было получить почти сразу же… то есть максимум в течение года. Во всех остальных городах и весях страны, очередь на телефон составляла от трех до, как бы, даже, и не пятнадцати лет. Ну, кроме партийных работников и сотрудников КГБ, которым телефоны ставились сразу. А вот уже всяким чиновникам от РОНО до минздрава приходилось уже ждать несколько лет. Вся же остальная часть советских граждан могла ждать своей очереди десятилетиями. Причем, даже те счастливчики, которым удалось разжиться собственной квартирой. Вернее, не даже, а именно они. Потому что на очередь для установки телефона сейчас можно встать только имея собственное жилье! То есть телефон в нашей великой стране был куда менее доступен, чем жилище. А в этой квартире он имелся. Ну круть же!

— Ром, а мы-ы… — робко начала Аленка, но тут из коридора послышался громкий голос «маклера»:

— Предлагает шестьдесят!

Я усмехнулся и, сделав шаг, высунул голову в прихожую. «Маклер» напряженно смотрел на меня. Я покачал головой и ткнул в него пальцем, после чего потер друг о друга указательный и большей пальцы правой руки. Мол, при такой скидке, мне-то какая выгода будет? «Маклер» досадливо сморщился и снова приник к трубке. Я же распрямился и снова повернулся к любимой. Она смотрела на меня взглядом голодного щенка. Похоже, ей очень хотелось пожить в этой квартире…

Школу я закончил с золотой медалью. Впрочем, если честно, это была не совсем моя заслуга. Последний год я, из-за, так сказать, загруженности по общественно-спортивной линии заметно сбавил в учебе. Но учителя продолжали все так же ставить мне отличные оценки. Уж не знаю, по старой памяти ли, либо им это кто-то аккуратно посоветовал. Ну или они сами решили, что лучше не идти на принцип, и не проверять как на это отреагирует вышестоящее руководство. В настоящее время люди очень хорошо умели, так сказать, держать нос по ветру, отлично разбираясь что, когда и при ком можно говорить или делать. Не все, конечно — правдорубы случались и здесь. Вот только судьба у них была куда более печальная чем при любом «капитализме»… Ну а экзамены у меня вообще приняли чисто формально. Потому что в тот момент я был занят активной подготовкой к VII летней Спартакиаде народов СССР. То есть за границу меня больше не выпускали, но «внутри», похоже, решили использовать по полной. А что: комсомолец, спортсмен, отличник — прям классический представитель советской молодежи! Подрастающая смена строителей коммунизма!

Подготовка у меня, кстати, строилась странно. Потому что, несмотря на то, что мне назначили тренера, он работал со мной, в основном, дистанционно. То есть он продолжал жить и работать в Москве, приезжая в наш городок максимум пару раз в неделю, я же тренировался дома. На местном стадионе. И, по большей части, без тренера. Как выяснилось, сейчас в марафонском беге тренеры исповедовали принципы айтишников моего времени: работает — не трогай. Вот меня и не трогали. Ну, почти… То есть у нас с тренером не было ни постановки какой-нибудь техники дыхания или работы ног, ни разбора возможных тактик бега, то есть ничего из того, чем я активно занимался на секциях что плаванья, что гимнастики, что самбо с боксом. Здесь же я просто бегал. Ну а тренер появлялся в основном для того, чтобы зафиксировать мои очередные результаты… Впрочем, может дело было в том, что для мира марафонского бега СССР я был, так сказать, приблудным. Этаким «политическим назначенцем» чья карьера, по всем прикидкам, должна скоро напрочь закончиться. Поэтому на меня и не обращали особого внимания. Настолько, что даже согласились с моим категорическим отказом от любой химии…

На Спартакиаде я так же побежал марафон. И, неожиданно для себя, пришел вторым. Причем, вторым я, как выяснилось, оказался за один забег ажно в двух соревнованиях, одно из которых было международным. И второе место в международном я чуть ли не с кровью вырвал у японца Сигеру Со, обойдя его даже не на секунду, а, буквально, на полшага. Что для марафона было почти невероятно… Победителем же обоих соревнований, слившихся в один забег, стал весьма именитый советский бегун Леонид Моисеев, который был более чем на десять лет старше меня. Но, если честно, я, вероятно, мог и выиграть. Потому что точно был способен еще прибавить. И, даже, хотел… Однако, к финишу мы подбежали довольно плотной группой, и когда я попытался из нее вырваться — меня слегка притормозили. Причем, похоже, специально. Уж больно неудачно для меня пересеклись моя траектория с траекторией еще одного нашего бегуна, который бежал в этой же группе. А когда я его обошел — прибавлять оказалось уже поздно…

Но я особенно не расстроился. Потому что, как ни крути, со спортом высоких достижений я свою жизнь вот точно не связывал. И поэтому был готов был в любой момент перестать этим заниматься и уйти в тень. Да, даже, и хотел бы! Но, увы, пока не удавалось. В первую очередь потому, что я, похоже, был все еще нужен той группе товарищей «наверху», которая зарабатывала на мне очки в неких аппаратных играх. И на мое мнение — хочу я этого или не хочу, им, по большому счету, было совершенно наплевать. Впрочем, с другой стороны, и плюшки мне от этого тоже перепадали, пожалуй, даже поболее, чем у остальных наших профессиональных спортсменов-любителей. В конце концов, из-за этого у меня сейчас практически не было проблем с изданием моих книг…

Из дверей, ведущих в прихожую, высунулась голова «маклера».

— В общем так — хозяин согласен, но только если вы заплатите сразу за год!

Аленка радостно вспыхнула. Она знала, что деньги у меня есть…

— За год? — я скептически покачал головой. — М-м-м… сразу не сможем. Нет сейчас таких денег. Если только к Новому году смогу собрать…

«Маклер» снова нырнул в прихожую. А я чуть постоял, а потом, поймав мысль, высунул голову к нему в прихожую и предложил:

— Если он скинет еще пятерочку, то я смогу к Новому году насобирать даже на два года, — и пояснил:- Где-то в конце ноября планирую заключить договор с «Лениздатом» на новую книжку. Так что к декабрю надеюсь получить аванс. И его как раз хватит.

«Маклер» окинул меня недоуменным и озадаченным взглядом. Похоже, несмотря на то, что я «пришел» к нему от Якова Израилевича, он никак не предполагал, что этот сопляк может оказаться еще и писателем. Но потом в его взгляде зажглось узнавание, затем понимание, после чего он снова приник к трубке…

Короче — мы договорились. Я вручил нашему удачливому «переговорщику» его заслуженные пятьдесят рублей, а так же еще двести за следующие четыре месяца, которые оставались до Нового года, чтобы он передал их хозяину, ну и написал расписку с обязательством в декабре выплатить оставшееся. И получил от него стопочку книжек с квитанциями на квартплату, электричество, телефон и так далее, а также комплект ключей. После чего он отчалил, оставив нас с Аленкой в квартире вдвоем.

Едва за ним захлопнулась дверь, как моя любовь с визгом бросилась мне на шею.

— Ура! Получилось!!! — после чего прильнула ко мне в поцелуе.

Я замер, с одной стороны буквально расплывшись, а с другой — постаравшись отстраниться подальше. Я ж не железный… А нам пока нельзя. По двум причинам. Во-первых, мы пообещали. Оба. Аленкиным маме и папе. Иначе бы ее ко мне в Ленинград одну не отпустили… Ну, то есть, ее и так не отпустили, потому что она приехала сюда вместе с братом. Причем, они остановились у родственников в Сосновом бору. А я пока жил в общежитии ЛГУ. Как и остальные абитуриенты. Несмотря на то, что все экзамены я уже сдал… Но, было договорено, что после того, как я разберусь с жильем, брат должен будет уехать, а она — остаться со мной до конца августа. И вот ради этого я и пообещал, что мы с ней ни-ни и ни за что! А, во-вторых, из-за того, что в старших классах школы существовало такое мероприятие как медосмотр, одним из главных элементов которого был осмотр девочек гинекологом. Причем, ни о какой конфиденциальности результатов этого осмотра и речи не шло… То есть, я не исключаю того, что официально они должны были быть именно конфиденциальными, но на самом деле это было совсем не так.

Советское общество вообще весьма бесцеремонно влезало в личные отношения. Причем, даже на официальном уровне. Профкомы, завкомы и парткомы регулярно рассматривали персональные дела своих членов на предмет соответствия их «моральному облику строителя коммунизма». И тех, кто не соответствовал, лишали премий, профсоюзных путевок, переносили отпуска с лета на зиму и так далее… В школе же это приводило к тому, что информация о том, что какая-то девочка уже, так сказать, «не девочка» мгновенно становилась известна всем. Причем, руководство школы считало себя вправе не только рассмотреть вопрос отхода «отдельных учащихся» от, типа, общепринятых моральных норм на педсовете, но и, даже, вызвать по этому поводу в школу родителей. Дабы, указать им на их упущения в воспитании. А то, как реагировали на подобную информацию сами «дети» — вообще отдельный номер. Стоило только по школе распространиться слухам, что какая-то девочка уже, того, «не девочка», то есть, соответственно, «дает», смешки, презрительные взгляды и обсуждения за спиной становились для нее меньшей из проблем. Впрочем, некоторые этим даже бравировали. Но моя Аленка точно была не из таких…

— Может пойдем погуляем? — предложил я, с трудом оторвавшись от любимой. Она с сожалением вздохнула и кивнула:

— Пойдем…

На факультет иностранных языков я поступил, считай, влет. Ну да с таким-то багажом… И дело было не только в поддержке сверху. Хотя и она, конечно, оказалась совсем не лишней. Но и без нее, багаж у меня оказался вполне хорошим. Во-первых — спартакиадовская медаль. Во-вторых, после победы на Спартакиаде я получил-таки звание мастера спорта. Причем, как бы смешно это не звучало, в той дисциплине, которой я никогда, так сказать, «официально» не занимался — в легкой атлетике. Спортсмены же при поступлении в любой ВУЗ всегда и везде пользовались немалыми привилегиями. Даже в США, скажем, капитан школьной футбольной команды мог рассчитывать на заметное снисхождение при поступлении, а уж у нас, из-за того, что ВУЗам было предписано вести активную общественную работу, которая заключалась в том числе и в выставлении команды на всевозможные межвузовские, городские и, даже, республиканские Спартакиады с этим было еще проще. В-третьих — мои книги и членство в Союзе писателей. Ну да, меня приняли. И, как и обещал Яков Израилевич, именно в Ленинградское отделение. Так что в число моих документов, которые я подал в приемную комиссию, вошло еще и письмо за подписью Первого секретаря Ленинградского отделения союза писателей Анатолия Николаевича Чепурова. Мы с ним познакомились как раз во время моего приема, и общался он со мной вполне благожелательно. Впрочем, скорее всего, он тоже рассматривал меня как некую «забавную зверушку», которую надо потерпеть, поскольку через нее, возможно, получится поиметь какие-нибудь преференции «сверху». Ну, или, отвести либо купировать возможные неприятности. Были на это кое-какие намеки во время нашего общения… С таким набором «регалий» поступление становилась если не простой формальностью, то где-то близко. А я ведь еще и экзамены сдал на пятерки. Ну, те, которые мне нужно было сдавать. Я ж был золотым медалистом — а нам экзамены урезали наполовину, оставив только устные. Ну, то есть, наполовину это тем, кто поступал в наш универ и другие такие же самые знаменитые ВУЗы СССР типа Бауманки, МИФИ или МГУ. В остальные, то есть подавляющее большинство ВУЗов СССР, как мне помнилось, золотые медалисты вообще принимались без экзаменов… Впрочем, мои пятерки на экзаменах были не совсем честными. Потому что я не сдавал экзамены вместе со всеми и в соответствии со строгими правилами. Ответственный секретарь приемной комиссии пролистав мои документы, просто встала и буквально за ручку привела меня в пару кабинетов, где мне, без всяких билетов, задали несколько вопросов, после чего сказали:

— Ладно, давай экзаменационный лист… — впрочем, возможно дело было не в документах, а в каком-нибудь предварительном «звонке сверху». Телефонное право в СССР в настоящий момент вовсю цвело и пахло. Слава богу ко мне оно повернулось своих «ласковым» боком… Впрочем, точно я этого не знал. Да и не особо интересовался. Поступил — и ладно.

Так что в настоящий момент я, можно сказать, уже являлся студентом первого курса факультета иностранных языков Ленинградского ордена Ленина и ордена Трудового красного знамени университета имени А.А. Жданова… Ну, или, должен был вот-вот им стать. Хрен его знает когда у них там выйдет приказ о зачислении.

— Здесь погуляем или в центр поедем? — спросил я, когда мы вышли на улицу. — Можем и к Неве сходить.

От этого дома до Невы было метров семьсот. Ну, то есть, если считать до Володарского моста и идущего вдоль реки проспекта Обуховской обороны. Напрямую-то куда ближе. Но напрямую пришлось бы ломиться через кусты и газон.

— А давай ты мне покажешь где мы будем учиться! — с энтузиазмом предложила Аленка. Ну да, через два года, когда моя любовь окончит школу — она должна была поступать сюда же. Более того, по моим расчетам, заканчивать ЛГУ мы с ней должны были в одной группе и в один год. Потому что те два года, на которые я ее сейчас обгоняю, у меня заберет армия. Я усмехнулся.

— Ну поехали…

До «Ломоносовской» мы дошли минут за семь. Она пока являлась конечной станцией Невско-Василеостровской линии, но работы по ее продолжению уже шли. Ну а ближайшая к месту нашей будущей учебы станция метро «Василеостровская» располагалась на нашей же линии, так что переходить нам никуда было не надо. Более того, на этой же линии располагался и Московский вокзал. Что было весьма удобно с, так сказать, логистической точки зрения… А от «Василеостровской» до нашего факультета мы добрались вообще меньше чем за пять минут.

— Это университет? — несколько удивленно спросила Аленка. — Какой-то маленький. Вот Московский, ну который на Ленинских горах…

— Ну, ЛГУ вообще меньше МГУ, — с улыбкой пояснил я. — Но это не весь университет, а всего лишь факультет иностранных языков. Главное здание Ленинградского университета — это здание Двенадцати коллегий. Помнишь, что это такое?

Аленка на мгновение замерла, наморщив лоб, а затем осторожно кивнула.

— Это-о-о… вроде Петр I что-то такое учредил.

— Точно! — моя любимая всегда отлично помнила адреса, телефоны, пароли, дни рождения родственников и знакомых, имена актеров и актрис и их наиболее известные роли, а так же массу другой важной и нужной информации, но вот с историческими фактами у нее регулярно случались затыки… А вот со мной все было наоборот. Я мог напрочь забыть день рождения тещи или кого из друзей семьи, но то, что, скажем, Нойшванштайн построил король Баварии Людвиг II, который все детство и юность провел в расположенном рядом, но чуть пониже, на берегу озера Альпзее замке Хоеншвангау — я помнил наизусть. Не смотря на всю зубодробительность этих названий для русского уха…

— Он здесь недалеко, километра полтора идти — на Университетской набережной.

— А это какая улица?

— Шестая линия Васильевского острова.

— М-гум, — моя любовь глубокомысленно кивнула. — А экзамены ты здесь сдавал?..

Ну а вечером мы вернулись в, уже, «нашу» квартиру. Аленка еще раз обошла ее, пооткрывала все краны, форточки, дверцы шкафов, шкафчиков и тумб, а потом подошла ко мне и спросила:

— Ром, а вот интересно — откуда вот это все?

— Что все?

— Ну холодильник импортный, посуда… — ну да, по советским меркам квартира выглядела суперкруто. В это время даже советскую приличную посуду было достать очень непросто — в магазинах, по большей части, стояло что-то совсем уж общепитовское, вследствие чего лучшим подарком на свадьбу считался столовый или чайный сервиз… а тут такое иностранное роскошество! Я пожал плечами.

— Не знаю. Возможно, хозяин квартиры моряк дальнего плаванья. Или работает в каком-нибудь нашем посольстве за рубежом.

— Послом? — моя любимая удивленно округлила глаза.

— Не думаю, — рассмеялся я, — скорее поваром или завхозом. Для посла и площади маловаты, и ремонтик слабоват… А мы будем сегодня что-нибудь ужинать?

— Ой! — Аленка всплеснула руками и, развернувшись, ринулась на кухню, на ходу, как солдат по тревоге, одним движением накинув на себя нарядный синий передничек, скорее всего так же привезенный хозяином откуда-нибудь «оттуда». В нашем отечестве таких нарядных я не встречал. Если только кто сам шил…

Следующие две недели пролетели как молния. Мы гуляли по Питеру, сидели в кафешках, катались по каналам и Фонтанке на экскурсионных катерках, съездили на «Метеоре» в Петергоф, и на электричках в Гатчину и Пушкин. А также посетили всех родственников как с моей, так и с ее стороны. И я впервые так щедро тратил свои гонорары на всякую мелочь за эти две недели ухнув на билеты, посиделки в кафе и сувениры почти двести рублей. При том, что средняя зарплата в стране не дотягивала и до ста двадцати.

А потом наступила пятница, двадцать четвертое августа, вечером которого мы с ней сели в купейный вагон «Красной стрелы» и отправились домой. Мне нужно было забрать кое-какие вещи, да и повидаться с родными перед началом учебы было не лишним, а Аленке… ее ждал девятый класс.

Вот так и прошло мое лето — в экзаменах, соревнованиях и странном целомудренном сожительстве с восьмиклассницей))).

Дома все было хорошо. Родители уже переехали обратно в мою комнату, так что на этот раз размещаться в гостиной пришлось уже мне. Сестра готовилась к школе и расстраивалась, что на ее первом в жизни первом сентября не будет меня. Она меня очень любила. Но, с другой стороны, ее уже начали потихоньку доставать примером старшего брата — красавца и умницы… о чем она мне грустно поведала. Ну а я рассмеялся, потрепал ее по волосам и пообещал вечером рассказать ей на ночь сказку.

— А ты с Аленкой сегодня гулять не пойдешь? — вскинулась она.

— Сегодня — нет, — заявил я. Вечер приезда мы решили полностью провести в семьях. Общением друг с другом за две последних недели мы немного насытились. Хотя и я, и она точно знали, что стоит мне сесть на поезд, как мы тут же начнем отчаянно скучать друг по другу…

Первое сентября в этом году выпало на субботу. Так что из дома я выехал в четверг, тридцатого августа. Утром. Потому что за предыдущие два дня созвонился со всеми своими знакомыми в Москве и договорился с ними встретиться, сообщив, что хочу им подарить свою новую книжку. До того было совсем некогда, сплошные напряги — экзамены, соревнования, поступление, Аленка… Так что из города я выехал нагруженный как ишак. Ну дык только семье уже, увы, покойного маршала Бабаджаняна я вез целых четыре книжки — одну Аргунье Аршаковне и три всем трем ее внучкам, которые подросли и стали настоящими красавицами. После смерти Амазаспа Хачатуровича отношения у нас как-то потихоньку наладились и потеплели. А ведь еще были Лора Саркисовна, зам директора «Молодой гвардии», Пастухов и около десятка разных других знакомых, которым я реально был благодарен за участие в моей судьбе. Так что вес книг, которые я волок, был чуть ли не в два раза больше, чем вес всех остальных моих вещей, которые я взял с собой в Питер…

С Борисом Николаевичем мы пообщались довольно хорошо. Он отодвинул свои дела и велел секретарше сделать нам чаю с баранками, поблагодарил за книгу, уважительно покрутил в руках мои серебряные медали, но по некоторым признакам я почувствовал, что я для него уже, типа, потихоньку становлюсь посторонним. Отработанным материалом… Нет, чувствовалось, что он хороший человек и поэтому вряд ли вот так возьмет и разорвет наше общение, как-то исчезнет, перестанет отвечать на звонки и со мной знаться. Более того, не исключено, что он и дальше будет не против как-то мне помочь. Ну если это будет не очень обременительно. Сделать короткий звонок. Подписать письмо. Либо еще что-то этакое, не слишком напряжное и не делающее его по серьезному обязанным кому-то в тех кругах, в которых он вращался. Но не более… Увы, наши интересы уже разошлись и чем дальше, тем этот разрыв будет становиться все больше и больше. Ну да и хрен с ним! Я и так получил от нашего общения чуть ли не на порядок больше, чем рассчитывал. Шутка ли — я только закончил школу, а уже имею в активе три изданных книги, членство в Союзе писателей и звание мастера спорта. И пусть я, вроде как, все это сделал сам, то есть мои книги никто за меня не писал и марафонские дистанции не бегал — без поддержки я бы точно не добился ничего подобного. Ибо какие бы у тебя не были собственные таланты и способности, в СССР здесь и сейчас все решал такой ресурс, как «блат». Без него было никуда. Совсем. Мы в будущем даже и слово такое забыли почти, а здесь оно было на устах у всех. Блат был нужен на всех уровнях — от ЖЭКа, поликлиники и мебельного магазина и до горисполкома с райкомом партии… И Борис Николаевич мне его обеспечил. То есть не только он, конечно — и Амазасп Хачатурович мне много помог, да и не он один, но, во многом, именно благодаря Пастухову мои таланты были замечены, оценены и мне было дозволено использовать их почти без ограничений на благо советской страны, социалистического образа жизни и-и-и… группы руководящих товарищей, которым мои успехи и достижения как-то помогли упрочить свое положения во властных структурах. Надеюсь, достаточно серьезно для того, чтобы они меня не забыли напрочь уже завтра…

Первого сентября занятий на факультете не было. Зато была торжественная часть. Сначала всех первокурсников собрали перед главным зданием университета, после чего состоялся митинг, который открыл сам ректор. Кроме него выступило еще несколько человек, среди которых оказался и наш декан, и какой-то тип из Смольного.

Наша группа оказалась по большей части девчачьей — из шестнадцати человек девушек было одиннадцать. И я сильно порадовался тому, что, в отличие от остальных, не стал сегодня наряжаться по полной, упаковавшись в «официалку» — белую рубашку с галстуком и темно-серую «пару» фабрики «Большевичка». Так что подавляющее большинство оценивающих девичьих взглядов скользило по мне достаточно равнодушно. А вот парочку других парней — высокого блондина весьма «нордической» внешности, «упакованного» в фирменный джинсовый костюм от старины Страуса и кроссовки «Puma», и отчаянно рыжего типа, одетого еще ярче — в цветастую «битловскую» рубашку с вызывающе оранжевым галстуком, кожаный пиджак и все те же неизменные джинсы, явно оценили куда выше. Вот и хорошо. Меня любимая дома ждет. Если же меня начнут «атаковать», то хрен я с той гормональной бурей, которая бушует в моих венах, смогу в подобном окружении удержаться.

— Мальчик, а ты откуда?

Я обернулся. За моей спиной стояло две невысоких девчушки-подружки, вроде как из моей группы. Одна постройней вторая… пофигуристей. Ну нет в этом возрасте полных или некрасивых, нет! Все девочки в семнадцать лет желанны и привлекательны, все, без исключения! Чтобы они там о себе не думали…

— Я? Из Подмосковья?

— Оу! А чего в Москву не стал поступать?

— Ну-у-у… так получилось.

Девчонки переглянулись. Потом та, что постройней, улыбнулась и, сделав хитренькие глаза, сообщила:

— Мы тут решили всей группой сразу после того, как отпустят, в кафешку сходить. Ну, познакомиться получше. Сбрасываемся по рублю. Ты как, с нами?

— По рублю? — я картинно задумался. Мне же надо создавать отрицательный имидж — ботана там, заучки, нищеты подзаборной… ну чтобы не особенно цеплялись. А то я ж в таком цветнике не выживу… Но и не врать при этом. Ну, или, хотя бы свести вранье к минимуму. И сам не люблю, и чревато запутаться. Так что так, намеками — чтобы все остальное сами напридумывали.

— Хорошо! — я решительно махнул рукой и полез в кармана за деньгами. Они у меня специально были сложены рулончиком и перетянуты резинкой от бигудей. Причем, состоял этот маленький рулончик исключительно из рублей и трешек… Девчонки понимающе переглянулись и начали смотреть на меня покровительственно. Им все было ясно — типичная деревенщина из какого-то Зажопинска (недаром город не назвал), поступивший в универ только за счет свинцовой задницы и собиравшийся продолжать и здесь делать то же самое. Неперспективен ни с какой стороны! То есть ни в качестве мужа, ни просто позажигать пока учимся…

В кафешке я продолжал играть все ту же деревенщину, сев в стороне и почти не вступая в разговоры. Зато блондин с рыжим тут просто царили. Они сорили деньгами, заказав каждый по пузырю шампанского, а потом и еще по бутылке вина для наших дам, активно обсуждали зарубежные музыкальные группы, громогласно объявляя одни гениями, а вторые — полным отстоем. А когда я, улучив момент и внутренне хохоча про себя, влез и сказал, что мне тоже нравится современная музыка, например, «Песняры» или Муслим Салгомаев, оба замолчали и уставились на меня с таким презрением во взглядах, что мне, даже, пришлось отвернуться, чтобы не заржать уже в голос… Ну а самым пиком был момент, когда начали обсуждать предстоящую поездку в колхоз.

Ну да, уже с понедельника весь первый курс отправлялся на месяц помогать колхозникам убирать выращенный урожай. Ну, или, наоборот, как едко пошутили в одном из фильмов, повесив в кадре плакат: «Товарищи колхозники — поможем студентам убрать урожай»». Увы, эта была неизбывная действительность СССР. Там, в покинутом мною будущем я не раз читал возмущенные посты некоторых деятелей, насчет того, сколько сотен тысяч комбайнов, тракторов, картофелекопалок или сеноуборочных машины выпускалось ежегодно в СССР. И какими убогими цифрами может похвастаться нынешняя Россия. Так вот, выпускаться-то они выпускались, но со жратвой в стране при этом была большая проблема. Такая, что по осени, на ее заготовку выходил чуть ли не весь советский народ. Даже анекдот такой был: «Для решения какой комплексной проблемы в СССР создавалась группа из следующих специалистов: математик, физик, биолог, инженер, врач, архитектор, экономист, юрист, философ? Для уборки картофеля в колхозе…» В битву за урожай вступали все. Армия создавала целые автоколонны и отправляла на помощь колхозам и совхозам десятки сводных батальонов. В колхоз ехали профессора и ученые, рабочие и работники культуры, повара и парикмахеры. Разнарядка спускалась на все уровни…

Как бы там ни было, абсурд ситуации с самым передовым в мире советским сельским хозяйством, в которое вбухивались и огромные средства, и гигантские ресурсы, был очевиден всем. Просто более взрослые принимали это как неизбежность, а вот собравшиеся за нашим столиком новоиспеченные ленинградские студенты были преисполнены возмущения. Рыжий так просто вибрировал. Блондинчик презрительно цедил фразы. Я же… ну сами посудите — как я мог упустить такой момент? Так что, очередной раз улучив, когда в обсуждении возникла пауза, я с мечтательным вздохом, произнес:

— Эх, кабы на капусту отправили — то хорошо б было. Капуста легко берется. Топориком чок — и все. И пожрать ее сразу можно. А картоху копать — замаемся… — после чего за столиком установилась ошеломленная тишина. Но я на это не отреагировал, устремив взгляд вдаль. Типа мечтал о капусте…

— Кхм, девочки, я думаю нам пора уже заканчивать сегодняшние посиделки, — спустя где-то полминуты прервал установившуюся тишину рыжий, после чего несколько картинно бросил:- Если кому в сторону Кировского — могу подвезти. Я на машине…

Глава 2

— Марков… Марков! МАРКОВ!

Я вздрогнул и резко развернулся. Отчего Танька Бирницкая, наша староста группы, налетела на меня очень чувственно впечатавшись в мою грудь своими весьма впечатляющими сиськами. Это было… возбуждающе. Так что я даже слегка отодвинулся. С ноября, когда ко мне на школьные каникулы приезжала моя любовь прошло уже больше месяца, так что я уже давно снова был на взводе…

Ну да, мы с Аленкой того… нашли возможность, так сказать, помочь друг другу. Без нарушения слова, данного ее родителям. То есть она до сих пор по гинекологическим признакам все еще оставалась девушкой. А друг другу — потому что она у меня всегда была очень заводной. Взрывной, прямо скажем! Так что ей точно было не менее, а как бы не более сложно чем мне.

Моя маска «тупой деревенщины из Зажопинска» продержалась всего два месяца. Хотя к моменту ее окончательного раскрытия то, что я «леплю горбатого» подозревало уже больше половины группы. И только «рыжий» с «блондинчиком», вокруг которого скучковалось еще человек шесть — пара прихлебал из парней и четыре девочки из породы активных охотниц за «жирными» женихами, продолжали отпускать в мою сторону разные тупые шутки. На которые я «поддавался». Правда, зачастую, так, что окружающие ржали больше с них, а не с меня… Но самый шок для «блондинчика», оказавшегося сыном какой-то важной тетки из райпотребсоюза Кировского района, произошел, когда Линка Полубоярова, которая, по общему мнению, была первой претенденткой на титул королевы красоты нашего курса, а то и всего факультета в целом, во время одной из спонтанных вечеринок, отказав ему, во время белого танца взяла и пригласила меня. Увы, Линка оказалась не только красавицей, но и умницей. Так что раскусила она меня одной из первых. Да и немудрено было. Я же не столько скрывался, сколько стебался…

Как бы там ни было — этот ее поступок принес мне целую кучу проблем. Нет, не с Линкой. Когда я мягко, но решительно, отказался от чести стать ее рыцарем, сообщив ей, что у меня уже есть невеста, она слегка обиделась. Все-таки она действительно была яркой красоткой и совершенно не привыкла к отказам. Так что следующий месяц она меня демонстративно игнорировала. Но сам факт того, что на меня обратила внимание подобная красавица, послужил спусковым крючком интереса ко мне со стороны остальных девчонок, которые принялись и, так сказать, вертеть передо мной хвостами, и копать, пытаясь разузнать кто я такой на самом деле. Причем, чем больше я старался держать дистанцию — тем сильнее со стороны прекрасной половины питерского студенчества просыпался охотничий интерес. А уж когда кто-то, похоже через какие-то родственные связи, сумел одним глазком заглянуть в мое личное дело и обнаружить там, что я золотой медалист, то есть точно, не «тупая деревенщина», а также серебряный призер Спартакиады народов СССР — этот интерес взлетел до небес. Так что теперь вы можете себе представить, как он повысился после того, как выяснилось, что я еще и писатель…

Короче, к моменту приезда Аленки я был уже на грани. Потому что гормоны никуда не делись. А дров поблизости не наблюдалось. Хотя я и пытался изнурять организм всеми возможными способами. Ну кроме пьянок. Потому что выпей я хоть чуть-чуть в той компании, которая буквально на мне висела — и-и-и… кто его знает, чем бы… кхм… да хрен там — я ТОЧНО знаю, чем бы это закончилось. И, скорее всего, даже не с одной. Зато физнагрузки у меня были — мама не горюй! Я каждый день пробегал по десять километров минимум, а по выходным доходило и до двадцати пяти.

Так что буквально в первый же вечер по приезду я по-быстрому провел ликбез с моей любимой после чего… Так, без деталей! Это наше личное дело, которое никого больше не касается… Короче, нам было хорошо. И это «хорошо» было все остальные дни до ее отъезда. А так же почти две недели после него. Во всяком случае в эти две недели все попытки меня соблазнить я отбивал легко и с шутками. А вот потом гормоны опять начали брать свое. И кружившие вокруг меня «охотницы» это заметили. Вот и Бирницкая, сволочь такая… явно же не просто так влетела в меня своей грудью. А еще староста, блин!

— Ну чего еще?

— Тебя в деканат вызывают! — этак призывно-злорадно хлопая глазками с модными густо-синими тенями на веках, сообщила мне Танька. После чего снова прижалась грудью к моей руке.

— В смысле?

— А я знаю? Мне из секретариата сообщили, что срочно хотят тебя видеть. Я тебя уже полчаса по всему факультету ищу!

— Так я лабу сдавал! — сообщил я, мягко, но решительно освобождая руку из весьма м-м-м… приятного плена. Но чур, меня, чур… Танька фыркнула и махнула рукой.

— Короче давай — лети мухой!

Пока поднимался по лестнице в деканат, поглядывал в окно. Стылая и дождливая ленинградская зима два дня назад, наконец-то, сменилась настоящей русской. Ну не совсем — влажность в воздухе чувствовалась, но зато выпал снежок, укрыв все нарядным белым покрывалом. И хорошо! А то до Нового года всего три дня осталось. Ну а до приезда моей Аленки вообще один. Даже меньше! Сегодня вечером ее брат должен посадить мою любовь в поезд, а завтра утром я встречу ее на Московском вокзале.

В приемной декана его секретарша окинула меня крайне любопытным взглядом, после чего кивнула подбородком в сторону мощных двустворчатых дверей кабинета.

— Проходите!

— Разрешите? — я замер. Поскольку декан был не один. Рядом с ним за большим столом для совещаний сидело еще трое каких-то мужиков. Причем, сам декан сидел именно с ними, а не на своем месте — в кресле за большим двухтумбовым столом.

— О, Роман! — он вскочил на ноги и с радушной улыбкой двинулся ко мне. Я слегка напрягся. Потому как хоть он действительно меня знал, столь уж близкими и теплыми наши с ним отношения точно не были. Ну вот сто процентов!

— Проходи! Вот, знакомься, товарищи специально подъехали с тобой пообщаться.

И вот тут мне реально поплохело…

Всю последнюю неделю я находился в некотором напряжении. Потому что двадцать пятого декабря наши войска так и не вошли в Афганистан. Ну, или, об этом пока просто не было объявлено. Хотя это было бы странно. А сегодня уже двадцать восьмое — и до сих пор никаких следов… Ну, не то, чтобы совсем. Проскальзывает в новостях об «оказании всемерной помощи народу Афганистана», но вот о том, что эта помощь военная — никакой информации. Это что же — у меня получилось?! Был бы рад… До сего момента. А вот появление этой «делегации» в кабинете декана нашего факультета сильно напрягло. Неужели меня вычислили?!!

Я сглотнул и попытался взять себя в руки. Нет, не могли они меня вычислить — ну точно нет же! Если бы вычислили — пришли бы раньше. Да и вряд ли меня в этом случае стали бы…

— Добрый день, Роман, вам привет от Бориса Николаевича! — поднялся из-за стола один из гостей — достаточно молодой и такой… улыбчивый мужик. — Я — Голованов Василий. Секретарь Ленинградского областного комитета ВЛКСМ по…

Я медленно выдохнул. Точно не вычислили! Потому что на хрен бы тогда КГБшникам нужен был бы «комсомолец»? Так что причина для вызова другая. Поэтому нужно быстренько успокоиться и выслушать товарищей… Уф, как сердце-то колотиться. Едва из груди не выскакивает… так — успокоиться, я сказал!

— М-м-м… спасибо большое. Ему тоже большой привет, — я несколько деревянно дошел до стола и, повинуясь жесту еще одного из гостей — прилизанного мужика вполне среднестатистически-чиновьичего вида, присел на стул. — Всем добрый день.

Объяснение того, что от меня хотят, заняло не очень много времени. И повергло в полное недоумение.

— Эм-м-м… а я-то тут при чем? — обалдело поинтересовался я после того как мне изложили вопрос.

— Ну как же? — вскинулся тот самый «прилизанный» который, похоже, был главным из этой тройки. — Во-первых, вы уже участвовали в подобном мероприятии. В Кошице…

— Ага, после чего меня даже на презентацию моей книги, которая вышла в Чехословакии, не пустили, — несколько сварливо отозвался я.

Главный слегка нахмурился.

— Этот вопрос мы решим…

— Да не в этом дело, — отмахнулся я. — Кто я такой-то? Я ж никто. Не именитый спортсмен, не какая-нибудь известная личность — обычный студент. Зачем я вам там?

— Неправильная позиция, — наставительно вскинув палец произнес главный. — Вы — представитель молодого поколения советских людей, строителей коммунизма. Комсомолец! Общественный активист! Вы же были инициатором Забега Победы? Ну вот… Опять же — отличник! Школу окончили с золотой медалью… К тому же почему это вы не спортсмен? Во-первых, вы выиграли марафон в том же Кошице. Во-вторых, ваша серебряная медаль на Спартакиаде.

— Две! — влез третий. Он, похоже, представлял спорткомитет. А главный продолжил идеологическую накачку:

— Сейчас в мире складывается очень непростая…

Короче, как выяснилось, в Афганистан мы, все-таки, влезли. Но, типа, совсем не так, как в прошлой истории. Уж не знаю, мое ли письмо послужило причиной, или какие-то внутренние процессы сработали как-то слегка не так, как в моей прошлой реальности, но на этот раз, вместо того чтобы ввести в страну сороковую армию СССР ввел туда части спецназа и воздушно-десантных войск. В очень ограниченном количестве… Насколько ограниченном мне, естественно, никто не сказал, но уж точно не восемьдесят и, даже, не сорок тысяч человек. Намного меньше! Но и этого оказалось достаточно для того, чтобы США начали поднимать бучу по всему миру. Ну и разговоры о бойкоте Олимпиады так же начались. Вследствие чего, в «верхах» озаботились планами противодействия этому. И вот, в одну из тех самых голов, которые эти планы и разрабатывали, пришла идея наряду со всем прочим отправить советских спортсменов поучаствовать в различных любительских и полупрофессиональных соревнованиях по всему миру. Именно любительских! То есть не включенных в официальные календари спортивных ассоциаций, а то и вообще проводящихся по тем видам спорта, которые были не включены в олимпийский перечень. Ну, типа, тех же триатлона (если, конечно, он уже был) или любительских марафонов… Причем, туда было решено отправить не ключевых спортсменов, которые были сейчас загружены подготовкой к Олимпиаде, а не включенных в предолимпийский тренировочный цикл. Ну чтобы не сбивать с панталыку «костяк» советского спорта и не отвлекать его от подготовки к Олимпиаде… И вот по этим показателям я в данный пул спортсменов подходил практически идеально! Причем, меня, как выяснилось, собирались отправить «представлять страну» на Парижский международный марафон, который должен состояться в апреле.

Я задумался. В принципе, мне этот марафон на хрен не сдался. Нет побывать в Париже и посмотреть, как он выглядеть сейчас, пока в нем еще не было толп мигрантов и гор мусора на Монмартре, было бы неплохо… Но я точно знал, что чуть позже на все это точно налюбуюсь. Причем, в том составе и столько по времени, сколько захочу сам. Так что, в отличие от большинства сегодняшних советских людей, способных руку отдать за саму возможность хоть одним глазком глянуть на эту самую сказочную «заграницу», меня подобная возможность манила не сильно. Тем более, что и особенно прибарахлиться не получиться. Судя по опыту с Чехословакией, денег мне поменяют минимум, плюс приставят «дядьку» и, вот сто процентов, Аленку со мной тоже точно не отпустят…

— М-м-м… а почему именно я?

— Вы что — хотите отказаться от чести представлять нашу страну за рубежом? — строго спросил меня «прилизанный».

— Ну да! — ответил я ему на голубом глазу. Все, кто собрался в этом кабинете уставились на меня как на полного идиота. Ну вот как можно такое ляпнуть? Да, даже если ты действительно не хочешь — так все равно нельзя говорить! Ибо чревато! Настоящий советский человек при подобном предложении должен гордо вскинуть голову и, вцепившись в древко, высоко вознести знамя страны Советов… Но это еще ладно. Это так — идеология. Если же считать по нормальному — тебе ж, дурику, предлагают поездку не просто куда-то за границу, например, в ту же Монголию или, там, Эфиопию с Йеменом, во что люди так же вцепляются руками и ногами, потому что это, как минимум, чеки и доступ к «Березке», а в сам ПАРИЖ! А ты, придурок, еще кочевряжишься… Ну а я — ну это самое слово, продолжил:

— Понимаете, у меня сейчас дел — до фига! Поэтому со временем просто швах! Во-первых — учеба. Я ж пока на первом курсе.

— С этим не волнуйся, — тут же поспешно вступил декан. — Все зачеты и экзамены…

— Да не в этом дело, — небрежно отмахнулся я. — Мне, в первую очередь, знания нужны, а не отметки! Но и это не все. Мою новую книжку не приняли в печать, насыпав вот такой ворох замечаний, — тут я руками показал какой. — И я ее сейчас активно переделываю. Плюс перерабатываю две предыдущих… Я вот хочу предложить их в серию «Библиотека приключений и фантастики». А это очень непросто! Там такие имена печатаются… Так что работы — море! Вследствие чего у меня сейчас вообще нет времени на серьезные тренировки. А вам же надо чтобы я оказался где-то наверху. Лучше всего в первой тройке. Ну чтобы мне начали в нос микрофон совать…

— Это было бы хорошо, — снова влез третий.

— Ну вот и я о чем… То есть, в случае моего согласия, мне, чтобы не стать балаболом, нужно будет отодвинуть все свои дела и сосредоточиться на подготовке. Да и то не факт, что у меня получится. Я ж ведь не спортсмен. И связывать свою жизнь со спортом не собираюсь. В Кошице мне просто повезло. Ну сложилось так… Но не факт что так же повезет и в Париже, — я озабоченно покачал головой. — К тому же, если честно, вот не хочется мне мотаться по заграницам. Мне и в моей стране хорошо! Так что пошлите кого-нибудь другого. Я думаю очень многие захотят, — я замолчал, а все присутствующие обменялись взглядами, в которых явственно читалось: «Ну вот как можно говорить о чем-о серьезном с подобным идиотом!» В кабинете на некоторое время повисла слегка озадаченная тишина, а затем в разговор вступил «комсомолец», который передавал мне привет от Пастухова:

— Роман, с учебой нам все понятно. Но ты же талантливый парень! Школу закончил с золотой медалью! Так что даже если где и отстанешь — так быстро нагонишь! А если и не сразу, так на твоих оценках это точно не отразиться…

После этих его слов декан энергично закивал.

— Вот видишь… — заметно воодушевившись, продолжил комсомольский функционер. — Так что этот вопрос, можно считать, снят. С изданием твоих книжек мы тебе так же поможем. Так что ты насчет этого не волнуйся. Где там ты хочешь, чтобы их напечатали? В серии «Библиотека приключений и фантастики»? Не волнуйся — напечатают. Так ведь товарищи?

На этот раз энергично закивал главный. Я же, внутри, радостно оскалился. Дело в том, что после того, как моя поддержка, так сказать, «на высшем уровне» слегка ослабла (ну или не слегка), у меня начались проблемы с «Лениздатом». Серьезные или нет — я пока не понял. Но, как бы там ни было, мою следующую книжку, являвшуюся продолжением двух предыдущих и окончанием всего цикла — взяли и завернули. Формально претензии состояли в том, что сюжет был недостаточно проработан, герои прописаны не слишком хорошо, да и сам стиль изложения легковесен и обладает явными признаками подражания западной массовой литературе… В этом была своя правда, особенно в последнем заявлении. Нет, я старался писать так, как принято в этом времени, но руку, «набитую» сотней с лишним романов, нет-нет да и заносило, так сказать, на старую траекторию. В будущем же был популярен динамичный стиль, который здесь и сейчас как раз-таки считался легковесным и присущим западной масс-культуре… Но, дело в том, что подобные претензии можно предъявить к любой моей предыдущей книжке. В том числе и к тем, что были уже опубликованы «Лениздатом». Однако, они все согласования прошли просто влет! И продались, кстати, так же. Так что дело, скорее всего, было не в невысоких художественных достоинствах моего текста, а в том, что до руководства издательства уже дошел слух, будто я более не являюсь «забавной зверушкой» кого-то там наверху, и оно приняло решение поставить меня на место. А то ишь разошелся — по книге в год выпускает! Да даже заслуженные «мэтры» и то могут рассчитывать на одну в три-четыре года, а уж кто помельче очередной публикации ждут едва ли не десятилетия, перебиваясь редкими гонорарами за всякую побочку…

Как бы там ни было, мне пообещали помощь в издании моего нового и двух предыдущих романов в знаменитой «рамке». Тем более, что по формальным параметрам я к ней вполне подходил — пишу фантастику, автор нескольких опубликованных книг, издавался за границей… То есть, конечно, на грани, но подходил! А в этой серии выходили такие корифеи приключенческой и фантастической литературы как Жюль Верн, братья Стругацкие, Дюма, Ефремов, Фенимор Купер, Вальтер Скотт, Казанцев, Обручев, Стивенсон. То есть, напечатавшись в этой серии, я одним махом попадал в очень хорошую и весьма солидную компанию! Хотя сам я отлично понимал, что по реальному уровню до них ну вот никак не дотягиваю. Но ведь кроме «корифеев» там выходили и куда менее талантливые «творцы», явно попавшие в серию по знакомству или блату. А уж сколько таковых появилось, когда схожие по оформлению серии начали выпускать разные издательства в девяностых и начале двухтысячных… Так что ничего — потерпят. К тому же, поскольку эта серия выходила в «Детгизе», то есть, вернее, сейчас это назвалось «издательство «Детская литература», то и тиражи у нее были о-о-очень впечатляющие. Куда там той же «Молодой гвардии» с «Лениздатом»… Нет, больше денег мне это не принесет, поскольку сейчас основные деньги платят за объем, а не как в будущем — роялти с тиража, но мне точно будет приятно.

— Понимаешь, — продолжил между тем, «комсомолец», — нам действительно очень нужно, чтобы поехал именно ты. И именно в Париж. Дело в том, что французы еще со времен войны не очень хорошо настроены по отношению к немцам. До сих пор их недолюбливают… А твой ответ корреспонденту немецкого телеканала на Кошицком марафоне был растиражирован по всей Германии через частные немецкие телестанции, а затем, через Эльзас и Лотарингию, где велика доля немецкоговорящих граждан, попал и на французское телевидение. Причем, его показали в новостях на TF 1. Где, судя по опросам и опубликованным письмам, он очень понравился французам. Так что шанс на то, что, если на Парижском марафоне побежишь ты, к тебе, как представителю СССР, обязательно подойдут корреспонденты, причем много и разные — очень высокий. А вот если кто-то другой — не очень. Нет, кто-то точно подойдет, но гораздо меньше. Нам же нужно, чтобы прогрессивная общественность Франции…

Короче, меня уговорили. Впрочем, особенно сильно я и не упирался. Если они действительно сделают то, что наобещали — все будет просто отлично! Да даже если только половину — и то хорошо. К тому же, после того как «гости» покинули кабинет декана, я снова заглянул к нему, и мы пообщались насчет того, что через полтора с небольшим года на наш факультет будет поступать моя невеста.

— Она тоже отличница! Да и, понимаете, мы с ней с ее первого класса вместе. И в художественную школу вместе ходили, и в «музыкалку», и на плаванье. Да и в забегах вместе участвовали. Даже в том же Кошицком марафоне… — короче, декан пообещал мне, что поспособствует поступлению к нам на факультет «такой талантливой во всех отношениях и спортивной девочке». Конечно, было совершенно понятно, что никаких гарантий этот разговор не дает — все будет зависеть от того, какие у нас с ним будут отношения через эти самые полтора года. Да и не только с ним… Но, как бы там ни было — удочки были заброшены. А там будем посмотреть, как оно все повернется.

Ну а на следующее утро ко мне приехала моя Аленка…

Две недели пролетели как один день. Мы не только гуляли по Питеру, но и сгоняли в Таллин. В прошлой жизни я побывал там уже в шестьдесят лет, при том, что те же Ригу и Юрмалу удалось посетить еще на излете Советского союза, так что для меня эта поездка была вполне себе приятна и познавательна. А вот Аленку город слегка разочаровал. Она категорично заявила:

— Прага красивее!

Кроме того, мы немножко приоделись. За прошедшие четыре с небольшим месяца я немного пообтерся и познакомился кое с кем из местной «фарцы», окучивающим центр Питера в целом и наш универ в частности, и перед приездом моей любимой сделал им несколько заказов по требуемым размерам… Так что день на третий после ее приезда мы с ней почти на два с половиной часа зависли в одной из квартир Петроградской стороны. Платье, пара юбок, три блузки, джемпер и курточка с парой зимних сапог обошлись мне в тысячу с лишним. И еще пятьсот рублей я потратил на себя. Уговорили… Чтоб вы понимали, стандартной зарплатой молодого инженера в это время было сто двадцать рублей. И это инженера! Портнихи, вагоновожатые, приемщицы в ателье, водители, телефонистки, слесари, продавщицы, колхозники, медицинские сестры, учительницы младших классов, то есть основной, самый массовый слой трудящихся получали куда меньше — от сорока пяти рублей до восьмидесяти-ста… То есть за один раз у нас на тряпки ушло где-то полторы-две наиболее распространенных в стране годовых зарплаты! Но, увы, то, что продавалось в советских магазинах носить было чаще всего невозможно. Не смотря на то, что в стране существовали дома моды, которые регулярно разрабатывали разные коллекции, магазины, в основном, были заполнены ублюдочными вещами, модели которых, по большей части, ориентировались не на моду или удобство, а на всякие технологические вещи типа наиболее выгодного раскроя тканей и кожи с наименьшим количеством отходов или сокращения расхода ниток на одну единицу продукции. Как во всем этом будет выглядеть сам человек — было делом совершенно второстепенным. Вон, наши деды и отцы вообще в лохмотьях ходили или, в лучшем случае, в ватниках и валенках — и ничего. А вам добротное пальто предлагают, из драпа, да еще с меховым воротником из кролика, а вы нос воротите! Ну и что, что модель с минимальными изменениями стоит в производстве уже больше двадцати лет? Зато она отработана и не мешает нашему передовому социалистическому предприятию «давать» план, который, как известно — закон, выполнение его — долг, а перевыполнение — честь! Так что будите носить что выпускаем — не развалитесь…

В один из дней, когда мы завалились поужинать в ресторан гостиницы «Европейская», проникнув туда за три рубля, врученные швейцару, и пятерку, пошедшую в карман метрдотелю, у нас произошла неожиданная и забавная встреча. Мы с Аленкой увлеченно обсуждали брать нам к уже заказанному жульен или и так обожремся, когда у нашего столика внезапно возник… «рыжий»! Как я понял — он клюнул именно на Аленку. Она у меня ради сегодняшнего выхода облачилась во все «фирменное» и буквально блистала. Я тоже оделся соответствующе, но куда скоромнее. Так что взгляды присутствующих, направленные в сторону моей любимой, мы замечали еще до того, как «Рыжий» ввалился в ресторан, в сопровождении довольно шумной компании из таких же как и он сам «прикинутых» мальчиков и разношерстных девочек, часть из которых так же была «прикинута», а часть… ну того, не очень. Причем, две из подобных «не очень» были мне вполне знакомы, поскольку являлись студентками нашей группы, из числа тех, что тусовались вместе с «рыжим» и «блондинчиком»…

Увидев Аленку, «рыжий» резко затормозил. Ну почти как в мультиках про хитрого койота и дорожного бегуна… Похоже, он уже был изрядно пьян. Потому что стоял слегка покачиваясь.

— Оу, какая девушка! — выдохнул «рыжий» когда обрел, наконец, дар речи. И, расплывшись в слащавой улыбке, качнулся к нашему столу, опершись на него руками, после чего, не обращая на меня никакого внимания, начал:- М-м-м, девушка, а вы не хотите…

— Убогий, тебе-то что здесь нужно? — довольно громко поинтересовался я, перебивая его. Вот с чего это он стал таким наглым? Когда мое «инкогнито» оказалось раскрыто, «рыжий» почти две недели категорически отказывался верить в обнародованные сведения, продолжая утверждать, что я все та же «неотесанная деревенщина из Зажопинска», а все, кто утверждает обратное — жертвы мистификации или просто дебилы. И только после того, как Линка Полубоярова, отказав «блондинчику», пригласила меня на танец, скрепя зубами, перестал настаивать на этом. Потому что тогда становилось просто необъяснимо, почему Линка предпочла им, таким классным, стильным и обеспеченным какую-то деревенщину из Зажопинска… Задирать же меня он перестал, когда я во время институтских соревнований по боксу, завалил его на ринге не просто с разгромным счетом, но и вообще нокаутом. После чего он неделю отлеживался, приходя в себя. Как выяснилось, «рыжий» тоже занимался боксом, что, впрочем, он не раз громогласно подчеркивал, но реальный его уровень оказался весьма слаб. Впрочем, я тоже не стал звездой универа по этому виду спорта, заняв относительно скромное четвертое место. Но первые три заняли студенты, которые к этому моменту уже являлись КМС-ами и мастерами в этом виде спорта. Так что из простых разрядников я оказался самым лучшим! А уж когда он узнал, что я записался еще и на чемпионат университета по самбо — то вообще притух… Вследствие чего сейчас я был очень удивлен подобным наездом.

— Акх… — «рыжий» сфокусировал взгляд на мне и удивленно выдохнул. Блин, да он, похоже, меня даже не заметил. Вот это залп наповал! Впрочем, ситуацию надо было срочно разруливать. Вот еще драки в ресторане мне не хватало… Я повернулся к Аленке и, извиняюще улыбнувшись, выдал по-английски:

— Sorry, this is my classmate, and he had a little too much alcohol![1]

Моя любовь на мгновение удивленно округлила глаза, но тут же сориентировалась:

— Oh, it's okay, I understand[2],- заниматься английским с репетитором она начала вместе со мной, так что сейчас отставала от меня в этом не очень сильно. Несмотря на то, что я, вроде как, уже четыре месяца обучался языкам в профильном высшем учебном заведении. Все-таки индивидуальные занятия куда эффективнее групповых — нет возможности сачкануть, спрятавшись за спины товарищей…

«Рыжий» побледнел и придушенно выдавил:

— Иностранка…

А я добавил ему паники, прошипев:

— Вали отсюда быстрее, урод! Если не дай бог сорвешь операцию…

Через три вдоха они исчезли, причем, не только от нашего столика, но и из ресторана. Мы с любимой переглянулись и-и-и… нет, не расхохотались, а тихонько захихикали. В голос мы ржали после, когда вернулись домой…

Аленка уехала от меня в субботу, двенадцатого января. После того как я занес в ее купе чемодан с обновками, мы долго стояли на перроне обнявшись, и только когда поезд уже тронулся, она оторвалась от меня и взлетела на ступеньки, откуда потом еще долго махала мне ладошкой, одетой в вязанную варежку. А из ее глаз потоком текли слезы. Впрочем, я и сам… нет, ничего…

Подготовка к участию в марафоне началась с конфликта с назначенным мне тренером. Он яростно пытался заставить меня сесть на «поддерживающую терапию», заявляя, что те таблетки и препараты, которые он мне предлагает, это вовсе не допинг, а всего лишь «безвредные витамины». Но я категорически отказался все это пить. После чего он заявил, что, в таком случае вынужден будет немедленно доложить «наверх» о том, что я нарушаю дисциплину и категорически отказываюсь следовать программе тренировок. И он не сомневается, что в таком случае меня немедленно отстранят от поездки. Ха, он думал этим меня напугать!

— Знаете, а я в нее и не рвусь, — с милой улыбкой сообщил я ему. — Более того, если вам удастся сделать так, чтобы я не поехал в Париж — буду вам очень благодарен, — после чего моя улыбка превратилась в оскал. — А вот если меня-таки все равно заставят туда отправиться, а вы не перестанете приставать ко мне со всей этой химией — я категорически откажусь тренироваться с вами. Понятно?

После этих слов тренер, суровый сорокалетний мужик, несколько мгновений яростно сверлил меня взглядом, а потом как-то резко успокоился и, пробурчав:

— Ну как знаешь… — махнул рукой в сторону старта.

А еще я записался в группу французского языка. До сего момента профильными у меня были английский и немецкий, но раз уж мне предстояло ехать в Париж… Кстати, в рамках языковой тренировки я снова перевел свою любимую песню «Вспомните ребята!», но уже на французский язык. Наша преподавательница французского, правя мой перевод, изрядно ржала, но потом, даже, вызвалась поработать со мной над произношением. Потому что у меня был, как она сказала, просто ужаснейший акцент.

Взаимоотношения с группой после той встречи с «рыжим» в ресторане так же кардинально поменялись. Нет, я не изображал из себя никакого «тайного агента», наоборот, все отрицал, говорил, что даже не упоминал ни о каком «задании», что «рыжему» и остальным все послышалось, демонстративно смеялся над «дурацкой конспирологией», умудрившись запустить это словосочетание в широкий обиход. Короче — делал все, чтобы мне точно не поверили… Ну мне и не поверили. И в этом мне, кстати, очень помогли две наши одногруппницы, которые были с «рыжим» в тот вечер. Ведь недаром говорится, что женщины на самом деле вполне могут хранить секреты, просто надо помнить, что это — тяжелая работа и потому справиться с ней они могут только все вместе… Кем уж там меня теперь считали в группе — я не в курсе, но, слава богу, провокации со стороны одногруппниц и девчонок из соседних групп вследствие этого почти сошли на нет. Так что после того происшествия мне стало чуточку полегче. Да и, благодаря росту тренировочной нагрузки (а она возросла заметно, потому что теперь дистанция в двадцать километров за день, стала для меня стандартной), я стал уставать куда больше. То есть у меня появились, как так сказать, мои личные колокольня и дровокольня. Ну как в пока еще не снятой здесь милой итальянской комедии «Укрощение строптивого». Слава богу, что где-то с восьмого класса мне начало хватать чтобы высыпаться часов пять, максимум шесть сна. Уж не знаю почему. Возможно, из-за энергии. Теперь я ощущал ее почти постоянно. Хотя в спокойном состоянии едва-едва. А вот при нагрузках она начинала ощущаться куда явственнее… Так что времени на все хватало. Поэтому до момента приезда Аленки на весенние каникулы я дожил вполне себе спокойно.

Неделя вместе с любимой, как обычно, пролетела быстро. Мы съездили в Выборг, умудрившись заодно попрактиковаться в языке, поскольку в одном из выборгских баров «законтачили» с парой не совсем трезвых финнов. Ну да, они опять «клюнули» на мою Аленку, изрядно возбудив основной контингент пасущихся в этом же баре «интердевочек», то есть валютных путан. К моему удивлению, оказалось, что в Выборге их едва ли не больше, чем в Питере. Ну, если судить по паре-тройке тех баров, которые мы посетили… Однако, узнав, что дама с кавалером и точно не «из этих», финны резко сбавили напори стали вести себя прилично. После чего мы очень мило прообщались весь вечер… Причем, после того, как мы, увидев, что финны через какое-то время решили-таки подцепить себе дам, стали прощаться, они, к нашему удивлению, тут же послали уже снятых девочек на хрен, предпочтя им нашу компанию. А во время прощания начали нас сильно уговаривать снова встретиться здесь же через неделю тем же составом. Но моя любимая их разочаровала, сказав, что через неделю ее уже в Питере не будет. Потому что она приехала ненадолго в гости к жениху, который учится в Ленинграде.

В начале марта я заключил договор с издательством «Детская литература» на публикацию трех моих романов. Первые два старых, которые я, однако, довольно сильно переработал. Впрочем, так поступали сейчас все авторы. Тот же Корней Чуковский, по слухам, даже свою «Муху-цокотуху» и иже с ними перерабатывал раз пятнадцать, а то и больше. Хотя что там можно переделывать?!

Начало апреля вышло суетным. И хотя вся та мутотень, которая в СССР сопровождает любого выезжающего за рубеж, для меня лично прошла в намного более облегченном варианте, но все равно нервы мне потрепали сильно. Так, что когда меня, на инструктаже, снова начали пугать карами даже за мысли о том, чтобы остаться за границей, я психанул и швырнул инструктирующему в лицо свой паспорт с криками:

— А я туда и не рвусь! Сами заставляете! — ну честное слово — достали уже…

Париж встретил меня с «командой поддержки», в которую входили тренер, массажист и парочка сопровождающих от Госкомспорта и понятно какой организации, пасмурным небом и противным моросящим дождем. Мы прилетели в пятницу, четвертого, а сам марафон был запланирован на воскресенье, шестого. Так что у меня был один день на подготовку и акклиматизацию. Который, естественно, я потратил на то, чтобы погулять по Парижу.

В этом городе я, в оставленном будущем, был несколько раз. Первый раз всей семьей — с любимой и детьми, а остальные только вдвоем с Аленкой. Нам он нравился, но в то же время отношения «Ах, Париж!» или «Увидеть Париж и умереть!» не было от слова совсем. Красивый и приятный европейский город. Немножко грязноватый — но где ж их чистые нынче в Европе отыщешь-то? Ну, среди крупных… Нам вообще в Европе больше нравились не столицы и крупные города, а маленькие, ухоженные городки. Лучше всего немецкие, в долине Мозеля — Эдигер, Кохем, Энкирх и тому подобные, или австрийские типа Ибс-ан-дер-Донау и Мелька. Нет, в Париже, конечно, есть свой шарм, но жить здесь я бы точно не хотел…

Денег на этот раз мне снова поменяли не слишком много, но на десяток флаконов французских духов мне хватило. Один, самый крутой — Аленке, три — мамам и бабусе, а остальные, подешевле, в универ. Старосте, секретарю декана и еще нескольким людям, к которым, даст бог, мне не нужно будет обращаться через год с небольшим, когда моя любимая будет поступать на наш факультет. Но зато если нужно — у них будет повод отнестись к моей просьбе повнимательнее… С теми же целями я прикупил и несколько упаковок мужских носков. И это, кстати, вызвало явственное облегчение на лице моих сопровождающих. Ибо человек, тратящий валюту на покупку шмотья и парфюмерии в объемах, заметно превышающих текущую необходимость, скорее всего действительно не собирается оставаться за границей.

Стартовали мы рано, в восемь утра. Для апрельского Парижа погода была еще довольно прохладной. Даже ледок на лужах под ногами похрустывал.

Я сразу, со старта, взял хороший темп. Дело в том, что марафон — дистанция необычная. Резервов человеческого организма, как правило, хватает всего лишь где-то на тридцать с небольшим километров бега, после чего начинается то, что называется «стена». То есть даже тренированный организм просто отказывается бежать, поэтому его приходиться принуждать к этому насильно. У меня, с моей «энергией» запас прочности был заметно большим. Именно поэтому я, со своей не слишком высокой скоростью бега, не позволявшей мне, не смотря на всю мою нынешнюю спортивную историю, на любых экзаменах, зачетах и соревнованиях, «выбегать» из первого разряда… ну, или, максимум, КМС, именно на марафонских дистанциях показывал отличный результат. То есть я мог бежать, пусть и не очень быстро, зато взятый темп держал довольно долго.

Где-то через полчаса я снова впал в то самое подобие транса, которое помогло мне выиграть Кошицкий марафон, так что, по всем прикидкам и здесь должен был показать неплохой результат. Вряд ли выиграть, конечно, но выступить вполне достойно. И, судя по всему, был очень близок к этому… Но, как говориться, человек предполагает, а бог располагает. Вследствие чего буквально за километр до финиша мне под ноги внезапно выскочила какая-то собачонка, с налета тяпнувшая меня за голень. Отчего я кувырком полетел на асфальт!

— А-а-агх… — я с трудом поднялся на ноги, рассматривая стесанную коленку. И тут ко мне из толпы подскочила какая-то юная мадмуазель и затараторила:

— Mon Dieu, Monsieur! Je suis juste désespéré! Je suis vraiment désolé! Lucy est généralement si calme…[3]

Я шумно выдохнул, махнул рукой и попытался сделать шаг. Однако, ногу прострелило болью, и я чуть снова не завалился. Мадмуазель испуганно замолчала, но затем упрямо стиснула губы и ловко подставила плечико, помогая мне остаться на ногах. Я сделал несколько вдохов, покосился на парочку спортсменов, устало пробегающих мимо меня и, стиснув зубы, попробовал сделать еще один шаг. Ногу снова прострелило болью, но уже как-то легче. Похоже, я начал к ней претерпеваться… И тут перед моим носом возник какой-то тип с микрофоном, позади которого маячила камера. А еще несколько набегали чуть дальше.

— Monsieur, quelques questions…[4]

Я еще больше стиснул зубы и, мотнув головой, сделал следующий шаг. Потом еще. Худенькая француженка мужественно поддерживала мою немаленькую тушу.

— Русские не сдаются, — прохрипел я делая очередной шаг. — Русские не сдаются! РУССКИЕ НЕ СДАЮТСЯ… — взревел я и побежал. Тяжко. Грузно. Скрипя зубами от боли. И злобно рыча себе под нос эти слова. Какая там победа уже… но я должен, должен был добежать!

Короче, на следующее утро я проснулся знаменитым. Как оказалось, мой последний километр снимали едва ли не все телестудии, которые освещали этот марафон. От французских до американских и шведских с испанскими. И все зрители этих каналов сейчас гадали что же такое я орал, когда ковылял к финишу… Ну, помните анекдот про репортаж японских журналистов с лыжной гонки в Саппоро? Когда, после того, как посреди гонки, началась оттепель, у русского лыжника спросили как он относится к тому, что погода поставила крест на его шансах выиграть гонку. А русский в ответ произнес магическое заклинание: «Аихусим!», после чего взял и, таки, выиграл гонку… Вот и мое «магическое заклинание» сразу не расшифровали. Полмира мучилось и гадало глядя на экраны что же это такое я орал, хромая к финишу. Возможно, знаменитый русский мат? Или просто бессвязное бормотание от боли. Потому что ногу себе я за этот километр раздолбал капитально. Вследствие чего дико себя ругал… Ведь я собирался жить долго и счастливо! Теломерную терапию внедрить пораньше. И до этого все шло хорошо. Мы с любимой даже почти и не болели. Я за все время школы «бюллетенил» всего три раза, причем два из них с типичными детскими болезнями — «ветрянкой» и «краснухой». А любимая всего пять. При том, что в прошлый раз она умудрилась вляпаться и в и коклюш, и в «желтуху». Сейчас же бог миловал… Ну а тут я взял и сдуру устроил себе травму средней тяжести. Причем сам! Вот что мне с того, что я добежал? Дождался бы спокойненько медиков с носилками и все было бы куда лучше…

Так что вечер после марафона я провел, страдая от собственного идиотизма. Но потом, вроде как, какой-то старенький эмигрант вслушался в репортаж какого-то из каналов, чей микрофон маячил довольно близко от моего лица, и дозвонился в студию, сообщив им что именно я там рычал. После чего сентиментальные французы зашлись в эйфории. Потому как наружу тут же был извлечен старый репортаж со мной на Кошицком марафоне, а вслед за ними потоком пошли воспоминания разных значимых людей о том, как мы, вместе, сражались с фашизмом, очередной юбилей победы над которым будет отмечаться вот буквально через три недели. Вкупе к этому выяснилось, что ближайшая к отелю, в котором мы остановились, станция метро носит название «Сталинград»… Так что репортаж канала TF 1, корреспонденты которого приехали ко мне брать интервью, начался именно с этого весьма символичного совпадения. Мол, о том, что русские не сдаются — мы помним еще со времен Сталинграда! Вследствие чего, несмотря на то, что я не вошел не то что в тройку лидеров, но и, даже, в первую двадцатку, главную задачу, которая передо мной ставилась — привлечь внимание и симпатии «французской прогрессивной общественности», я выполнил даже не на сто, а на триста процентов. Впрочем, это совсем не означало того, что меня по возвращении похвалят, а не устроят выволочку…

Глава 3

— Но почему я?

Сидевший передо мной «прилизанный» радушно улыбнулся.

— Понимаете, Роман, вы просто отлично справились в Париже. И вы сейчас очень популярны в Европе. Не прям уж ах, но во многих репортажах, в которых упоминается Олимпиада, вспоминают и про вас… Так что даже если вы не слишком проявите себя на Олимпиаде — с вами точно захотят сделать несколько репортажей. Причем, скорее всего — крайне позитивных. Уж так к вам относятся французы… А против нашей страны сейчас ведется крайне активная компания в западной прессе. Нас мажут грязью, как только могут. Так что любой позитивный материал сейчас крайне важен!

— М-м-м… ну и пусть делают. Я ж не против. Зачем мне…

— Специально ради встречи с вами, Роман, — поспешно прервал меня «прилизанный», — сюда, в Ленинград, точно никто не поедет.

— Ну так это же будут каникулы. Так что я уже буду не в…

— Это тоже не выход. Поскольку вся пресса приедет в Москву освещать Олимпиаду — они и будут освещать Олимпиаду. И про вас они точно вспомнят только если вы будете частью этой Олимпиады, понимаете?

Мой «парижский вояж» действительно прогремел. Несмотря на то, что вылетать домой мы должны были уже в понедельник, то есть на следующий после марафона день, в Париже я задержался еще почти на целую неделю. Под предлогом того, что мою ногу, которую осмотрели и подлечили французские медики, пока лучше не беспокоить. Но реально потому, что четыре дня подряд, до самого вечера четверга, через мой номер потоком шли корреспонденты, представители общественных организаций, деятели культуры, депутаты и все такое прочее. Ибо я, на некоторое время естественно, стал «модной темой». К тому же та худенькая француженка, чья собачка так мне подгадила, оказалась внучкой известнейшего французского кутюрье Пьера Нордена. Тот был открытым геем и никогда не был женат, а ее бабушка была известной актрисой и обладала просто бронебойным шармом, вследствие чего, по признанию кутюрье, оказалась единственной женщиной, с которой он имел в жизни близость… Впрочем, это было неважно. А вот то, что Изабель буквально прописалась в моем номере, взяв на себя обязанности моей сиделки, а так же секретаря и, как бы не телохранительницы, позволило французской прессе удариться в буйные романтические фантазии о внезапно вспыхнувшей любви «мужественного русского bogatir» и утонченной француженки. Хотя я почти сразу же сообщил Изабель, что у меня есть невеста, и что я ее очень люблю. Уж не знаю, были в действительности у нее в отношении меня какие-то планы (ну, хотя бы, на небольшую интрижку), но ее реакция меня очень порадовала. Она сказала, что и не думала ни о чем подобном, а просто считает себя виновной в моей травме, а посему назначает себя моей сестрой и будет заботиться обо мне со всем сестринским вниманием. Что же касается моей невесты, то она очень хочет с ней подружиться. А еще перед отъездом, выспросив у меня ее размеры, приволокла мне для Аленки целый чемодан шмотья «от дедушки». Вряд ли из новой коллекции, конечно, но и то… Для журналистов этот момент остался за кадром, а вот дружеский поцелуй от Изабель в щечку, в аэропорту, куда она приехала меня проводить, они запечатлели со всех сторон. Что вызвало новый всплеск интереса к моей персоне. Хоть и не настолько большой, чем первый. Но ее слова о том, что она непременно приедет в Москву, на Олимпиаду, на которой будет болеть за меня вновь были растиражированы на всю Францию. И это несмотря на то, что я ей говорил, что не участвую в Олимпиаде… Вследствие всего этого у меня дома, как я и ожидал, случились большие проблемы. И, так сказать, «от государства», и от моей любимой.

Впрочем, с государством все устаканилось довольно быстро. Поскольку реакция иностранной (в первую очередь французской) «прессы» оказалась на девяносто процентов положительной, мне хоть и устроили головомойку за, так сказать, излишнюю инициативность и отступление от согласованного сценария, но эдак по-доброму. Без огонька. На чем все и закончилось… С любимой же ситуация оказалась немного посложнее. Впрочем, как только на меня начался относительно серьезный наезд — я припомнил предыдущий случай нашей размолвки, ну, когда она устроила мне многодневный игнор из-за письма внучки маршала Бабаджаняна, и совет деда. После чего довольно жестко заявил:

— Я ничего никому объяснять не буду. Я тебе уже сказал, что люблю только тебя. И хочу быть только с тобой. Никто больше меня в качестве человека, с которым я хочу прожить всю оставшуюся жизнь, не интересует. Так что реши для себя сама — ты хочешь быть со мной? Если да — то ты мне доверяешь. Если нет — то нам надо перестать друг друга мучить… — и, посмотрев в ее испуганные глаза, пояснил уже куда менее жестким тоном:- Пойми, малыш, в жизни людей всякой грязи и домыслов всегда много. Особенно людей более-менее известных. А я уже стал таким «более-менее». Не как какой-нибудь артист, конечно, но и писатели со спортсменами у нас, во-многом, на слуху. Так что, раз уж я в это вляпался, то они будут и вокруг меня. Поэтому реши один раз, последний — ты мне веришь?

Она несколько мгновений молча смотрела на меня глазами раненой серны, после чего сделала шаг вперед и, уткнувшись мне в грудь лицом, тихо прошептала:

— Да… — на этом, как я думал, все мои проблемы и закончились. И вот на тебе…

«Прилизанный» улыбнулся.

— К тому же есть еще один момент. Мадмуазель Изабель Жорийяр забронировала номер люкс в отеле «Космос» и выкупила билеты на несколько соревнований, одним из которых является марафонский забег.

Я в голос застонал. Ну вот за что мне это?!

— Слушайте, если вы считаете, что это послужит для меня дополнительным побудительным мотивом согласиться на ваше предложение, то дела обстоят совсем наоборот. Изабель, конечно, хорошая девушка, но мне совсем не нужно…

— Роман, вашей стране нужно, чтобы вы участвовали в Олимпийском марафоне! — голос и взгляд «прилизанного» стал излучать металл. Я свирепо вскинулся. Но сидевший передо мной в кабинете декана человек был достаточно опытен, чтобы понять, что чуть не перегнул палку. Поэтому он забросил мне еще одну наживку. Куда более вкусную для меня.

— Ну неужели вы откажите Изабель в маленьком сувенире. Ведь как раз в июле должна выйти ваша первая книжке в новой серии. Тем более, должен вам сказать, что ее мать последние несколько лет близка с одним из главных акционеров одного из крупнейших французских издательств — «Fayard», в котором, кстати, выходили книги о Фантомасе, — и он поощряюще улыбнулся. А я задумался. Да, тут дяденька меня поймал…

Дело было в том, что у одного из спортсменов, отобранных для участия в соревнованиях по марафону на Олимпиаде-80 воспалился аппендикс. Вследствие чего ему пришлось срочно делать операцию. После чего он, естественно, напрочь выпал из тренировочного процесса. Но СССР, как страна, проводящая Олимпиаду, имела право на замену. Ну, или просто имела, безотносительно Олимпиады. Скажем, у нашей страны было некое твердое количество мест, которые она могла заполнить кем хотела. Я ж был не настолько погружен в перипетии большого спорта, чтобы хорошо разбираться во всех этих правилах… Вот в качестве этой замены и решили выставить меня. Естественно, в первую очередь по, как это говорилось в покинутом мною будущем, медийным соображениям. На сколько-нибудь заметный спортивный результат от меня никто обоснованно не рассчитывал. Уж больно высокая конкуренция ожидалась на предстоящей Олимпиаде.

Дело в том, что, то ли из-за того, что СССР пока так и не ввели сороковую армию в Афганистан, то ли по каким еще причинам, но бойкот Олимпиады здесь устроить не удалось. Ну не то чтобы совсем-совсем, но он точно не набрал того размаха, который я помнил. Нет, американцы пытались шуметь, грозить, даже слово это звучало, но, вроде как, СССР пока как-то получалось все это купировать. И на данный момент ни один олимпийский комитет ни одной страны так и не объявил, что ее спортсмены не приедут на Олимпиаду в Москву. Хотя индивидуальные отказы случились. Но их было немного. И, были они, по большей части, не от топовых спортсменов, а от всякой шушеры из второго эшелона, пытающейся хоть так попиариться и обратить на себя внимание возможных спонсоров. Все же топовые спортсмены подтвердили участие… Так что «мировой спортивный праздник» в Москве на этот раз должен был пройти с куда большим размахом, чем в той истории, которую здесь помнил только я. И поучаствовать в ней реально было бы интересно. Вот только у меня на время Олимпиады был совершенно иные планы. Но, увы, все они вот только что пошли по боку. Зарубежное издание — есть зарубежное издание. Особенно в это время.

— Ладно, — вздохнул я. — Согласен, — но тут же предупредил:- Только на особенно высокий результат не рассчитывайте. У меня колено до сих пор не восстановилось. Я же вон даже в забеге Победы в этом году не участвовал…

— Ну вот и отлично! — «прилизанный» который на этот раз разговаривал со мной в одиночестве, радостно потер руки. — Тогда у меня вот какое предложение…

— Э-э, нет, погодите! — вскинулся я. — У меня будет несколько условий.

«Прилизанный» напрягся.

— Да не волнуйтесь, — я махнул рукой. — Не страшных. Во-первых, я хочу, чтобы мы с Аленкой, пробежали на эстафете олимпийского огня. И чтобы нам на память остался факел. А также… — а как вы хотели? Нечего приучать этих ребят к тому, что они могут получить от меня что-то не напрягаясь взамен…

Участок эстафеты мы с Аленкой пробежали в Подольске, семнадцатого июля, после чего я прямым ходом отправился в Олимпийскую деревню, которая представляла из себя комплекс стандартных шестнадцатиэтажек на юго-западе Москвы. Нога у меня к тому моменту практически прошла. То есть она меня вот совсем никак не беспокоила. Ну да в молодости все обычно заживает как на собаке, а вот как оно будет ближе к старости я сказать не мог. В прошлой жизни артрит у меня расцвел пышным цветом уже к тридцати пяти. Скорее всего это были последствия регулярно переносимых на ногах простуд и гриппа. Увы, в ротном звене лишних людей нет, и любой заболевший и выпавший из графика дежурств и караулов означал пропорциональное повышение нагрузки на всех остальных. А нас и так выходными совсем не баловали. Если в месяц выпадала хотя бы парочка таковых — можно было сказать, что месяц удался. Так что все болезни мы, чаще всего, переносили на ногах. Я даже как-то с температурой тридцать восемь умудрился начальником караула сходить. Вот мне потом это все и аукнулось…

Парни, с которыми меня заселили, были все сплошь и рядом знакомы друг с другом. Ну да на одних и тех же соревнованиях уже столько лет пересекаются… Я же знал только человек шесть-семь, с которыми так или иначе контактировал на Спартакиаде. Да и то не очень близко.

Отношение ко мне было странное. С одной стороны, все были достаточно дружелюбны, а с другой — нет-нет да и проскальзывало в глазах у парней недоумение. Мол, а этот-то как сюда попал? Но вслух никто ничего не говорил.

Как меня просветили — основными претендентами на победу в марафоне были двое: немец из ГДР Вольдемар Церпински и американец Билл Роджерс, знаменитый тем, что два года назад выиграл двадцать семь забегов из тридцати, в которых участвовал. Из-за чего известный американский спортивный ежемесячник «Track & Field News» очередной раз объявил его лучшим марафонцем года. Очередной, потому что он уже получал это звание в тысяча девятьсот семьдесят пятом году. Скорее всего, в прошлый раз он в Олимпиаде не участвовал. Потому что тогда американцы объявили ей полный бойкот. Но в этот раз вот приехал… Меня это не слишком волновало — ни на какие медали я и не думал претендовать, а, кроме того, у меня хватало своих забот. Потому что Изабель приехала-таки. Причем, не одна, а со всей семьей. То есть с мамой, ее «другом», ну который акционер издательства «Fayard» и, даже, со своим именитым дедушкой… На мне это отразилось тем, что меня отпустили из Олимпийской деревни на встречу с ней и ее родственниками.

Дело в том, что для всех советских спортсменов на все время Олимпиады было введено практически казарменное положение. И никаких выходов за пределы Олимпийской деревни не предусматривалось. Впрочем, не знаю, может у кого-то из самых именитых были некоторые послабления, но у нас все было по строгому. Так что то, что мне был предоставлен подобный «выходной» остальными было расценено довольно неприязненно. Хотя вслух никто не возмущался… Но мне было, по большому счету, все равно.

Встреча с Изабель и ее родней состоялась в фойе гостиницы «Космос». Высокие договаривающиеся стороны (как это обычно озвучивалось в программе «Время») прибыли на встречу в составе… короче, с нашей стороны так же были практически все. То есть дедуся с бабусей, папа, мама, сестренка и родители Аленки с ее старшим братом. Папа моей любимой к тому моменту уже защитился второй раз и ныне пребывал в статусе доктора наук, отец пока только примеривался к докторской, но тоже пребывал в статусе советского ученого, да еще и связанного с космосом, ну а у деда на пиджаке от орденов и медалей не было видно ткани. Так что наша сторона выглядела вполне себе солидно.

Изабель с мамой и… м-м-м… ее другом, а также дедушкой вышла из лифта и бросилась… нет не ко мне, а к стоящей рядом со мной Аленке.

— Оу, здравствуй, — с милым акцентом начала она по-русски. — Ромьян о тебе так мнойго рассказывать, что я очьень хотель… э-э-э… хотелья с тобой познакомьится!

Аленка, которую все последние пять минут буквально била дрожь, едва заметно всхлипнула и ощутимо расслабилась, но тут же взяла себя в руки и торопливо защебетала:

— Il m'a beaucoup parlé de toi aussi. Et je voulais te rencontrer aussi![5]

— Tu connais le français?[6]- удивилась Изабель.

— Un peu[7],- слегка запинаясь ответила моя любовь.- Je viens de commencer à l'enseigner. Je connais mieux l'anglais.[8]

— Then let's switch to English[9],- весело предложила Изабель тут же переключившись на английский. После чего они принялись о чем-то шушукаться, предоставив мне право знакомить друг с другом всех остальных.

Когда с церемониалом приветствия было покончено, мы перешли в лобби-бар, где выпили по чашечке кофе. Я ради такого случая решил распотрошить «кубышку», так что в деньгах мы особенно ограничены не были. Поэтому какого-то стеснения перед иностранцами никто не испытывал. Что только пошло на пользу общению. А после того, как дедушка Изабель угостил мужчин каким-то элитным французским коньяком из собственной фляжки, а дедуся в ответ выставил на стол собственноручно изготовленную наливочку на черной смородине, атмосфера и вообще стала довольно теплой.

Где-то через полчаса я торжественно вручил Изабель новое издание своего романа, вышедшее уже в «рамке», объяснив, что это — самая популярная серия приключенческой и фантастической литературы в СССР, которая выходит с тридцать шестого года. И что в ней публиковались такие французские авторы как Жюль Верн, Александр Дюма, Морис Ренар… и теперь вот и я, наконец, тоже удостоился этой чести. Этим тут же заинтересовался мсье Жерар, и бывший тем самым, «другом моей мамы», который начал расспрашивать меня о моей литературной деятельности. Я сообщил, что у меня уже вышло несколько книг, которые издавались в таких издательствах, как «Молодая гвардия» и «Лениздат». А, кроме того, у меня уже есть и зарубежные издания… Короче, мы с ним договорились чуть позже обсудить эти вопросы поподробнее, после чего я был отпущен к весьма спевшимся девушкам, которые в этот момент над чем-то хохотали в два голоса.

А еще через полчаса было решено поехать куда-нибудь поужинать. Так что мы все вышли из отеля и, сев на машины, отправились в ресторан «Седьмое небо», расположенный в Останкинской телебашне, до которой от «Космоса» ехать было всего десять минут. Потому что трафик по городу был совершенно свободный. По меркам будущего даже не «0» баллов, а где-то около «-5». В этом времени и так с машинами было очень напряженно, да еще и власти страны и столицы предприняли дополнительные усилия дабы иностранцы во время Олимпиады чувствовали себя максимально комфортно. Для этого вступительные экзамены в ВУЗы специально были перенесены на время после Олимпиады. А также во многих учреждениях людей буквально под приказом на время Олимпиады выперли в отпуска. Впрочем, по этому поводу мало кто расстроился. Отпуск летом — это ж мечта!.. Кроме того, была ограничена продажа билетов на пригородные автобусы и электрички для жителей подмосковных деревень и городков. Они продавались почти исключительно по московской прописке. А еще ЖЭКам поставили задачу обойти поквартирно всех пенсионеров и «зарядить» их на то, чтобы они на время Олимпиады уехали из Москвы и засели на дачах, даже и не думая путаться под ногами у иностранных гостей. Плюс из города вывезли практически всех школьников, задействовав для этого не только подмосковные пионерлагеря, но и расположенные в соседних областях и, даже, в других республиках. Так что город был практически пуст.

Попасть в этот ресторан было не очень и просто. И дело даже не в том, что столики надо было непременно заказывать — совершенно не факт, что у тебя вообще примут подобный заказ! Но у нас они были заказаны. И, если честно, не нами самими. Но тут уж так — коль пасут и контролируют, пусть и обеспечивают…

Ужин прошел отлично! В прошлой жизни я побывал в этом ресторане уже после пожара башни, так что для меня его нынешние интерьеры были, как и для всех остальных, в новинку. Тем более, что Останкинская телебашня на данный момент считалась самым высоким строением Европы, а ресторан вот только пару лет как потерял звание самого высокого в мире, уступив первенство такому же заведению, расположенному на телебашне Торонто. О чем нам гордо сообщил метрдотель… Так что все с удовольствием крутили головами и ахали от восхищения.

Кухня в ресторане оказалась вполне приличной. Ну на наш вкус. А вот дедушке Изабель, похоже, не очень понравилось. Иначе сложно объяснить почему он взял на себя торжественное обязательство сводить нас всех в свой любимый ресторан в Париже.

Мужики снова приняли по маленькой дедовой наливочки (папа и дедуся были за рулем, но пока немножко выпить было можно), а дамы «причастились» бутылкой французского вина, которую прихватила мама Изабель. После чего все дружно перешли на местный алкоголь. Ну да легендам о крепко пьющих русский — сто лет в обед. Как и байкам о том, как французские матери при недостатке молока поят своих французских младенцев красным вином. Так что никого ничего не удивило… Как бы там ни было ужин прошел, как это сейчас принято говорить у дикторов телевидения, в теплой, дружественной обстановке. Вследствие чего он слегка затянулся. Так что все присутствующие смогли сполна насладиться видом с высоты не только дневной, но и ночной Москвы.

А когда мы отвезли гостей обратно в гостиницу, мсье Жерар последовал примеру дедушки Изабель и сказал, что хотел бы видеть нас всех у себя в гостях в Париже. Ну а юная француженка сердечно попрощалась с Аленкой, и легко мазанула губами по моей щеке. Причем, моя любовь меня из-за этого даже не взревновала…

Дальше все потекло своим чередом. Из звонков я знал, что мои родные встречались с французами еще дважды, а Изабель, даже, съездила в гости к Аленке в наш городок. Причем, с ночевкой. Я же безвылазно скучал в Олимпийской деревне. Потому что, не смотря на все ожидания, активность прессы в моем отношении была не очень высокой. Нет, меня действительно не забыли — за прошедшее с начала Олимпиады время у меня раза три взяли интервью. А, кроме того, я побывал на двух телеэфирах — у французов и у чехов. Но и только. Основными героями репортажей являлись, естественно, спортсмены, которые уже выступали и чего-то там выиграли. Мой же старт был еще впереди…

Олимпийский марафонский забег стартовал первого августа в семнадцать часов с минутами на стадионе Лужники. Слава богу было не очень жарко — градусов двадцать, а то и слегка поменьше. Так что в трусах и майке с номером было, как бы это сказать — свежо… Я торчал в самом хвосте, временами вытягивая голову и пытаясь разглядеть знакомые лица на трибуне. Ну да — моих разместили всех, выдав им ВИП-приглашения. Билетов-то никто покупать и не думал. Ну, когда еще была такая возможность… Потому что в тот момент никто, даже я сам, не предполагал, что хоть кто-то из знакомых будет хотя бы краем связан с Олимпиадой. Не говоря уж обо мне самом… А тратить деньги просто чтобы зафиксировать «я был на Олимпиаде», никто не собирался. У нас с Аленкой вообще были планы на это время снова укатить к ее бабушке в Кучугуры…

Стартовал я плоховато. Отстал. Потом долго не мог поймать то самое состояние транса. И лишь где-то минут через двадцать-двадцать пять, когда я добежал до Большого Москворецкого моста, у меня, наконец-то, начало что-то получаться. Группа лидеров к тому моменту отдалилась от меня, по ощущениям, чуть ли не на полкилометра, так что я перестал дергаться, успокоился и вошел в ритм. Мне, как бы это сказать, побежалось. Да так, что голова отключилась напрочь…

Снова осознавать себя я начал, когда вокруг уже вовсю бушевали трибуны стадиона. Мы бежали… Кто именно эти «мы» я не видел, но справа, слева и сзади от меня слышалось чье-то напряженное, хриплое дыхание. Та самая энергия эдак плавно пульсировала, неторопливо перетекая из груди в ноги и обратно, но этого уже точно не хватало. Потому что когда она перетекала к груди — ноги у меня начинали дрожать и чуть ли не заплетаться, а когда уходила в ноги, я начинал дышать как загнанная лошадь. Помимо этого, кружилась голова. Шумело в ушах. А еще было ощущение будто моя кожа — не моя, а кого-то, кто был размера на два-три больше меня. Поэтому она просто обвисла и болталась вокруг тела при каждом движении, будто одежда, которая мне сильно велика. Но, при этом, я бежал! И впереди меня не маячило ни одной спины. Впрочем, вполне возможно, что лидеры уже финишировали…

Беговая дорожка начала плавно поворачивать, выводя нас на финишную прямую. Внутри мышц как будто поселились мелкие осы, которым это очень не нравилось и поэтому они всем скопом принялись жалить меня изнутри… В этот момент тот, кто бежал справа от меня, внезапно задышал сильнее, и я боковым зрением заметил, как справа, на периферии, замелькали его усердно работающие руки. Сил как-то внешне реагировать у меня не было, но мои ноги, сами собой, отчего-то тоже начали двигаться чуть быстрее. Совсем чуть… Где-то с полминуты все висело в неустойчивом равновесии, а потом шумные вздохи справа стали клокочущими, после чего руки снова исчезли из поля зрения. Впрочем, я на это никак не отреагировал. Я вообще ни на что больше не реагировал. У меня даже было ощущение, что я просто падаю, и еще не упал окончательно лишь потому, что у меня как-то получается быстро переставлять подгибающиеся ноги. Но едва я замедлюсь или, не дай бог, запнусь…

Что было потом я помнил смутно. Вот вроде бежал, а тут раз и меня кто-то подхватил и, вопя, принялся колотить по плечам и спине. А я еще некоторое время продолжал, на автомате, дергать руками и ногами, никак не реагируя на внезапно возникшее препятствие. Через несколько секунд меня, наконец-то остановили, потрясли, покрутили, после чего отвели в раздевалку, где почти сразу же уложили на массажный стол. Ну и дали попить. И вот это уже было настоящим блаженством…

Награждение состоялось уже через полчаса. Я к тому моменту чуть-чуть оклемался, но все еще пребывал в прострации. Так что когда меня вызвали на награждение, я тупо спросил:

— А меня-то на хрена?

В ответ народ дружно заржал. А главный тренер бегунов снова похлопал по плечу и заявил:

— Молодец! Не посрамил…

И только когда я взгромоздился на самую высокую ступеньку пьедестала почета до меня дошло, что я, ни с того, ни с сего, выиграл Олимпиаду…

Следующие два дня, до самой церемонии закрытия, меня просто разрывали на части! Я дал, наверное, штук двадцать интервью, побывал в дюжине временных студий разных каналов и, наконец-таки, исполнил-таки под гитару ту песню «Вспомните ребята», которую за прошедший год с лишним успел перевести на французский и английский языки. После чего меня сходу пригласили выступить на «Le Printemps de Bourges», музыкальном фестивале, проходящем в Бурже, столице французского департамента Шер. Причем, чем дальше, тем больше у меня складывалось ощущение, что я все меньше и меньше контролирую свою собственную жизнь. И что мне подхватила какая-то волна и несет, несет, несет… А еще, что меня вот-вот так шмякнет этой волной о какую-нибудь скалу, что от меня мокрого места не останется! И мне это ощущение очень, нет не так — ОЧЕНЬ не нравилось…

Изабель с родственниками улетела домой десятого августа. Перед отлетом мы с Аленкой вместе с ними прокатились на четыре дня в Ленинград, где я и моя любимая немножко поработали гидами, проведя французских гостей нашей страны кроме музеев, где у них были свои экскурсоводы, еще и по нашим любимым местам.

Питер французам очень понравился. А еще мы, прямо там заключили с мсье Жераром договор на издание во Франции всех трех книг моего пока единственного фантастического цикла. То есть того, который должен был выйти в «рамке». Друг мамы Изабель просто вызвал в Ленинград своего юриста, а я, через Якова Израилевича, подтянул представителя ВААПа. После чего они все и согласовали… Так что, как ни крути, мне следовало поблагодарить «прилизанного». Благодаря тому, что он втянул меня во все это, я получил кучу разных «плюшек», на большую часть которых и надеться не смел. Но у меня, наоборот, все это вызывало глухое раздражение. Я слишком устал быть наверху и принимать участие в играх «больших дядей» в качестве разменной фигуры. Пусть мне и удалось, перейти из пешки в кого-то типа слона или коня… но вот не мое это от слова совсем. Как выяснилось, я очень не люблю находиться где-то в ближней орбите власти…

Конец лета прошел гораздо спокойнее. Мы на две недели съездили к Аленкиной бабушке в Кучугуры, где отоспались, накупались и дали всем друзьям детства моей любимой пощупать мою олимпийскую медаль.

А в конце августа я вернулся в Ленинград.

В универе меня встретили чуть ли не с фанфарами. Во входном холле я обнаружил огромный лист стенгазеты, посвященный моему «спортивному подвигу», а на доске почета свою увеличенную фотографию из личного дела. Кроме того, я выступил на «линейке», посвященной началу учебного года, дал интервью парочке газет и местному питерскому телеканалу, последовательно посетил декана, заместителя ректора и самого ректора. И все это время улыбался и благодарил, благодарил и улыбался, улыбался и-и-и… короче, когда я, наконец-то, добрался до съемной квартиры на «Ломоносовской» то просто упал, не в силах даже материться. Ну вот за что мне это все? Не собирался же никуда лезть! Тихо-спокойно развивался. Ни по гимнастике, ни по плаванью, ни по самбо с боксом, ни, даже, по мотокроссу, никогда ни один серьезный чемпионат не выиграл. В певцы и композиторы тоже особенно не лез. Никаких хитов не перепевал. В писатели тоже пошел по совсем несерьезному жанру. И вот на тебе… А главное — без толку. Даже себя никак не обезопасил. Стоит только левому пальцу младшего помощника шестого секретаря пожелать — от меня мокрое место останется. Сейчас ведь не времена «тирана Путина». Даже за границу не уедешь. А здесь — отрежут от всего и просто выкинут из жизни! И из универа вылечу, и вообще могут запретить приближаться к Москве и Ленинграду на пушечный выстрел. Сахаров, вон, целый академик, гений, отец советской водородной бомбы, а сидит в своем Горьком и не жужжит. Я на его фоне вообще вошь! И хотя, в отличие от него, я никаким диссидентством и борьбой с режимом заниматься не собирался, но кто его знает, что там «наверху» решат? Я ведь уже фигура весьма заметная. То есть для тех, кто наверху — вполне себе значимый ресурс. И кто-то может захотеть меня нагнуть и опустить просто для того, чтобы выбить этот ресурс из рук конкурирующей группы. Ну чтобы ее ослабить. У них же там наверху свои расклады, и на жизни тех, кто ниже, им вообще наплевать! Как людям на муравьев, которые где-то под ногами шебуршатся, планы какие-то строят, мечтают. А потом их подошвой кеда — хлюп, и кранты…

Однако, не смотря на все мои опасения, жизнь, потихоньку, начала входить в свою колею. А в конце сентября, я решил заняться тем, что собирался сделать еще год назад, но все руки не доходили. Сначала обживался, а потом закрутились дела с Парижским марафоном и Олимпиадой… Получить права. Пока на мотоцикл. Потому что по возрасту я имел возможность получить только их. Водить эту технику я уже умел — два года в секции мотокросса, как-никак… Правилам дорожного движения нас там так же учили туго. Мол, соревнования соревнованиями, но вы же учитесь управлению транспортным средством, то есть источником повышенной опасности. Так что знать, как его правильно эксплуатировать на дорогах общего пользования просто обязаны! Тем более, что хотя кроссовые мотоциклы эксплуатировать на таких дорогах запрещено — они не оборудованы требуемой световой сигнализацией, и не имеют общегражданских регистрационных номеров, на такие дороги мы, естественно, выезжали. А как бы иначе мы добирались до мест проведения соревнований? Секция у нас маленькая, бедная, техники для транспортировки мотоциклов не имеется. Так что, как правило, к местам местных и региональных соревнований, в которых мы, по большей части, и участвовали, добираться приходилось своим ходом. Потихоньку, огородами, так сказать, но своим… Вследствие чего опыт передвижения по дорогам и улицам у меня так же имелся. Ну и плюс водительский стаж из будущего в шестьдесят с лишним лет тоже. Причем, по дорогам не только своей страны, но и трех десятков других. В том числе и с левосторонним движением. По той же Австралии я, за рулем минивена, в котором было аж семь человек — четверо взрослых и трое детей, самому младшему из которых на тот момент было всего восемь месяцев, накатал за две недели нашего путешествия больше двух тысяч километров… Вследствие чего я решил не заморачиваться водительскими курсами, а просто купил последнее издание ПДД в Доме книги на Невском и, проштудировав его в течение нескольких вечеров на предмет внесенных изменений, тупо приперся в ГАИ Невского района. Писать заявление на сдачу экзамена экстерном.

— Тебе чего? — хмуро поинтересовался у меня весьма упитанный ГАИшник, к которому меня отправили с моим заявлением.

— На права хочу сдать. Экстерном.

— На какие права?

— На мотоцикл.

— На мотоци-и-икл? — ГАИшник скривился и повернулся к соседу по кабинету. — Ты гляди какая шустрая молодежь пошла… И чего ж тебе в группе-то не сидится? Вон, в октябре новую группу вас, смертничков, набираем — так давай, записывайся, — и он громко захохотал. Я спокойно пожал плечами.

— А зачем? Что мне там расскажут того, что я не знаю?

— В смысле?

— Так вот, — я выложил перед ним пока еще действующее удостоверение перворазрядника по мотокроссу. ГАИшник нахмурился и, покосившись на меня, удивленно уточнил:

— А чего это у тебя тогда значок мастера спорта на пиджаке?

— Да это не по мотоциклу, а по марафонскому бегу, — пояснил я. — Поcле Олимпиады велели непременно носить.

— После Олимпиады? — встрепенулся его сосед по кабинету и впился в меня глазами. — Марков?!

Короче, вот так я получил первый нормальный профит от своей победы на Олимпиаде. Потому что права мне выдали через два дня. Почитай, взамен на автографы. Потому что по ПДД меня никто особенно и не спрашивал, больше про Олимпиаду.

В октябре я получил возможность впервые попробовать свои силы в, так сказать, «серьезном жанре». Ну типа. Издательство «Советская Россия» заказала мне автобиографическую книжку про себя. Мол, как простой советский школьник рос-рос, становился пионером, комсомольцем, а потом вырос и стал Олимпийским чемпионом. Тираж мизерный. Заплатить мне собирались по нижней ставке. Но я заткнулся и сел за машинку. Потому что мне позвонил Пастухов и сообщил, что моя будущая книжка запланирована как стартовая в серии о «героях» Олимпиады, и в ЦК уделяется ей большое значение. Потому как планируется, что такая «забавная зверушка» как я, должна непременно заинтересовать зарубежные издательства, и наверху надеются пропихнуть на иностранные рынки всю серию. То есть одним махом и престиж СССР повысить, и денег заработать. А то уж больно сильно на Олимпиаду потратились. Ну это я так ерничаю… То есть он рассказал мне все это, естественно, совершенно другими словами, но я понял вот так. И засел за работу. Потому как если у них все получится — это уже могло дать кое-какие гарантии безопасности. Ну ладно — не сами гарантии, но, хотя бы, надежду на них…

А в ноябре, как обычно, ко мне приехала Аленка. Я встретил ее на вокзале, после чего мы отправились прямиком на квартиру, где она тут же закрылась в ванной. Я же пошел на кухню. Она ж ехала всю ночь — так что точно голодная… Увы, мои познания в кулинарии со времен прошлой жизни выросли ненамного. Хотя делать шашлык, я, в отличие от того раза, научился. И был полон желания освоить хитрую науку жарки стейков. Ну а пока вершиной моего кулинарного искусства была банальная яичница или, в крайнем случае, омлет.

Я успел выложить глазунью на тарелку и поставить рядом масленку и тарелку с тостами, как по коридору быстро прошлепали босые ножки, а затем ко мне прижалось нечто настолько горячее, что меня буквально пробило током.

— А у нас уже был медосмотр, — тихо прошептали мне на ухо.

Я замер. А она продолжила:

— И я уже в десятом классе. Последнем. Больше школьных медосмотров не будет…

Я сглотнул.

— А еще я поговорила с мамой.

Я судорожно выдохнул и, повернувшись, уставился в горящие глаза любимой. А она молча взяла меня за руку и повела с кухни…

Глава 4

— Двести тридцать седьмая команда — на выход!

Я вздрогнул и, разогнувшись, огляделся по сторонам. В городском сборном пункте Ленинградского военкомата, расположенного на Загородном проспекте пятьдесят четыре, совсем рядом с Витебским вокзалом, я куковал уже сутки. Загрести меня попытались практически сразу, как мне исполнилось восемнадцать. Повестка пришла буквально через неделю. Слава богу, что я аккуратно прошел приписную комиссию и успел наладить кое-какие контакты в военкомате. Вследствие чего мне удалось получить небольшую отсрочку. На три недели. Что позволило мне в авральном режиме закрыть текущую сессию. Где-то автоматом, а где-то, через декана, напросившись на сдачу экзамена досрочно. Так что в армию я уходил практически студентом третьего курса… В принципе контакты в военкомате я устанавливал немного не для этого, а чтобы получить от него направление на обучение на права водителя грузового автомобиля. Иначе туда было не пробиться. Ну, как минимум, таким семнадцатилетним соплякам как я. На легковые еще можно было как-то записаться, и то по блату, а вот на грузовики… Но и в этом случае установленные контакты помогли. Все-таки к олимпийским чемпионам отношение не совсем такое же как к обычным людям. А если он еще и писатель…

Прошедший год показал мне, что любые исторические процессы имеют свою инерцию, преодолеть которую практически невозможно. О чем это я? Увы, СССР вляпался-таки по полной в Афганистан. На год с лишним позже, чем я помнил и, возможно, чуть лучше подготовившись — все-таки, по слухам, спецназ и десантура там находились уже года полтора, но ненамного. Истории про то, как афганцы ночами вырезали ножами целые танковые полки, как в моей первой молодости тут не ходили, но потери пошли сразу же. И никакие репортажи о том, как советские военные врачи принимают роды у афганских крестьянок, а советские солдаты высаживают аллеи дружбы на улицах афганских городов этого скрыть не смогли. Так что страна слегка напряглась. Ибо «профессиональный» контингент в составе Вооруженных сил СССР был мизерным. Вследствие чего воевать в Афгане предстояло призывникам и резервистам. И гибнуть. А за что именно будут гибнуть восемнадцатилетние пацаны или тридцатилетние, обремененные семьями мужики, волевым решением верховной власти выдернутые из-за станка, кульмана или баранки автомобиля в жаркой, чужой стране — народу особенно не объяснили. Типа в рамках противодействия «мировому империализму» и для «помощи свободолюбивому афганскому народу». Вот только выходило, что этот самый свободолюбивый народ этих своих помощников отчего-то сильно невзлюбил…

А вообще прошлый год был хорошим. Наверное, самым лучшим из всех, что мне уже удалось прожить во второй жизни. Книжку или, скорее, брошюру для издательства «Советская Россия» я закончил к середине декабря. Но в тот момент СССР уже ввел войска в Афганистан, и шансы на зарубежную публикацию устремились к нулю. Впрочем, сразу наверху не сдались. И на нашей семье это отразилось самым благоприятным образом. Потому что нас с Аленкой и несколькими родственниками буквально выпихнули в Париж. И денег, к моему удивлению, нам разрешили наменять весьма щедро. По двести рублей на лицо…

А вы как думали? В СССР никаких обменников в принципе не существовало. Валюта была полным и исключительным ресурсом государства и владение ею гражданам запрещалось категорически. Так что можно было получить реальный срок просто за наличие долларов на руках вне зависимости от того, как они тебе достались. А любые попытки купить иностранные деньги с рук чаще всего заканчивались либо огромными сроками «за валютную спекуляцию» либо, вообще, смертной казнью. Так что, даже имея на руках пресловутую выездную визу и, например, оплаченную турпутевку, просто так купить желаемое количество валюты было невозможно. Объем разрешенной к покупке валюты был строго ограничен. Именно поэтому уезжающие на гастроли балерины Большого театра или оперные дивы Мариинки перед поездкой массово закупались супами в пакетиках и консервами, предпочитая тратить скудные валютные командировочные на покупку импортных шмоток, обуви, косметики, парфюмерии и электроники, которые на голову превосходили все, что производилось в СССР в этих областях, питаться же супами, сваренными с помощью кипятильника. Причем, ходили байки, что супчики варили, используя для этого выложенные фольгой чаши биде своих роскошных номеров, предоставленных подобным, без всякого сомнения, звездам мирового уровня принимающей стороной. Типа даже сами Плесецкая с Улановой этим не брезговали…

По срокам поездка у нас выпала на Рождество и Новый год. Выпустили же нас впятером — я с любимой, дедуся, мама и Аленкин папа. В полном составе выехать не разрешили.

Изабель встретила нас на лимузине в аэропорту Шарль-де-Голль и отвезла на виллу к матери. Ну, то есть, вернее, ее друга — мсье Жерара. Они с мамой жили там все вместе. Сам он в этот момент находился в отъезде по делам бизнеса, но к выходным должен был вернуться.

Десять дней пролетели незаметно. Мы гуляли по Парижу — площадь Звезды с Триумфальной аркой, Елисейские поля, улица Риволи, Лувр, Эйфелева башня, Монмартр, Гран-Бульвары, Опера Гарнье. В прошлой жизни мы с Аленкой были в Париже несколько раз. Первый — всей семьей. Остановились в небольшом отельчике, уровня три звезды плюс, в квартале от Гран-Бульваров, и целыми днями пропадали на экскурсиях. Кроме самого Парижа побывали в Версале, Фонтенбло, Шантийи, Шенансо, Амбуазе. Ну и, конечно, свозили детей в местный Диснейленд. А на лестнице, ведущей к базилике Санкре-кер, Аленку с дочей пытались развести какие-то негры, нахально навязав им на руки фенечки и начав агрессивно требовать денег. Я их шуганул, и они убежали, обозвав меня расистом… Так что во время этих прогулок я еще слегка и понастальгировал. О прошлом. И Изабель это заметила.

— Рома, а ты уже когда-то был в Париже? Ну, кроме как, на том марафоне.

— Я? Нет, конечно! А что?

— Ну-у-у… мы сейчас ходим по тем местам, где ты в прошлый раз не был, все удивляются и восхищаются, а у тебя такой вид, что ты уже здесь бывал и сейчас вспоминаешь.

Я напрягся. Блин, этого мне еще не хватало…

— Дело в том, что это правда, — с этими словами я уверенно улыбнулся. — Я много читал про ваш прекрасный город. Смотрел фотографии. Ведь Хемингуэй написал, что, увидев Париж, можно уже и умирать… Так что я с ним действительно знаком. И у меня такое чувство, как будто я на самом деле гулял по его улицам. Потому что сейчас узнаю уже виденное. Кусками, конечно… причем, наиболее известными, но-о-о… у меня хорошее воображение. Я же писатель! Так что… Ха! А вон там, за поворотом должно быть кабаре «Лапин Ажиль», в котором любили бывать Пикассо, Поль Верлен, Ренуар! Точно — вот оно!

О деле мы с мсье Жераром поговорили на следующий день после его возвращения из поездки. Как выяснилось, он летал в США. И поездка оказалась для него не слишком удачной. Так что вернулся он не в духе. Но на следующий день слегка оттаял.

Узнав о планах товарищей «наверху» на серию, он слегка поморщился.

— Понимаешь, Роман, я не вижу за этим особенных перспектив. После того как СССР ввел войска в Афганистан, отношение к вашей стране, в той среде, которой была бы интересна подобная серия, уж извини, изменилась в сторону негатива. Так что я просто не вижу у нее коммерческих перспектив, — начал он, после чего замолчал, некоторое время подумал, а потом задумчиво произнес:- Хотя-я-я… конкретно твою книгу я, пожалуй, могу и издать. У тебя в прошлом году была хорошая пресса. Да и на экране ты смотришься вполне фотогенично. А уж если сумеешь выиграть Парижский марафон в следующем году — то с продажами все может получиться очень неплохо. Но что касается всей серии… — он покачал головой.

Со знаменитым дедом Изабель мы встретились дважды. Один раз он пригласил нас пообедать в знаменитый ресторан «Жюль Верн», расположенный на втором этаже Эйфелевой башни (как цветисто выразился при этом маэстро Норден — «совершим путешествие от одной башни к другой»), а второй — устроил нам ужин на своей вилле в пригороде Парижа. Кроме того, он подарил всем по вещи из своей коллекции. Мужчинам достались роскошные свитера, а женщинам — брючные костюмы или комплекты из юбки и жакета. Причем, не только присутствующим, а всем. То есть и тем членам семьи, которые остались дома. Правда коллекция была прошлогодней, но сам факт обладания вещью из коллекции самого Пьера Нордена уже переводил нас в разряд небожителей, имеющих доступ к абсолютному эксклюзиву…мамким(???) «небожителям» были приобщены еще со времен моей прошлой поездки. Ну, когда я приволок Аленке чемодан от Изабель. Большая часть привезенных вещей, естественно, ни на кого кроме нее не налезла, но всякие там шарфики/шали/парео пошли по рукам практически сразу же.

Аленка с Изабель ходили все время вместе, как шерочка с машерочкой. И все время болтали. Я чувствую за эти десять дней моя любимая очень сильно подтянула французский. Куда больше, чем я.

Еще одно событие, которое, кстати, возможно, окажет какое-то влияние на будущее, состоялось во время нашего посещения роскошного фирменного магазина «Louis Vuitton» на Елисейских полях. Мама Изабель впечатлились нашими советскими фибровыми чемоданами, обозвав их «adorable vintage», и решила подарить нам новомодную продукцию всемирно известной марки, заявив, что более удобных чемоданов в мире нет и быть не может. И вот там я углядел одну вещь, которую уже давно искал. А именно — чемодан на колесиках!

Увы, нужной мне модели в продаже не оказалась. То есть колесики у чемодана были, а вот выдвижной алюминиевой ручки не имелось. Вместо нее к чемодану приспособили мягкую ременную петлю, за которую и предполагалось тянуть его за собой… Увидев, что я в огорченно завис, мадмуазель Жорийяр тут же поинтересовалась, в чем у меня проблема, после чего мгновенно вытребовала управляющего, которому поставила задачу обеспечить «этому обаятельному молодому человеку» все, что он желает. Из дальнейшего разговора с управляющим выяснилось, что о такой модели чемодана, которую я хочу, он никогда не слышал. Даже вот эта модель, которая на колесиках, встала на производство не так давно и считалась самой современной. Потому как приделывать колесики к чемодану придумали вообще не французы, а американцы. Ну а «Louis Vuitton» просто не так давно выкупили у них патент. Так что мне пришлось довольствоваться имеющейся моделью… Но после покупки управляющий пригласил меня в кабинет, где попросил меня хотя бы наброском нарисовать что именно я имел ввиду. Ну я и нарисовал несколько вариантов выдвижных ручек для чемоданов. Как-никак художественная школа за плечами. Управляющий несколько минут разглядывал мои рисунки, после чего спросил меня, как со мной можно будет связаться, если мои наброски заинтересуют их фирму. Я сказал, что лучше всего это сделать через мадмуазель Жорийяр и ее дочь. На этом наше посещение магазина «Louis Vuitton» и закончилось.

А перед самым отъездом, по психике советского человека был нанесен еще один удар. Мсье Жерар подарил нам визит в «Мулен руж». Аленка все представление просидела пунцовая, но глазки при этом сверкали, что твои звезды. А уж какие она бросала на меня взгляды… Но, увы, ночевали мы в разных комнатах. Она — с папой, а я с дедом.

Возвращение в Москву было омрачено хреновой погодой, из-за которой нам пришлось почти сутки просидеть безвылазно в Шарль-де-Голле. Увы, в настоящее время самолеты не умели садиться при низкой облачности и уж тем более дожде. Так что по причине плохой погоды можно было зависнуть в аэропорту вылета на многие часы, а то и сутки. Выехать же из аэропорта было нельзя. Во-первых, у нас уже закончилась виза, так что нас бы просто никто не впустил обратно на территорию Франции, а, во-вторых, у нас уже совсем не было денег. Все было спущено подчистую…

Предложение мсье Жерара дома никого не заинтересовало. Поэтому ни на Парижский марафон, ни куда-то еще я больше не поехал. Так что жизнь, постепенно, вошла в обычную колею — утренняя пробежка вдоль Невы, универ, легкая тренировка, три-четыре часа за пишущей машинкой. В феврале я выцыганил в военкомате направление на курсы подготовки водителей в ДОСААФ. Ну и установил кое-какие дополнительные контакты. Чтобы мне подтвердили ту самую приписку, которую дали еще дома. Ну его на хрен эту войну… А в марте снова приехала Аленка, и мы с ней, кроме всего прочего, пробежались по кабинетам нашего факультета, где я представил ее как свою невесту и их будущую студентку, ненароком помянув, что по возвращении из армии собираюсь продолжить учебу именно в ее группе. Где бы и в каком бы университете или институте она не находилась… А что — я гордость универа и факультета или как? Хотят меня и дальше видеть в своих рядах — пусть поспособствуют. В это время в универе как раз проходили «Дни открытых дверей», так что специально искать и договариваться о встрече ни с кем не потребовалось.

Ну а в середине мая, как я уже упоминал, мне пришла повестка…

— Так, призывник, ты кто?

— Я поднял взгляд. Передо мной слегка нависая, возвышался дюжий мужик в обычном полевом ПШ с погонами капитана. Но, отчего-то, с парашютиками с крылышками на петлицах. У ВДВ ж своя форма — ну такая, чтобы майка-тельник была уголком видна. Или я что-то путаю?

— Марков Роман, товарищ капитан! — бойко ответил я, подскакивая. Армейские привычки сработали раньше, чем мозги. Капитан окинул меня удовлетворенным взглядом.

— Так, команда какая?

Я ответил. Капитан нахмурился.

— Так, иди за мной, — после чего повернулся и двинулся куда-то вглубь коридоров.

Петляли мы не очень долго. Пара поворотов, и мы ввалились в какой-то кабинет, в котором сидел старшина сверхсрочник. Ух ты! А такие что, еще остались? Их еще не всех в прапоры переаттестовали?

— А ну-ка покажи личное дело вот этого гвардейца? — приказал ему капитан. Прапор недовольно покосился на него, но не стал ничего возражать. Только буркнул мне:

— Имя, фамилия, команда…

Я назвался. Он порылся в своих завалах и выдал капитану папку. Тот заинтересованно раскрыл ее и углубился в чтение.

— Фьюи, — присвистнул он через пару минут, после чего уставился на меня плотоядным взглядом. — пойдет. Оформляй мне этого взамен заболевшего!

— Но, товарищ капитан… — вскинулся прапор.

— Что такое?! — взрыкнул тот. — Забыл какая у меня команда? А ну шевелись, давай!

И уже через два часа я, вместе с двумя десятками таких же стриженных пацанов, трясся в электричке Ленинград-Псков, потихоньку занимаясь осознанием факта, что все мои усилия оказаться подальше от этой никому не нужной войны пошли полным прахом…

На КМБ[10] нас привезли в полевой лагерь неподалеку от деревни Череха. Здесь на постоянной основе был дислоцирован один из полков семьдесят шестой гвардейской воздушно-десантной дивизии, которую все называли Псковской. Так что оснащение и содержание учебного пункта для новобранцев повесили на шею именно этой части. Но жили мы совершенно отдельно — в палатках.

Как выяснилось, для десантника я, со своими ростом, весом и размерами, все-таки оказался крупноват, зато мой студенческий статус и полный набор открытых — от «А» до «С», категорий в водительском удостоверении привели к тому, что я был отобран для дальнейшей учебы на сержанта-водителя. Но откомандировывать меня туда должны были только после полного прохождения КМБ или, как это сейчас называлось — учебного пункта, и принятия присяги. Как, впрочем, и всех остальных, кто был отобран для обучения по каким-то более сложным воинским специальностям.

Сам КМБ занял где-то месяц. Но начался он только после того, как прибыли последние команды призывников. Вследствие чего те, кто, в отличие от меня, прибыл в первых командах, провели в этом лагере целых два с лишним месяца… Втянулся я быстро. Когда я учился в военном училище мы тоже на лето уходили в полевые лагеря и так же жили в палатках. Так что для меня все было более-менее знакомо. А вот многим из тех, кто попал в такие условия впервые — поначалу было тяжко. Но потом втянулись все. Человек — тварь приспосабливаемая, и способен выжить в таких условиях, в которых любое животное быстро отдаст концы. Люди приспособились к жизни на всей поверхности планеты — от экватора и до ледовитых океанов, от долин и впадин, расположенных ниже уровня моря и до склонов и вершин гор, освоив их до высот ажно в четыре с лишним километра. Да ни одно животное не имеет такого протяженного ареала расселения! Причем произошло это в седой древности, когда никакими особенным технологиями люди еще не обладали.

На присягу ко мне приехала родители с сестренкой, дедуся и Аленка. Несмотря на то, что мне с моими почти метр девяносто один выдавали двойную порцию, за прошедший месяц я изрядно похудел, сделался куда более жилистым, а рожа и кисти рук загорели до черноты. Так что она меня не сразу узнала. А узнав, повисла на шее и разревелась. Меня же, когда я обнял ее, чуть не судорогой свело. Настолько я по ней соскучился…

— Невеста? — заинтересованно спросил меня сержант, дежуривший на КПП, когда она ушла.

— Да, — хмуро буркнул я.

— А ты ее уже того? — глумливо поинтересовался ефрейтор, торчавший у ворот. Я развернулся к нему, зло оскалился, а потом со всего духа звезданул по углу кирпичной будки, с одного удара выбив из нее несколько кирпичей. Кулаки у меня из-за многих лет колочения по газетам были крепкими, а раствор за долгое время изрядно раскрошился…

— Еще один такой вопрос — и следующий удар будет по твоей челюсти, — угрожающе произнес я. После чего развернулся и двинулся к казарме. Переодеваться к присяге. А сержант с ефрейтором обалдело уставились мне вслед…

После присяги с последующим праздничным обедом, нас отпустили в увольнение. С ночевкой. Причем, Аленке в гостинице мои родные взяли отдельный номер. Так что ночь у меня была жаркой. А с утра мы с моей любимой выглядели… э-э-э… слегка помятыми… или не слегка… но о-о-очень счастливыми.

С ее поступлением в университет все прошло хорошо. Даже не пришлось задействовать все те связи, что я так старательно выстраивал. И сильно за это волновался. Меня ж нет — как там оно все повернется… Но моя умница сама все сдала. Ну да она у меня тоже чуть-чуть не дотянула до золотой медали. Получила серебряную. Впрочем, и в прошлой жизни она так же окончила школу хоть и без медалей, но всего с одной или двумя четверками в аттестате. А уж сейчас — с учетом наших общих занятий, в том числе не только по школьным предметам, но и по развитию памяти, выносливости и координации, результат вышел еще лучше.

А через две недели Ил-76 уже вез меня в Термез, в учебку ВДВ. Не знаю уж как оно было там, в другом варианте реальности, но здесь перед отправкой в Афганистан уже с этого года все пополнение начали прогонять через учебку. То есть совсем все, а не только сержантов и специалистов. Ну и сержантскую школу и школы специалистов — минометчиков, саперов, водителей, наводчиков-операторов ПТУРС, поваров, так же разместили поблизости. Скорее всего, это было сделано чтобы потом не терять времени на дополнительные акклиматизацию и подготовку под этот специфический ТВД. Не факт, что так было уже во всех родах войск, но, как минимум, в ВДВ сейчас делали именно так. Все-таки наши части уже, считай, три года как зашли в Афган. Практически вместе со спецназом и «мусульманским батальоном».

Термез, не смотря на сентябрь, встретил нас жуткой жарой и палящим солнцем. А еще сержантом Ковалем. Ну это понятно. Как говорят в армии — хохол без лычки, что-о-о… э-э-э… м-м-м… ну это самое, без затычки!

— Так, душары, в колонну по три становись! — рявкнул он. — Нале-во! Бего-ом-марш!

И мы побежали, уже через минуту начав задыхаться и обливаться потом. Увы, организм всего за сутки полета, ну, с учетом пяти посадок на дозаправку и погрузку-выгрузку содержимого грузовой кабины на промежуточных аэродромах, еще не успел перестроиться и акклиматизироваться с холодного, да к тому же неожиданного мокрого и дождливого псковского сентября на сухой и жаркий термезский.

— Шевели костылями! — взревел Коваль. — Еле ползете…

Первую неделю в учебке мы страдали. Ну да — и я тоже. А как вы хотели? Последний раз в таком режиме я существовал дай бог памяти лет восемьдесят назад. Ну, по моему личному внутреннем календарю. К тому же физиологию никуда не денешь — резкий перескок из одного климата в другой требовал акклиматизации. Но никаких скидок на это нам никто давать не собирался. Подъем в шесть утра, форма «раз» — трусы и сапоги с портянками, полчаса зарядки под палящим солнцем, потом отправление естественных надобностей, умывание и строем с песней на завтрак. Затем занятия до обеда, обед, час сна, и занятия до шести вечера. Потом два часа сампо, еще час физо, ужин, личное время, за которое надо помыться, потому как за день не один раз пропотел, подшить свежий подворотничок, заново начистить сапоги… ну чтобы, как гласит военная мудрость — надеть их с утра на свежую голову, а так же почитать письма из дома и от любимой девушки и написать ответ. После чего «индийский час», как наш начальник учебного центра называл вечернюю прогулку. Что такое вечерняя прогулка? А это когда почти два десятка взводов где-то полчаса маршируют по горячему после жаркого, солнечного дня асфальту, гулко вбивая в него сапоги, и во весь голос горланят строевую песню, стараясь переорать друг друга. Ну в а одиннадцать — отбой. Причем, засыпали все едва только голова касалась подушки. И в туалет я ходил дай бог раз в три-четыре дня и очень скудно. Все съеденное переваривалось буквально в песок…

Три месяца учебки пролетели быстро. И за это время я успел заработать уважение самого сержанта Коваля.

— А ты ниче так, — скупо похвалил он меня где-то через полтора месяца после начала занятий. — Я думал — дохлый. А оказалось — жилистый… — ну да за это время я еще чуток похудел, превратившись из этакого полуапполлона с красивыми, рельефными мышцами в его очень «вяленный» вариант. Или, как говорили в мое время — в «ШШ», что расшифровывалось как «Шварцнеггер шушоный». Но, в общем и целом, организм избавился от излишней воды и поднабрал выносливости. Она у меня и так была заметно выше среднего — иначе хрен бы я смог бегать марафоны, ну а за последние три месяца стала, как бы это сказать, более концентрированной что ли. То есть я стал меньше уставать. Да и даже когда уставал — у меня теперь намного меньше падала работоспособность. То есть и в усталом состоянии я был способен сделать намного больше, чем раньше. Ну да армия — такая штука… кроме того, что она очень хорошо избавляет от иллюзий по поводу людей и социума в целом, она еще и помогает понять очень многое про самого себя. То есть открыть в себе такие резервы и способности, о которых ты ранее даже не подозревал.

Учебку я окончил с отличием, поэтому по выпуску получил на погоны три лычки, а не две, то есть выпустился сержантом, а не младшим. Кроме того, в моих «правах», до кучи, появилась еще и категория «Д». Ну и, помимо этого, я еще получил и отдельные корочки, позволяющие мне управлять тракторами, бульдозерами и иной гусеничной техникой. Но при этом, не смотря на, вроде как, принадлежность к ВДВ, за все эти три месяца на аэродроме мы не были ни разу. А парашюты видели только на плакатах в учебном классе. Странная у меня какая-то служба в десантуре получается. Я-то думал — кем бы кто не служил, но базовую подготовку десантника придется пройти обязательно, а меня тут, в первую очередь, бульдозеру учили, как в каком-нибудь стройбате…

Выпуск у нас состоялся в конце ноября, после чего я, наконец-то, отправился к месту постоянной службы. Им оказался Герат.

К месту службы нас доставили на уже довольно потрепанном Ан-26. Город встретил нас ветром и холодом. Ну да уже начался декабрь, к тому же Герат был расположен более чем на шестьсот метров выше, чем уже ставший привычным и почти родным Термез, так что это было объяснимо… Город считался горячей точкой, поскольку всего чуть более полутора лет назад дислоцированная в нем семнадцатая пехотная дивизия Вооруженных сил Афганистана при поддержке местного населения подняла мятеж против центральной власти, который был подавлен достаточно кроваво. Вследствие чего отношение гератцев к нынешнему правительству ДРА было, мягко говоря, негативным. К тому же всего в ста тридцати километрах от города проходила граница с только что прошедшим через горнило исламской революции и принявшимся ревностно насаждать самый средневековый вариант ислама, причем как у себя, так и повсюду, куда удавалось дотянуться Ираном. Вследствие чего финансовые потоки, подпитывающие местных моджахедов, уже сейчас были весьма щедрыми даже без участия американцев. Так что прибывшее пополнее было первым делом заинструктировано буквально до синевы насчет соблюдения мер безопасности — никуда в одиночку не ходить, с местными контачить минимально, не терять бдительности… ну и так далее. Впрочем, меня этот инструктаж почти не коснулся. Потому как едва только я появился в расположении, как на меня коршуном набросился инженер полка и, схватив мои документы, поволок меня за собой, на ходу командуя:

— Так, вещи бросай тут и бегом на обед. А сразу после обеда выдвигаемся, — и пояснил:- Я тебя уже третью неделю жду как манну небесную. Наш прежний бульдозерист еще месяц назад на дембель ушел, а нам еще на двух блок-постах засыпку сделать надо и полную обваловку полевого водозабора! А то со здешней водой вы вообще с толчка слезать не будете.

— Так, товарищ майор, меня ж командиром отделения назна…

— Обойдутся пока! — отмахнулся тот. — Линкявичус, ну «замок» ваш, еще с недельку сам твоим отделением покомандует — не развалится. А у меня сроки горят!

Так что почти весь первый месяц бывший олимпийский чемпион, бравый десантник и отличник боевой и политической подготовки, а также строгий командир первого отделения инженерно-саперного взвода роты обеспечения отпахал банальным бульдозеристом.

Когда я добрался, наконец-таки, до казармы своего подразделения до нового года оставалось всего четыре дня. Старший сержант Линкявичус — замкомвзвода нашего взвода встретил меня в центре казармы. На «взлетной полосе»… Блин, вот интересно, место дислокации у нас — какое-то бывшее медресе, то есть никто никогда не собирался здесь размещать военных. Но непременная принадлежность любой казармы — та самая «взлетная полоса», на которой проводятся все построения, здесь, отчего-то вполне себе присутствует!

— Марков? — окинул он меня взглядом после того, как я ему доложился о прибытии. — И где тебя так долго носило?

Вопрос был риторическим. Потому что я не секунды не поверил, что он этого не знал. Но отвечать что-то было надо.

— Выполнял особое задание по приказу инженера полка, товарищ старший сержант!

— А то, что у тебя личный состав — тебе что похер, что ли? Или ты считаешь, что с ним за тебя должен возиться кто-то другой? А ты не оборзел ли?

— Никак нет, товарищ старший сержант! Мною этот вопрос был доложен товарищу майору сразу же по получении задания.

— И что?

— Не могу знать, товарищ старший сержант!

Линкявичус хмыкнул, после чего развернулся и двинулся в сторону каптерки, бросив мне:

— Иди за мной!

В каптерке сидело трое. Двое с лычками сержанта и старшины на полевом ХБ, расположились рядом с письменным столом, накрытым бумагой, а еще один — дюжий парень в брюках и нательной рубахе, ковырялся с чем-то в дальнем углу у окна.

Старший сержант вошел, отступил на шаг в сторону и, когда я прошел мимо, слегка подтолкнул меня в спину, саркастически заявив:

— Вот, пацаны, наша пропажа, за которую мы уже месяц пашем. Прибыл, наконец-то…

Я сделал три шага вперед и, уставя взгляд строго вперед, громко доложился:

— Сержант Марков, представляюсь по случаю назначения на должность командира первого отделения инженерно-саперного взвода роты обеспечения…

Сержант со старшиной переглянулись и усмехнулись. В принципе я знал, кто это. Вернее, предполагал… Потому как за прошедший месяц успел выяснить штатное расписание и персоналии того подразделения, в котором буду служить, а также заранее подготовил пару «домашних заготовок». Ну, для установления нормальных отношений с командованием и руководством… Так что старшина, скорее всего, являлся старшиной нашей роты, а сержант — «замком» второго взвода. Вследствие чего в каптерке сейчас присутствовала большая часть высшего, так сказать, сержантско-старшинского состава нашей роты… Сидевший напротив старшины сержант повернулся ко мне и с надсадом произнес:

— Молодой, ты понимаешь, что нам должен? Мы за тебя целый месяц пахали как духи, а ты в это время где-то там прохлаждался без личного состава и в ус не дул.

— Так точно, товарищ сержант, — громко выпалил я, продолжая оставаться по стойке «смирно».

— И? — подал голос уже старшина.

— Разрешите принести извинения?!

Старшина недоуменно уставился на сидящего напротив него сержанта, после чего перевел взгляд на Линкявичуса, а затем озадаченно произнес:

— Ну давай…

Я сделал три шага вперед и, резким движением, сдернул с полки свой чемодан, который я углядел еще в тот момент, когда только вошел в каптерку. Он у меня был приметный — фибровый, но покрытый толстой немаркой тканью и с солидными встроенными замками. Я купил его в Чехословакии, во время поездки на марафон в Кошице. Но когда после поездки в Париж вся наша семья оказалась полностью оснащена чемоданами от «Louis Vuitton», я решил взять его в армию. Вещь прочная, солидная, может на что нужное пригодиться. Даже хотя бы на «махнуться» с кем-нибудь из дедов и получить за это какие-нибудь преференции. Кто ж знал, что меня отправят учиться на сержанта…

Сняв чемодан, я быстро его открыл и выудил из него два пузыря довольно вонючей чимкентской водки, которые я купил за пару дней до отъезда, сгоняв в самоход из располаги термезской учебки, как раз на случай установления дружеских отношений. Но, вследствие моего почти молниеносного убытия из нового места расположения сразу после прибытия в оное — так и не сумел ими воспользоваться… Закрыв чемодан, я аккуратно поставил их на стол и снова принял стойку «смирно». Трое младших командиров одобрительно переглянулись, после чего старшина расплылся в улыбке.

— Сечешь…

— Так точно!

Но замок второго взвода, похоже, решил выдоить меня на полную. Небрежно взяв бутылку в руку бутылку, он вгляделся в этикетку и скривился:

— Чимкентская… — после чего окинул меня суровым взглядом:- Ты ж понимаешь, что этого мало?

Я, до сего момента все так же продолжавший стоять по стойке «смирно», несколько удивленно усмехнулся — ох ты ж какова бывает жадность человеческая, после чего резким движением руки выдернул бутылку из его пальцев, а второй — цапнул ту, что стояла на столе. И, со словами:

— Ну, значит, не договорились… — размахнулся так, как будто собираюсь ударить одной бутылкой по другой.

— Стой! …ля! Ты че?! Стоять! — четыре возгласа слились в один вопль. После чего, вскочивший на ноги жадный сержант прыгнул ко мне. Но я привычно ушел в сторону, а когда он пролетел мимо меня, со всей дури засветил ему сапогом по заднице. Причем, так, что тот улетел под вешалки с парадкой.

— А-а-а… с-сука! — взревел он, вскакивая на ноги, после чего заорал на меня:- Молодой, ты ж понимаешь, что тебе после этого не жить?!

Я усмехнулся.

— Не думаю, — и, окинув взглядом всех четверых, пояснил:- Первый разряд по самбо и по боксу плюс золотая медаль Олимпиады-80 по марафонскому бегу. Так что кого забью, кого заломаю, а от остальных — убегу!

Линкявичус со старшиной озадаченно переглянулись, но тут в глазах старшины мелькнуло узнавание, и он, вскочив, хлопнул себя по лбу:

— Олимпиада… Марков! Ну точно же… а я голову ломаю — где я тебя видел?!

Вот так и началась моя служба…

Глава 5

— Старший сержант Марков, к командиру!

Я выглянул из каптерки, в которой сейчас делал свою обычную разминку, и крикнул:

— Алесь, что там?

Дежурный по роте сержант Игнатович подлетел ко мне, бухая короткими десантными сапогами, и скороговоркой забормотал:

— Товарищ старший сержант, звонил капитан Климчук — вас срочно в штаб требуют.

— Проблемы? — я нахмурился.

— Никак нет — ничого такого, — доложил он, чуть сбившись на белорусский акцент.

— Точно никто нигде не залетел? В парк звонил?

— Никак нет, не звонил — но никто ничего не докладывал.

— Ты позвони — уточни. И на КПП на всякий пожарный, — приказал я и нырнул обратно в каптерку. Прежде чем выдвигаться следовало одеться, потому как разминкой я занимался по пояс голый. Ну а колочение по макиваре, которую я забацал у себя в каптерке, похоже, придется вообще отложить.

Полтора года службы пролетели почти незаметно. В принципе так часто бывает, когда ты живешь в жестком ритме, типа подъем-отбой. Как говориться в старой армейской считалке: «День прошел и масло съели, на прогулке песню спели, дембель стал на день короче — дедушке спокойной ночи!» Впрочем, у меня, не то, чтобы и служба была. Скорее уж работа. Нет, не только за рычагами бульдозера — я и бензовозы водил, и ремлетучку, и старшим колонны ходил, развозя по блокпостам воду и продовольствие, да и в БМДшке за рычагами тоже довелось посидеть. И не только за рычагами. Нет, никто меня в экипаж БМД не переводил. Но интересно же! Тем более, что четыре БМДшки, относящиеся к комендантскому взводу, стояли как раз в нашем парке. Так что и на месте командира БМДшки посидел, и на месте наводчика. Более того, даже несколько раз из пушки стрельнул. Причем боевой гранатой. Потому как орудие БМД-1 — 2А28 «Гром» являлось не совсем пушкой, а, скорее производным от станкового противотанкового гранатомета СПГ-9. И снаряды у них были, вроде как, полностью взаимозаменяемые. Ну, за исключением вышибного заряда. Так ли это на самом деле я не знал, но слухи такие ходили…

Служба у меня шла нормально. Отношения и с сержантами, и с офицерами установились вполне рабочие. Только замполит сильно удивлялся почему я не в спортроте. Типа, все ж-таки олимпийский чемпион! Но я ж не футболист, не пловец, не хоккеист, да и результаты в остальных дисциплинах легкой атлетики у меня были весьма посредственными. Марафонские же забеги из всех соревнований — едва ли не самые редкие по частоте. Ну, я имею ввиду те, в которых могут участвовать советские спортсмены. Всякие там Бостонские, Лондонские или Берлинские марафоны не берем. Особенно если вспомнить, что последний проводится не в столице ГДР, а в Западном Берлине. Да и не слышал я чтобы срочники из спортроты бегали марафоны… Ну и на хрена, в таком случае, держать меня в спортроте? А если еще вспомнить как я вообще попал в ту призывную команду, которая привела меня в Псковскую дивизию — то и вообще все вопросы пропадают… Но от очередной волны известности мне уйти не удалось. Как выяснилось, наш замполит лелеял мечту стать военным журналистом. И мое появление в его роте стало для него чем-то вроде манны небесной. Потому что он тут же решил, что его очерки, которыми он бомбардировал не только дивизионную многотиражку, в которой у него, кстати, все было на мази, но и второй после газеты «Красная звезда» главный печатный орган Министерства обороны СССР — журнал «Советский воин», теперь-то уж точно там напечатают. Ну и… не обманулся. Правда из дюжины текстов, которые он туда отправил, напечатали только два, но зато из редакции этого журнала посмотреть на меня лично приехал ажно целый майор. После чего через три месяца про меня в журнале вышел целый репортаж. Правда информация о том, что я служу в роте обеспечения там была дана несколько… ну так… замылено. Больше упирали на той какой я бравый десантник. Смешно. Десантник — а не то что не десантировался ни разу, парашюта в глаза не видел! Как бы там ни было, после того репортажа, я стал этакой местной знаменитостью. То есть не только в масштабах нашей части, тут я стал знаменитостью, считай, сразу по прибытию, а вообще всего местного гарнизона. На меня даже генерал — командир мотострелковой дивизии и начальник местного гарнизона заезжал посмотреть! Но, увы, особых преференций мне это не принесло. Даже в отпуск не отпустили, гады! Типа, обстановка не позволяет…

Впрочем, ситуация в Афганистане, действительно постепенно ухудшалась. То есть все шло строго по тем же рельсам, что и в моей прошлой истории. Разве только с небольшой задержкой… Несмотря на то, что наши войска вошли в Афган относительно мирно, интенсивность боевых столкновений с каждым месяцем все больше нарастала. Через пару месяцев после моего прибытия, десантура умылась кровью в Кунаре. Мотострелки с танкистами раз за разом проводили боевые операции в Панджерском ущелье, которые, по большому счету, приводили только к возрастанию сопротивления. Регулярные нападения на транспортные колонны в районе перевала Саланг заставили перейти на практику конвоев. Да и здесь, в Герате, чем дальше, тем становилось более беспокойно. Дезертировавший из армии Афганистана бывший комбат местной, семнадцатой пехотной дивизии, которая два с лишним года назад как раз и подняла мятеж против центрального правительства, Туран Исмаил, ставший главным местным моджахедом, потихоньку разворачивался по полной, рекрутируя в свои партизанские отряды и бывших сослуживцев, так же как и он дезертировавших из рядов Вооруженных сил Афганистана, и довольно воинственных местных жителей. А через границу ему на помощь потихоньку перебрасывали наемников и снабжали оружием. Так что в окрестностях Герата тоже начали постреливать. Хотя пока, в основном, по царандою, но, кое-где, уже начало прилетать и нашим… Как и когда все это происходило в прошлой реальности (и происходило ли вообще) — я не помнил абсолютно. Афганскую войну мы в училище почти не изучали, поскольку, когда я учился, она еще вовсю шла. Но именно почти. Кое-какая информация до нас доходила. И, по ощущениям, все было очень похоже… Впрочем, а как что-то могло измениться? Ведь у власти в стране, спецслужбах и том же министерстве обороны с генеральным штабом находились те же самые люди, что и в моем первоначальном варианте реальности. Так что, хоть та элитная группа, которая в прошлой истории добилась введения советских войск в Афганистан еще в конце семьдесят девятого года, здесь продавить нужное себе решение в те же сроки не смогла, но, всего лишь через год, все вернулось на круги своя. И история покатилась по прошлой колее. Пусть и с небольшой задержкой. По историческим масштабам так просто мизерной.

Кстати, скорее всего, это годичное отклонение имело какое-то отношение к тому моему письму, что я отправил в посольство СССР в Чехословакии. Ну мне так казалось… Как именно — сказать не могу. Возможно, в моем письме нашлись какие-то аргументы, позволившие той привластной группировке, которая была против этого решения, заблокировать его до того момента, пока в Москве не прошла Олимпиада. Потому как ей в СССР реально придавалось огромное значение. Но как только она закончилась — их противники тут же взяли реванш.

Как бы там ни было — служба текла своим чередом. После того, как мой «замок», Азуолас Линкявичус, ушел на дембель, меня назначили на его место. И с этого момента я стал куда реже покидать расположение части, занимаясь всякой писаниной и иной оргработой. Да и вообще, по большей части я стал выезжать только если только меня ставили старшим колонны. Из сержантов нашей роты таковыми в приказ по полку ротный внес только меня и старшину. Ну, а две недели назад, когда ушел на дембель старшина, наш ротный, капитан Вакуленчук, вызвал меня к себе и сообщил:

— Я подал тебя на старшину роты. Так что принимай каптерку…

Выйдя из каптерки, я подошел к дежурному по роте, который как раз закончил разговаривать по телефону.

— Ну что там?

— На КПП все в порядке, а из парка сообщили, что из штаба приказали готовить трейлер к погрузке бульдозера. И БМДшку на сопровождение, — отрапортовал Игнатович. Я скривился. Блин, опять меня как бульдозериста использовать будут! А ничего, что я уже старшина роты? Но деваться было некуда. Мы же не саперы и не стройбат, а десант, так что инженерные подразделения у нас крайне урезанные, вследствие чего людей с удостоверением бульдозериста у нас раз-два и обчелся. Штатный же наш бульдозерист два дня назад был отправлен самолетом в госпиталь, в Кабул, а то и в Ташкент. Потому как умудрился подхватить воспаление легких. Вот вроде бегал себе бегал, просто кашлял сильно, но у нас это часто случается — ветер, холод, горы, так что всем в санчасть ложиться что ли? А потом — хрясь, и свалился с высокой температурой! И с пятидесятипроцентным поражением легких, как показал рентген… Так что, скорее всего, хрен я отверчусь. Хотя меня уже задолбало быть затычкой к каждой бочке! Обед в термосах на ближние блок-посты развести — Марков. Штабных на автобусе на аэродром отвезти — за руль снова пихают Маркова. Колонну бензовозов перегнать до Чешт-е-Шарифа — опять Марков! Я вздохнул. Эх, скорей бы дембель…

Ротного в штабе не оказалось, к тому моменту как я до него добрался, тот уже выдвинулся в парк. Так что нашел я его уже там. Причем, крайне недовольного. Хотя начал он с, вроде как, приятной для меня новости.

— Значит так, Марков, старшиной тебя утвердили. Вот приказ. А сейчас быстро переодевайся, вооружайся и загоняй бульдозер на трейлер. У перевала Рабати-мирза случился обвал, а там к вечеру колонна с Турагунди должна пройти. Так что сам понимаешь — надо быстро… — в Турагунди, расположенном на самой границе, находилась конечная станция «железки» с нашей, русской колеей. Так что колонны от нее до Герата ходили часто.

— Товарищ капитан, — затянул я, уже понимая, что отвертеться не получится. Не тогда, когда командир уже озвучил приказ. — А чего опять мы-то? У «пехоты» же тоже бульдозеры…

— Ты мое распоряжение слышал? — тут же вызверился ротный. — А ну бегом в расположение!

В располаге меня попытался перехватить замполит.

— Марков, ты не забыл, что у тебя сегодня партсобра…

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, не получится ничего, — на ходу отмазался я. — На выезд уезжаю. У перевала Рабати-мирза обвал, а со стороны кишлака Дуги уже колонна идет…

Замполит растеряно замер.

— Но, как же… это же… — но я его уже не слушал, влетая в каптерку. Упаковаться следовало по полной. Не факт, что с завалом получится разобраться до заката, а ночевка в горах — дело такое… Но практически сразу же за мной ввалился и опомнившийся замполит. В принципе, он был мужик неплохой — не трус, довольно толковый, но все портила его должность. Дело в том, что в это время в армии уже вовсю цвел и пах формализм. Причем, именно в политорганах он цвел и пах особенно буйно! Вследствие чего вся партийно-политическая работа в настоящий момент сводилась к десятку давно отработанных и со всех сторон одобренных штампов. Наглядная агитация, мероприятия, социалистическое соревнование, которое, кстати, Ленин отчего-то считал эффективным заменителем рыночной конкуренции, отдавая ему на откуп место главного двигателя социалистической экономики — все это в армии дошло до такого предела, что от того, каким образом все это делалось чуть ли не блевать тянуло. Ну вот как можно взять индивидуальные социалистические обязательства на следующий год, если за этот год состав роты сменится на половину? Откуда ты узнаешь какие люди придут взамен? Чего они хотят? Насколько будут подготовлены или, хотя бы, развиты? Как вообще будут распределены? Не подкинут ли нам «залетчиков» из каких других подразделений? Это ж не заводская бригада, и не коллектив какого-нибудь локомотивного депо, в которых за год дай бог один-два человека поменяются! Но — нет. К первому января извольте составить пофамильную ведомость принятых соцобязательств, после чего оформить ее на стенде, а потом, после каждого дембеля, аккуратно подчищать фамилии уволившихся, вписывая вместо них новичков… Или комсомольские собрания? Я вон первые полгода исполнял обязанности комсорга взвода. И что? Любое выступление должно быть согласовано. Причем, лучше всего, если выступающие напишут его на бумажке и предварительно представят замполиту. А то не дай бог кто чего лишнего ляпнет… Тоже самое и ступенью-двумя выше. А когда меня три месяца назад избрали делегатом на отчетно-выборное комсомольское собрание части, так замполит со мной мое выступление ажно трое суток репетировал и шлифовал. Как уж тут «живое творчество масс»… Но я терпел. На хрен мне неприятности с политорганами! У меня вон, в журнале «Советский воин» новая повесть вот-вот должна выйти… И не то чтобы я так уж очень рвался ее там публиковать, но когда предложили — решил не отказываться. Тем более, что, после службы, я планировал дописать ее до романа, добавив к написанному еще одну-две части. Потому и старался тихо-спокойно служить, делая свое дело, не выступая, и не создавая никому проблем… но тут, блин, замполиту втемяшилось в голову принять меня в партию. И произошло это аккурат после комсомольского собрания части, на котором мое выступление было очень одобрительно встречено присутствовавшим на нем начальником политотдела нашей дивизии. Ну дык, красиво говорить я научился еще в прошлой жизни — столько всяких интервью, выступлений и конференций с круглыми столами за плечами, что это было совсем не мудрено. Вот начпо и отметил мою «уверенную манеру держаться». Причем, закончил он свое выступление пожеланием всем комсомольцам осваивать «эту нелегкую науку», которая точно им пригодится, когда они двинутся дальше уже по партийной стезе. И вот эта сентенция, отчего-то, нашему замполиту запала в мозги. То есть он воспринял ее как руководство к действию.

Так-то призывников в партию практически не принимают. Не то чтобы насчет этого есть какое-то распоряжение — вероятно, просто считают пока незрелыми. Призывной контингент — дело такое, в любой момент может куда-нибудь вляпаться или чего-то отчебучить. Ума-то нету, как говорил известный юморист Евдокимов — а замполитам потом отплевывайся! Впрочем, может и распоряжение есть. Не знаю — никогда этим не интересовался.

Как бы там ни было — наш замполит буквально вцепился в эту идею. Потому как я ж, типа, не остальные. Это и начпо отметил. Да и вообще вон какой набор — и олимпийская медаль, и книги, и отличник по жизни, потому как в универе у меня тоже все сессии сданы только и исключительно на отлично. Хотя, если честно, не всегда заслуженно. Ну и про мои приключения в Кошице и Париже он откуда-то тоже сумел разузнать. А во время них я точно показал себя «вполне зрелым и политически подкованным»… То есть, по его меркам, я был достоин гордого звания члена КПСС. Вот он и воодушевился. А может им еще там, в их политических кругах, преференции какие положены за членов партии из числа призывников. Хотя, скорее всего, куда меньшие, чем наказание, если таковые накосячат… И после того, как он воодушевился сам — сумел еще и «заразить» своей идеей замполита полка. После чего был взят курс на то, чтобы «воспитать в нашем коллективе молодого коммуниста». Ну и куда мне было деваться после того, как они вдвоем на меня насели? Вот так и пришлось собирать характеристики с рекомендациями и писать заявление о приеме кандидатом в члены КПСС. И как раз сегодня должно было состояться партийное собрание батальона по рассмотрению этого моего заявления.

— Так, Марков, я вижу, что ты очень не понимаешь, какая на тебя…

— Товарищ старший лейтенант, — взмолился я, быстро переоблачаясь в «рабочую» полевуху, — да я-то что могу сделать? Неужто вы думаете, что меня так прет ехать на ночь глядя за полсотни километров от располаги, а потом несколько часов пахать как обычный тракторист! Я же, все-таки, старшина роты, а не бульдозерист, блин, Гусеничкин! Сможете меня оставить — так я и с удовольствием! Но это вам не со мной, а с ротным решать надо…

Замполит заткнулся и наморщил лоб.

— А кто распорядился?

— Не знаю! Мне ротный приказ отдал. Но он из штаба шел. Так что, скорее всего, распорядился кто-то повыше…

— Хорошо, никуда не уходи…

— Так точно! — оттарабанил я, натягивая ватник и, тайком, усмехаясь. Хрен у замполита что-то получится. Судя по тому, как ротный быстро вызверился — хвоста ему накрутили сильно… Нет, я не то чтобы категорически не желал вступать в партию. Хотя никакого пиетета перед этой «руководящей и направляющей силой современности» не испытывал.

В прошлый раз я вступил в нее где-то году в восемьдесят пятом, уже будучи лейтенантом и командиром взвода. Причем, даже, некоторое время, был очень горд этим фактом. Вот такие у меня засранные мозги в то время были… Впрочем, среди рядовых членов партии нормальных людей было довольно много. Ничуть не меньше, чем среди беспартийных. А вот как чуть выше возьмешь… Достаточно вспомнить выступление бывшего Первого секретаря Свердловского обкома и Московского городского комитета КПСС, а затем и секретаря ЦК КПСС Ельцина в Конгрессе США. Да-да, то самое, во время которого он заявил: «Мир может вздохнуть спокойно: коммунистический идол, который сеял повсюду на земле социальную рознь, вражду и беспримерную жестокость, который наводил страх на человеческое сообщество, рухнул. Рухнул навсегда. И я здесь для того, чтобы заверить вас: на нашей земле мы не дадим ему воскреснуть!». Как вам такое заявление от человека, который на протяжении целых двадцати пяти лет своей жизни строил карьеру исключительно по партийной линии и, за это время, сумел подняться на этом пути до самых высших партийных высот? Представляете уровень отбора и подготовки кадров в КПСС, если до этих самых высот смогли спокойно добираться подобные ренегаты и предатели? А ведь он такой был не один! Девяностые всей стране показали очень наглядно какие они на самом деле — партийные начальники. Ну и комсомольские до кучи. Насколько я помню — подавляющее большинство самых циничных банкиров и олигархов вышли как раз из этой партийно-комсомольской кодлы. То есть ребята, ничтоже сумняшеся, с полпинка предали все те идеалы, в верности которым клялись. Причем, не один-два, а массово. И, более того, как только это стало безопасно — с огромным энтузиазмом принялись заниматься тем, за что ранее грозно ставили на вид, наказывали, разбирали персональные дела и иными способами ломали людям судьбу и жизнь… Так что у меня не было особенного желания снова оказаться в подобной гоп-компании.

Хотя прагматичную полезность этого шага не признать было нельзя. Дело в том, что в партию очень сложно было вступить не только призывникам, но и, так же, всяким артистам, музыкантам, режиссерам и иным работникам культуры. КПСС относились к этим «людям свободных профессий» с бо-ольшим предубеждением. Вследствие чего каждый член партии из этой среды был для партии реально на вес золота… Так что вернись я из армии членом партии — мое положение в литературной среде точно заметно упрочилось бы. И многие вопросы, например, с теми же публикациями, скорее всего, стали бы решаться гораздо проще и быстрее. Нет, полной «индульгенции» это мне, естественно, не давало, но «задвигать» меня из-за этого стало бы значительно сложнее. Не смотря на любую «маститость» тех, кто решился бы попытаться. Ибо для них это означало бы уже не наезд на некого сопляка, а попытка пободаться с главной и единственной руководящей и направляющей силой страны. Так что даже и пытаться, скорее всего, не стали бы. Среди «маститых» дураков не было.

Однако, если бы это было возможно — я бы все-таки не вступал. Не смотря на все подобные выгоды. В конце концов, КПСС оставалось всего восемь лет жизни, и я был вполне способен прожить их без партийного билета. Особенно учитывая, что мне еще три года учиться в универе.

Но, с другой стороны, создавать себе дополнительные трудности, каковые у меня точно возникли бы, если б я категорически отказался вступать в партию — тоже было глупо. Ну на хрена мне клеймо антисоветчика и попадание «на карандаш» в разных интересных органах? В этом случае, наоборот, на мне вполне могли бы поставить крест. Причем дело не ограничилось бы простым запретом на публикации. И из универа вполне могли бы попереть… Так что я решил очередной раз потешить свой привычный конформизм. То есть не дергаться и просто плыть по течению. Как будет — так будет. Тем более что от любых партийных должностей я собирался отбиваться всеми руками и ногами. Так что все катилось своим чередом, с каждым днем оставляя мне все меньше и меньше шансов увильнуть от подобной «чести», и тут — на тебе такой подарок…

Естественно, у замполита ничего не получилось. Более того, он еще и получил «по ушам» от замполита полка. Похоже, у «пехоты» действительно были какие-то трудности, а исправлять ситуацию требовалось срочно… Но все равно выехали мы только через час. А до места обвала добрались еще где-то часа через два с половиной. Расстояние-то тут было не слишком большое — километров сорок пять, потому что обвал случился не на самом перевале, а километра за три-четыре до него, но трейлер с бульдозером по горной дорожке разгонялся максимум километров до тридцати пяти в час. А на затяжных подъемах скорость падала вообще километров до пятнадцати максимум.

Наша куцая колонна состояла из трех единиц техники. Ну, или, четырех, если считать мой бульдозер… Кроме него в нее входила БМДха, трейлер, на котором и тащили бульдозер, и «шишига», в которой ехало шестеро бойцов и инженер полка. Он был новеньким, прибывшим из Союза только неделю как, после того как наш майор, который первым взял меня в оборот сразу после прибытия в Герат, отбыв «срок» в Афганистане убыл служить далее в ГСВГ… Новый инженер пока в ситуацию врубился не до конца, но человеком он оказался вполне вменяемым. Так что к советам тех, кто провел в этих местах куда больше времени и потому являлся пока более опытным, был склонен прислушиваться. Так что, запарковав колонну на обочине довольно широкого участка, метрах в трехстах от начала завала, он выпрыгнул из кабины «шишиги» и подбежал ко мне.

— Ну что, выгружаемся?

— М-м-м… хорошо. Я займусь бульдозером, а вы, товарищ капитан, пройдитесь по завалу — гляньте что там и как. А то он мне не очень нравиться…

— В смысле?

— Ну не знаю… — я замолчал, пытаясь подобрать слова. — Не похож он как-то на природный. Завалов я за год с лишним службы здесь повидал… Вон, смотрите какие глыбы валяются. Да и разброс большой — как будто не само осыпалось, а взорвали.

Инженер напрягся и напряженно огляделся.

— И что делать?

— А что тут сделаешь? Чистить, конечно… но осторожно, посматривая. А еще стоит выйти на связь с полком и сообщить о своих подозрениях. И предложить сократить время между докладами…

Перед выездом любой колонне устанавливается порядок связи, который включает в себя очень многое — частоты, на которых будет осуществляться связь, в какой сети будет обеспечена работа, как соотносятся права абонентов этой сети… ну и время и порядок регулярных докладов. Дабы, даже если связь прервется, сам факт ее отсутствия уже показывал, что с колонной приключилась какая-то жопа. Но в обычных условиях время между докладами довольно велико — час или больше. А зачем чаще эфир забивать? Но в условиях повышенной опасности, частота регулярных докладов резко увеличивается. И они начинают делаться раз в полчаса, пятнадцать минут, а то и чаще. Потому что даже десять минут в условиях боя — это очень много…

Капитан окинул меня настороженным взглядом. Типа, а ты не перестраховываешься, старшина? Я молча пожал плечами. Мол, вам решать, но я бы советовал… Инженер кивнул и, развернувшись, двинулся в сторону БМДшки, на которой у нас и размещалась единственная радиостанция. Ну а я двинулся к трейлеру.

Первые полчаса все было тихо. Я сдвигал бульдозерным ножом завалившие дорогу глыбы к обочине или спихивал их в ущелье, а инженер с парой бойцов сверлили шурфы в самом большом из рухнувших валунов, собираясь заложить туда заряды и подорвать его. Потому как имелось опасение, что мой бульдозер ее не сдвинет. А вот когда впереди сгустившиеся сумерки прорезали лучи фар приближающейся колонны — все и началось…

Первой полыхнула БМДха! Ну, то есть, не было никакого киношного взрыва. Просто сверху в нее воткнулась горящая «звездочка» кумулятивной гранаты, скорее всего выпущенной из китайской копии РПГ-7 — тип 69, после чего ее тряхнуло, и изо всех щелей повалил черно-серый дым. И сразу после этого по стоявшей сбоку «шишиге» прилетело очередью из «крупняка», похоже, сразу же, задев бензобак. Так что грузовик аж слегка подбросило от взрыва, после чего он весело заполыхал. Ну а потом китайский ДШК принялся и за меня!

Кабина бульдозера у меня была укреплена несколькими листами металла, в которых были прорезаны смотровые щели. Так что обстрела из легкой стрелковки я боялся не особенно. Не с такого расстояния. Нет, и в этом случае могло прилететь, потому что стрелковка у духов очень разная — иногда такие «карамультуки» встречаются, что и БМП с БТР прошибить способны, причем с любого направления. Но то такое — может случиться, а может нет. А вот против «крупняка» эта защита была не эффективнее картона. Так что едва только «прилетело» БМДшке, я тут же соскользнул с сиденья и нырнул вниз, в ноги, на ощупь разворачивая бульдозер носом в сторону того валуна, у которого возились инженер с пацанами. Нет, бульдозер у меня, конечно, картонный, но у него есть «щит», который может защитить от очень многого. И называется он — бульдозерный нож. Да его в некоторых местах даже «крупняк» брать не должен! А несмотря на то, что по ребятам начали лупить сразу же после выстрела по БМДхе, я успел заметить, то они попытались заныкаться за валуном. Вот только для всех там места было маловато. Но если я сбоку подопру валун еще и ножом — укрыться они смогут…

— Дзац! Дзац-дзац… — в листах металла, закрывавших кабину, образовалась дорожка из крупных отверстий. — Дзац-дзац-дзац! — следующая прошла чуть ниже, зацепив и разворотив приборную доску, с которой мне на макушку посыпались осколки стекла от разбитых приборов. Блин! И какого хрена я так разожрался?! Теперь вон приходиться даже не в три, а во все четыре погибели сгибаться!

— Дзац-дзац-дзац-дзац-дзац-дзац… — на этот раз очередь оказалась куда длиннее. Я стиснул зубы и отпустил рычаги. Бульдозер качнулся и замер. Вроде как, по ощущениям, он уже должен добраться до той точки, на которой нож закрывал капитана и ребят от обстрела. Так что пусть думают, что достали… Секунды тянулись одна за другой. Но когда со стороны засады «духов» вновь послышался рокот «крупняка» новых дырок в искореженных металлических листах больше не появилось. То есть по мне пулемет больше не стрелял. Я подождал еще секунд двадцать, после чего принялся осторожно выпутываться из педалей и рычагов, между которых сумел вбить свое тело…

Когда я сумел-таки вылезти и осторожно заглянул в смотровые щели и дырки от крупнокалиберных пуль, бой шел вовсю. Колонну зажали очень грамотно. Передовая машина уперлась в подбитый БТР сопровождения, который напрочь перекрыл движение через узкий проезд в завале, который мы уже успели расчистить, а в конце колонны «духи» устроили полный армагеддец, загасив из гранатометов не только БТР, но и пару бензовозов, которые сейчас ярко полыхали, хорошо освещая колонну и помогая душманам не торопясь выбирать цели и расстреливать их чуть ли не в полигонных условиях. Я прислушался. Судя по звуку, по колонне работало два «крупняка» и несколько десятков другой стрелковки. Кроме того, время от времени, то тут, то там слышались хлопки выстрелов из гранатометов… Отвечали же им всего десятка три автоматов. Причем, очень вразнобой. И что делать? Я задумался. Первый вариант — сдриснуть. Шанс выжить при этом есть, но, увы, весьма небольшой. «Духи» вполне способны выставить чуть дальше заставу из десятка бойцов с гранатометом, которые и примут меня всего такого потного, шагов через двести-триста. А то и просто прикончат. Ну чтобы лишний раз не напрягаться… Не пойдет! Второй — попытаться расчистить проход, столкнув ножом в сторону подбитый БТР. Но что помешает «духам» заткнуть проход уже моим бульдозером, залив его огнем «крупняка» и добавив из гранатометов? Я пока жив только потому, что повезло и после пары-тройки очередей на меня перестали обращать внимание. Займутся мной всерьез — сдохну молниеносно. Третий… я судорожно вздохнул. Блин, как же страшно-то! Но и деваться некуда. При любом ином варианте — однозначно сдохну, а тут хоть какой-то шанс… Я сделал несколько глубоких вдохов, после чего приоткрыл обратную от того склона, на котором засели «духи», дверцу кабины трактора и вывалился наружу. Замерев на пару секунд, я испуганно огляделся, а затем торопливо пополз к сочащейся дымом БМДхе, плотно прижимая пузо к земле и извиваясь как ящерица.

В БМД воняло. Гарью, кровью, блевотиной, мочой… Я забрался внутрь через задний посадочный люк, располагавшийся в тыльной части подбашенной коробки, перед двигателем, и предназначенный для входа и выхода десанта, по пути едва сумев сдвинуть навалившееся на люк тело кого-то из экипажа. Сиденье стрелка, слава богу, было пусто. «Карусель» с гранами к «Грому» оказалась разбита. Так что гранаты пришлось искать на ощупь. И дрожащими руками. Уж не знаю — от страха или от адреналина… Слава богу я помнил, что на осколочной гранате «стебель» был некрашеный и с крупными дырками, а на кумулятивной — гладкий. Так что после нескольких попыток сумел нащупать то, что нужно. Причем, целых отыскалось всего три штуки. Впрочем, больше и не нужно. Вообще-то, по уму, мне следовало валить из БМДхи сразу после первого выстрела, но-о… вряд ли я с первого попаду куда требуется. Как бы хорошо не прицелился. Попадание ведь не только от точности прицеливая зависит. Тут много факторов работает — штатный разброс оружия, направление и скорость ветра, температура воздуха, состояние и форма снаряда и стабилизаторов (всякие вмятины/сколы меняют характер обтекания и заметно влияют на точность, а уж если погнуть стабилизаторы, то вообще…) и еще черти чего. Штатные наводчики все это изучают, причем применительно к своему типу оружия, я же всего лишь про это знал. Потому что в прошлой жизни двенадцать лет отслужил в спецчастях, а потом еще столько же проработал преподавателем боевой подготовки в институте повышения квалификации сотрудников МВД, где учил тучу всякого народа — от участковых до ОМОН и СОБРовцев, именно этому. Но, увы, знал я все это в общем, а не применительно к 2А28 «Гром». Тут я плавал что тот навоз. Так что второй выстрел точно был нужен, потому как в этом случае, после промаха, можно было попытаться скорректироваться по первому. Ибо если не получиться загасить «крупняк» — шансов вывернуться нет, точно! Впрочем, теоретически, мне могло и просто повезти…

Первую гранату я вогнал в казенник только с третьего раза. Уж больно руки дрожали… После чего еще раз ощупал остальные, постаравшись запомнить, где они точно лежат, и приник к прицелу. К моему удивлению, прицельная сетка оказалась не обесточена, что облегчало прицеливание в разы. Я шумно выдохнул и осторожно прикоснулся к рукояткам наведения. Ствол пошел вправо. Китайские ДШК «духов» били длинными очередями, так что навестись по венчикам факелов выстрелов оказалось довольно просто. Так, еще чуток, еще… я замер, шумно выдохнул и надавил кнопку электроспуска.

— Да-бадах! — я сразу же ринулся вниз, к гранатам, не смотря попал куда или нет.

— Дзанг! — следующая граната вошла в казенник, я торопливо рванул к прицелу и-и-и… с размаху впечатался в него лбом.

— Аа-а-а, с-с-с-у-к… — я оборвал себя, лихорадочно вглядываясь в прицельную сетку. Попал, нет? А — хрен с ним! Чуть довернув, второй раз надавил на спуск, понадеявшись, что, даже если не попал — разброс сыграет в мою сторону.

— Да-бадах! — руки лихорадочно нащупали третью, последнюю гранату.

— Дзанг! — и почти сразу- Да-бадах! — на этот раз на спуск я нажал сразу же как вогнал гранату в казенник, даже не дернувшись в сторону прицела. Время-время-время — сейчас ответочка прилети… Я уже был у самого люка, когда она, наконец, прилетела. Так что раздавшийся за спиной взрыв не только звезданул мне по мозгам, но и добавил пинка под зад, выбросив из БМДшки наружу. Полет… удар… темнота…

Глава 6

— А вот тут у нас, товарищ генерал армии, лежат ваши герои! — начальник госпиталя, первым вошедший в палату, сделал шаг в сторону, пропуская следовавшую за ним небольшую группу военных, чьи звания нельзя было разглядеть из-за накинутых на плечи белых халатов. Аленка, кормившая меня с ложечки гречневой кашей, испуганно вскочила с тарелкой в руках и уставилась на вошедших.

— Ух ты! Это кто же у нас тут такая красивая? — усмехнулся первый из вошедших.

— Я? Я — невеста! Вот его…

— Невеста? — мужик улыбнулся. — Жениха, значит, выхаживать приехала? Молодец! — он повернулся к остальным. — Вот смотрите, товарищи, какая у нас молодежь подрастает! А мы ее все ругаем… Ну а кто у нас жених? Так — лежать! — пресек он мою попытку встать с кровати. — Лежа отвечай!

— Старшина Марков, товарищ генерал, войсковая часть номер… — как мог четко доложился я. Потому что губы еще работали не очень хорошо. Контузия, мать ее… В принципе, мне прилетело не сильно. Так — чутка посекло спину осколками, образовавшимися, скорее всего, от разрушения каких-то внутренних конструкций БМД, лопнула барабанная перепонка в правом ухе, ну и контузило. Причем, как выяснилось чуть позже, весь мой героизм оказался не слишком-то и нужен. Потому что буквально через пять минут после того, как я выпустил последнюю гранату, прилетела парочка «крокодилов» и прошлась по гребню скал пакетами НУРСов и очередями четырехствольных ГШГ и ЯКБ. Так что «духи» поспешно подхватились и дунули куда подальше. А минут через тридцать к нам подошла подмога и по земле — комендачи в составе еще трех БМДшек и одного БТР-Д… Начальник штаба нашего полка начал действовать сразу же после первого доклада инженера — поднял в ружье комендачей и позвонил на аэродром, запросив авиационную поддержку. Так что если бы я просто затихарился в своем бульдозере, то пережил бы весь этот бой, считай, без потерь. А то, блин, спортом занимаюсь, здоровье берегу, теломерную терапию надеюсь запустить пораньше, а тут раз — и чуть не сдох! Вот была бы мне вторая жизнь — героическая, но недолгая… Впрочем, выжил — и ладно. Зато никто в трусости не упрекнет! Тоже, знаете ли, немаловажно. Хотя, на самом деле, трясся я от страха все время моей «героической» схватки — что твой эпилептик. Но, как говорится, глаза боятся — а руки делают. Вот так и наделал что смог…

А смог я, как выяснилось, очень даже не хило. Во-первых, инженер выжил. И не только выжил, но и понял, что и как я придумал с бульдозерным ножом. Так что сразу по возвращении в часть он написал рапорт, в котором изложил все без утайки, выставив меня «спасшим жизнь своих товарищей и командира». А это, на минуточку, в Российской императорской армии входило в статут награждения Георгиевским крестом! Кроме того, не менее лестный для меня рапорт подал и начальник колонны. Уж не знаю, по каким именно причинам, но он не стал перетягивать одеяло на себя, а указал в рапорте, что поражение основных огневых средств поражения нападающих в виде двух крупнокалиберных пулеметов китайского производства «внесло решающий вклад в способность конвоя удержать позиции до подхода подкрепления». Чего уж там оказалось решающего в те пять минут, которые оставались до прилета Ми-24, я не знаю, но спасибо ему за столь высокую оценку. Кроме того, отметились и пилоты, заявив, что эффективность их работы по засаде была обеспечена «своевременным подавлением основных средств ПВО противника», под которыми, опять же, подразумевались имеющиеся у «духов» китайские клоны ДШК «тип 54». Ну и, напоследок, отметились и наши «комендачи», указав в рапорте, что их действия оказалась успешными именно вследствие того, что я «подавил» имеющееся у противника «тяжелое вооружение». Что, в принципе, было не так уж далеко от истины. Потому как, если бы «крупняк» был исправен, то, стреляя сверху, со склона, они вполне могли бы превратить БМДшки «комендачей» в решето. Верхний лобовой лист БМД пуля ДШК «шьет» уже с пятисот метров… Но с этим было не все так однозначно. Потому как, кроме «тип 54» у «духов» имелись еще и гранатометы, которые были для БМДшек как бы даже не опаснее «крупняка». Впрочем, тут, как мне кажется, расстаралось наше командование. Типа, раз посторонние так хвалят нашего бойца — так нам сам бог велел похвалить его еще больше. Авось что обломится за то, что такого героя воспитали…Однако, главный шок оказался не в этом. Уже после осмотра места боестолкновения и допроса попавших в плен раненых духов выяснилось, что одним из тех, кого я «приголубил» какой-то из своих осколочных гранат, оказался сам Туран Исмаил. Причем, сел он за рукоятки одного из «тип 54» буквально за минуту до того, как я начал стрелять. Не выдержала его, так сказать, душа поэта и профессионального военного того, как развивался этот бой. Захотелось лично пострелять по клятым «шурави». Додавить последнее сопротивление…

— Марков, Марков… — генерал наморщил лоб и повернулся к свите. Один из пришедших быстренько раскрыл папку, которую держал в руках и торопливо зарылся в нее носом. После чего развернул ее к генералу.

— Хм, вот оно что… — удивился генерал, что-то вычитав в папке. — Так ты, выходит, самого Исмаил-хана упокоил? Молодец, молодец…

— То случайно вышло, товарищ генерал! — громко доложил я. — Я даже не знал, что он там был.

Генерал расхохотался.

— Ай, орел! А если бы знал — то, что сделал бы?

— Попытался бы в плен взять, товарищ генерал, — не моргнув глазом доложил я. А что — перед начальством, как говорил еще император Петр I, вид надо иметь лихой и придурковатый. Дабы своим разумением оное не смущать. — Как нам, десантникам, и положено…

Генерал усмехнулся и, покачав головой, снова повторил:

— Молодец! — после чего поинтересовался:- Пожелания, просьбы?

Я задумался, а затем решительно произнес:

— Есть одна, товарищ генерал!

— Слушаю.

— Товарищ генерал, разрешите после выписки с парашютом прыгнуть. А то почти два года в ВДВ отслужил, а парашюты только на плакатах видел!

— Как так? — удивился он.

— Так я же в роте обеспечения служил. И к перевалу выдвинулся чтобы завал, который, как выяснилось, духи устроили, бульдозером разгрести.

Генерал окинул меня удивленным взглядом, а потом снова скосил взгляд в папку.

— А как же ты из БМД стрелял?

— Так эти БМД у нас в парке стояли. И та, из которой я стрелял, нам в сопровождении была выдана. Ей первой и прилетело. Весь экипаж там внутри и остался… А с орудием обращаться я самостоятельно научился. Вот и… — я замолчал и развел руками. Генерал тоже молча смотрел на меня. И так продолжалось где-то минуту. После чего он кивнул каким-то своим мыслям, а затем произнес:

— Хорошо — будут тебе прыжки. И не один. С разрядом в запас уйдешь. Другие разряды есть?

— Так точно!

— Он, даже, вообще олимпиаду выиграл! — пискнула сбоку Аленка. — По марафонскому бегу…

Генерал двинул бровями.

— Олимпиаду? Выиграл? И не в спортроте отсиживался?!

Я покаянно пожал плечами. Мол, виноват, извините, так получилось… Генерал хмыкнул, хлопнул меня по плечу, и, больше ни к кому не подойдя, вышел из палаты. Я некоторое время смотрел ему вослед, а потом повернулся к остальным, кто лежал вместе со мной, и удивленно спросил:

— А это кто был-то?

— Ну ты даешь, десантник, — ухмыльнулся прапорщик, лежавший на «козырной» угловой кровати, — собственную легенду не узнал! Это ж бывший командующий воздушно-десантными войсками, генерал армии Василий Филиппович Маргелов. Знаешь же как нас зовут: ВДВ — войска дяди Васи! Вот он как раз этот самый дядя Вася и есть…

В базовом для сороковой армии госпитале в Ташкенте, я валялся уже неделю. То есть сначала меня перевезли в Кабул, а потом, самолетом, отправили уже сюда. Зачем и почему — непонятно. Ранения-то у меня были не то чтобы так уж сильно тяжелые. Вполне мог бы и в Кабульском госпитале отлежаться… Но, как бы там ни было, я был только рад подобному развитию событий. Потому что сегодня утром ко мне прилетела моя Аленка.

— С каким это парашютом ты прыгать собрался? — рассерженно зашипела она на меня, едва только все успокоились, перестав хохотать надо мной, непутевым. — Мало тебе того, что тебя чуть не убили?

— Ну не убили же, — пробурчал я, ерзая, чтобы улечься поудобнее. Спину мне осколками попятнало густо. Но, слава богу, неглубоко. Врач сказал, что все заживет и даже следов не останется. А вот тот осколок, что прилетел в морду, следы оставит. Впрочем, я не особо переживал. Слава богу что глаз не задело, а небольшой рубец шрама у виска — мелочи. Недаром же поется: «Шрам на роже, шрам на роже — для мужчин всего дороже!» Так что пусть будет. Еще и мужественнее буду выглядеть…

— Так за каким чертом ты опять голову в петлю суешь?

— Ты, девонька, не ругайся, — снова подал голос прапорщик. — Твой парень правильно говорит — десантник, который ни разу не прыгнул — оно как бы и не десантник вовсе. Так-то мы видим, что он у тебя парень героический, но прыгнуть обязательно должен!

Аленка зло зыркнула в его сторону, поджала губы и-и-и выдала:

— Ну тогда я тоже прыгну, вот!..

Моя любовь задержалась у меня на неделю. Нет, она бы, пожалуй, осталась и на большее время. Были у нее подобные поползновения, но я отправил ее назад. Ибо нехрен! Начали тут на нее заглядываться некоторые из молодых офицеров. Улыбаться там… Она ж при госпитале устроилась. Начальник госпиталя после того посещения нас генералом Маргеловым, оказался ко мне настроен весьма благожелательно. Так что разрешил ей пожить вместе с медсестрами. И, даже, выдал халат. А она в халатике смотрел просто ух! Вот и начали вокруг нее увиваться разные… Да и учиться тоже надо. Она ж прям с занятий сорвалась. Ввалилась к декану, шмякнула ему по столу заметкой о нашем бое, опубликованной в «Красной звезде», и с его разрешения полетела в Ташкент… Тему гибели одного из душманских столпов — Исмаил-хана, как начал себя именовать Туран Исмаил, наша пресса обсуждала достаточно широко. А в «Красной звезде», даже, вышел развернутый репортаж с упоминанием моей фамилии, как раз из которого все мои родные обо всем и узнали. Потому как я ни о чем в письмах не писал. Потому как в Кабульском госпитале со мной успели побеседовать товарищи из службы «молчи-молчи» и, после разговора, взяли с меня подписку… Вот очень смешно вышло — я, значит, ни-ни, нигде и никому, а в центральных газетах — пиши, не хочу! Как так-то?

В госпитале я провалялся три недели. Пока все не зажило. А потом меня отправили «дослуживать» в Псков. Если честно — просто убрали подальше. Потому что КГБшники, вроде как, выяснили, что какие-то душманы мне чуть ли не кровную месть объявили. Ну за Исмаил-хана. Правда это или нет — я точно не знал, но подобному развитию ситуации только порадовался. Достал меня Афган за прошедший год с лишним хуже некуда… тем более, что и служить мне осталось дай бог пару месяцев. Тот бой случился в конце февраля, а из госпиталя меня выписали в самом конце марта. Как раз в день «дембельского» приказа, который вышел аккурат двадцать девятого. Так что в Псков я прилетел уже в статусе «дембеля». Старшину мне присвоили как раз когда я лежал в госпитале, а это было самое высшее звание, которое мог получить пришедший служить по призыву, так что я, пожалуй, оказался самым высокопоставленным «срочником» во всем ППД нашей дивизии. И как и кому мной командовать тут как-то не очень понимали. Особенно учитывая, что подразделение, в котором я в данный момент числился, осталось в Герате. Так что у меня, вполне обоснованно, закралась мысль, что «на дембель» я уйду со свистом. То есть в первой же команде. Но, увы, действительность преподнесла свои сюрпризы…

Во-первых, с парашютом я действительно прыгнул. Пять раз. И уже после третьего получил значок «Спортсмен-парашютист III разряда». Во-вторых, меня ошеломили новостью, что генерал армии Маргелов обо мне позаботился, и меня принимают в Рязанское высшее, воздушно-десантное, командное, дважды Краснознаменное имени Ленинского комсомола училище без экзаменов. От чего я буквально охренел… Какая Рязань? Какое училище?! Вы что обалдели?!! Я уже учусь в Ленинградском университете и никуда переходить не собираюсь! Короче, моя борьба «за правое дело» закончилась тем, что от меня отстали. А вот от приема кандидатом в члены КПСС мне отвертеться не удалось. Хотя приняли меня в эти самые «кандидаты» чуть ли не скрипя зубами. Потому что принимали меня в парторганизации управления дивизии, офицеры которого крайне неодобрительно отнеслись к моему категорическому нежеланию становиться офицером-десантником… Но, как бы там ни было, это произошло. Потому что отбрыкиваться еще и от партии я посчитал опасным. В-четвертых, мне удалось немного поднять, так сказать, свои боевые кондиции. Став командиром отделения, а потом и замкомвзвода я слегка обленился — заметно уменьшил объем ежедневной тренировки, да и бегать стал максимум километров по пять и далеко не каждый день. А уж за месяц валяния по госпиталям и вообще расслабился, сведя ежедневную тренировку к всего лишь разминке, сродни той, которую делал в старости. Так что к моменту прибытия в Псков успел нажрать лишних килограммчиков. И когда я это осознал, то решил остаток времени службы потратить на восстановление былой формы. Ибо, вследствие неопределенного статуса, свободного времени у меня было до фига. Нет, часть его я «утилизировал» начав писать продолжение той повести, которую опубликовал «Советский воин», для чего договорился в машбюро управления дивизии об «аренде» пишущей машинки, но этого было мало. Вот я и стал ходить в спортзал и на спортгородок как на работу. А там пересекся с разведчиками. Основной их состав так же сидел в Афгане, но вот часть инструкторов маялась дурью здесь. А там — слово за слово я уговорил их позаниматься со мной рукопашкой. В прошлой-то жизни я кое-чем из этого владел, но в этой у меня был опыт только спортивной борьбы. Так что я посчитал это весьма нелишним. Хотя и понимал, что за пару месяцев ни на что серьезное рассчитывать не стоит… Впрочем, я оказался не совсем прав. Уже через пару недель меня сдержанно похвалили. Мол, хорошо все усваиваю, и очень быстро. Видимо помогла хорошая спортивная база, ну и воспоминания о том, что когда-то умел. Впрочем, и занимались мы не столько рукопашкой в целом, а, в основном, ножевым боем. Или, вернее, защитой от ножа. Инструктор мне так и сказал:

— Умение драться ножом тебе на гражданке будет лишним, а вот уметь от него увернуться — может пригодиться. Так что над этим и поработаем… — ну мы и работали.

Ну а расплачивался я за эти уроки по большей части песнями. Разными. И дворовыми — той же «Плачет девочка в автомате» или «В Кейптаунском порту» с «Танцует девушка из Нагасаки», и военными, от «Бьется в тесной печурке огонь» до «Десятый наш десантный батальон». Хотя последняя не совсем военная. Ее Окуджава сочинил для фильма «Белорусский вокзал», который вышел где-то в самом начале семидесятых. Но сама песня была очень сильная… А еще я кое-как вспомнил одну из песен, которые в будущем пел кто-то из бывших «афганцев». Чуть ли не ансамбль «Голубые береты», о которых пока не было ни слуху, ни духу. Видимо они появились позже… Она называлась «Пришел приказ». Если честно, я помнил немного только мелодию, ну и общее настроение. А слова пришлось сочинять самому. Так что у меня, похоже, получилась совершенно другая песня. Хорошая или плохая — не мне судить, но народу понравилась. Во всяком случае, спеть ее меня просили практически каждый вечер из тех, когда я устраивал свои «вечерние концерты». Причем, выражалась эта просьба так:

— А теперь давай нашу… — ну а еще им очень зашел «Орел шестого легиона».

Между тем закончился не только апрель, но и май и уже вовсю шел июнь, а о моем дембеле по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Причем, на все мои вопросы ближестоящие командиры только пожимали плечами и поднимали очи горе. Мол, сверху что-то мутят, а что и как — мы и сами не знаем. Так что я набрался наглости и приперся на прием к начпо, который как раз в это время объявился в ППД, ненадолго вернувшись из Афгана… Тот сначала выгнал меня, велев, отчего-то, прийти к нему в парадке, а когда я сделал как приказали — окинул меня придирчивым взглядом и сообщил:

— В Москву на награждение поедешь. И уволят тебя тоже прямо там же. После награждения. Чтоб не сильно обижался на то, что задержали. Понятно?

— Так точно!

— Тогда иди и готовься. Очень надеюсь, что справишься с честью, товарищ молодой коммунист.

Ну это он загнул, конечно — пока еще только кандидат, но чего уж там… Нет, что меня собираются наградить — я знал. И, втайне, мечтал о медали «За отвагу» — по общему мнению самой ценной и почетной медали среди всех… Но прошел март, потом апрель, затем май — а о награждении даже кукушка не куковала. Ну я и решил, что пролетаю. Слегка расстроился, конечно, но как-то не особенно. Куда больше меня расстраивало то, что рухнули все мои планы и надежды на скорый дембель. А тут вон оно значит, как повернулось… Интересно, а шанс на «Отвагу» еще есть?

— Да, и передай командиру роты — чтобы тебе срочно выдали новую парадную форму. А то в этой как клоун выглядишь! Руки из рукавов чуть не по локоть торчат, да и брюки на тебе выглядят будто ты подстреленный…

Ну да, старую-то форму мне шили ажно два года назад. Потому как на складах моего размера не нашлось. Уже тогда крупноват оказался. А за это время я еще чутка поменялся фигурой…

— Товарищ полковник — на складах моего размера нет. Мне и эту два года назад шить пришлось, — доложился я.

— Ну значит пусть пошьет, — нахмурился начальник политотдела. — Неделя вам на все — потом сам проверю!

В Москву мы с начпо прибыли в понедельник, двадцать седьмого июня. Оказалось, что он тоже прибыл на награждение. То есть его должны были наградить одновременно со мной. За что — уж не знаю, вроде как по совокупности… Ой не потому ли меня не только до сих пор не отпустили на дембель, но еще и так усиленно тянули в партию? Впрочем, даже если и так — никакой обиды у меня на полковника не было. Так уж все в жизни устроено. Те, кто ниже — ресурс тех, кто выше. А если не ресурс, то никому не интересные пустые отвалы, способные только брюзжать на кухне и «срать» в комментах… А уж если он мне еще и «За отвагу» сподобился сделать — так и вообще спасибо скажу!

Само награждение состоялось на следующий день в Георгиевском зале Кремля. Награжденных в нем собралось довольно много. Навскидку человек пятьдесят. Причем, из «срочников» я там был только один.

Нас быстро завели внутрь и выстроили вдоль ковровых дорожек. Я оказался в самом конце строя, сразу за двумя прапорщиками с инженерными эмблемами. Вот только на каких-нибудь саперов они ну вот совсем не походили. А вот на элитных «убивцев» — вполне. Прапора окинули меня несколько покровительственными взглядами, после чего один из них лениво поинтересовался:

— Из Афгана?

— Так точно! — коротко отозвался я. Вот не нужно мне здесь, в Кремле, никаких проблем с докапыванием из-за субординации… Но, слава богу, мужики оказались нормальными.

— Да ты не тянись, старшина, — улыбнулся второй. — Мы ж видим, что ты уже дембель. К тому же и сами «из-за речки». За что награждать-то будут?

— За то что струсил правильно, — усмехнулся я уже более вольно.

— В смысле?

— Ну, когда перессал до ужаса, то не побежал, а начал отстреливаться куда-то в сторону противника, — сообщил я наиболее точную, по моему мнению, версию событий. Прапора переглянулись и тихонько рассмеялись. Но продолжить разговор нам не дали. Дальний конец строя суетливо зашевелился, а потом вдоль него разнеслась громкая команда.

Пока до меня дошла очередь я успел немного заскучать. Само награждение проводил какой-то довольно рослый генерал армии. А когда я тихонько поинтересовался у соседей кто это такой — они шепотом просветили меня, что это начальник Генерального штаба Огарков. Я задумался, вспоминая что я про него читал. Мужик, вроде как, был правильный и толковый. И фронтовик. Впрочем, среди высшего военного руководства страны таких пока много. Не легендарных маршалов, конечно, скорее бывших взводных и ротных, но эти люди знают войну не понаслышке, а с переднего края… Кстати, он, вроде как, был категорическим противников ввода войск в Афганистан!

Очередь до меня дошла где-то через час. Я уже даже стоять измучился. Но, как бы там ни было — она до меня таки дошла. После того как моим соседям-прапорам, вручили по «Красной звезде» остановились уже напротив меня, медалиста… Сколько, кстати, их уже у меня уже имеется? Четыре вроде как — школьная золотая, со Спартакиады две штуки, да плюс олимпийская… С этой будет пять. А что — вполне достойно для двадцати лет. Ну так я ж вселенец/попаданец! Им априори рояли да плюшки положены!

Огарков окинул меня придирчивым взглядом и улыбнулся.

— Десантник…

— Старшина Марков, товарищ генерал армии! — гаркнул я, вытаращи глаза. Все как положено — лихой и придурковатый…

— Когда в Афганистан попал?

— В ноябре восемьдесят первого, товарищ генерал армии!

— Ну и что думаешь? Справится Советская армия с мужиками в широких штанах? — поинтересовался он, с усмешкой. А я слегка разозлился. Юродивого что ли нашли, устами которого боженька вещает. Ну тогда — держите, не унесете.

— Никак нет, товарищ генерал армии!

В зале мгновенно повисла ошеломленная тишина. Вся свита Огаркова обалдело уставилась на меня. Да и не только она. Весь строй, который генерал армии уже прошел, вытянув шеи пялился на молодого наглеца, ляпнувшего сущую ересь!

— Да как ты… — зарычал какой-то полковник, стоявший за левым плечом Огаркова, но тот резко вскинул руку, останавливая его, а затем уточнил:

— Уверен?

— Так точно, товарищ генерал армии, — если честно, я уже опомнился и сейчас страшно жалел, что не удержал свой поганый язык. Но, с другой стороны, а вдруг, то, что я сейчас наговорю, как-то сможет повлиять на ситуацию в лучшую сторону. Какой она будет, эта лучшая сторона, я пока не представлял. Может пораньше выйдем. Или, наоборот, сильнее поддержим Наджибулу… хотя там пока у власти «товарищ Бабрак Кармаль». Говорят, горькая пьянь. Ладно сказал «а» — нужно говорить и «б»…

— Это будет наш Вьетнам. Мы потеряем десятки тысяч людей и миллиарды рублей, а потом все равно нам придется уйти. Только после этого вместо спокойного и сонного Афганистана, каким он был раньше, на нашей границе окажется страна, переполненная оружием и людьми, которые, благодаря нам, очень хорошо научатся с ним обращаться. Причем, руководить этими людьми будут вожди, завоевавшие славу и авторитет в войне с нами.

— Старшина! Закрой свой рот, а то… — снова взревел тот же самый полковник, но генерал Огарков резко развернулся и полоснул по нему гневным взглядом. Отчего тот осекся и замер будто скорченный судорогой. Я же продолжал стоять и есть генерала глазами. Все, что мог — я уже сделал. И умного, и глупого. Дальше от меня ничего не зависит…

Огарков снова повернулся ко мне, окинул задумчивым взглядом, после чего не глядя протянул руку в сторону. И тот самый полковник вложил ему в руки красную папку. Генерал раскрыл ее, но не стал сразу читать, а сначала произнес:

— Спасибо за честность, старшина, — после чего начал:- Указом Президиума Верховного совета от двадцать второго июня тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, старшине Маркову Роману Валерьевичу за образцовое выполнение воинского долга и проявленный героизм…

А я стоял и клял себя. Блин, что-то я совсем оборзел… ну вот на хрена было язык распускать? Что, мне больше всех надо… э-э-э… ну да, пожалуй, действительно надо мне больше многих. Но для этого язык распускать совершенно не требуется! Наоборот! Чем больше я его буду держать за зубами — тем мне будет лучше! Ну вот в кого я такой идиот?

Вследствие чего основной текст указа как-то пролетел у меня мимо ушей. И опомнился я только на словах:

— …с вручением Ордена Ленина и медали Золотая звезда!

Глава 7

— Ну что, как тебе?

Аленка еще раз прошлась по комнате и повернулась ко мне. Та шикарная квартира на Бабушкина уплыла из наших рук еще два года назад. В августе восемьдесят первого. Я же снял ее на два года — ну вот они к тому моменту и прошли. Так что после того, как я ушел в армию, Аленка пожила в ней до августа, пока сдавала вступительные экзамены, а потом переселилась в общагу. Я предлагал снять для нее еще что-нибудь, но она наотрез отказалась

— Одной мне, Ром, слишком жирно будет в квартире жить. Так что я в общежитии поживу — пока ты из армии не вернешься… — и вот я вернулся.

— Ну, не та наша квартира, конечно, — вздохнула она. Ну что сказать — так и было. Эта была обставлена намного беднее. Во-первых, она была штатно однокомнатной. Во-вторых, с бытовой техникой тут так же было гораздо хуже. Холодильник здесь стоял обычный — «Зил». Ну, тот самый, легендарный — с округлой формой корпуса и компрессором, работавшим со звуком взлетающего истребителя. Посуда что имелась — также была совершенно разнокалиберная. Телевизор был представлен стареньким «Рекорд-Б». Да и с мебелью тоже было не все хорошо — старенькая, продавленная… Но она была лучшей из того, что мы посмотрели. К тому же до института тут рукой подать. Четыре остановки на трамвае. Или двадцать минут пешком.

— Значит берем?

Она улыбнулась и кивнула. А потом подошла и повисла у меня на шее.

— Неужели мы, наконец-то, будем жить вместе? Даже не верится!

Это — да. После моего возвращения из армии и до сего момента мы «квартировали» по разным общагам. Она обитала в женской, а я в мужской…

Из Кремля я буквально сбежал. После той эскапады в Георгиевском зале я опасался, что другие награжденные меня просто порвут. Так все вокруг были возмущены. Ну как же — этот сопляк посмел усомниться в силе и мощи «непобедимой и легендарной». Так что я прикинул одно к другому и, как только нас распустили — бегом слинял. Тем более, что все документы на увольнение у меня были с собой. Их мне начпо вручил еще утром, сообщив что я могу сразу после награждения отправляться домой, как только захочу. Ну я и захотел. Так что какие ко мне могут быть претензии?

Выбравшись из Кремля, я не рванул сразу на вокзал, а сначала заскочил в «Пельменную» на Моховой, которая сейчас именовалась проспектом Маркса. Прямо напротив одного из входов в метро. На какую именно станцию он вел я не помнил, но я им пользовался для прохода на Калининскую, которая где-то в девяностые была переименована в Александровский сад. Дело в том, что с платформы Филевской линии на станции Киевская, каковая как раз и начиналась с Калининской, прямо пешком, то есть даже без эскалатора, ты сразу попадал в вестибюль метро, в котором располагались касса пригородных поездов, а из него уже напрямую на платформы электричек… Поднялись мы рано, так что с момента завтрака прошло уже часов семь. Плюс я сильно переволновался. Так что жрать мне хотелось как волку.

Заказав пару порций пельменей — с уксусом и с майонезом, я начал механически насыщаться, напряженно размышляя при этом о том, что со мной происходит. Вот это вот что такое твориться? Ладно, с олимпийской медалью какое-то объяснение можно найти. Я еще в детстве почувствовал нечто типа какой-то энергии, очень долго развивал и тренировал это ощущение, и оно как-то смогло настолько повысить мою выносливость, что я стал способен достаточно быстро и долго бежать. И это, в конце концов, и привело меня к олимпийской медали. Хотя и здесь чувствуется сраный привкус какой-то РПГхи. Типо качался-качался и раскачался… Но с Героем-то как это? Откуда? Почему? Или кому-то там наверху по каким-то причинам требовалось продвинуть в Герои некоего «молодого коммуниста»? Потому-то меня так сильно и прессовали на вступление в ряды КПСС… Ну-у-у, возможно… Но все равно необъяснимо. Вот не верю я что за то, что я сделал положена «Золотая звезда». Медаль «За отвагу» — возможно. Орден какой-нибудь. «Славу», например. А что — вполне солдатская награда. Или, как максимум — «Боевое красное знамя». Но Героя давать как-то м-м-м… Или, если уж совсем в порядке бреда, существует некая разумная «сила», перебросившая меня сюда, в мое собственное молодое тело. И сделала это не просто так, а имея ввиду какую-то задачу, которую я должен буду решить. Для чего она и заваливает меня «плюшками». А я, идиот малолетний, до сих пор так и не допер что это за задача?.. Да ну — совсем уж бред! Ага, а то, что я вот так — раз и попал сюда, в свое молодое тело конечно полностью соответствует всем канонам реальности… Я нервно хмыкнул. Черт — да тут голову сломаешь!

— Э-э-э, парень, а можно спросить? — я выплыл из мыслей и с недоумением уставился на какого-то мужичка, нарисовавшегося у меня через стол.

— М-м-м… н-да?

— А это у тебя звезда Героя?

Я недоуменно нахмурился, а затем до меня дошло, что я вылетел из Кремля, как был, то есть у меня на кителе до сих болтаются приколотые Огарковым орден Ленина и Золотая звезда. Блин…

— Ну да, — слегка раздраженно отозвался я. Но мужик не обратил на это внимания, заорав:

— Эх, ты! Первый раз с Героем пить буду!!! — и этот вопль мгновенно породил целую лавину и желающих со мной выпить. Так что я с трудом отбился. Да и то, только лишь тем, что мне еще на вокзал — а там патрули. Хотя народ категорично заявлял, что уж Героя-то точно тормозить не будут… Как бы там ни было — выпить с народом мне пришлось, но не так уж много. Хотя кое-кто и орал: «До дна! До дна!»… А, в конце концов, я сумел-таки сбежать и из пельменной. Причем, так и не доев пельмени. Хотя полторы порции я в себя закинул. Так что голод меня теперь не мучил.

В электричке я продолжил ломать голову над всем происходящим. Но так ни до чего не додумался. Ибо даже если и есть там некая сила, которая чего-то от меня хочет, уж больно как-то косвенно она на это свое желание намекает. Да и чего от меня можно хотеть-то? Спасти СССР? Ха-ха три раза. Как?! Как я могу это сделать? Двадцатилетий старшина-дембель ВДВ… Пусть и Герой. К Брежневу доступа не имею. Маршал Бабаджанян умер. Пастухов? Тоже не смешно. Он сам пока не игрок, а чей-то ресурс. Пусть и значимый. А я… я если и ресурс — то очень временами. Ну как дождевой червяк. Во время рыбалки — да, ресурс и полезный, а все остальное время — скорее грязь… Так что я решил плюнуть и перестать ломать голову над всем этим. Ибо если над этим думать — можно быстро свихнуться. Если же в этих мыслях есть что-то внятное — оно как-нибудь само проявится.

Добравшись до родного городка, я первым делом рванул к деду. Нет, больше всего мне хотелось увидеть Аленку. Тем более ее квартира была самой близкой от вокзала. И я знал, что она будет дома. Вчера специально сбегал на переговорный пункт в почтовом отделении неподалеку от гостиницы, чтобы позвонить и сообщить, что сегодня приеду. Да еще с медалью… И, в общем, можно считать, не обманул. Золотая звезда — это ж медаль, не так ли?.. Но я посчитал, что первым меня со всем этим «обвесом» должен все-таки, увидеть дед.

В прошлой жизни он вышел на пенсию в восьмидесятом. К тому моменту у него уже развилась болезнь, более того, в восемьдесят первом меня даже отпустили из училища к нему в краткосрочный отпуск, чтобы навестить его в госпитале, в котором он лежал после сложной операции… Так что к восемьдесят третьему они с бабусей уже окончательно обосновались в деревенском доме, приезжая в город только проплатить коммуналку в сберкассе и помыться в ванной. Но в этой реальности дед, то ли благодаря моему массажу, который я регулярно делал ему почти три года, то ли из-за того, что нам с Аленкой все-таки удалось «подсадить» его на оздоровляющее ушу, пока чувствовал себя вполне нормально. И потому все еще работал. Вследствие чего, скорее всего, они с бабусей сейчас обретались в городе, в своей квартире. Тем более, что Аленка вчера, после нашего разговора, должна была сообщить им, что я приеду именно сегодня.

Позвонив в звонок, я замер. Здесь/нет? Дверь щелкнула. Я сделал шаг вперед и резко вскинул руку к обрезу голубого берета.

— Товарищ полковник, старшина Мраков, представляюсь по случаю прибытия со службы в Воздушно-десантных войсках Советской армии Вооруженных сил СССР…

Дед уставился на меня тяжелым взглядом. Именно туда — то есть на орден Ленина и Золотую звезду, а потом медленно поднял взгляд мне в глаза.

— Это что? Дембельские висюльки?

— Никак нет, товарищ полковник, заслуженная награда. Прямо из Кремля прибыл, с вручения.

Дед всхлипнул и, шагнув вперед, стиснул меня в объятиях. А я в этот момент простил все. И всем. Ну вот совсем всем. Кто бы там ни был, и чтобы он не делал… В прошлой жизни дед до своей смерти успел застать только присвоение мне звания подполковника и выход моих первых книжек. Полковника я получил уже после его смерти. Как и выход в ряды «топов» среди фантастов… То есть я успел ему показать, что кое-чего стою, но до самого моего пика он, увы, не дожил. Эх, как же нам на самом деле нужно признание тех, кто нас вырастил, любил, вложил всю свою душу! И как же классно иметь возможность предъявить им свой успех!

Потом был шумный и буйный вечер, на мне висли сестренка и примчавшаяся Аленка. Батя восторженно гоготал и хлопал меня по плечу, мама и бабуся подкладывали в тарелку лучшие куски. А мне просто было хорошо…

Я выплыл из воспоминаний и вышел в коридор, где меня ждали все тот же знакомый «маклер» и пожилая благообразная дама, являющаяся, так сказать, представителем владельца.

— Значит по срок пять за месяц? — уточнил я. Дама тут же энергично закивала.

— А если я расплачусь сразу за два с половиной года — можно будет округлить до сорока?

Дама вздрогнула и, округлив рот, уставилась на меня. Она-то собиралась сдать квартиру матери молодым, нищим студентам, а тут такое заявление…

— Мм-м-м, можно, — осторожно кивнула она, тут же начав бросать настороженные взгляды то на меня, то на стоящего рядом с ней «маклера». Это ж какие деньжищи-то… Кто его знает, что у этих типов подозрительной наружности на уме? А ну как сначала дадут, а потом как набросятся и ограбят!

— Хорошо, тогда пойдемте на кухню.

— Зачем?

— Ну вы же должны пересчитать деньги и написать расписку…

— Какую расписку? — дама чуть ли не взвизгнула. — Я ничего писать не буду!

— В смысле? — удивился я. — То есть вы считаете, что я вот так отдам вам тысячу двести рублей и просто буду надеяться, что все будет нормально? Без каких бы то ни было подтверждающих факт передачи денег документов?

— Я ничего писать не буду! — дама гордо вздернула голову. Я перевел недоуменный взгляд на «маклера». Тот досадливо сморщился.

— Э-э-э… Роман, дай нам пару минут.

Я молча кивнул и вернулся в комнату. Аленка сидела на широченном подоконнике, забравшись на него с ногами, и смотрела на улицу. Я присел рядом и обнял ее. На улице шел мокрый снег. Ну так ноябрь уже. Увы, заняться съемом квартиры я смог только пару недель назад. Конец лета был у меня полностью занят беготней по инстанциям в связи с восстановлением в универе, а также еще большей беготней по поводу моей новой книги. Про Афган. Ну той, которую я дописывал в последние два месяца в ППД. Причем, заинтересованность в ней проявил «Воениздат». Я, поначалу, побаивался, что они просто хотят посмотреть рукопись на предмет того, как бы я там не написал чего-то в духе того, что я ляпнул в Кремле Огаркову, а на самом деле ничего публиковать не собираются. Но, даже если такие мысли и были, я имею ввиду насчет посмотреть — они оказалось для «Воениздата» не единственным желанием. И мою книгу к печати они приняли. Причем, заплатили за нее вполне прилично. Не по верхней планке, конечно, но не меньше, чем я получал в «Лениздате». Выйти она должна была в декабре… А весь сентябрь и октябрь, кроме учебы, был занят еще и, так сказать, общественной работой. Да я даже на лекциях и семинарах появлялся реже, чем выступал перед какой-нибудь аудиторией — студенческой ли, школьной, творческой или заводской. Пообщаться с новоиспеченным Героем Советского союза, «воспитанным в парторганизации Ленинграда» хотели все! У меня даже язык заболел от непрерывных выступлений…

Но, мало-помалу, ажиотаж спал, так что появилась возможность снова погрузиться в учебу. А это было… сложно. Все-таки два года отсутствия в аудиториях — это не хухры-мухры. Многое забылось, да и мозги потеряли привычку к учебе. Так что я, даже, на какое-то время забросил творческий процесс и засел за учебники. Мне требовалось как можно быстрее «включиться» в учебный процесс. Мне ж не оценки нужны, а знания языков. Очень скоро, всего через пару лет, начнется «катастройка», одним из очень небольших положительных итогов которой станет открытие страны. И к этому надо быть готовым…

— Хорошо, я согласна, — заявила дама с весьма надутым видом входя в комнату.

— Отлично! — улыбнулся я и достал пачку денег. Дама тут же прикипела к ним взглядом.

Мы прошли на кухню, и быстро на пару с «маклером», набросали договор и текст расписки. Затем мы с дамой в них расписались, после чего я вручил ей деньги, которые она тут же начала пересчитывать настороженно зыркая на нас. А я, выждав пару минут, снова улыбнулся и заявил:

— И еще одно — у меня будет условие.

— Это какое?! — представительница хозяйки квартиры тут же прекратила пересчет и уставилась на меня.

— Если вам вздумается зайти к нам, ну там посмотреть что… то делать вы это будете только по нашему согласию и после предварительного звонка, а не когда вам захочется. Тем более, что на дверь мы поставим задвижку, — продолжая безмятежно улыбаться, сообщил я.

— Что?! Да как вы только….

— В таком случае верните деньги назад, — жестко заявил я, протянув к ней руку. Она замерла. Отдать деньги?! Как? Как это возможно?! Они же вот — уже в руках, уже, считай, мои… Ну дык на это и был расчет! То, что от этой дамочки следует ждать проблем — я понял еще в момент встречи. А то, как она вела себя в процессе достижения договоренностей — только укрепило меня в этом мнении. Так что я не собирался давать ей лишние возможности превратить нашу жизнь в ад. Ну сами же знаете, есть такие люди, которые умеют делать это просто мастерски! И у меня было сильное подозрение, что она из таковых… А купировать это можно было только сведя к минимуму ее возможности появляться в нашей жизни. И предъявлять какие-то претензии. Так что я еще собирался завтра купить фотоаппарат и тщательно отснять всю квартиру, не пропуская ни сантиметра плинтусов и подоконников. Чтобы потом, когда она начнет предъявлять нам счет за ремонт, я смог бы доказать, что все, что она ставит нам в вину, было таковым уже при заселении. А в том, что она начнет — я не сомневался.

— Деньги? — повторил я. Дама замерла. Потом скривилась, после чего вздохнула и выдавила:

— Ладно…

— Что ладно?

— Я буду заранее звонить.

— Не в этом дело, — не согласился я. — Сам звонок не важен. Важно наличие договоренности. «Я звонила, но вас не было дома,» — меня не устраивает.

Дама с ненавистью уставилась на меня, но затем выдавила-таки:

— Хорошо…

— То есть вы согласны сначала заручиться нашим согласием, а потом уже приходить? И если в запланированное вами время мы, по каким-то причинам, не сможем оказаться дома, то вы под нас подстроитесь и будете согласны прийти, когда мы сможем? Так я понял?

— Да!

— Отлично! В таком случае спасибо за сотрудничество…

Когда все ушли, Аленка прямо с подоконника прыгнула мне на шею и закружила.

— Ты такой умный! Мне и в голову бы не пришло вот это все обговаривать!

Я улыбнулся. Да уж — опыт ста с лишним лет жизни дает о себе знать. А моя любимая, вдруг, встала на ноги и, с интригующим лицом, потянула меня за собой в сторону углового дивана. Хм, даже представить себе не могу, чем она там собирается со мной заняться…

В начале декабря меня, внезапно, позвали выступить в ленинградском рок-клубе. Уж не знаю, чем я привлек внимание этой неформальной тусовки — песен из будущего я не пел, крутые хиты зарубежных исполнителей не исполнял, из того, что сочинил сам, имеется лишь моя собственная кавер-версия афганской «Пришел приказ», но она рок-клубу точно не по теме. Однако, его президент, Коля Михайлов, лично вышел на меня и пригласил выступить на Новогоднем концерте, который должен был состояться тридцатого декабря. А я… ну согласился чего уж там. Потому что ленинградский рок-клуб — это легенда Питера. Не было среди студентов этого времени тех, кто от него не фанател. Ну, может, кроме меня… но я тоже отдавал ему должное. Ведь из его, так сказать, «чресел» вышли такие культовые группы как «Кино», «Аквариум», «Пикник», «Земляне», «Дилижанс», «Яблоко»…

— А что играть-то надо? — поинтересовался я у Михайлова.

— Да что хочешь! — пожал он плечами. — Сыграешь пару песен — и достаточно. Можешь эту твою «Пришел приказ». Я тебя в начале выпущу. Это, конечно, не совсем наш профиль, но у нас на этом концерте проверяющие будут из ленинградского Главлита, а им такие песни как раз нравятся…

Я понимающе, хотя и разочаровано кивнул. Вот оно что-о-о… В будущем я читал, что Колю все отмечали, как мастера компромиссов. Он умел и защитить, так сказать, «свободу творчества», и как-то договориться с контролирующими органами. Из-за чего его и избирали в президенты на протяжении многих лет. Вот и сейчас он, похоже, решил провернуть этакий компромиссный финт — наряду с «монстрами рока», воткнуть в концерт в качестве подачки Главлиту и остальным контролирующим органам еще и «передового представителя советской молодежи». А что касается фанатов — одну «патриотическую» песню, да еще в самом начале, так сказать, на разогреве, они как-нибудь перетерпят.

Если честно, мне стало обидно, и я, было, захотел отказаться, а потом мне в голову пришла одна идея. Тридцатое — это ж день рождения Аленки. А на него у меня были кое-какие планы. И чего бы мне их не воплотить на концерте?

— Лады, но только если дашь мне спеть две песни и поможешь с еще одним делом.

— Каким? — насторожился Коля. Я ухмыльнулся и, наклонившись к его уху, зашептал…

А еще к концу года я окончательно разочаровался в своих попытках понять, что нужно тем или тому, кто отправил меня сюда. Если меня, действительно, кто-то сюда и отправил, а не произошло некое спонтанное явление, он или они, отчего-то, никак не хотели давать мне понять что им от меня надо. Я испробовал все, до чего смог додуматься — от медитаций до управляемых сновидений. Ну попытался… И ничего! Никаких намеков. Так что я решил больше не забивать себе голову и жить как живется.

Тридцатое декабря порадовало закончившимся снегопадом и небольшим морозцем. Концерт должен был начаться в восемь вечера, но мы приехали к семи. И уже в это время вокруг входа толпились тучи молодежи, клянчившие билетик.

Коля встретил нас у служебного входа. Аленку он увидел впервые. И сразу же оценил.

— Оу! Рад познакомиться, девушка. Жаль, что вы уже с таким грозном кавалером, а то я бы точно… — но поймав мой грозный взгляд тут же вскинул руки:- Все-все, молчу-молчу…

Раздевшись за кулисами, мы присоединились к кружку молодых, но авторитетных музыкантов, греющих чайком в задних комнатах клуба. С большинством я уже был так или иначе знаком. Ну еще бы — вместе репетировали… ну вторую песню… так что приняли меня радушно. А Аленку рассматривали с огромным интересом. И для этого были очень веские причины…

В восемь в комнату ввалился Коля.

— Так, народ, Главлит на месте — пора начинать! — он повернулся ко мне. — Ты помнишь — первой поешь «Пришел приказ».

Я молча кивнул. Сердце бешено колотилось. И, если честно, вовсе не от первой песни…

Зал был битком. Ну вот совсем! Люди сидели в проходах, заполнили все проемы входных дверей, да и за ними смутно виднелись сплошные головы стоящих. Аленку посадили на первый ряд, ближе к левому краю, неподалеку от ступенек, ведущих на сцену. Я поймал ее слегка восторженный взгляд и улыбнулся. То ли еще будет, милая, то ли еще будет… А потом на сцену выпрыгнул Коля и, хлопнув меня по плечу, начал:

— Друзья, сегодня у нас очень необычный гость. Это Роман Марков. Он певец и немножко композитор из Подмосковья. Весной этого года он вернулся со службы, которая у него прошла в Демократической республике Афганистан. За проявленные героизм и мужества он был представлен к званию Героя Советского союза! А еще он написал песню о наших ребятах, которые служат там же, где служил и он. Итак, встречайте Роман Марков и его песня «Пришел приказ»!

Зал ответил Михайлову низким гулом, в котором явно различались нотки недовольства. Увы, люди пришли сюда слушать совершенно другую музыку…

Но, как бы там ни было — эту песню народ выдержал. А после нее я снял гитару с шеи и, отойдя к кулисам, передал ее Николаю, взамен взяв у него роскошный букет. Вот кто бы знал, чего мне стоило его организовать! Я дошел аж до обкома партии, где получил на руки записку в горисполком, откуда меня направили прямиком в тепличное хозяйство. Ибо в это время букет нормальных живых цветов достать в Ленинграде в декабре месяце оказалось практически не-воз-мож-но! В цветочных магазинах, которых на многомиллионный город было всего штук шесть-семь, продавались только растения в горшках. Еще был вариант с бюро ритуальных услуг, но там цветы были исключительно бумажными… Я подошел к микрофону.

— А сейчас я хочу исполнить песню, которую написал для своей любимой девушки, у которой как раз сегодня День рождения, — и я развернулся в сторону Аленки, которая уставилась на меня круглыми, как блюдца, глазами, — и прошу моих друзей мне помочь!

— А-ах! — пара крепких ребят подхватили Аленку с боков и просто подкинули на сцену. А из-за кулис попер народ с гитарами наперевес. Многих я знал еще в прошлой жизни. Ну как знал… как кумиров! Как звезд! Лично мы ни с кем не были знакомы… Виктор Цой! Борис Гребенщиков! Эдмунд Шклярский! Сергей Скачков… и целая толпа будущих «титанов» питерского рока схожего калибра. Я счастливо улыбнулся и развернулся к Аленке и тихо начал:

— Твоя любовь — как свежий ветер… — и тут вступили гитары. Десяток сразу.

Твои глаза — как полная луна,

Твои слова — как песня на рассвете, — тут вступили барабаны, а затем и фоно.

Улыбка как весна… — я прибавил голос:

Я стану парусом над морем,

Стану птицей в час ночной,

Я буду новым метеором,

Лишь бы ты-ы-ы была со мной,

Ты была со мной!

Мне казалось, что глаза моей Аленки просто не могут стать больше. Я ошибался! Они смогли!!!

Твои мечты, как в сказке мне знакомы,

Твои следы — затейливая нить,

Твои шаги — легки и невесомы,

Их не остановить, — шагнул к ней и, чуть обняв, отодвинул в сторону микрофон и шепнул:

— Танцуй! — и она начала… Аленка у меня в танцах всегда была той еще зажигой. У нее имелось просто невероятное чувство ритма. А в этой новой реальности мы с ней еще и полтора года ходили в танцевальную студию. И сейчас она выдала все. Все возможное. И невозможное тоже… Зал ревел, стонал, выл… мне кажется, что любой «правильный» эффект от моей «патриотической» песни был просто смыт этим животным восторгом, который генерили все, кто плотно забил этот зал. А когда припев начался в третий раз, зал буквально взревел:

Будет все, как ты захочешь,

Будет мир у ног твоих.

Будут ночи дней короче,

Только б нам хватало их.

Будет все, как ты захочешь,

Солнце, пальмы и цветы.

Будет все, как ты захочешь,

Только так, как хочешь ты! — с последним словом я резко вскинул руку, и все, кто находился на сцене, резко бросили играть. Зал тоже замер, явно предвкушая еще что-то интересное. Я же сделал шаг вперед и, опустившись на колено перед моей Аленкой выудил из кармана коробочку с кольцом и негромко произнес:

— Аленушка, я тебя очень люблю! Выходи за меня замуж…

Глава 8

Когда раздался звонок, я еще валялся в полудреме. Вчера лег поздно, добивая очередную главу, вот и разлежался. Так что открывать вскочила Аленка…

Свадьбу мы сыграли в Ленинграде. Только на проживание гостей пришлось выложить почти пятьсот рублей — а сколько нервов стоило забронировать гостиницу! Банкет обошелся еще в семьсот. Платье невесты удалось купить финское. Кольца я заказал заранее одному ленинградскому ювелиру, на которого вышел так же через Якова Израилевича. Они были для этого времени очень необычными — из двух видов золота. Основной массив из белого и тонкая витая нить из обычного, желтого… А еще у меня на свадьбе играли «Пикник», «Аквариум» и пела Марина Капуро. Так что я чувствовал себя чуть ли не олигархом! Так получилось потому, что и песня, которую я украл у Саши Шевченко, молодого, но очень талантливого певца и композитора, и само мое признание в любви, и предложение, сделанное мной на сцене, стали настоящей легендой клуба. Меня в тот вечер еще несколько раз пытались вызвать на сцену для того, чтобы я ее спел. Так что я весь концерт ребятам перебаламутил… Но на меня никто не обижался. Наоборот, я как-то раз — и стал там своим. Хотя больше я на сцену не лез. И если иногда и брал гитару, то только в задних комнатах, во время дружеских посиделок. Но это случалось нечасто. Не тот у меня был репертуар для рок-клуба. Хотя «Будет все как ты захочешь», не смотря на вполне попсовую мелодию все безоговорочно признали роком. Более того, она в клубе стала традиционным предложением руки и сердца, популярность которого была вызвана в том числе и тем, что я категорически отказался регистрировать эту песню на свое имя и как-то на ней зарабатывать. Не моя песня — значит не буду! И так настоящего автора обокрал на славу и успех, поэтому не хрен деньги на этом делать. Так что после меня аж шестеро музыкантов сделали предложение своим любимым с помощью этой песни… Зато я всегда был готов прикупить для народа чего-нито для «веселия» и закуски — финансы-то у меня водились. А многие «легенды русского рока» в настоящий момент пребывали в статусе «молодых и бедных». Так что мое появление в стенах клуба, как правило, вызывало прилив воодушевления и восторга. Вернее, наше с Аленкой. Потому что в клуб мы с ней ходили, как правило, вдвоем… Кстати, у меня сложилось впечатление, что после того, что она выдала на сцене, в нее многие реально влюбились. Нет, какую-либо конкуренцию мне никто составить не пытался. Ну почти… Но, так сказать, сидели и млели со стороны многие. Так что за право поиграть на нашей свадьбе даже некая борьба случилась. Народ частично разругался. Но ненадолго. Тем более, что часть ребят из тех, кто, так сказать, проиграл в конкурентной борьбе право играть на нашей с Аленкой свадьбе я пригласил в качестве гостей. Так что питерский рок на ней был представлен по полной. И не только питерский. Гребенщиков с Курехиным умудрились притащить к нам на свадьбу Джоану Стингрей, которая в этот момент оказалась в Ленинграде…

— Ром, там Витя пришел.

— А-у-уа… — зевнул я и встряхнулся. — Понял. Сейчас встаю.

После свадьбы я почти сразу же загнал свою новоиспеченную жену на курсы вождения. Не смотря на ее упорное сопротивление. Ну вот не хотела она учиться водить машину. О чем мне категорически заявляла. Ага-ага, а то я не помнил, как она гоняла не только по нашей стране, но и по всей Европе, проезжая за один «присест» по две-три страны и разгоняясь на немецких автобанах почти до двухсот километров… Ну а когда она их закончила, купил ей уже весьма пожилой, но довольно ухоженный «Москвич-408». Причем вместе с железным гаражом, который, кстати, располагался в соседнем дворе. Так что сильно далеко за машиной нам ходить было не нужно.

Быстренько сполоснувшись и накинув треники с футболкой, я объявился на кухне, где Аленка сейчас кормила яичницей Витю Цоя. Он, кстати, был в той толпе гитаристов, которые обеспечивали музыкальное сопровождение моей песни-признания. Да и на свадьбе тоже. И еще, несмотря на то, что прошлой зимой он женился, похоже, моя Аленка сильно запала в душу и ему тоже. Потому что как только она появлялась в его поле зрения — он тут же дурел и начинал пялиться на нее с видом теленка.

Когда я вошел на нашу крошечную кухоньку, моя молодая жена тут же взвилась с места и скомандовала:

— Садись, я тебе сейчас положу.

Я шмякнулся на табуретку напротив Витьки и весело поинтересовался:

— Ну как, решился?

Цой кивнул и полез в карман.

— Ром, у меня пока только четыреста рублей…

Но я махнул рукой.

— Я ж тебе сказал — отдашь, когда сможешь. Пока у меня с деньгами не горит — так что я потерплю, — На «Москвиче» моя любимая откатала уже почти полтора года, и я решил, что теперь можно покупать нормальную машину. Вследствие того, что период потери зеркал и сбивания задним бампером незамеченных при развороте столбиков и лавочек — уже позади… Ну и объявил в клубе о том, что мы продаем машину, причем цену я задирать не собираюсь. И Витя тут же ухватился за это предложение. Уж не знаю, даже, точно почему — то ли ему действительно нужна была машина, то ли все дело в том, что на ней ездила моя Аленка… Она, кстати, совершенно не замечала его ступора в ее присутствии. Ну, или, замечала, но никак не соотносила с собой. Я и в прошлой жизни был для нее единственным «светом в окошке», и сейчас все было точно так же. Ну да недаром я собирался прожить с ней и вторую жизнь…

— А вы когда улетаете? — робко поинтересовался Витя, пока я расправлялся с яичницей.

— В Москву — сегодня, а в Прагу через два дня.

Два года мы прожили достаточно тихо — учились, путешествовали. Съездили на «Москвиче» в Крым и на Кавказ. А так же совершили большой вояж по Прибалтике, сняв на две недели небольшой деревянный коттедж в Юрмале и катаясь оттуда по окрестностям и не только. До Калининграда, например, мы тоже добрались… Я написал новую книгу, которая как раз сейчас готовилась к выходу.

Первые несколько месяцев я опасался последствий того моего спича в Георгиевском зале Кремля, но, к моему удивлению, все обошлось… Ну, то есть, никаких негативных последствий для меня лично, не случилось. А так-то последствия были. За два прошедших года ситуация в Афганистане довольно сильно поменялась, и сейчас она уже не очень напоминала ту, которая сложилась к этому времени в той истории, которую помнил здесь только я. Вряд ли это было результатом только лишь моих слов. Скорее всего, они просто послужили катализатором для неких процессов, которые и так уже вовсю шли. Например, разговор со мной послужил тому, что некая комиссия, которую и так собирались отправить, была отправлена в Афган раньше. И в более расширенном составе. А потом, привезенные ею сведения не были положены под сукно, а, наоборот, были выложены на стол перед теми, кто принимает ключевые решения. Ну, или, еще кто-то из тех, кто присутствовал в том зале и слышал мои слова, как-то переосмыслили свои собственные мысли и наблюдения и изменили личную позицию, решив, что если уж старшина-срочник рискнул заявить нечто подобное, то и им не пристало ничего скрывать… Короче, как именно мой спич повлиял на ситуацию — я не знал, но то что он точно повлиял, сейчас стало вполне очевидно.

Дело в том, что в прошлом варианте реальности СССР в Афганистане умудрился вляпаться в противостояние практически со всем миром вместе взятым. То есть против него, пусть и не вместе, но одновременно, работали такие силы, которые по всем остальным вопросам считали друг друга врагами. Например, те же Иран и США. Пуштунские племена и Пакистан. США и Китай. Это ж надо было умудриться объединить против себя таких непримиримых врагов… но так было тогда. Сейчас же ситуация заметно изменилась! Впрочем, это было понятно только мне. Да и то лишь потому, что я специально озаботился поиском информации о том, что происходит в Афгане.

Первой ласточкой стала случайно замеченная мной информация о том, что сорок молодых афганцев прибыли в Советский союза для обучения… в медресе! Причем, когда я, слегка обалдев от этого, принялся рыть, выяснилось, что это было совершенно новое медресе. В СССР, насколько я помнил, исламских учебных заведений было всего два — медресе в Бухаре и исламский институт в Ташкенте. А афганцы приехали учиться в медресе, которое располагалось в азербайджанском Сумгаите! Но это было еще не самым большим шоком. Совершенно я охренел, когда узнал, что старшим мударрисом этого медресе стал иранец, по имени — Мехди Хашеми. Потому что эту фамилию, насколько я помнил, носил один из будущих президентов Ирана. Тот ли это был человек или не тот — я сказать не мог, но сам факт был весьма показателен. Тем более, что сейчас вовсю шла ирано-иракская война, в которой, насколько я помнил, в прошлый раз СССР поддерживал именно Саддама Хусейна. Но теперь все было далеко не так однозначно. В советской прессе аккуратно осуждали обе воюющие стороны, но именно аккуратно, не нагнетая… А еще из советской прессы напрочь исчезла критика нового руководства Ирана. О нем вообще стали говорить намного реже, но когда говорили, то, как правило, во вполне позитивном ключе. Мол, люди вырвались из-под пяты американского империализма, скинули ненавистного шаха, строят новое общество… ну а если где дурят — так не со зла, а по незнанию. Дайте время — разберутся… Потом, парни из нашего полка написали мне, что полк перебросили из Герата на юг, в Кандагар. Причем, не только его один. Из Герата вывели почти все советские войска. И это могло означать, что наши договорились с Ираном.

Затем, в апреле восемьдесят четвертого, когда меня принимали в партию, мне пришлось смотаться в Москву, в архив ГлавПУРа за кое-какими партийными документами, где я, совершенно неожиданно для себя, пересекся с моим бывшем замполитом полка. Он прибыл в Москву на учебу в Военно-политическую академию… Так вот — мы с ним неплохо посидели в ресторане, причем я затащил его в «Седьмое небо», о котором, он, кстати, до этого случая и не знал. И вот в процессе этих посиделок, он, слегка разоткровенничавшись, сообщил мне, что наши заключили нечто вроде договора о ненападении с рядом пуштунских племен, начав снабжать оружием те из них, которые выступали против прекрасно известного мне Гульбеддина Хекматиара. А еще ходят слухи, что с еще одной известной личностью — Панджшерским львом Ахмад-шахом Масудом сейчас идут переговоры об условиях, на которых он войдет в новое коалиционное правительство Афганистана! Ой, что деется-то…

Но, как я уже упоминал, нас это конкретно никак не затрагивало. Так что мы тихо-спокойно жили, учились и путешествовали по стране пока как-то в марте, буквально через пару дней после смерти Черненко, у нас в квартире не раздался неожиданный звонок. И я, подняв трубку, не услышал знакомый голос Бориса Николаевича Пастухова.

— Рома, привет! Не забыл?

— Ну что вы, Борис Николаевич! — возмутился я. — Как вы могли такое подумать?

— А что ж тогда не звонишь?

— Да просто отвлекать не хотел… — короче, он сообщил, что на него, как на Председателя госкомитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли вышли чехи, которые заинтересовались моими новыми книгами и запросили разрешения издать как мой старый цикл, который вышел в «рамке» три с лишним года назад, так и мою новую книжку, выходящую в уже почти родном «Лениздате».

— Кстати, а снова на марафон в Кошице съездить не желаешь? Тебя там помнят и ждут, — этак вроде мельком поинтересовался Пастухов когда мы вчерне обсудили вопросы с изданием… Ну я-то сразу понял, что «наверху» начались какие-то новые игры, в которых мне отведено некое место. И издание моих книг «за рубежом», всего лишь повод и пряник, чтобы меня в них втянуть. Но пока все сделанные мне предложения выглядели для меня очень вкусно. Несмотря на то, что тиражи в Чехословакии явно будут по советским меркам мизерные, и заработать на этом особенно не получится — наличие счета в чешском банке открывало передо мной очень интересные перспективы. После всех трат на еду, съем квартир, фарцовщиков, путешествия и так далее на моей сберкнижке скопилось около двадцати трех тысяч рублей, что составляло по советским меркам просто неприличные деньги. И я стал задумываться о том, как их с толком потратить. Первым в голову приходило жилье. Но вот как раз на него я пока тратиться не собирался. Во-первых, я еще не знал точно, где осяду. Варианты были разные, хотя больше я склонялся к Москве. Как у меня все и случилось в прошлый раз. Но перебираться туда ранее восемьдесят седьмого-восьмого года я не планировал. Потому что помнил, как во времена перестройки, едва только Горбачев открыл двери для выезда евреев, они рванули из страны такими толпами, что можно было «раздобыть» приличную квартиру буквально за копейки. Правда эти «копейки» должны были непременно быть инвалютой, но по этому поводу у меня уже кое-какие мысли имелись… А так — четырехкомнатную квартиру в Москве в районе Садового кольца на пике «отъезда на историческую родину» можно было «приобрести» всего за пару-тройку тысяч долларов. И отсутствие права собственности на квартиру никого не останавливало. Механизм был такой — «соискателя» просто прописывали в квартиру на правах родственника, после чего сидевшая на чемоданах для вылета в Израиль семья дружно выписывалась и уезжала на новую родину с уплаченными «баксами» в карманах. А свежепрописанный родственник вступал в долгую тяжбу с квартирно-эксплуатационной службой той организации, на балансе которой находилась квартира. Впрочем, особенно надолго эти тяжбы не затянулись. Потому как после разрушения страны довольно быстро исчезли и службы КЭС… Так что квартира пока отпадала. Тем более я хотел более-менее большую, потому что на одном-двух детях останавливаться не собирался. А на это пока шансов не было. Потому что даже вступи мы в жилищно-строительный кооператив — нам бы позволили внести взнос только за однушку. Ибо наша семья пока состояла всего из двух человек и потому имела право претендовать только и исключительно на однокомнатную квартиру. А вы как думали? Родная партия и дорогое советское правительство заранее позаботились и подумали о том, что и в каких объемах может иметь советский человек. И строго ограничили его в излишествах. Во всем — от машины и квартиры и до дачного домика, предельные размеры которого недавно были увеличены ажно до двадцати пяти квадратных метров. Все что больше — запрещено. Нет, люди извращались, надстраивая так же запрещенный второй этаж в виде этакой мансарды, раздутой чуть ли не до состояния шляпки гриба. Но за подобные хитрости вполне можно было влететь, как минимум, под административную ответственность. А то и под «уголовку». Причем, «с конфискацией»… Выйти за подобные строгие рамки можно было только защитив диссертацию или став академиком, генералом либо лауреатом государственной премии. Ни больше, ни меньше. Но и для них, опять же, существовали свои нормативы…

Вторым вариантом была машина. Но ничего нового я купить не мог. В смысле по нормальной, установленной государством цене. Потому как в сегодняшнем СССР невозможно было прийти в какой-нибудь автомагазин или к дилеру и, заплатив деньги, купить новый автомобиль. Все новые автомобили распределялись исключительно через организации. И на них существовали многолетние очереди. Разные — на «Волгу» и «Жигули» подольше, на «Москвич» и «Запорожец» покороче, но они были на все машины… То есть, для того, чтобы купить новый автомобиль, ты должен был сначала поступить на работу в организацию, на которую выделялись необходимые «фонды», потом написать в профком заявление на постановку на очередь, затем дождаться заветной «карточки», после чего в числе очень немногих счастливчиков прибыть к назначенному времени на указанную в карточке торгбазу и, пробежав через ее проходную, первым добежать до понравившегося тебе автомобиля и вцепиться потными руками в заветную дверку. Причем, часто эти автомобили приходили недоукомплектованными — без зеркал, дворников, запаски, аккумулятора, со снятым радиоприемником и так далее. Но народ прощал все. Тест-драйвы, комплектация, скидки — забудь. Что будет — тому и рад. Максимум, что можно выбрать — цвет. Остальное — как повезет… А вот если вспомнить, что в Чехословакии тоже производят автомобили, причем куда лучше качеством чем любой советский, а у меня в чешском банке имеется счет, позволяющий конвертировать рубли в кроны — то тут вырисовывался очень интересный вариант.

— Борис Николаевич, скажите честно — участие в марафоне вам лично очень нужно?

Пастухов помолчал с полминуты, а потом негромко ответил:

— Да.

— Нас обоих?

— Желательно.

— Но вы же понимаете, что на этот раз на победу рассчитывать не приходится. Мы с Аленкой, конечно, поддерживаем себя в приличной форме, но на такие расстояния уже давно не бегали.

— Ну-у-у… время же еще есть, — попытался «настроить» меня Пастухов.

— Без вариантов, — жестко отказался я. — Вы, может, не знаете, но я в Афгане был ранен и контужен, после чего у меня появились проблемы со здоровьем. Не слишком большие — в повседневной жизни почти не мешают, но с надеждой на высокие места в марафоне точно можно распрощаться… — тут я немного лукавил. И ранение, и контузия у меня были легкими, так что я после них полностью восстановился. Ну по нынешним ощущениям. Что там вылезет со временем — пока сказать было невозможно…

— М-да, я слышал. А это не может тебе помешать вообще пробежать?

— Вообще — не думаю. Но, на всякий случай, попробую как-нибудь проверить. Время еще есть, как вы говорите.

— Это — да… — Пастухов некоторое время помолчал, потом осторожно продолжил:- Ну ты же сам понимаешь, что в первую очередь мне нужна не столько твоя победа, сколько внимание к тебе прессы. И лучше не только чехословацкой. Сможешь это обеспечить без победы?

— Ну-у-у… — я задумался, — есть варианты! И — да, вы правы, в этом случае лучше ехать с Аленкой…

Короче, мы договорились, что я побегу. И Аленка тоже. Но она побежит полумарафон. Эта дистанция была неофициальной, но учет участников на нее так же велся. А еще, я раскрутил Бориса Николаевича на то, что мне разрешат взять с собой достаточно рублей, чтобы я смог купить на них «Шкоду». А как вы думали? Вывоз наличных рублей с территории СССР так же очень четко регламентировался. И даже если ты их честно заработал, за несанкционированную попытку пересечь границу с крупной суммой национальной валюты можно было «присесть» на весьма нехилый срок… Вот как раз после того, как мы с Пастуховым обо всем договорились, я и озаботился продажей «Москвича».

Конечно, приобретение даже такой СЭВовской иномарки создавало определенные трудности с запчастями и ремонтом, но главные расходники — свечи, ремень ГРМ, комплект сайлент-блоков, пружин и амортизаторов, карбюратор и еще кое-что по мелочи я собирался прикупить сразу же вместе с машиной. А что касается остального — так и с запчастями на советские машины в СССР так же была большая проблема. Даже огромная… Такие банальные вещи как комплект шин приходилось «доставать». Искать, переплачивать, стоять ночами в очередях, составляя списки и рисуя номерки на ладонях химическим карандашом. Не думаю, что с чешскими запчастями будет как-то системно хуже. В конце концов, «Шкоды» в СССР поставлялись. Весьма малым числом, конечно, как и любой другой импортный автопром, ну, чтобы не создавать конкуренцию продукции советских заводов, но шли…

До Москвы мы, на этот раз, добрались на самолете. Потому что вылет в Прагу у нас был запланирован на шесть с копейками утра. И на поезде мы в «Шереметьево» никак не успевали. Так что пришлось лететь вечерним рейсом и ночевать в аэропорту на креслах.

В Праге же все сразу пошло по жесткому варианту.

По прилету нас снова потащили в Центральный комитет социалистического союза молодежи Чехословакии. Опять на пресс-конференцию. Но на этот раз она прошла несколько более напряженно. Часть журналистов была настроена ко мне довольно негативно. Почему? Да все просто — Афганистан! Чехи не забыли ввод войск Варшавского договора в свою страну в августе шестьдесят восьмого года, так что тех, кто крайне негативно отнесся к вводу Советской армии в еще одну страну, было довольно много. Кроме того, западные «голоса» так же не упустили этот момент и изо всех продвигали подобные параллели. Ну а я был, так сказать, зримым воплощением этой «неправедной» войны. Потому как не только являлся ее участником, но еще и был награжден за «преступления против народа, защищающего свою свободу и независимость» высшей наградой СССР. Нет, напрямую меня в этом никто не обвинял, но всякие завуалированные наезды и намеки сыпались густым потоком. Да и вообще, похоже, сейчас в Чехословакии стало модно быть не только антисоветчиком, но и русофобом. СССР уже давно исподтишка презирали, а после позднебрежневских «сосисек сраных»[11] и последовавшей за тем череды похорон престарелых маразматиков, которых разные группировки подвизающиеся «вокруг трона» КПСС раз за разом приводили в лидеры страны, дабы они им не мешали обделывать свои делишки, начали презирать открыто. Но я-то в этом был совсем не виноват! Так что, в конце концов, я не выдержал. И когда одна из наиболее из изгалявшихся надо мной журналисток, с очень прозрачным намеком на «погибших в шестьдесят восьмом под гусеницами советских танков» поинтересовалась, не желаю ли я посетить городские кладбища, я разозлился и заявил, что очень хочу посетить одну могилу. И буду благодарен, если она мне ее покажет.

— И какую же?

— Капитана Павлика[12]! — с усмешкой произнес я. — Она же у вас в самом центре Праги, наверное? Ну как у нас могила Неизвестного солдата. У нас чествуют даже Неизвестного солдата, но у вас-то он известный. Почетный караул стоит, несомненно… Покажите мне?

В помещении тут же послышался гул голосов, частью недовольных, а частью вполне себе одобрительных, а какой-то седой мужик, сидевший слева, даже громко захлопал…

Следующие два дня прошли относительно спокойно. Я подписал договор с издательством, поменял деньги и обратился к выделенному нам с Аленкой сопровождающему по поводу машины. Тот пообещал уточнить все, а на третий день, утром, сообщил, что мы выезжаем в Младо-Болеслав, небольшой городок в шестидесяти километрах от Праги, в котором и были расположены автомобильные заводы «Шкода». Автомобильные — потому что «Шкода» это не только автомобили, а еще и локомотивы, оборудование для электростанций, станкостроение, трамваи и многое другое.

До «Шкоды» мы добрались за час. Но там нас уже ждали. И, как обычно, это оказались местные соцсомольцы. Похоже, как в прошлый раз меня определили в их креатуру, так никто с того времени ничего менять не стал. Несмотря на то, что я сам уже давно был коммунистом. Впрочем, с другой стороны, с прошлого раза, со мной ничего системно и не изменилось. Как был молодым писателем и учащейся молодежью — так и остался…

Местный автосалон не тянул даже на «Ростокино-Лада». Впрочем, для этого времени и страны социализма само то, что предлагаемые к продаже автомобили стоят внутри помещения, а не на открытой площадке — уже было круто. Тем более, что по дизайну «Шкоды» вовсе не выглядели какими-то очень крутыми. Наши новые переднеприводные ВАЗ как бы не лучше смотрелись.

Аленка обошла машину и удивленно уставилась внутрь открытого багажника.

— Ром, а это что?

Я усмехнулся.

— Двигатель.

— А почему он сзади?

— Ну, так удобнее, — с максимально серьезной мордой пояснил я. — Ведущие колеса рядом, поэтому кардан не нужен и они всегда нагружены — есть что-то в багажнике или нет двигатель-то всегда на месте. Так что пробуксовки не будет. Так часто делают — на «Фольксваген-жук» так же и на «Порше».

Аленка озадаченно уставилась на меня, потом задумчиво склонила голову к плечу и удивленно произнесла:

— А у наших машин почему не так?

— Так неудобно же, — все с той же серьезной мордой пояснил я. — Радиатор-то впереди — трубки через весь кузов тянуть, да и доступ к двигателю хуже. Так что так редко делают. Только на «Фольксваген-жук» и на «Порше»…

Моя любовь недоуменно уставилась на меня, а потом полыхнула лицом и, налетев на меня, начала бить меня кулачками, крича:

— Да ты издеваешься! — а я, хохоча, отбивался.

Через пару минут, когда она успокоилась, мы обошли машину кругом, после чего она открыла дверь и заглянула в салон.

— Оу, как на новой «Ладе»…

Ну да, приборная панель и руль так же были выполнены в стилистике ВАЗ-2108. Ну, или, ВАЗ был выполнен в стилистике «Шкоды»…

— А багажник у нее где?

— Впереди, — я подошел к капоту и, нащупав запор, откинул его влево. Я ж поизучал тему, прежде чем планировать покупку.

— Ух ты, как интересно он открывается! И багажник большой… — мы еще раз обошли машину, но тут откуда-то из недр здания к нам вышел какой-то мужик лет сорока и что-то спросил у нашего сопровождающего. Тот ответил. Мужик окинул нас уважительным взглядом после чего быстро ушел.

Мы успели посмотреть три из пяти представленных машин и уже почти определились с выбором, как вдруг этот мужик появился вновь и начал нам что-то рассказывать и махать, предлагая пройти за собой. Провожатый несколько секунд слушал его, после чего повернулся к нам.

— Это — инженер Имрич Станя. Он работает в спортивном подразделении «Шкода». Пан Станя предлагает вам посмотреть еще один автомобиль, который, как он считает, может вас заинтересовать.

Мы с Аленкой переглянулись. Она пожала плечами. Мол, сам решай.

— Хорошо, спасибо, мы с удовольствием посмотрим.

После этого нас минут десять вели какими-то коридорами, пока, наконец, мы не вышли в большое помещение, где стояло с дюжину «Шкод» заметно отличающихся от тех, которые мы до этого смотрели. Нет, общие пропорции были похожи, но и только. Во-первых, эти машины были двухдверными. Во-вторых, задняя часть у них была эдак по-спортивному скошена. В-третьих, они были в двухцветной окраске. И это точно были не все их отличия. Приведший нас сюда мужик остановился и что-то горячо заговорил. Наш провожатый некоторое время слушал его, а потом повернулся к нам.

— Это — новая спортивная модель, сделанная на базе той машины, которую вы смотрели. Она называется «Рапид». Но это еще не все. Конкретно эти машины усовершенствованы для участия в ралли. На них установлен более мощный двигатель с улучшенной системой питания, более объемный бак, более совершенные тормоза и внесено множество других улучшений.

Мы с Аленкой переглянулись.

— М-м-м… мы, вообще-то, не спортсмены.

Провожатый улыбнулся и пояснил:

— Ну, это и не боевая машина. Просто по условиям соревнований, на которые выставляют подобную машину, она должна быть не одним-единственным прототипом, а, как минимум, мелкосерийной моделью. Для чего ее требуется реализовать в довольно значимом объеме. Но для таких машин допускаются достаточно большие отличия от «боевых», повышающие комфорт и снижающие стоимость эксплуатации, хотя доля соответствия с раллийными машинами так же должна быть весьма большой.

— Вот как… — я задумался. Гражданская версия раллийной машины — это весьма неплохой вариант. Особенно для наших советских дорог.

— А почему вы предлагаете ее нам?

Сопровождающий повернулся к инженеру и задал ему вопрос. Выслушав ответ, он снова развернулся к нам.

— Инженер Станя считает, что это для вас очень хороший вариант. Здесь усиленная подвеска, коробка передач и кованные, усиленные поршни с шатунами. Плюс немецкая система механического впрыска. Но из-за отсутствия турбины мощность двигателя гораздо меньше, чем на боевых машинах. Всего шестьдесят три лошадиных силы вместо семидесяти пяти. Так что двигатель получается с повышенным ресурсом. И он способен переварить почти любое топливо.

Я согласно кивнул, но упрямо повторил:

— Но почему именно мы?

Провожатый усмехнулся.

— Ну, на самом деле, они продают его всем, кто способен заплатить. Потому что такая машина стоит почти в два раза дороже обычного варианта. К тому же, пан Станя — уроженец Кошице и узнал вас. Ваш портрет висит в зале славы Кошицкого марафона, как победителя…

Я понимающе кивнул.

— А что с запчастями?

Провожатый снова повернулся к инженеру. Они о чем-то поговорили, после чего он сообщил:

— Здесь, конечно, использована часть отличных от серийных материалов и комплектующих, но почти все можно заменить на обычные. Старые посадочные места сохранены. К тому же, поскольку используемые материалы и комплектующие усиленные и более качественные, он утверждает, что где-то в течение ста тысяч километров пробега замены им не потребуется. Если, конечно, машину нормально и своевременно обслуживать, — сто тысяч пробега по современным меркам было очень круто! Короче, нас уговорили. И хотя я ухнул на покупку почти все имеющиеся у меня деньги — особенной жалости не было. Машинка действительно была хороша. И салон был отделан намного качественнее, чем в обычной модели. Достаточно сказать, что здесь была установлена полноценная магнитола с кассетной декой. А боковые стекла были сделаны затемненными. Явно под богатеньких покупателей постарались!

Так что в Кошице мы выдвинулись на собственном новеньком автомобиле.

Глава 9

— Ну что — тронулись?

Я повернул голову и посмотрел на мою Аленку, сидевшую за рулем нашей тяжело груженной «Саранчиты», как мы обозвали малышку «Шкоду». Потому как она была веселого желто-зеленого цвета с белой крышей.

— Точно сможешь вести? — уточнил я скосив глаза на ее животик. Аленка фыркнула.

— Если уж из Кошице до Питера доехали, то уж тут-то… — ну это да. Из Кошице мы добрались до Ленинграда на машине. Границу СССР пересекли в Ужгороде, до которого от Кошице было меньше ста километров. Старшина-пограничник аж охренел, когда мы заявились на КПП, а потом очень долго копался в документах и куда-то названивал. Но, в конце концов, нас впустили-таки на родину. Однако, заночевать нам пришлось прямо там же, в Ужгороде, оказавшемся очень приятным и не совсем советским городком. Больше всего он напоминал ту же Чехословакию, а из советских республик — Прибалтику, по которой мы изрядно попутешествовали прошлым летом…

В Кошице я слился. Причем, просто эпически. И дело даже не в том, что марафон я закончил за пределами первой даже не десятки, а двадцатки, а в том, что произошло после этого. На пресс-конференции, куда меня пригласили как одного из членов Зала славы марафона, меня просто заклевали. Причем, в первую очередь не местные, они-то как раз, выглядели более-менее лояльными, а австрийцы, немцы и англичане. Как выяснилось, в этом марафоне участвовало довольно много иностранцев, и для освещения их участия как раз и понаехало множество западных корреспондентов. Ну а когда до них дошел слух, что в этом марафоне примет участие один из «кровавых мальчиков» Советов, по полной замаравшийся в «убийствах мирных жителей подвергнувшейся беспрецедентной оккупации мирной страны», которому когда-то, не иначе как попустительством божьим, удалось выиграть этот марафон — они страшно возбудились и, так сказать, «наточили свои перья»… Ей богу, во время пресс-конференции я, временами, чувствовал себя звездой почище «Битлз» или Мэрилин Монро. Об официальном победителе все как будто забыли. Цель у этой наглой толпы была одна — я. И они долбили и долбили меня вопросами. Причем, большая их часть не имела никакого отношения к Кошицкому марафона. Зато у меня создалось впечатление, что я сам, собственноручно, замочил какого-то польского ксендза по имени Ежи Попелушко. Уж больно настойчиво мне предлагали покаяться за его убийство.

Увы, сделать ничего я так и не смог. Впрочем, в этом была не только моя вина. Как когда-то Хрущев в своей некрофобской борьбе с покойным Сталиным громкими разоблачениями напрочь обрушил авторитет СССР в мире, так и сейчас привластные группировки, проталкивая на пост Генсека старых маразматиков, которые едва только умастив свой старый морщинистый зад в кресле главы партии и страны, быстро один за другим уходили в могилу, окончательно опустили авторитет страны ниже плинтуса. И это отразилось на всем. СССР теперь больше не уважали, и, даже, не боялись, а презирали. Спасти СССР убив Горбачева или, там, Ельцина? Три раза «ха-ха»! Все было разрушено еще до них…

Короче, побившись, так сказать, как рыба об лед и ничего не достигнув я психанул и ушел с пресс-конференции, обозвав присутствующих на ней журналистов «продажными суками, отрабатывающими иудины серебряники». Что, естественно, на следующий же день было с радостью растиражировано по всем доступным каналам. Так что, что бы там не задумывалось со мной группой, к которой принадлежал Пастухов — этого точно не получилось.

В утешение мне дали ажно три грамоты — от ЦК социалистического союза молодежи, от общества советско-чехословацкой дружбы и от оргкомитета марафона, в которых было написано, что я очень активно способствую развитию дружбы между советской и чехословацкой молодежью, между народами наших стран, а так же развитию спорта вообще и марафонского бега в частности. Ну а еще там же, в Кошице, мы сделали нашей «Саранчите» первое ТО. Причем, как положено — на фирменном сервисе «Шкоды». Как раз к этому моменту пробег у нас составил почти тысячу километров, то есть подошла к финишу обкатка. А пару канистр фирменного масла я выцыганил еще в Млада-Болеславе. Ну как выцыганил — уговорил продать. Поскольку для этих машин была рекомендована полусинтетика «Motul», которую даже здесь, в Чехословакии, достать было очень непросто. А уж в СССР-то… Ой, думаю, не скоро еще наша «саранчита» дождется подобного квалифицированного сервиса и столь качественных расходников. Ну да такова жизнь…

До Питера мы добрались только через две недели преодолев в общей сложности более двух с половиной тысяч километров по советским дорогам. И адаптированная под ралли подвеска нашей машинки показала себя на них выше всяких похвал. Так что я даже поверил в то, что «саранчита» реально сможет выдержать сто тысяч километров пробега… Впрочем, могли и быстрее. Просто пару ночей заночевали во Львове, потратив промежуточный денек на прогулки по этому весьма приятственному городку, в котором, кстати, в настоящий момент располагалось военно-политическое училище. Так что советских курсантов по нему шлялись целые кучи. Плюс на три дня и с теми же целями задержались в столице советской Украины. Вернее, ночевали мы у наших родственников в Белой Церкви, небольшом городке в восьмидесяти километрах от Киева. Там осела семья моей двоюродной бабушки — бабы Муси, родной сестры моего деда. У него была большая семья — трое братьев, включая его самого, и двое сестер. Младшая сестра — баба Дуся, осталась на родине, в Рязани, вторую сестру унесло вот на Украину, дед, после четырнадцати переездов, осел в нашем городке, еще один его брат, помотавшись по глухим окраинам Китая, стал москвичом, а самого старшего — летчика, занесло в Ленинград. Где он и погиб во время войны… Но днем мы уезжали в Киев. Именно в Киеве, я, совершил второй «акт» потери «попаданческой девственности» — отправил письмо в КГБ УССР насчет Чернобыльской аварии, сообщив все, что я о ней знал. Увы, другой информации у меня не было — ни о маньяках (ну, кроме Чикатило, но и о нем я помнил крайне мало), ни о шпионах и предателях (ну, может, только фамилии без каких-либо других подробностей), ни о каких-нибудь катаклизмах. Нет, я помнил, что скоро должно случится землетрясение в Спитаке, но даже год, когда оно произошло — в памяти не остался. А вот про Чернобыль я знал довольно много. Во-первых, потому что во время работы преподавателем в ВИПК одно время вел курс ЗОМП[13], а Чернобыль во многих учебниках разбирался как наглядный пример радиоактивного загрязнения местности, и, во-вторых, уже будучи писателем у меня появились мысли написать одну альтернативку по тому времени. Ну я и собрал дополнительный материал… И судя по тому, что все сроки уже прошли, а Чернобыля до сих пор не случилось, мне и на этот раз удалось как-то повлиять на реальность. Впрочем, я специально писал так, чтобы у КГБ возникли подозрения в том, что готовится замаскированная под эксперимент диверсия. Мол, планируется под маркой эксперимента специально отключить автоматическую защиту, потому что собираются не просто устроить взрыв, но еще и совершить политический акт, сорвав первомайскую демонстрацию в столице Советской Украины. Так что ждать диверсии следует в последнюю декаду апреля. Причем, все готовится так, чтобы люди без профильного образования не смогли разобраться в деталях. А возможные консультанты либо используются втемную, либо в деле. Короче, я сделал все, чтобы КГБ развернул настоящую охоту на ведьм, то есть вцепился и не пущал. Несмотря на то, что подобной подачей информации я явно поломал карьеры довольно многих вполне себе честных и порядочных людей. Просто слегка безответственных. Но, увы, других вариантов стопроцентно надежно предотвратить Чернобыль я не видел… А еще на три дня заехали домой. Где произвели фурор нашей машинкой. Я ж никому не говорил, что собираюсь менять транспорт, так что наше появление на новенькой «Шкоде» оказалось для всех полным сюрпризом. Мужская половина нашей семьи просто прилипла к машине и не отходила от нее часа три. Как и существенная часть мужиков с окрестных домов. Народ пока был совсем не избалован иномарками. Даже такими… Причем, первый час пояснения всем гордо давала Аленка. Впрочем, вполне заслуженно. Потому как если в начале нашей поездки моя любимая проводила за рулем максимум часа три, то к прибытию домой она уже лихо рулила часов по пять-шесть. Ну с перерывами, конечно, но и это было очень солидно. Не говоря уже о том, что почти никто из окружающих мужиков не имел опыта езды по дорогам других стран. Кроме деда, конечно. Ну да — за границу мы на танках ездим, как говорится в одном популярном анекдоте…

Я улыбнулся воспоминаниям, после чего повернулся к жене и чмокнул ее сначала в щеку, а потом в животик, в котором рос и уже вовсю ворочался наш наследник. Уж не знаю кто именно будет первым — девочка или мальчик. В прошлый раз первой у нас была доча, а как случиться сейчас — никто не знает. УЗИ в СССР пока в разряде экзотики. Не готов утверждать, что ничего подобного нет вообще, но места, где это есть — лично мне неизвестны. Так что кто там у нас в животике мамы растет — пока загадка.

— Ну тогда — тронулись! Только осторожнее, — увы, с безопасностью автомобилей здесь пока тоже полный швах. Ремни безопасности-то уже появились, но пока нерегулируемые. То есть без натяжителей. Так что надевать их — только множить травмы. Ну если заранее не отрегулировал их точно по своей фигуре. А фигур из числа водителей у нас две. Плюс сами фигуры имеют свойство меняться. Поел плотно — животик и выпер, а люфт на это никак не предусмотрен. Ремни-то сделаны из таких материалов, которые почти не растягиваются. Иначе как удержать летящее вперед при сильном ударе тело? Подушек безопасности тоже не имеется как класса. Да и с рассчитанными деформируемыми зонами так же все плохо. Зато советские машины остаются практически целыми даже в самых серьезных авариях. Оттер от крови и костей руль, кресла и переднюю панель, заменил бампер или вытянул помятое крыло — все, сел-поехал…

Пролет в Кошице мне аукнулся. Началось все с того, что две моих попытки дозвониться до Бориса Николаевича после возвращения закончились ничем. То есть меня с ним просто не соединили. А чуть позже я узнал, что Пастухова отправляют послом в Данию. И даже такой мало что соображающий в высших раскладах власти человек как я, понимал, что это означает пусть и весьма комфортную, но ссылку… Затем мне зарубили очередную книжку. И это было уже куда более серьезно. Я ж этим зарабатываю! Нет, кое-какие деньги еще имелись, но после покупки «саранчиты» их остались буквально крохи. Ну по моим меркам. Так-то у меня «на книжке» лежала еще почти тысяча рублей. То есть для очень многих, считай, годовая зарплата. Но ведь и расходы предстояли немалые! Но на этом мои злоключения не закончились. В начале марта меня вызвали на партком «Лениздата», в парторганизации которого я состоял (ну так получилось), где сообщили, что через четыре дня состоится рассмотрение моего персонального дела. Потому что на меня поступило… нет, не анонимка, как это было широко принято в советских реалиях, а полноценное коллективное письмо, подписанное «группой товарищей» до глубины души возмущенных тем, что я «преклоняюсь перед Западом». В подтверждение чего они приводили мой внешний вид, потому как я практически не носил «нормальную советскую одежду» и то, что я владел транспортным средством «иностранного производства». Чуть покрутившись по коридорам и кабинетам издательства чтобы уточнить расклады, я пришел к выводу, что никакой команды «мочить» меня откуда-то «сверху» не поступило. И предстоящее «дело», скорее всего, являлось результатом банальной зависти. Потому как главным инициатором его был один «заслуженный работник культуры» весьма пожилого возраста, вступивший в партию еще в те времена, когда он подвизался корреспондентом дивизионной многотиражки. Политотдельцам во все времена сделать это было куда проще… Впрочем, будь он только один такой — над ним только посмеялись бы, но, судя по всему, я за прошедшее время успел «намозолить» глаза многим другим людям. В том числе и в руководстве издательства. Но раньше они как-то побаивались меня трогать. Однако, после скандала на марафоне, отголоски которого донеслись и до наших пенат, а также слухов о том, что и я, и те, кто считался моими покровителями, вызвали неудовольствие на самом верху — воодушевились и решили действовать. А то совсем этот сопляк оборзел. Клепает и клепает свои «романчики», да еще и издает их чуть ли не каждый год. В то время как куда более маститые и заслуженные вынуждены довольствоваться дай бог одной книгой в пятилетку… А куда деваться — проблемы с бумагой, проблемы с полиграфическими мощностями. Знаете сколько всего этого тратится на материалы съездов, пленумов, партконференций, регулярные допечатки уставов КПСС и ВЛКСМ и иную подобную литературу, которая потом годами лежала мертвым грузом в книжных магазинах и киосках. Но выделяемые на нее фонды и мощности — не-при-ка-са-емы! Плюс газеты и журналы, существенная часть которых издается на национальных языках народов СССР, при том, что процентов восемьдесят, а то и девяносто тиража таковых так же потом прямым ходом идет в макулатуру. Ну не популярны все эти национальные языки и наречия в той среде, на которую были рассчитаны все эти журналы. Русский язык, как язык одной из культур мирового уровня и такого же уровня научной школы давал им куда больше возможностей… Но за тиражами этих изданий тоже строго следит недреманное око ЦК. Национальная политика СССР незыблема и жестко регламентирована, и никто не позволит всяким профанам от книгоиздания совать в нее свой недоросший нос. Да что там говорить — сейчас даже свободно подписаться на популярные журналы типа «Огонька», «Вокруг света» или той же «Техники молодежи» было невозможно! Все в рамках выделенных лимитов, которые, насколько я помню, отменили только в 1987 году. После чего тиражи у того же «Огонька» скакнули в два раза — от полутора до трех миллионов, а, скажем, у газеты «Аргументы и факты» аж в несколько десятков раз — до тридцати трех с половиной миллионов экземпляров, каковая цифра была зафиксирована книгой рекордов Гиннеса как самый большой единичный тираж в истории человечества… Вот так и получается, что на «творчество» выделяются жалкие проценты имеющегося ресурса, который приходится делить на весь Союз писателей вкупе с Союзом журналистов. Ну, за исключением подобных «блатных», по поводу которых «сверху» регулярно приходят указания о содействии. То есть, в моем отношении, уже, скорее, приходили… Так что жалобе «старого партийца» со товарищи не просто дали ход, но и сделали это с нескрываемым удовольствием. Ибо нехрен!

Если честно — я напрягся… Ранее мне ни с чем подобным сталкиваться не приходилось. Ну нечему в моей прошлой жизни в это время было настолько сильно завидовать. В той жизни я за границу первый раз выехал только в две тысячи третьем. А до того носил, что висело в магазинах или то, что удавалось достать. Ну и, иногда, то, что смогли сшить. Одна из моих бабушек работала приемщицей в ателье (да-да, с заплатой сорок пять рублей в месяц, откуда и знаю), так что, если удавалось «достать» приличную ткань (с просто «купить» в СССР всегда были большие проблемы), мы кое-что заказывали. Так, например, одни из моих первых «джинсов» были именно что сшиты в ателье из какой-то синей дерюги, очень слабо похожей на классический «деним». Но в темноте и издаля изделия «Леви Страуса» кое-как напоминали… А в отпуск мы ездили с родителями на юг «дикарями», останавливаясь в кемпингах под Евпаторией, которые растянулись аж на тридцать километров — от памятника Евпаторийскому десанту и до самого города, либо, если с деньгами по каким-то причинам было туго, выцыганив в профсоюзе путевку в какие-нибудь подмосковные Дома отдыха на Угре или Оке. Так что все мои изменения во внешнем облике и транспортном средстве происходили у меня тогда, так сказать, «вместе со всем советским народом». Ну и, потом, постсоветским. И тогда, когда про всякие идеологические наезды уже все давно забыли. Потому как КПСС к тому моменту давно приказала, так сказать, долго жить. Сейчас же она была еще в полной силе… Ну а в этой жизни до сего момента я был в когорте, так сказать, обласканных властью. Вследствие чего наезжать на меня было себе дороже… Впрочем, поскольку, как выяснилось, это было, так сказать, инициативой снизу, пусть и милостиво одобренной, шанс как-то вывернуться имелся. Будь это прямое указание «сверху» — я бы и дергаться не стал. Бесполезно! Но, раз дело не в этом, а в том, что на моем примере дать укорот неким другим «молодым да ранним» решил кое-кто из местных — шанс есть. Тем более, что мне было за что сражаться. Поскольку разворачивающееся действие грозило мне не только проблемами с текущими заработками, но и кое-чем более серьезным.

Дело в том, что в преддверии выпуска я озаботился поисками места работы. Потому как просто «уйти в писатели» и жить с гонораров пока было невозможно. Из-за того, что в системе советского образования существовала такая вещь как «отработка». Мысль, в принципе, была здравой. Типа, государство потратило на тебя время и деньги (хоть образование и бесплатное, но это ж только для студента, а государству ведь пришлось построить здания, платить зарплату преподавателям, оснастить лаборатории, закупить учебники… ну и так далее) — изволь отдать ей потраченное, работая на том месте, куда оно тебя определит. Но, как обычно, здравая мысль была напрочь убита криворуким воплощением. Потому что никто и никогда не собирался использовать выпускников в соответствии с их талантами и способностями. С помощью распределения просто-напросто затыкали самые зияющие и глухие дыры, образовавшиеся в процессе партийного руководства всеми сферами жизни страны. От науки и промышленности до образования… То есть, для нас с Аленкой распределение, скорее всего, означало, что мы с ней поедем преподавателями английского, немецкого или французского языка куда-нибудь в школу-интернат для малых народов севера в Ямало-Ненецком автономном округе. А у меня, естественно, на ближайшие годы были совершенно другие планы. К тому же мы с женой собирались в выпускном году завести ребенка. Ну, или, в начале следующего. Как случится… И я бы хотел, чтобы она рожала в каком-нибудь хорошо оборудованном роддоме, а не в полуубитой районной больнице. Увы, не смотря декларируемую заботу о человеке, райбольницы в СССР, по большей части, представляли из себя весьма печальное зрелище.

Поэтому я и озаботился тем, чтобы на меня лично пришел вызов именно с того места, на которое я хотел устроиться. А Аленка уже пошла бы за мной «прицепом». Тем более, что, по нашим планам, она к тому моменту должна была уже быть глубоко беременной. А куда еще ждать-то? Универ закончим — и вперед. Тем более, что я, все-таки, рассчитывал на то, что мне удастся запустить теломерную терапию гораздо раньше. Хотя бы и в очень ограниченных масштабах. То есть только для себя и самых близких. Но для этого к тому моменту все наши дети уже должны родиться и хоть немного подрасти, дабы выйти из возраста грудного кормления.

Изначально вариантов было несколько. Самым первым была аспирантура. Но, если честно, этот вариант привлекал меня не очень. Все-таки диссертация — дело очень затратное по времени. Так что, пойди я по этому пути — времени на книжки у меня оставалось бы немного. А ведь грядет хозрасчет! И у меня по этому поводу образовались кое-какие планы, способные дать мне возможность сильно стартануть уже в постсоветском пространстве. Второе — остаться преподавателем на кафедре. Этот вариант был намного лучше… но конкуренция здесь была так же намного выше. То есть несмотря на то, что я был не только отличником, но и членом партии, а еще и олимпийским чемпионом и Героем Советского союза, особенных шансов сделать это у меня не было. Ибо в нашем ВУЗе все было в точности по анекдоту: «Дедушка, а я полковником буду? Будешь внучек! У тебя ж дед полковник! А генералом? Нет, внучек, у генерала собственный внук имеется.». Ну да, для этого нужен был тот самый вездесущий «блат», которого у меня, не смотря на все мои регалии, после фиаско в Кошице для данного варианта было, увы, недостаточно. Ленинград не резиновый, университет тоже, а у завкафедрами, деканов и ректора свои дети, внуки и племянники имеются.

Так что я старательно искал новые варианты. И вот полгода назад, совершенно неожиданно для меня, подвернулся такой, который мне показался близким к идеалу. Но, увы, шанс туда устроиться имелся только с, как это сейчас называлось, «идеальной анкетой». Любое же взыскание напрочь обнуляло все мои усилия. Особенно если это взыскание будет по партийной линии. Потому как частью будущих моих должностных обязанностей являлась работа с иностранцами. А в СССР на официальном уровне считалось, что подпускать к иностранцам кого-то не слишком идейно стойкого и недостаточно «беззаветно преданного идеалам коммунизма» совершенно невозможно. Какие бы высокие профессиональные компетенции у него при этом ни были… Вероятность же того, что, если рассмотрение моего персонального дела состоится по привычным для этого времени лекалам, я это взыскание получу — была очень большой. Почти стопроцентной. Потому как «персональное дело» практически всегда заканчивается неким обязательным приговором. Нет, не расстрелом, конечно, тут разоблачители «сталинского беззакония» довольно сильно перегибали палку. Да и сам Иосиф Виссарионович уже давно почил в бозе. Но, кое-что из его наследия, пусть и в ослабленном виде, до сих пор продолжало действовать. Например, то, что «партия не может ошибаться»! А члены парткома, собравшиеся рассмотреть персональное дело некоего имярека, автоматически становились этой самой «партией». Ни больше, ни меньше. Ну знаете, как Римский Папа, когда он начинает говорить от имени церкви, сразу же становиться непогрешим. Вот и тут где-то так же… Так что то, что партком принял-таки решение рассматривать «персональное дело», означало, что главное решение — «виновен», уже принято. Остались лишь мелкие детали — определиться с тем, в чем и насколько виновен и как его наказать. Вследствие чего любые попытки оправдаться, в большинстве случаев, обычно приводили к тому, что наказание резко ужесточалось. Типа, виновный не осознал, не разоружился, так сказать, перед партией — значит усугубил уже зафиксированную вину!

Впрочем, если честно, дело было не только в нарушении моих планов. В этой ситуации меня больше всего бесило то, что предъявленные мне обвинения были откровенной ложью. Поскольку, в отличие от многих моих молодых современников, у меня-то как раз никакого преклонения перед «Западом» не было. Я не фанател от «The Beatles», не восхищался Ричи Блекмором, не оргазмировал на джинсы и жвачку. Слушал — да. Покупал и носил — тоже да. Удобно же… но, в отличие от множества детишек партийных боссов или иных представителей советской элиты, в среде которых, кстати, и появилось слово «совок», ставшее столь популярным куда позднее, это не было для меня знаком презрения к собственной стране или отличительным признаком принадлежности к некоему закрытому миру «элиты», которой доступно нечто, недоступное «быдлу». Для меня же это было просто приятной музыкой и одеждой, которую удобно носить. И когда мы натыкались в магазинах на нечто подобное советского производства — мы с Аленкой с удовольствием это покупали… Нет, в прошлой жизни был у меня некоторый период очарования Европой и Америкой, продлившийся лет шесть-семь. Но как только я начал путешествовать по миру — все это очарование довольно быстро развеялось. Потому как очень верно сказано в одном анекдоте: «Не хрен путать туризм с эмиграцией!» И хотя мы с моей любимой в эмиграции никогда не были, но «пожить» в какой-нибудь стране устраивали себе частенько. А в нашей любимой Греции и вообще регулярно. Иначе как по-настоящему узнать мир? Из окна туристического автобуса? Три раза «ха-ха»! Это, конечно, лучше, чем ничего, но точно не про «узнавание». Тем более, что для меня подобные «пожить» были полезны и необходимы и в профессиональной области. Потому что полученные в процессе этого знания и впечатления я потом использовал в своих книгах… Хотя понятно, что у нас тоже был, так сказать, вариант «лайт». То есть без необходимости зарабатывать деньги и оплачивать большинство налогов в стране пребывания, пользоваться ее медициной, социальным обеспечением и так далее. Но и он очень быстро прочищал мозги и рождал понимание, что везде свои проблемы. И в Европе их так же до хрена. Пусть и не всегда таких, как в России, но вот точно не менее напряжных. А уж когда наша страна начала обустраиваться и подниматься — появилась и законная гордость за нее. Нет, не за военную силу — то есть новые и модернизированные танки, самолеты и ракеты с подводными лодками. И не за какую-то «особенную духовность». «Поживание» за границей быстро дало понять, что на свою собственную особенную «духовность» претендуют все — от «богоспасаемых» и позиционирующих себя как избранный Богом «сияющий град на холме» США, и до англичан, французов, армян, гордящихся тем, что они считают себя первым в мире христианским государством, а также болгар с румынами и албанцами. У всех, как выясняется, едва только цепляешься с кем-то из аборигенов языками, великой истории с неизбывной высокой духовностью хоть жопой жуй. Даже если сейчас они — самая что ни на есть отстойная задница мира… А за то, что Россия, сначала рухнув, а потом дебильно протупив все девяностые, в какой-то момент встала, отряхнулась и начала стремительно превращаться во вполне себе обустроенную и комфортную для жизни этакую среднеевропейскую страну. Причем, почти без идиотских европейско-американских «затупов», в которые скатилась западная цивилизация в начале и середине двадцатых. В России стало приятно жить. И это «приятно» ощущалось всем организмом — от желудка до пятой точки, которая перемещалась по новым и хорошо отремонтированным российским дорогам, начавшим появляться в стране как грибы уже с десятых годов. А то и раньше. Ну если считать за старт этого процесса лужковскую реконструкцию МКАД… Ну а теперь, поскольку я знал, как оно все будет развиваться и чем, в конце концов, закончится — никакого очарования Западом у меня принципе случиться не могло…

Теоретически, можно было забить. В конце концов, даже в самом худшем случае, потерпеть предстояло года два, максимум три. Горбачев уже Генсек, так что процесс деградации КПСС вовсю набирает обороты. Да что там — через три-четыре года сам факт «преследования со стороны партийных органов», наоборот, будет, считай, медалью пополам с индульгенцией. Что же касается жизни в сельской местности — тоже не катастрофа. Люди же там живут. Вот и мы поживем. Заодно получим новый опыт. Рожать же моя любимая поедет домой. К маме. А там у нас роддом вполне себе хороший. Она в прошлой жизни именно в нем обоих наших малышей и родила… Но я решил все-таки попытаться потрепыхаться. Тем более что на только что прошедшем XXVII съезде КПСС уже прозвучали слова «гласность» и «перестройка». Так что, как говориться, «ударим автопробегом по бесхозяйственности и разгильдяйству». Сами кашу заварили — ешьте теперь не подавитесь…

Начал я с того, что пошел к декану и взял у него характеристику, особенно не углубляясь в то, зачем она мне нужна. Так что характеристику мне дали — хоть в Генсеки выбирай! После этого я поймал нашего факультетского парторга, с которым у меня были хоть и шапочные, но вполне неплохие отношения. Он у нас был выходцем из, так сказать, рабочей аристократии — начинал на Кировском заводе, а сошлись мы на том, что он тоже проходил срочную в ВДВ. Причем, в моей же дивизии. Да еще и, так же, как и я, некоторым образом оказался крестником Маргелова, которого бесконечно уважал. Ибо служил в 76-й гвардейской Черниговской Краснознаменной воздушно-десантной дивизии как раз в тот момент, когда ею командовал Василий Филиппович… Выслушав меня, он задумался завел меня в свой кабинет и заявил:

— Посиди тут — я пару звонков сделаю.

Я присел на диванчик и замер. Парторг набрал номер, быстро изложил абоненту мою проблему после чего долго слушал. Потом сказал:

— Добро, — и положил трубку, сразу же начав набирать следующий номер…

Через полчаса он, наконец, окончательно положил трубку и покачал головой.

— Хм, судя по всему — это какая-то их местная инициатива. В райкоме никто ничего не знает. Горком тоже не в курсе, — он помолчал, потом внезапно спросил:- А ты характеристику-то взял?

— Да, только что. Вот, декан подписал…

— Да я не про эту, а про ту, что из дивизии. Ее взял?

— М-м-м… нет, — удивился я. — А кто мне ее даст? Я ж три с лишним года как уволился уже.

— Дадут, — рубанул он ладонью воздух. — Я сейчас в дивизию позвоню. Так что завтра с утра дуй на вокзал и езжай в Псков. И не волнуйся. Десант своих не бросает. Я на твое заседание сам подъеду. И не один…

Заседание парткома началось довольно уныло. Меня вызвали к столу, за которым сидело пять человек, сверливших меня строгими взглядами, затем было зачитано письмо, после которого слово предоставили главному инициатору. Но не успел он раскрыть рот, как дверь кабинета, в котором проходило заседание парткома, распахнулась, и в кабинет ввалились парторг нашего факультета и еще человек шесть, среди которых я с удивлением узнал своего замполита и бывшего начальника политотдела нашей дивизии.

— Товарищи, товарищи… — вскинулся секретарь парткома, — что такое? Кто вы такие? По какому праву…

— По праву членов партии, работавших и служивших вместе с тем, кого вы тут сегодня мурыжите, и знающих его куда лучше вас, — веско рубанул наш парторг, бесцеремонно подходя к столу и устраиваясь за ним. — Пришли вот послушать, что вы имеете против нашего товарища. Или вы тут опять собираетесь втихаря, по углам, свои делишки обделывать? И решения съезда о развитии гласности вас не касаются?

— Нет, но-о-о… — растеряно начал секретарь парткома. Но парторг нахмурился и повелительно махнул рукой выступающему, который, похоже, изрядно струхнул.

— Продолжайте…

Короче, меня полностью оправдали. Пытались, конечно, цепляться — тыкая в то, что я даже на заседание парткома приперся «во всем иностранном», но я разулся и предъявил присутствующим выдавленный на стельке логотип чехословацкой компании «Cebo», а потом стянул пиджак и предъявил знак польской «Vistula», после чего, окончательно обнаглев, расстегнул брюки и доказал их ГДРвское происхождение. Все это мы с Аленкой напокупали в Чехословакии во время последней поездки в Кошице, спустив в ноль остатки крон. Так что на заседание парткома я специально оделся во все исключительно СЭВовское[14]… После чего картинно поинтересовался, точно ли использование товаров, произведенных в «странах социалистического содружества» является «преклонением перед Западом»? Главный обвинитель, сдуру, ляпнул что-то про машину, но его заткнули даже без меня, сообщив, что «Шкода» так же производится в Чехословацкой Социалистической Республике. Слава богу СЭВ пока еще стояла крепко и не демонстрировала ни намека на весьма скорый развал. Вследствие чего данный аргумент оказался непоколебимым.

Так что меня только лишь слегка пожурили за излишнюю экспрессию, после чего отпустили, посоветовав все-таки быть скромнее и не выпячивать имеющийся у меня доступ даже и к товарам производства стран СЭВ. Поскольку у основной массы советского народа он-таки пока отсутствует. Во всяком случае в подобных объемах. Но именно пока. Вот как сейчас разовьем гласность, пройдем через демократизацию, да перестроимся с ускорением, так и…

Я вынырнул из воспоминаний и покосился в окно. Мы уже выехали из Ленинграда и сейчас катили по Стрельне, в настоящий момент проезжая мимо Константиновского дворца, в котором когда-то прошло единственное состоявшееся в России заседание «Большой восьмерки». Ну, или, пройдет. Если пройдет… Сейчас же в нем располагалось Арктическое училище.

— Не устала?

Аленка фыркнула.

— Едем же всего час. До Кингисеппа даже не спрашивай. А то и до Нарвы.

— Ну смотри сама. Я в любой момент готов пересесть.

Увы, дорожки здесь еще советские, и держать среднюю скорость более пятидесяти-шестидесяти километров в час очень сложно. А часто приходится ехать куда медленнее. Так что четыреста километров до Таллина нам телепать часов восемь-девять. Ну с учетом неизбежных остановок на размяться, перекусить и заправиться. Слава богу еще никакие границы между РСФСР и Эстонской ССР никому и в ужасном сне не могут присниться. Хотя до их появления осталось всего пять лет…

Мы ехали к месту моей новой работы. В Таллин. Потому что меня взяли переводчиком в Эстонское морское пароходство.

Все получилось случайно. Переводчиком я начал потихоньку подрабатывать уже через год после возвращения из армии. Для языковой практики. Устроиться на эту должность оказалось не слишком сложно. В первую очередь потому, что я работал бесплатно, так как привлекали меня, по большей части, именно по партийной линии. Увы, среди членов советского партхозактива людей, знающих иностранные языки, оказалось постыдно мало. Так что я, неожиданно для себя, оказался весьма востребован. И к пятому курсу института успел наработать кое-какой авторитет. Все-таки почти сорок лет пусть и не очень плотного, но относительно регулярного общения на английском с тучей представителей совершенно разных народов, то есть людей с кучей различных акцентов и произношений, играли свою роль. Ну и профильное образование так же немало помогало… И вот на одном из советско-финских мероприятий, каковых в Ленинграде проходило довольно много и случались они регулярно (недаром Финляндию частенько в шутку именовали «шестнадцатой республикой СССР»), я познакомился с товарищем Арно Каском, в настоящий момент являвшимся начальником Эстонского морского пароходства. Меня к нему просто приставили на все время того мероприятия. Это была какая-то торгово-промышленная конференция или нечто подобное, и он играл там одну из ведущих ролей. Так что попотеть мне пришлось изрядно… Так вот, когда основные встречи и беседы закончились — он начал меня активно расспрашивать о себе. После чего взял и предложил мне после окончания университета устроиться к ним на работу. А что — и с профессиональной точки зрения я, судя по его реакции, зарекомендовал себя очень неплохо, и по всем формальным признакам я так же очень перспективный кадр. Молодой коммунист, олимпийский чемпион, Герой Советского союза, да еще и отличник, упрямо идущий к красному диплому. То есть первый кандидат на Доску почета, и весомый абзац в просто блестящем отчете о работе с молодыми кадрами. Мол, вон каких орлов мы тут в нашем трудовом коллективе воспитали! Да и любые допуски к работе с иностранцами я с такой анкетой точно должен был пройти влет. Так что с какой стороны ни глянь — отличный вариант! Правда он предупредил меня, что зарплаты у них на таких должностях не очень. Это моряки в пароходстве получали неплохо, а вот переводчики… Но зато регулярные зарубежные командировки он мне гарантирует. Правда короткие. Чаще всего однодневные. Так как до Хельсинки от Таллина паромом всего два часа. А командировки будут в основном именно туда. Но я ответил, что это-то как раз не проблема. Поскольку я — писатель, и неплохо зарабатываю, так сказать, своим пером.

Так что мы договорились и расстались довольные друг другом. Он пообещал прислать на меня в наш университет персональный запрос. Именно эту работу я как раз и не хотел потерять вследствие разборок с парткомом…

— Пить хочешь? — спросил я, когда мы подъезжали к Кингисеппу.

— Ага, — кивнула моя любовь. — Вода в термосе. Я специально холодную из холодильника перелила, — это — да. Я еще дома в школьные годы ввел за правило — пить только кипяченую воду. При том что вода у нас в городке была реально вкусной. Но при этом сильно минерализованной. Вследствие чего едва ли не четверть населения в нашем городе страдала от камней в почках. Меня эта напасть в прошлый раз «догнала» годам к тридцати пяти. И «гоняла» всю оставшуюся жизнь. Помнится как-то меня прихватило прямо во время турпоездки по любимой Греции, а местная «скорая помощь» оказалась не очень-то и скорой. Час с лишним блевал от боли у клумбы перед отелем пока ее дождался… Так что, «вернувшись», я твердо установил правило — пить и использовать для готовки только и исключительно кипяченую и отстоявшуюся воду. Кто хотел — комнатную, а я обычно переливал отстоявшуюся воду в эмалированный кувшин и ставил в холодильник. Ну люблю я чтобы вода была холодной…

— А термос где?

— На заднем сиденье где-то. Посмотри, я его глубоко не засовывала.

Ну да, машина у нас была загружена по полной. Не только штатный багажник спереди, но и еще один, открытый, установленный на крыше были заполнены под завязку. Верхний был самодельным — этакая платформа, сваренная из трубок, на которую навалом уложены узлы и чемоданы, которые потом были еще и крепко привязаны к каркасу бельевыми веревками. Ну и заднее сиденье тоже было полностью завалено вещами. На нем размещались самые ценные из них, например, чехословацкая электрическая пишущая машинка фирмы «Консул», на которой я работал последние полтора года…

Порывшись, я откопал термос и набулькал в крышку несколько глотков.

— Вот пей… И как, пересесть не хочешь?

— Наверное пересяду. Что-то устала. Только давай сначала покушаем где-нибудь. И в туалет сходим.

Это было более чем актуальное предложение. Привычных в будущем заправок с магазинчиками и теплыми туалетами здесь пока не имелось. В лучшем случае туалет на заправке был выполнен в виде уличной будки с дыркой в полу, причем, как правило, донельзя засранный и обсосанный, так что, зайдя в него, потом приходилось долго очищать подошвы о траву. А в худшем его просто не имелось — велкам в кустики!

Кафе, в котором мы остановились перекусить, оказалось… м-м-м… стремным. Котлеты были скукоженные, а пюре какого-то странного цвета. Ну да советский общепит — он, частенько, такой советский… Так что мы решили не рисковать и обойтись пирожками с чаем. Но и с пирожками тоже все оказалось не слава богу. Так что за оставшиеся двести пятьдесят километров до Таллина я, как сожравший большую часть пирожков, раз десять останавливал машину и мчался в кусты с обрывками газет. Увы туалетная бумага в СССР так же была страшенным дефицитом. Так что народ, по большей части, обходился газетами… Главное было не использовать «Труд» и «Советскую Россию», потому что при их печати использовалась какая-то совсем дерьмовая типографская краска. Она мазалась. Вследствие чего при их использовании задница быстро становилась серо-черной… Но, как бы там ни было, в шесть часов вечера мы въехали-таки в столицу советской Эстонии город Таллин.

Глава 10

— Рома, завтра с утра готовься — едем в Хельсинки на переговоры. Отплываем на шестичасовом пароме.

— Понял, Георгий Владиленович! — отрапортовал я отрываясь от пишущей машинки. Замначальника пароходства покровительственно кивнул и, исчез, прикрыв дверь в наш кабинет. Наш, потому что я делил кабинет с еще парочкой сотрудников — инженером по технике безопасности и юристом. Правда в настоящий момент их на месте не было. Так что вместо штатной, оплачиваемой работы я сейчас спокойно, не боясь, что «настучат», занимался тем, что добивал очередной роман. Впрочем, руководство на подобную наглость смотрело сквозь пальцы. Потому что и у начальства, да и у большинства сослуживцев я был на хорошем счету. А что — веселый, не жадный, потому что выход моей новой книжки мы неизменно «обмывали» большой компанией шашлыками на Штромке или Пирите… не достающий начальство просьбами о жилье и полностью выполняющий свои обязанности. Впрочем, их у меня, кроме участия в качестве переводчика в переговорах с иностранцами, было не слишком много — перевод документации к закупаемым за границей машинам и механизмам и работа с корреспонденцией иностранных контрагентов. Все это я, благодаря навыку печати на печатной машинке, развившемуся у меня за время писательства до уровня опытной машинистки, делал довольно быстро. Так что за мое писательство на рабочем месте меня никто особенно не третировал. Тем более, что если появлялась какая-то срочная работа — я тут же все откладывал и занимался ею. Но все равно, следовало беречься. Это пока у меня хорошие отношения со всеми, а не дай бог это закончится — мне тут же все припомнят…

В Таллине мы устроились очень неплохо. Сначала я снял однокомнатную квартиру на улице Ломоносова, от которой до здания Эстонского морского пароходства было всего около километра. Причем, совсем рядом с ней располагался уютный парк, который наша квартирная хозяйка, почему-то, именовала «Полицейским садом». В ней мы прожили год и три месяца. А две недели назад, переехали в другую квартиру — на Нарвском шоссе. Уже двухкомнатную. От нее до работы мне уже было километра полтора, но зато до порта, а конкретно до причала, от которого в Хельсинки регулярно отправлялся паром «Георг Отс» — меньше километра. А я на этот паром по утрам бегал частенько. В иные недели раза два, а то и три приходилось мотаться с руководством в столицу Финляндии. Хотя, с другой стороны, случались и такие недели, когда не было ни одной командировки.

С финансами у меня тоже все было нормально. Жили мы на гонорары, а зарплату переводчика я получал исключительно в «чеках». Потому как в значительной части работал в «загранице». Ибо начальство, чтобы не заморчиваться каждый раз с оформлением виз и всего такого прочего, выдало мне «паспорт моряка», приписав все к тому же «Георгу Отсу». Так что, теоретически, я мог просто в любой момент сесть на паром, да и отправиться «погулять» в Финляндию. Но я этого, естественно, не делал. Нафиг, нафиг! Зачем устраивать себе на задницу приключения если буквально через несколько лет все это можно будет сделать совершенно легально. А пока я выезжал за границу только сопровождая начальство и только с его разрешения…

А так наша жизнь с моим Алесиком и дочей текла довольно мирно и спокойно. За прошедшие почти полтора года мы слегка обросли скарбом. Купили за «чеки» холодильник — все тот же понравившийся Аленке еще во время нашего первого совместного проживания в Ленинграде на улице Бабушкина двухкамерный «Rosenlew», телевизор «Sony Trinitron», двухкассетную деку «Panasonic», а так же одноименный видеомагнитофон. На этом все заработанные мной к тому моменту «чеки» и кончились. Но зато по всем советским меркам мы теперь считались жутко богатыми! Кроме того, я в своих однодневных командировках на скудные суточные постепенно прикупил десятка три видеокассет с мультиками и фильмами. То, что они были на английском — нас с любимой ничуть не напрягало. Даже наоборот — это позволяло ей, не смотря на декрет, поддерживать хотя бы английский язык на должном уровне. А то иначе он бы начал довольно быстро забываться. Как, кстати, у нас уже потихоньку начало происходить с немецким и французским. Ну и компакт-кассетами для деки я тоже затарился… Все это, кстати, резко повышало мои реноме и надежность в глазах наших местных КГБшников. Потому как ну не будет человек, собирающийся бежать на Запад, тратить все заработанное в ноль, обустраиваясь в СССР. Вследствие чего мне пока удавалось, не вызывая подозрений, проворачивать некоторые тайные операции…

Мои любимые встретили меня после работы на ставшем уже для нас привычном месте — в расположенном прямо напротив здания пароходства «Парке 6 октября». Доча, как обычно, стояла в коляске веселым столбиком и глазела по сторонам любопытными глазенками.

— Что, так и не садится?

— Не-а, — легкомысленно мотнула головой Аленка. — Когда сажаю и пристегиваю — тут же начинает орать и вырываться. Только вот так стоя в коляске удержать получается.

— А спала как?

Жена вздохнула.

— Днем-то она спит нормально, а вот ночью…

— Так, может, все-таки к маме поедешь?

— Ну уж нет! Я — только с тобой, — она окинула меня возмущенным взглядом и, вскочив на ноги, развернула коляску и двинулась в сторону площади Виру, всей спиной демонстрируя свое негодование. Я вздохнул и двинулся вслед за ней. Мое желание отправить ее куда подальше было вызвано тем, что перестройка начала набирать силу, и потому в Таллине стало попахивать националистическим душком. Нет, основное было еще впереди. Так что кое-какое время у нас еще было. Но очень небольшое… Аленка же хотела остаться потому, что, как и в прошлой жизни, сразу же приняла на себя весь комплекс обязанностей жены и матери. И искренне считала, что я без нее просто пропаду. Ну и вообще — жизнь в столице советской Эстонии ей очень нравилась. В том числе и потому, что, увы, снабжение в Эстонии было на голову выше, чем то, к которому мы привыкли даже в нашем неплохо, по российским меркам, обеспечивающимся городке. То есть то, чего в российской глубинке было не достать от слова совсем, и даже в Москве для получения этого, частенько, приходилось выстаивать огромные очереди, здесь, в Эстонии, вполне себе свободно лежало на прилавках. Ну или очереди за ним были на порядке менее многочисленными.

Меня там, в будущем, частенько смешили рассуждения о том, что вот, мол, республики Прибалтики первыми отделились от СССР и вступили в Евросоюз и НАТО, потому-то они, типа, и живут лучше, чем Россия. Мол, вот какие молодцы — успели, вовремя перебежали… Да они и сейчас, будучи в составе СССР, живут куда лучше чем Россия! Причем, разница в уровне жизни между той же Эстонской ССР и РСФСР здесь и сейчас намного больше и виднее, чем между Эстонской республикой и Российской Федерацией даже в двадцатых годах, то есть во времена пока Прибалтика еще не потеряла ни дотации от ЕС, ни остатки российского транзита…

Я догнал любимую, обнял ее за плечи и, полюбовавшись на что-то радостно вещающую на своем чисто детском языке да, параллельно с этим, еще и пускающую веселые пузыри дочу, сообщил:

— Завтра опять командировка в Хельсинки.

— На утреннем пароме? — тут же деловито уточнила любимая мгновенно прекратив дуться. — Новый костюм оденешь?

— Да зачем? Рубашку сменю и все…

Завтракал я уже на пароме. Доча опять полночи капризничала, поэтому, проснувшись, я постарался как можно быстрее одеться и удрать, чмокнув в щеку придремавшую в обнимку с малышней Аленку. Я уже допивал кофе, стоя на верхней палубе позади дымовой трубы, когда на лестнице показался Георгий Владиленович.

— Ну как — готов к труду и обороне?

— Так точно! — шутливо вытянулся я, не выпуска из рук чашку с кофе. Вообще-то их не разрешалось выносить из бара и попытайся проделать такое кто из пассажиров, буфетчица тут же грудью встала бы на его пути. Советский сервис он же такой советский… Но мы ж свои, тем более, что я вообще приписан к этому парому. А для своих везде и во все времена существуют некоторые преференции.

— Тогда как приедем — сразу в банк. А из него на верфь. Там и пообедаем. Тебе надо куда?

— В аптеку было бы неплохо. Деду лекарств прикупить надо. Да и в детский магазин я бы проскочил. Памперсы уже заканчиваются.

В прошлый раз с памперсами мы познакомились только в девяностых, когда родился сын. Доча же у нас все свои самые «нежные» годы провела в марлевых подгузниках. Причем, ночами стирать их отправляли меня. Расталкивали, вручали в руки мокрую обкаканную тряпочку и разворачивали в сторону ванной. Я смывал все «наделанное» под струей воды, потом полоскал в раковине и развешивал на веревках, натянутых над чашей ванны, после чего возвращался и падал обратно в кровать. Потому что в часть мне нужно было к подъему личного состава… Но сейчас, благодаря моей работе, у нас, слава богу, появился доступ к этому весьма облегчающему жизнь девайсу. Который, кстати, поразил всю женскую половину семьи. Во-первых, невиданным уровнем удобства и, во-вторых, самой концепцией одноразовости. Да сейчас в СССР даже целлофановые пакеты не то что использовали не по одному разу, а, даже, когда они грязнились — их стирали, сушили и вновь запускали в дело. Пакет с пакетами помните? Так вот он как раз из этого времени… Так что когда я, сразу после выписки моих любимых из роддома, на каковую, кстати, нас посетили все остальные члены семьи, лихо натянул на дочу памперс — вся женская половина нашей большой семьи была просто ошеломлена сим приспособлением. А озвученная мной его цена привела всех в настоящий шок. Так что мама Аленки даже осторожно поинтересовалась нельзя ли эту вещь все-таки как-то постирать и снова использовать. Просто выкидывать после использования столь дорогую вещь нашим женщинам показалось верхом безрассудства…

Ну а из-за того, что мне пришлось договариваться с руководством о размещении всей родни в гостинице пароходства, мое руководство познакомилось с дедом. Болезнь его, все-таки, настигла, но, уж не знаю благодаря чему — то ли моему массажу, то ли его занятиям оздоровляющим ушу, то ли… ну звезды сошлись малеха по другому, обострение у него началось лет на пять-шесть позже. Так что таблетки с железом ему начали требовать вот только-только.

— Хорошо, дам тебе часа три после последней встречи на решение вопросов. Денег как, хватит?

— Да, есть — подкопил с прошлых командировок…

Слежку я заметил, когда подходил к одному магазинчику на улице Абрахаменкату, бывшему моей целью. Ну не то, чтобы слежку — скорее пост. Потому что следили не за мной, а за тем самым магазинчиком. А почему заметил, да потому что прямо напротив него в уличной кафешке скромно сидел один из тех КГБшников, которые были «прикреплены» к нашему пароходству. Я сделал морду кирпичом, сделав вид что его не узнал и, даже, не заметил, и двинулся в сторону рынка Хиеталахти. Блин! И что делать? Так, главное — не нервничать… идем спокойно, расслаблено, по делу. Мне нужно на рынок — и я туда и иду. Вот только хрен кого обманешь! Этот магазинчик знают многие. Потому как здесь располагался нелегальный… ну или полулегальный, а может даже и прикрываемый спецслужбами, причем, вполне возможно, совсем не финскими, обменный пункт, в котором можно было обменять советские рубли на финские марки, а так же на американские доллары, английские фунты и немецкие марки. И наоборот. Причем, по очень выгодному курсу. Не как в Центральном банке, конечно — шестьдесят две копейки за бакс, но раза в полтора-два выгоднее чем с рук в Ленинграде или Таллине… Чем я активно и занимался последний год, когда получил возможность регулярно появляться в Хельсинки. Менял я понемногу. Долларов по сто-сто двадцать за раз. Но часто. Иногда несколько раз в месяц. Готовился к инвестициям в квартиру в Москве. И до сего я дня все было нормально…

Я прошел дальше по улице, спиной чувствуя взгляд КГБшника, и нырнул в двери Старого рынка, как в Хельсинки именовали рынок Хиеталахти. Войдя внутрь, я остановился, оглядываясь. Ну и за чем я сюда пришел? Блин, что-то здесь купить непременно надо. Ну вот точно «дятлы» из КГБ прибегут брать объяснительную… Эх, черт — еще и Георгия Владиленовича подвел! Ибо он меня отпустил, а шляться в одиночку по «загранице» совгражданам очень не рекомендовалось. Ну это еще ладно. Тут, как-нибудь, отвертимся. Потрясу дедовой упаковкой с таблетками, «побренчу» его и своими наградами (фигурально выражаясь, конечно) — отобьюсь. Но как объяснить мое появление на этой улице-то? О! Киоск с детским питанием! Отлично! На крайняк куплю банку. Хотя доча уже вполне себе лопала все подряд, правда, вследствие недостатка зубов, пока еще в, как это называла незабвенная Наташа Королева «пюрированном виде», иногда ночью мы ее подкармливали молочком. А если тут будут пампер… есть! И я с довольной улыбкой отправился к прилавку.

Следующее действие, которое пришлось предпринять, вызвало у меня зубовный скрежет. Прикупив памперсы, я отправился в местный туалет и, заняв кабинку, порвал на клочки сто пятьдесят рублей. После чего старательно смыл их в унитаз. А как вы хотели? Наличие при себе столь крупной суммы в момент поездки заграницу, где советские рубли не нужны от слова совсем, если только ты не собираешься заняться уголовно наказуемыми вплоть до расстрела валютными операциями — верный признак органам насторожиться. Как они об этом узнают? Да обыщут и все дела. Даже без каких-либо постановлений прокурора. Просто «в рабочем порядке». Причем, если начнешь орать по социалистическую законность и требовать постановления, то… нет, никто тебя бить и как-то иным образом рот тебе затыкать не будет. Не сталинские времена нынче. Так что постановление тебе через какое-то время привезут. Ибо все запросы КГБ в прокуратуре «штампуются» как на конвейере, просто по факту запроса. Но при этом ты точно «попадешь на карандаш», и твоя жизнь, моментально, станет куда более сложной и неприятной. Причем, о любых поездках за границу точно придется забыть. Поэтому — только так. Вследствие чего месячная зарплата опытного инженера недрогнувшей рукой была спущена в унитаз.

На паром я, слава Богу, сел без проблем. Меня не обыскали. То ли это и не планировалось, то ли просто не оказалось под рукой сотрудников… Сложнее всего было вести себя беззаботно на обратном пути. Впрочем, после парочки «дринков» финской водки в местном баре я не то чтобы успокоился, а просто пришел в похренестическое настроение. Будет — как будет. Я сделал все что мог… Я ж, блин, не профессиональный разведчик, чтобы уметь мастерски скрывать следы, уходить от наблюдения и вести себя на допросе. Даже если прошлый опыт взять — максимум диверсант. А если диверсионную группу обнаруживают, то у нее остается один выход — сдохнуть, выполняя задачу. Никакие иные варианты не предусмотрены и потому им и не учат. В случае же, если ты все-таки попал в руки врага от тебя требовалось только молчать. Орать, визжать под пытками, гадить под себя, захлебываться кровью и молчать. Ничего не говорить. Совсем. Ибо тягаться с профессионалами допросов бесполезно. Начнешь отвечать — сам не заметишь, как раскрутят. Поэтому только молчать…

Приняли меня сразу после того, как мы с Георгием Владиленовичем сошли с парома. Недоуменно пожав плечами в ответ на его вопрос, я проследовал в комнатку для обысков, сопровождаемый прапорщиком-пограничником и сотрудником в штатском.

Обыск продлился недолго. У меня, естественно, ничего криминального обнаружено не было. Единственное — эти суки распотрошили все купленные мной памперсы. Очень хотелось спросить: «Вам, идиоты, что — делать нечего? Неужто не передали что нужно искать?! На хрена памперсы-то гробить…», но удержался. Потом было написание объяснительных, ругань с предусмотрительно появившимся уже после обыска знакомым КГБшником по поводу памперсов, объяснение про таблетки для деда… так что домой я добрался уже в одиннадцатом часу.

Аленка встретила меня горячим ужином. Она знала, что во время командировок я не ел, предпочитая, как и любой советский человек, потратить выданные командировочные на какой-нибудь дефицит. Я сильно боялся, что она заметит мое настроение, но, слава богу, у меня оказался отвлекающий фактор.

— Ром, мама мне письмо переслала — никогда не отгадаешь от кого!

Я на несколько секунд прекратил есть и уставился на счастливое и предвкушающее лицо жены. После чего предположил:

— От Изабель?

— Фу-у-у! Так не честно! — обиделась она, картинно отворачиваясь, но долго так не выдержала и почти сразу же повернувшись обратно, радостно заговорив:

— Она мне написала на старый адрес, а мама переслала уже сюда…

— М-г-гм, — нейтрально кивнул я, продолжая расправляться с жареной треской и картофельным пюре. Изабель исчезла из нашей жизни в тот момент, когда я ушел в армию. Узнав о том, что меня отправили в Афганистан, она практически прекратила переписку. То есть за следующие шесть лет пришло всего лишь еще одно небольшое письмо, в котором она сухо сообщила, что выходит замуж. Причем, просто факт. Без приглашения. То есть мы бы, скорее всего, и так не попали к ней на свадьбу — хрен бы нас выпустили, но даже просто формального приглашения не было сделано. От чего Аленка у меня вся распереживалась, совершенно не поняв причин подобного изменившегося отношения. Она-то считала Изабель подругой, в отличие от меня-старого пня, который понимал, что мы для этой мажористой француженки были просто временным увлечением. Да и то из-за нашей экзотичности. Ну как же — близкие знакомые из-за самого «железного занавеса»! У кого еще среди подружек такое есть? Это ж тебе не кот редкой в настоящий момент породы мейн-кун и не кольцо от «Тиффани» с редким розовым бриллиантом. Такое каждый может купить! Ну, в тех кругах, в которых она вращалась… А вот завести подружку и приятеля из-за «железного занавеса» — это уже круто!

Впрочем, и ничего худого о ней и ее родственниках я так же сказать не мог. Приняли нас хорошо. И общались нормально. Ну а некоторый налет снисходительности — так обеспеченные французов таким образом относятся, считай, ко всем. Даже к американцам с англичанами. Немцы же для них вообще, считай, варвары с востока… Но, мало-помалу, все это забылось. И вот на тебе — Изабель проявилась заново.

Впрочем, мне на это обижаться не стоило. Не приди это письмо — моя любовь точно бы заметила, что я слегка взвинчен, и мне пришлось бы что-то рассказывать. А она бы распереживалась. Так что спасибо нашей французской знакомой за своевременность, хоть она о ней даже не подозревает…

К моему удивлению, особенных проблем из-за всего произошедшего у меня не случилось. На следующий день меня вызвали в кабинет к начальнику пароходства, в котором засел «триумвират» в составе его самого, Георгия Владиленовича и нашего замполита, которым мне пришлось изложить практически все то, что я вчера написал в объяснительных, параллельно бурно повозмущавшись по поводу испорченных подгузников. И моя версия произошедшего была принята вполне благосклонно. Более того, как я понял из коротких ремарок «триумвирата», начальство было в курсе того, кто и чего там пас на этой улочке. Так что к ситуации отнеслось с юмором. Еще и поприкалывались над моей незамутненной наивностью… После чего меня предупредили о том, что пока отстраняют от заграничных командировок. Так что некоторое время «переговоры в Хельсах» будут проходить без меня. Ну, чтобы, так сказать, не дразнить гусей. С чем я, несколько удивленный столь добродушной реакцией, был отправлен в свой кабинет заниматься делом. Как-то это все прошло… легко и, так сказать, беззубо.

Впрочем, по зрелому размышлению, я решил, что особенно удивляться тут нечему — вокруг уже вовсю бушевала перестройка с ускорением, а у КГБ в пока еще советской Эстонии вообще и в Таллине, в частности, и без того до фига есть чем заниматься. До окончательного организационного оформления местного Народного фронта — Eestimaa Rahvarinne, еще больше полугода (насколько я помню все эти Фронты в Прибалтике начали расти как грибы весной-летом восемьдесят восьмого), но местные националисты уже вовсю организуются и проводят громкие акции. Пока, в основном, под маркой борьбы с «устаревшим мышлением» и, типа, в поддержку нового, перестроечного, но уж КГБшникам-то должно быть очевидно, откуда реально дует ветер…

Однако, как выяснилось чуть позже, не все оказалось так однозначно. Перед самым окончанием рабочего дня ко мне в кабинет заглянул Георгий Владиленович. Я как раз занимался переводом с английского очередной инструкции по эксплуатации. На новенький «shuttle carrier», закупленный в Германии. Базовым портом пароходства, что естественно, был Таллинский морской порт, а в СССР сейчас одним из, так сказать, главных трендов были совместные предприятия. Таллин же с Ригой и Клайпедой являлись базовыми портами в стране на западном направлении, через которые шел основной поток грузов. Так что в их техническое переоснащение в настоящий момент вкладывались немалые средства союзного бюджета. Поэтому новая техника нам шла потоком… Эх, лучше б эти деньги в Россию вкладывались, а то все эти инвалютные миллиарды станут большим «подарком» новым независимым странам. И ладно бы еще они при этом стали бы друзьями для России. Так хрен там! Первое, что сделают независимая Эстония вкупе с независимой Латвией, это превратят всех своих русскоязычных граждан в «неграждан»…

— Трудишься?

— Так точно, тащ начальник! — я лихо махнул рукой в шутливом салюте.

— К пустой голове руку не прикладывают, — стандартно пожурил меня Георгий Владиленович, после чего вошел внутрь и, плотно притворив за собой дверь, присел. — Совет хочу тебе дать, Рома.

— Весь внимание…

— Завтра напиши в профкоме заявлению на путевку, а потом подай заявление на отпуск.

Я удивленно воззрился на него. Он вздохнул.

— Нравишься ты мне, молодой. Я было думал, что ты из этих, — он неопределенно махнул рукой, оставив меня в некотором недоумении — из «этих», это из каких? — А, оказалось, что ты нормальный. Поэтому для тебя будет лучше, если ты завтра сделаешь так, как я сказал, и на некоторое время исчезнешь. Понимаешь почему?

— Не очень…

— Засветился ты по нехорошему, — вздохнул Георгий Владиленович. — Сейчас-то еще ладно — разброд из-за этого «меченного», но на заметку тебя взяли. Можешь быть уверен.

— Так я ж ничего не сделал?!

— Коль сделал бы — так уже б взяли за жабры, — боднуло меня взглядом начальство. — Но все равно — спокойной жизни у тебя здесь тоже больше не будет. КГБ — организация серьезная. Так что езжай-ка ты в отпуск. Ты ж уже больше года проработал у нас? Ну вот… А как вернешься — начинай искать место, — он замолчал, с минуту подумал, после чего, неожиданно, сообщил:- Я в следующем году, наверное, в Минморфлота уйду. В Москву. Есть такие предположения… Могу тебя за собой подтянуть. Как тебе такая идея? Мне бы такой специалист как ты пригодился. Тем более, что ты у нас пообтесался, вник в систему, так сказать, опять же — терминологию подучил. Так что точно полезным будешь… На квартиру и хорошую зарплату тебе, конечно, рассчитывать не стоит. Во всяком случае быстро. Но ты и здесь этим делом не шибко одарен. Так что подумай.

— Хм-м-м… а как же с КГБ быть?

— А что с КГБ? — усмехнулся мой начальник. — Ты же ничего не сделал. Так что это местные тебя здесь на заметку взяли. Но ДОР[15] на тебя пока вряд ли завели. Значит в любом другом месте ты будешь чист как ангел, — тут Георгий Владиленович поднялся и хлопнул меня по плечу. — Думай, молодой…

Поход в профком оказался успешным. Мне удалось ухватить две путевки в Палангу, в дом отдыха «Морской»… Ну а как еще могло называться учреждение, относящееся к морскому флоту? Если честно, то хотел-то я не Палангу, а что-нибудь поюжнее. Как-никак ноябрь на дворе. Хоть на юге уже тоже прохладно и море остыло, но все-таки не как у нас на Балтике. Но получилась только она… Впрочем, в Паланге я в своей прошлой жизни не был ни разу. Так что так уже сильно я не расстроился.

Некоторые проблемы оказались с ребенком, потому что я напрочь забыл о том, что в СССР с детьми можно было жить только в специализированных санаториях и домах отдыха типа «Мать и дитя». И вдвоем. То есть без мужа. Да еще и только если ребенку уже исполнилось четыре года. Так что мы не подходили никаким боком. Но, опять же, недаром говорилось, что в СССР действовало «телефонное право»… Поэтому, когда я пожаловался на подобный полный беспредел все тому же Георгию Владиленовичу, он обратился к начальнику пароходства и тот позвонил директору Дома отдыха и решил вопрос. Нам даже пообещали выделить детскую кроватку. Выходит, мы у них были не первыми такими «нарушителями».

До Паланги мы добрались на машине. Выехали рано утром, в шесть часов, но едва успели добраться до Дома отдыха к концу рабочего дня. Увы, несмотря на то, что от Таллина до Паланги было всего шестьсот километров, и дороги в Прибалтике были явно лучше российских — они все равно оставались советскими… Но, все-таки, мы успели. Иначе хрен бы нас заселили. Увы, до круглосуточных ресепшенов в подобных заведениях еще оставались годы.

Дом отдыха оказался по нынешним меркам просто шикарным. Здесь даже был свой бассейн с морской водой. Так что морские купания мы-таки получили. И вообще ноябрьская Паланга оказалась очаровательной. Впрочем, я этого и ждал. В прошлой жизни у меня получилось под конец СССР так же урвать путевку в прибалтийский санаторий, но не в Палангу, а в Юрмалу. Тогда это произошло уже намного позже, на самом закате, — в конце девяносто первого года. Уже после поражения ГКЧП. Но официально СССР в тот момент еще не был распущен. И общесоюзную собственность молодые демократические страны пока в свою пользу еще не конфисковали. Хотя всем было понятно, что все к тому идет. Так что, хоть путевки туда в московском санаторно-курортном управлении еще выписывались, желающих из «блатных» ехать туда уже не оказалось. А ну как чего не того случится — потом не только не отмоешься, но еще и хрен выберешься без потерь… Вследствие чего мне так повезло с той путевкой. Иначе шиш бы нам что обломилось. Потому как Прибалтика в СССР считалась этаким местным аналогом Швейцарских Альп пополам с Атлантической Ривьерой Франции и добыть туда путевку, даже в межсезонье, было чрезвычайно сложно.

Отдохнули мы хорошо. Дни, по большей части, стояли весьма теплые и, неожиданно, не по-балтийски солнечные, деревья еще не сбросили свое цветное осеннее одеяние, и даже частые, но короткие дождики не то что не сбивали очарование этого маленького курортного городка, а, совсем наоборот, придавали ему его еще больше. Мы гуляли по Паланге, встречали закаты на ее знаменитом пирсе, уходящем в море почти на полкилометра, попробовали знаменитые литовские «цеппелины», полюбовались на янтарь в музее, расположенном в бывшем дворце Тышкевичей и накупили в качестве подарков в местной старинной аптеке знаменитые местный бальзам «Три девятки» и сердечные капли доктора Шредера…

А еще, неожиданно для себя, попали на митинг каких-то местных радикалов. Уж чего они там требовали — я не понял, потому что орали они исключительно по-литовски, да и надписи на самодельных флагах и транспарантах так же были выполнены на этом языке, но моя Аленка напряглась. А вот доча, наоборот, высунула нос из коляски и с любопытством смотрела на что-то громко декларирующих демонстрантов. Их было немного — дай бог десятка два, но шуму они создавали… Я скривился и, толкнув коляску с наследницей, потащил жену за собой. Увы подобное в Прибалтике только начиналось. Так что у меня не было никаких сомнений насчет того, стоит ли принимать предложение Георгия Владиленовича. Более того, во время последнего разговора, состоявшегося перед самым отъездом, я даже эдак исподтишка порекомендовал ему ускорить свой перевод в Москву. Не то чтобы прямо, а так… бросил несколько фраз, которые должны были натолкнуть его на подобные мысли.

В столовой нас посадили за отдельный столик, так что особенно близко мы за время отдыха ни с кем не сошлись. То есть, вернее, я. А вот у моей любимой появилось несколько знакомств из числа отдыхающих бабушек-пенсионерок, каковых в этот заезд оказалось большинство. Ну да конец ноября и начало декабря — время для отдыха специфическое… Они никак не могли упустить момента потискать нашу дочу и поучить молодую мамочку как правильно обиходить и воспитывать чадо. Впрочем, особенно категоричную парочку подобных дам я мягко отшил, а с одной, которую звали как одну из главных героинь замечательного фильма «Покровские ворота» — Маргарита Львовна, мы, наоборот, сдружились. Причем, настолько, что Аленка ей доверяла посидеть с малышней. Вернее, Маргарита Львовна нас сама отправляла:

— Идите, молодежь, погуляйте вдвоем, а я с нашей красавицей побуду. Мы же отпустим маму с папой погулять, солнышко?

Она уехала за неделю до нашего отъезда, но оставила Аленке свой московский телефон, категорически заявив непременно звонить если мы окажемся в Москве.

До конца нашего пребывания в Паланге осталось всего несколько дней, когда, на прогулке, меня внезапно окликнули:

— Роман? Привет!

Я обернулся. Ко мне с радостной улыбкой приближался невысокий, смуглый, курчавый мужчина со смутно знакомым лицом. Мы с ним точно где-то встречались, но где…

— Я — Вагифов Айхан Алиевич. Мы с вами пересекались в кабинете у Бориса Николаевича.

— А-а-а… вспомнил. Рад видеть Айхан Алиевич. Какими судьбами?

— Да теми же, как и вы, вероятно. На отдых приехал. Проживаю в доме отдыха станкостроительного завода имени Дзержинского, вон там, — он махнул рукой. — Вы как, давно приехали?

— Да мы тут уже третью неделю. Домой скоро…

— Вот как? Покажите, что тут где? Я тут первый раз. В Юрмалу уже несколько раз ездили, а вот в Палангу только в этом декабре получилось путевку выбить.

— Да с удовольствием!

Так что последние несколько дней мы с Аленкой провели в компании четы Вагифовых. Потому что Айхан Алиевич приехал на отдых с женой. Вот так и прошел наш незапланированный и внезапный отпуск.

Глава 11

— Шших… шших…

Я открыл глаза и уставился на стройную фигуру моей жены, занимающуюся зарядкой на фоне широкого окна. Чуть смуглая, медная кожа, не теряющая цвет даже во время самой долгой зимы, стройная фигура, длинная шейка, размеренные махи изящных рук и ног… В прошлой жизни она, со смехом, называла себя «карманной женщиной», поскольку была всего сто шестьдесят четыре сантиметра ростом, но здесь, как и я, немного прибавила. Сантиметра четыре-пять. И все они, похоже, ушли в ноги и шейку… а еще после родов она чуть-чуть, едва заметно округлилась, и теперь больше напоминала не Жизель Оливейру, а Изабель Гулар. На мой взгляд у первой лицо было чуть поострее, да и фигурка у второй на мой взгляд была этак почувственней… Впрочем, эти две модели, по моему скромному мнению, были довольно похожи. Но, моя Аленка все равно лучше!

— Шших… шших…

Я некоторое время из-под полуопущенных век любовался женой, продолжавшей зарядку. С этим делом у нас в семье было строго… Вы даже не представляете на что способен престарелый дед с кучей болячек, внезапно вновь попавший в молодое тело, ради того, чтобы эта самая молодость, ну, или, как минимум, здоровье сохранились на как можно более долгое время. Так что в этой области я в семье был жутким деспотом и тираном. Плотная утренняя зарядка, тренировки по полтора часа минимум три раза в неделю, лыжи по выходным зимой, ежедневные утренние купания летом и все такое прочее были возведены в фетиш! Спрашиваете — а чего это в таком случае в тот момент, когда жена занимается зарядкой я валяюсь в постели? Хм… хороший вопрос. И справедливый. Дело в том, что-о-о… ну-у-у… короче, я вчера сильно наклюкался. Вот меня и того… похоже, решили сегодня поберечь и не будить. Тем более, что подобное со мной случалось пока всего раза три за всю нашу уже весьма продолжительную совместную жизнь. Раз в Питере, на днюхе у Сереги Курехина, раз в Таллине, когда провожали на пенсию старого начальника пароходства, и третий — сейчас.

— Шших! — моя любимая сделала последний мах ногой и, утерев ладонью вспотевший лоб, двинулась мимо кровати к выходу из спальни. Я коварно дождался пока она приблизиться на минимальное расстояние, после чего рывком набросился на проходящую мимо добычу.

— Рома!

— Ырг… — взревел неандерталец в моем лице, заваливая добычу на «шкуру мамонта».

— Рома, я потная вся! — мне в грудь уперлись кулачки. — Перестань!

— Тресь! — трусики полетели в сторону.

— Ромка! Сумасшедший… — тонкие, но сильные ручки, еще мгновение назад упорно отстраняющие меня, дрогнули, и мои губы, наконец, встретились со ставшими мягкими и податливыми губами жены.

В Москву мы перебрались летом восемьдесят восьмого. Георгий Владиленович выполнил свое обещание и перетянул-таки меня в министерство… Отпустили меня легко. Место начальника пароходства вместо пригласившего меня на работу Арно Каска еще в прошлом году занял Тойво Ниннас, с которым у меня, в принципе, сложились вполне ровные отношения, но той теплоты как с Каском не было. К тому же в Эстонии все больше и больше поднималась волна национализма, как обычно замаскированная стремлением «к свободе», и отношение к русским начало заметно ухудшаться. Ну, или, оно всегда было таковым, а сейчас просто это стало проявляться куда более открыто. Потому что даже среди круга более-менее близких знакомых появились люди, которые стали демонстрировать неприязнь. А однажды Аленку вообще обругали в парке. Какая-то бабушка. Моя жена присела рядом с ней на лавочку, и бабулька, поначалу, принялась сюсюкать с дочей на эстонском, но едва ребенок пролепетала что-то по-русски, бабульку будто подменили. Она вскочила и разоралась, забрызгав Аленку с ребенком слюной… Так что в конце лета я взял отпуск и перевез семью обратно в наш городок. А потом вплотную занялся переводом себя в Москву. Нервы потрепать пришлось, но приказ по министерству о моем переводе вышел двадцать седьмого августа. После чего мы, оставив малышню с бабушками, отправились в Таллин собирать вещи и паковать контейнер…

Квартиру в Москве удалось найти только к октябрю. Причем, через новых знакомых — чету Вагифовых. Нет, кое-какие варианты были и до этого, но либо неудобные, когда даже до метро нужно было добираться долго и на перекладных, либо необоснованно дорогие. А у меня с деньгами начались серьезные напряги. Потому что, не смотря на мою активную работу, за последние три года мне удалось пристроить всего одну книжку. При том, что, так сказать, «в столе» у меня лежало еще ажно четыре штуки. Ну привык я писать быстро. Не так как Дарья Донцова, конечно, эта писательница с точки зрения скорости написания — недостижимая вершина, но три книжки в год для меня вовсе не были чем-то из ряда вон выходящим. Хотя последние лет пятнадцать я писал, в среднем, пару книжек год… Здесь же в год у меня получалось сделать дай бог одну. Но это, по сегодняшним меркам, считалось очень быстрым! Мне даже регулярно пеняли на то, что я мало «работаю над текстом». Что слишком поспешен. Что не прорабатываю сюжеты. А мне казалось, что я, наоборот, пишу слишком медленно… Впрочем, ранее мои возможности были серьезно урезаны тем, что творить приходилось на пишущей машинке. Как же это было неудобно! Любые изменения в сюжете, серьезные правки, редактура требовали полного перепечатывания не только той странички, которую ты правил и редактировал, но всех за ней следующих!!! Я, в конце концов, дозрел-таки до найма машинисток, потому что перепечатывать пятисотстраничную рукопись в шестой раз из-за вставки небольшого эпизода на десятой странице меня окончательно достало! Но уже под занавес моей работы в пароходстве, я сумел ухватить в Финляндии подержанный IBM PC/XT в, считай, полной комплектации — матричный принтер, десятидюймовый монитор и системный блок с клавиатурой и двумя дисководами под пятидюймовые дискеты, на который с матами и при помощи лома и той самой матери мне впихнули-таки первый русскоязычный редактор Lexicon и инсталлировали русскоязычную раскладку клавиатуры. Проблему же отсутствия русских букв на клавишах я решил самостоятельно с помощью наклеенных на них кусочков пластыря, на которых потом шариковой ручкой и были написаны буквы. Так что сейчас я, одновременно, наслаждался резко облегчившимся процессом работы и ломал голову куда девать уже пятую свободную книгу, которую писал в настоящий момент…

Ну так вот, благодаря жене Айхана Алиевича нам удалось не слишком дорого снять пустую трехкомнатную квартиру в Заяузье. Не слишком дорого по меркам Таганки. Но сниженная цена объяснялась отсутствием мебели и бытовой техники, а также ее весьма убитым состоянием. Паркет требовал циклевки, стены и окна покраски, двери были слегка перекошены и потому закрывались с трудом, а в стареньких деревянных рамах имелись щели в полпальца толщиной… Но, в общем и целом, после небольшого ремонта жить в ней стало вполне возможно. А отсутствие мебели и бытовой техники в нашем случае было, даже, скорее, преимуществом, а не недостатком. Потому как имуществом за время жизни в Талине мы обросли — холодильником, телевизором, двухкассетной декой, видиком, а также кое-какой мебелью, которой до момента снятия квартиры был забит гараж моих родителей. Вот мы им его и освободили… Нет, полностью обставить квартиру мебели у нас, естественно, не хватило, но на кухню и спальню по минимуму набралось. Впрочем, именно по минимуму. Вещи в спальне у нас так пока и лежали в чемоданах или висели на вбитых в стену гвоздиках, а половина посуды была сложена на широченном кухонном подоконнике. Домик был старый, еще глубоко дореволюционной постройки, так что стены здесь были толстенные… А диван, буфет и стол со стульями в гостиную удалось прикупить в комиссионке, в Таллине, в который меня, по старой памяти, отправили в командировку в декабре. Мебель была хоть и изрядно побитая, но вполне антикварная. Не то чтобы элитная, скорее этакий крепкий купеческий стиль, но лет сто ей точно было. Так что в квартиру она вписалась как родная…

Поскольку нашей доче уже исполнилось полтора года — Аленке пришлось искать работу, а нам — место в яслях. Увы, частично оплачиваемый отпуск здесь и сейчас предоставлялся только до года. А потом разрешалось взять еще полгода за свой счет. После чего — пожалте на работу, иначе вас привлекут за тунеядство. Впрочем, особенных проблем нам это не принесло. Благодаря еще одной нашей Палангской знакомой — Маргарите Львовне, которой Аленка позвонила буквально через неделю после того, как мы обустроились в нашей съемной квартире, расположенной в Рюмином переулке, эти вопросы так же решились довольно быстро. У нее оказался целый сонм разных знакомых, благодаря которым мы в течение двух недель получили место в детском саду, а в декабре Аленка вышла на работу учительницей английского языка в четыреста девяносто седьмую школу, до которой от квартиры было всего пять минут спокойной ходьбы. Мне же до здания министерства морского флота, располагавшегося на углу проспекта Маркса и улицы Жданова идти было чуть подольше — с полчаса. Ровно столько же, сколько если бы я поехал на метро. Впрочем, на работу я чаще всего бегал…

— Ну как, головка не бо-бо? — поинтересовалась моя любовь, когда я вышел из ванной. Я скорчил страдающую рожу, хотя чувствовал себя вполне нормально. Эх, как же хорошо быть молодым! Жена рассмеялась. — Иди, я тебе уже омлет положила.

Я гордо проследовал на кухню. А что — мой коварный план полностью удался. Мужики — советую: ни одна женщина не способна сердиться на мужчину после хорошего секса!

— Вы все там так наклюкались?

— М-м-м… да нет. Так — только мы с Козей… ну и Зема. Бурбаш с парнями позже подошел. Ну кто смог.

Ну да — у нас был, так сказать, вечер встречи. Не то чтобы выпускников, скорее соратников по колочению газетных подшивок. Аленка не пошла, хотя собиралась поскольку прекрасно знала всех, с кем я вчера пил. Ради этого мы даже дочу вчера отправили к Маргарите Львовне с ночевкой. Но парни предложили посидеть «чисто мужской компанией», и она осталась дома…

— Хорошо хоть посидели?

— Да нормально. Сначала все были немного скованные, но после третьей рюмки расслабились. Кстати, Пыря стал военным. Прапорщик.

— Вот как? Складом заведует? — она за то время, что провела в Ташкентском госпитале немного врубилась в военные реалии… Я задумался.

— Да, похоже, нет… скорее в каких-то серьезных войсках служит. Поджарый такой и повадки у него этакие… ну-у-у… — я махнул рукой, забыв, что в руках кружка и чуть не разлив чай. — Да и проговорился немного.

— Расхвастался?

— Да нет, не хвастал. Просто обмолвился что каждый год с парашютом прыгает. Норматив типа у них…

— А остальные?

— Бурбаш биофак МГУ окончил. Сейчас диссертацию пишет, — несколько удивленно произнес я. — Вот никогда бы не подумал, что он в науку пойдет… Зема — бухгалтер. Козя — моряк. Рыбак. Но копит на собственную яхту.

— Оу, богатый жених! Не то что некоторые, — ехидно сморщилась жена. Я замер, любуясь, после чего не выдержал и чмокнул ее в нос. А затем поинтересовался:

— У тебя в пятницу сколько уроков?

— В пятницу? Вроде бы три. Надо глянуть. А что?

— Да нам тут в министерстве билеты на балет втюхивают в Большой театр, вот, думаю, не взять ли? Бают — чуть ли ни Плисецкая танцует.

Аленка с усмешкой посмотрела на меня.

— Если бы Плисецкая танцевала — хрен бы вам кто такие билеты «втюхивал».

— Ну да, тут ты, скорее всего, права, — согласился я, уплетая омлет. — Но ты так и не сказала — будем приобщаться к высокому искусству или как?

— А дочку куда денем?

— Так Маргарита Львовна посидит. Позвони ей — уточни, сможет ли?

Жена рассмеялась.

— Да она бегом прибежит — если только намекнуть, — а потом погрустнела. — Жалко ее. Из нее такая бы хорошая бабушка получилась, а она одна…

Да уж, это действительно было печально. Всех троих детей Маргарита Львовна потеряла на войне. Дочь умерла в Ленинграде, во время блокады, старший сын погиб на фронте, а младшего, школьника, убило во время одного из налетов. Он дежурил на крыше — тушил и сбрасывал немецкие «зажигалки». Там ему и прилетело осколком выбитого разорвавшейся неподалеку «фугаской» стекла. Так-то ранение вроде как было не смертельным — только руку порезало, но пока закончился налет и это обнаружили — мальчик просто истек кровью. Муж вернулся с войны весь израненный и за три года просто угас. А больше она замуж не вышла. Почему — не рассказывала. Впрочем, может просто потому, что в ее военном поколении на одного мужика приходилось по восемь-девять женщин… Так что всю свою нерастраченную энергию и любовь она отдавала другим. В первую очередь детям.

— Значит — беру!

Проводив жену до школы, я выскочил на Котельническую набережную и перешел на бег, двинувшись в сторону министерства. Оно располагалось на углу проспекта Маркса и улицы Жданова, которой уже скоро вернут ее старое название — Рождественка. А соседняя улица была той самой Неглинной. Помните же стихи, все же в школе учили:

Мы гуляли по Неглинной,

Заходили на бульвар,

Мы купили синий-синий,

Презеленый, красный шар, — вот и я их учил. А узнал, что это за улица и где расположена только сейчас.

Я бежал и ломал голову — что делать? Денег осталось совсем мизер. Как-то я очень широко размахнулся с переездом. Всю «заначку на черный день» до донышка выскреб. А, между тем, с книгами просто какая-то стена образовалась. Сначала меня плавно отодвинули в «Лениздате», под предлогом того, что я, типа, больше не ленинградец, да и тексты мои совсем не формат их серий, потом отфутболили в «Детской литературе», сообщив, что хоть я и их формат, но не надо наглеть: «У вас, молодой человек, и так в нашей серии вышло больше книг, чем у Жюль Верна или братьев Стругацких…», ну а в «Молодой гвардии» и разговаривать не стали. Покровителей-то «наверху» у меня больше не было. И куда податься?

Нет, кое-какие мыслишки у меня были, причем, вполне соответствующие самым новым веяниям, но я никогда до этого не занимался никаким бизнесом. В первую очередь потому, что просто не любил этого дела. А мыслишки у меня были связаны как раз с тем, чтобы кинуться в его пучину. Вот я до сего момента и гнал их от себя. Но, похоже, деваться некуда. Вот только один я это дело точно не потяну. Не смотря на все свои регалии. Потому как ни денег нет, ни связей… Ибо что в литературе, что, скажем, в спорте, я в настоящий момент был этаким изгоем. Вследствие того что и там, и там я считался выскочкой, которому просто невероятно повезло. Ну как же — бегом занимался, по большей части, самостоятельно, то есть не выгрызал себе место регулярным участием в многочисленных соревнованиях, не гробил здоровье стимуляторами и гормонами, не делил успех и не помогал продвинутся никому из влиятельных и заслуженных тренеров, раз за разом приводящих тебя к победе, а просто раз — и в дамки проскочил! И в литературе — совсем сопляк, едва двадцать пять исполнилось, да и пишет, тьфу ты, прости господи — фантастику… а, гляди-ка, уже почти десяток книг издал. Ну если с переизданиями считать. Да и зарубежные публикации, сволочь такая, имеет. К тому же тексты — примитивные, совсем ведь над ними не работает, не вычищает годами, как нормальные люди, приводя почти к идеалу с филологической и орфографической точки зрения, как написал — так сразу в издательство бежит! Да и сюжеты… м-м-м… какие-то не совсем советские и почти совсем не научные. А советская фантастика нынче — почти исключительно научная. Ну кроме отдельных произведений типа «Понедельник начинается в субботу» или «Девочки с Земли». Да и они так же под нее маскируются, а этот — маги-шмаги, нейросети, попаданцы… Ну муть же одна!

Так что мои начинания в этом направлении (а именно в нем мои мысли и развивались), точно натолкнутся на сильное противодействие всей, так сказать, прогрессивной общественности. Наших же русских интеллигентов хлебом не корми — только дай подосрать ближнему своему. Причем, в отличие от рабоче-крестьянских масс, в большинстве своем делающих подобное открыто и откровенно, четко осознавая, что и для чего они делают (ибо нехрен!), интеллигенты сами себя способны убедить в том, что занимаются этим исключительно ради всего хорошего и против всего плохого. Чтобы в этом убедиться достаточно почитать доносы, которые писали в НКВД в те же тридцатые на друзей, родственников и просто соратников по искусству тогдашние светочи культуры. Такие возвышенные мысли и железобетонные основания приводили в обоснование своего стукачества…

На обеденный перерыв я остался в кабинете. Это никого не удивило, потому что я частенько тратил обеденный перерыв на тренировку. Для чего устроил себе в углу что-то типа спортивного уголка — приволок помост, сколоченный из горбыля и покрытый стареньким линолеумом, положил туда гантели с гирей, прибил к стене макивару, установил в косяке двери самодельный турник в распор… Но на этот раз у меня на обеденный перерыв были другие планы.

— Айхан Алиевич, добрый день! — поздоровался я, когда в трубке телефона раздался голос Вагифова.

— А-а-а… Рома, привет! Ну как — обжились в квартире?

— Да, все хорошо. Скоро на новоселье пригласим.

— Так давно уже пора, — хохотнул Вагифов. — Я тебе такого гостя приведу — сам себе завидовать будешь! — Этим «гостем» он меня «пугал» уже давно, наотрез отказываясь сообщить кого именно имеет ввиду.

— Да раньше не мог. Людей же хотя бы за стол посадить надо было. А у нас даже его не было. Ели на коленках, тарелки горкой на подоконнике лежали. Квартира ж совсем пустая была…

— Ну, зато и цена такая невысокая. Для центра-то Москвы… ну да ладно — чего звонишь-то если не на новоселье звать?

— Айхан Алиевич, идейка тут у меня одна появилась. Как немножко заработать можно. Но один не потяну. Обсудить бы хотелось.

— Идейка… — голос Вагифова тут же построжел. — Ну, обсудить можно. Только… намекни хотя бы из какой области?

— О, никакого криминала, — усмехнулся я. — Наоборот — все в духе требований времени. Кооперативы, хозрасчет и все такое…

— М-м-м… а поточнее?

— Кооперативное издательство по выпуску фантастической и приключенческой литературы, — коротко сообщил я. Вагифов несколько мгновений помолчал, а потом коротко спросил:

— Где и когда встречаемся?

Следующие восемь недель слились для меня в дикую череду напрягов. Я мотался по Москве между юридической консультацией, отделением Промстройбанка, районной налоговой инспекцией, ЖЭКами, районным и Мосгорисполкомом и еще тучей разных организацией… Какое там «единое окно» — даже для того, чтобы выполнить все необходимые требования для получения регистрации хотя бы в одной-единственной организации необходимо было пройти не то что не один десяток кабинетов, но и помотаться по разным концам Москвы. Причем, срок действия справок, выданных одной организацией, часто не совпадал с таковым же в другой организации. И часто случалось, что собрав все нужные справки и пройдя все круги ада через канцелярию, замов, завов, ведущих специалистов и инспекторов я спотыкался на последней подписи, потому как срок действия какой-нибудь справки из всего необходимого огромного вороха по внутренним инструкциям вот этой самой организации истек позавчера. Я научился жалко улыбаться, совать шоколадки, скромно всучивать бутылки коньяка, делать комплименты стареющим дамам с вечным перманентом и смеяться над тупыми шуточками канцелярских работников… Слава богу на работе я успел завоевать кое-какой авторитет, так что график у меня был более-менее свободный. Ну и в командировку в это время меня никуда не отправили. Но, как бы там ни было, проходит все. Вот и этот период моей жизни так же прошел. И, спустя два с лишним месяца, кооперативное издательство «Современная фантастика, приключения и детективы» было-таки зарегистрировано!

Отметить этот знаменательный факт решили вместе с нашим новосельем, на которое мы, вместе с родными, пригласили Маргариту Львовну, Айхана Алиевича с супругой, ну и его того самого таинственного «гостя».

Празднование должно было начаться в семь часов, но Вагифовы с тем самым гостем, из-за которого я должен буду «сам себе завидовать» слегка запаздывали. Родители-то наши с дедусей и бабусей приехали еще в обед, так что мамы и бабуся сейчас вовсю помогали Аленке, накрывать на стол. А Маргарита Львовна тоже пришла пораньше и сейчас развлекала дочу. Так что сесть за стол мы были готовы в любой момент. Но решили подождать опоздавших. Тем более, что все были в курсе по поводу того, что у меня Айханом Алиевичем начинается совместный «бизнес-проект», запуск которого мы будем отмечать параллельно с новосельем. Но так как я пока наотрез отказывался рассказывать детали, всем было интересно не только услышать их, но и познакомиться с партнером.

Наконец, в прихожей раздался звонок. Мы с Аленкой выскользнули в коридор, я занялся старым замком, производства начала пятидесятых годов, который временами заедал, а моя красавица в «боевой раскраске» и шикарном платье, сидящем на ней как вторая кожа, быстро подготовила тапки. Дверь распахнулась и на пороге появился Вагифов, расплывшийся в широкой улыбке.

— Рома-джан, здравствуй! Очень рад тебя видеть… Аленушка — вах! Ты как всегда просто шикарна!

— Мы вас тоже, Айхан Алиевич, проходите, ждем, — улыбнулся я.

Первым, естественно, вошел глава семьи, вторым его жена, а третьим… третьим оказался тот самый «гость». Он гордо кивнул мне, улыбнулся роскошной улыбкой, шагнул внутрь и-и-и… замер, зачарованно уставившись на мою Аленку. Я подобрался… но тут в коридор выглянули наши любопытные мамы с бабусей и Маргаритой Львовной, и моя мама, ошалело уставившись на «гостя», выдохнула:

— Оуо… это же Салгомаев! — да, это был именно он — знаменитый советский певец, «золотой голос СССР», блиставший на эстраде, оперной сцене и даже легендарных «Ла Скала» в Милане и «Олимпия» в Париже Муслим Салгомаев.

Глава 12

— Это что? — слегка севшим голосом уточнил секретарь парткома министерства.

— Взносы, — невозмутимо сообщил я.

— Какие взносы?

— Партийные.

— Эхм… кхм… кха… — он откашлялся, потом осторожно протянул руку и взял выложенную мной пачечку банкнот. Пересчитал. Поднял взгляд и внимательно посмотрел на меня. Потом опять перевел взгляд на деньги, задумчиво помял их, снова посмотрел на меня.

— И с какой же это зарплаты такие взносы?

— Это не с зарплаты, — улыбнулся я. — Это с гонорара.

— Хм… с гонорара, значит… и где ж такие гонорары платят?

— В издательстве «Современная фантастика, приключения и детективы»…

Первой книжкой, которую выпустило наше с Вагифовым издательство был мой роман «Мусорщик», первый в цикле, написанном, так сказать, по мотивам вышедшего в две тысяче десятых моего цикла «Землянин». Причем, выпустили мы его тиражом в двести пятьдесят тысяч экземпляров. Я хотел все пятьсот, но Айхан Алиевич заявил, что не потянем. И, поскольку я был в нашем издательстве только, так сказать, «фронтменом» (ну как же — олимпийский чемпион, Герой Советского союза, популярный автор) и, параллельно, «мальчиком на побегушках», а деньги, договора и контакты с полиграфкомбинатами и книжными сетями лежали на плечах Вагифова — крыть мне было нечем. И так тираж заметно превышал любой из тех, что были у меня раньше. Но, я думаю, мой партнер просто перестраховался. Ну не верил он, что уже не новую книгу такого сопляка как я можно продать подобным тиражом. Я ж не Шолохов… Нет, все мои аргументы он принял — и что это фантастика, с которой в СССР сейчас не то что дефицит, а натуральный голод, и что я уже довольно известный писатель, и что, в рекламных целях, я договорился о том, что у меня возьмут интервью «Комсомольская правда», «Техника молодежи» и «Аргументы и факты», и что обойти госиздательства и заинтересовать топовых авторов мы сумеем только если начнем сразу печатать книги массовыми тиражами и платить авторам реально большие гонорары… но вся загвоздка была в том, что деньги, потраченные на печать тиража, нам нужно было вернуть быстро. То есть буквально за три-четыре месяца. Иначе мы нарывались на солидные пени! А вот в это он, проработавший в Госкомитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли более двадцати лет просто не верил. Не может такого быть!

Но у нас получилось. Первый тираж — те самые двести пятьдесят тысяч, ушел просто влет. Мы продали его всего за полтора месяца. И тут же закрыли все долги и кредиты. А они были немалые… потому что нам, как кооператорам, и бумагу продавали с наценкой, и книги печатали тоже с наценкой, и доставка по регионам была так же организованна с наценкой. Вследствие чего в магазине моя книжка стоила в два с небольшим раза дороже, чем любая госиздатовская. Потому что и на полку ее ставили тоже с наценкой. Ну как «кооперативную»… Но ее просто смели! Еще бы — это была первая фантастическая книжка, которая продавалась свободно! То есть ни очередь с ночи занимать не нужно, ни макулатуру собирать ради заветных талонов, ни доставать «по знакомству» или «через заднее крыльцо» переплачивая втрое-впятеро. Приходи и покупай! Так что второй тираж, в сто пятьдесят тысяч, запущенный в работу сразу же после того, как был продан первый, так же ушел очень быстро. Хотя и чуть медленнее чем первый. После чего мы запустили в печать третий — уже всего лишь в сто тысяч. А также вторую книжку этого цикла, но уже начальным тиражом в триста пятьдесят тысяч… И вот только сейчас у нас получилось выплатить мне гонорар. Но зато сразу весь — то есть еще и за непроданный третий тираж, и за новую книжку. Что, после уплаты весьма немаленьких налогов, составило семьдесят пять тысяч рублей как одна копеечка. С которых мне, так как получившаяся сумма превышала триста рублей, было положено заплатить три процента партийных взносов. Вот я их и принес. Все две тысячи двести пятьдесят рублей. Которые привели в ступор нашего секретаря парткома. Поскольку это было в разы больше, чем суммарные годовые взносы всей нашей министерской парторганизации…

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул свежий морозный воздух и улыбнулся. Все! Все вопросы решены. Не только со взносами, но и вообще все. Партком был последним местом, куда мне нужно было зайти, чтобы рассчитаться. До этого была бухгалтерия, кадры, первый отдел, завхоз и профком. Так что теперь я официально безработный. Ну или, если взглянуть с другой стороны — профессиональный писатель.

Уволиться из Минморфлота я решил сразу же после того, как получил гонорар. Семьдесят пять тысяч — это, по советским меркам, немыслимые деньги! Средняя зарплата в СССР в текущем году, вроде как, должна составить чуть больше двухсот пятидесяти рублей. И это с учетом уже разгоняющейся инфляции… Зарплата Горбачева если я правильно помнил, пока что составляет рублей восемьсот. То есть в год он должен получать немного меньше десяти тысяч. То есть я, одним махом, получил почти восемь годовых зарплат «директора СССР»! Ну какой начальник способен это выдержать? Так что я решил не дразнить волков и уйти…И хотя я знал, что СССР осталось жить всего два с небольшим года — а после его развала деньги начнут стремительно превращаться в «фантики», время на то, чтобы их потратить с толком, еще есть. И планы на них — тоже! Тем более, что неумолимо накатывающих девяностых я не боялся. Не с теми стартовыми позициями, что у меня сейчас были… Ибо даже после того, как страна рухнет, и деньги начнут стремительно дешеветь, для себя я особенных проблем не предвидел. К тому моменту я должен окончательно укрепить свои позиции как самый раскрученный и популярный из молодых фантастов, поскольку я потихоньку начал возвращать свой старый стиль, который здесь и сейчас смотрелся этаким «американским» — то есть практически без коммунистической идеологии, с не очень большим количеством всяких пространных отступлений, зато весьма динамичный и с изрядной долей юмора. Этот стиль будет дико популярен в следующее десятилетие. Так что заработки у меня будут. Ну, учитывая, что фантастику, как жанр, ждали впереди весьма обильные десятилетия. Достаточно вспомнить, что от трети до половины всех книг, продаваемых на самой большой оптово-розничной книготорговой площадки девяностых — книжном рынке в спорткомплексе Олимпийском, обороты которого достигали десятков миллионов в день, были фантастикой. Да, в начале девяностых народ в первую очередь накинется на американскую и вообще западную фантастику, но пример моего старого друга — Василия Головачева, показывал, что наши авторы вполне способны удержаться «в топе» и в это нелегкое время. Да и многие из весьма популярных авторов начали именно тогда. Первые романы Пелевина и Лукьяненко вышли как раз в девяносто втором. А чуть позже русская фантастика на какое-то время вообще почти вытеснит с рынка и американцев, и англичан, и французов, чьи тиражи по сравнению с нашими авторами в некоторые года составляли жалкие проценты. Ну ладно, пусть десяток-полтора процентов… Так что в будущее я смотрел вполне уверенно. Пробьемся!

Когда я добежал до нашей квартиры, Аленка уже вернулась из школы. Я разулся, чмокнул ее в лоб, помыл руки и прошел на кухню. На кухне на столе стоял букет из трех десятков роз. Я нахмурился.

— Опять?

Она виновато посмотрела на меня и, вздохнув, опустила глаза. Я зло дернул щекой. Вот ведь привязался… Салгомаев со своим кавказским темпераментом оказался неугомонным.

Все началось еще во время новоселья. Он весь вечер не отрывал взгляд от моей жены, при каждом удобном случае рассыпаясь в комплиментах. Причем, со стороны это выглядело настолько вызывающе, что Вагифов, при прощании, даже потихоньку извинился передо мной. Но, к сожалению, на этом все не закончилось. Сначала нам на квартиру начали доставлять букеты роз. Каждый день. В Москве. Зимой восемьдесят восьмого-девятого годов, когда полки магазинов в стране стремительно пустели. То есть не просто качественный товар заменялся на низкокачественный или, там, вроде как стандартные упаковки товаров худели с литра до девятисот миллилитров или с килограмма до восьмисот граммов, а товары просто исчезали с полок. Совсем. Оставляя после себя либо широко расставленные трехлитровые банки с березовым соком, либо просто девственную пустоту витрин и холодильных ларей, аккуратно протертых тряпочкой. Последние даже не подключали. Незачем… И в этих условиях для моей Аленки каждый день доставляли роскошные букеты. А я довольно долго не имел возможности ничего этому противопоставить. Потому что наш проект с издательством только входил в начальную фазу, и денег у нас не было катастрофически. Да мы в этот момент даже талоны на сахар полностью не могли отоварить! Только на еду… Когда я, не выдержав, спустил с лестницы водителя, притащившего очередной букет, таскать их к нам домой перестали. Зато принялись делать это Аленке на работу. Причем, несколько раз Салгомаев сделал это самолично, заехав в школу и, попутно, очаровав директрису с завучами. Так что даже если моя жена отказывалась принимать букеты из рук водителя, они все равно оказывались на ее столе в преподавательской. Более того, похоже, некие «старшие товарищи» начали капать ей на мозги. Ну типа: «Не будь дурой — такой человек за тобой ухаживает! Что там твой писателек — фантастишку пописывает, а денег нет. Видели же как ты последние копейки в кошельке выуживаешь!» Она мне об этом не рассказывала, но регулярно приходила домой раздраженной или зареванной, однако, нашлась пара доброжелательниц, разыскавших мой телефон и сообщивших мне «всю правду». Правда мне показалось, что при этом они больше прощупывали почву насчет того, чтобы «замутить» со мной, когда Салгомаев добьется своего, нежели стремились меня просветить о разыгрывающихся в школе перипетиях.

— Я из школы через запасной выход вышла, но он меня уже здесь поджидал. Перед подъездом. Ну не выбрасывать же было…

Я зло скрипнул зубами. А потом вздохнул и, сделав шаг, осторожно обнял ее.

— Похоже, придется съезжать. А тебе — увольняться, — задачей обеспечения семьи постоянным жильем в Москве я начал вплотную заниматься уже месяца три как. Но пока она с места не сдвинулась.

Дело в том, что, как я и ожидал, «советские евреи» в настоящий момент густым косяком потянулись на Запад. Вернее, сначала на Юг — на Землю обетованную. То бишь историческую родину. Но для многих она была всего лишь транзитным пунктом. А кое-кто из самых продвинутых вообще туда не заезжал ни на миг, отправляясь напрямую в благословенную Америку.

Я застал времена, когда некоторые из них вернулись назад. Старые. Разбитые. С потерянным и потухшим взглядом, в глубине которого таилось удивление — как же так? Они же все так отлично рассчитали! Ибо в их картине мира все было очевидно и понятно — здесь всегда была и будет полная «жопа», ну такой тут живет убогий народ с рабским сознанием, а вот в цивилизованных и демократических странах все точно будет совсем по-другому… Что же пошло не так?!

Но в настоящий момент все пока происходило по их расчетам. СССР, все больше и больше ускоряясь, уже даже не катился, а вертикально падал в ту самую незабвенную «жопу». Так что сейчас эти люди, получившие «пропуск в рай», свысока поглядывали на остающееся «быдло», параллельно изо всех сил, стараясь выжать по максимуму из того набора материальных благ, которые они сумели отжать у государства за время жизни в «проклятом совке». Ну а у меня было что им предложить… Так что, сразу после организации нашего издательства я совершил «забег» по нескольким паспортным столам нашего и соседних районов, одарив паспортисток тортиками и иными «кчайностями», как это называл мой друг и замечательный писатель из Николаева Воха Васильев… После чего попросил информировать меня о случаях, когда люди будут выписываться из квартир целыми семьями, намекнув, что в этом случае моя благодарность будет куда более весома. Потому что это, с большой долей вероятности, могло означало эмиграцию. То есть, так сказать, «сети» были раскинуты, но пока оставались пустыми… Впрочем, до начала этих проблем со «звездой сцены» я по этому поводу не особенно волновался — квартира, в которой мы сейчас жили, у нас была оплачена еще на полгода вперед, да и, скорее всего, с хозяевами можно было договориться и на то, чтобы продлить аренду. Но сейчас, в свете всего происходящего, переезд стал остро актуальным. Вот только переезд проблемы не решал. Один раз пройдется моя радость от нового дома до школы — и все. Новый адрес будет «засвечен», все начнется по новой… Аленка вскинулась.

— Ром, но как… меня ж не отпустят? Середина года! Да и ребят своих бросать не хочется. Они у меня такие умницы…

— То есть ты хочешь, чтобы все это продолжилось? А то и усугубилось! Он же — кавказец! Кто его знает — что ему в голову придет? Хочешь стать кавказской пленницей?

Аленка широко распахнула глаза.

— Ну что ты говоришь? У нас же ведь не Кавказ, и вообще — это комедия!

Я криво усмехнулся. Ну да, ну да — чеченские «авизо», похищения людей прямо в центре Москвы, заказные убийства и «кавказские свадьбы» со стрельбой из окон машин, мчащихся прямо по двойной сплошной, а то и по встречке этой Москве еще предстоят…

— Ну тебе же все равно скоро в декрет идти. Вот и пойдешь пораньше, — я снова чмокнул ее в гладкий лобик. Ну да, она снова забеременела. Доче исполнилось три, и она уже научилась не только есть и одеваться самостоятельно, но и, даже, завязывать шнурки. Так что ко второму ребенку мы были вполне готовы, и уже его планировали. Ну а все эти перипетии только ускорили подобные планы. Причем инициатива исходила от Аленки. Она сказала: «Может как увидит меня с пузом — так отцепится!» Но пока еще до «пуза» было далеко…

— Но мне же тогда не заплатят «декретные»!

— И? Тех денег, что заработал я, нам что — мало?

Аленка смущенно покраснела и прижалась ко мне.

— Я к ним еще как-то не привыкла. У меня просто в голове не укладывается — такие деньжищи…

— То ли еще будет, малыш, — усмехнулся я. В этот момент зазвонил телефон. Аленка вывернулась из моих объятий и скользнула в гостиную. А я кисло улыбнулся. И что делать? Нет, в жене я не сомневался — мы с ней, считай, повторяли историю ее родителей. Те тоже познакомились еще в школе, учась в одном классе, и еще в школе решили, что поженятся. Каковое решение и воплотили в жизнь, создав счастливую семью, в которой все ее члены любили друг друга. Причем, у них все получилось даже несмотря на то, что они, в отличие от нас, на какое-то время после школы разъехались на учебу по разным городам… Моя любовь тоже хотела счастливую семью, а поскольку пример того, как этого добиться — всю жизнь был у нее перед глазами, она просто спокойно двигалась по этой «дорожке». Мы же с ней, ведь, хоть и учились в разных школах, но в этой истории познакомились и, так сказать, подружились, еще когда она училась в первом классе… К тому же, в отличие от «кумушек» на работе, она уже наглядно убедилась в том, что я тоже многого стою. И держу свои обещания. Недаром нам в столь юном возрасте удалось войти в те жалкие проценты советских людей, сумевшие в столь юном возрасте не только побывать за границей, но и выехать за пределы стран Соцсодружества. Ну и по стране мы так же немало попутешествовали. Так что она знала, что текущее отсутствие денег — это просто временные трудности. Что блестяще подтвердилось несколько дней назад, когда я, наконец, получил-таки причитающийся мне гонорар… Но такая активная «осада» все равно напрягала.

— Ром, тут тебя Маргарита Львовна… — крикнула мне Аленка из коридора.

— Иду!

Маргарита Львовна была в курсе наших перипетий и совершенно не одобряла действий советской знаменитости. Да и на меня поглядывала с неодобрением. А однажды вообще высказала мне, то не ожидала от меня такой «травоядности», и что если бы я был нормальным мужиком — давно бы набил ему морду… Честно скажу — кулаки чесались. Но, блин, по зрелому размышлению, я решил этого не делать. Салгомаев был гордостью и величиной всей азербайджанской диаспоры Москвы. Так что прямой конфликт с ним точно принес бы в нашу жизнь куда большие трудности. А, может даже, рассорил бы меня с Вагифовыми… хотя полностью от этой идеи я все равно не отказался! Но пока терпел… Зато она полностью поддержала меня в стремлении побыстрее переехать. И с энтузиазмом включилась в мою «сеть», клятвенно пообещав мне найти подходящий вариант.

— Слушаю?

— Рома, это Маргарита Львовна. Тут у меня сидит моя подруга — Симочка Гинзбург, и ее очень заинтересовали… м-м-м…. твои идеи.

— Очень-очень? — я сделал стойку. Неужели…

— Да-да… но это не телефонный разговор. Можешь подойти ко мне? — ну да, сакраментальная фраза советских времен — «это не телефонный разговор». И ведь КГБ работало без всяких массовых камер, систем распознавания голоса и лиц, поисковых роботов по ключевым словам, пресловутых «чипов» и всего такого прочего — а напугать народ смогло!

— Хорошо, буду через десять минут, — я положил трубку.

— Ты надолго? Я ужин согрела, — виновато поинтересовалась любимая.

— Мм-м-м… не думаю. Скорее всего на часок, — я быстро оделся, чмокнул Аленку в щеку и выскочил за дверь.

Маргарита Львовна обитала в знаменитой сталинской высотке на Котельнической набережной, но не в главном здании, а в боковом крыле, расположенном над кинотеатром «Иллюзион». Так что от нашего Рюмина переулка до ее квартиры было всего пять минут спокойным шагом. Поэтому, не смотря на то, что я по пути заскочил в кооперативную кулинарию и купил тортик, а так же немного яблок (увы, период, когда в одном и том же кооперативном магазине торговали чем ни попадя — от импортной колбасы и сырого теста и до носков с ботинками и посуды уже вовсю цвел и пах) — в заявленный норматив уложился с запасом, и уже через десять минут звонил в знакомую дверь.

— Вот знакомься, Ромочка, — торжественно провозгласила хозяйка квартиры, когда мы вошли на кухню, — это моя давняя подруга Серафима Исааковна. Мы с ней семь лет проработали в ЖКУ нашего района. Ну пока я не ушла в Москонцерт!

Истоки обширных связей Маргариты Львовны нам с Аленкой были давно известны. Но, как ни странно, пользовалась она ими по большей части вполне альтруистически. Нам, например, она частенько помогала совершенно бескорыстно! Ну не то, чтобы совсем… но денег за посидеть с малышней она не принимала категорически. А вот, скажем, продукты брала с удовольствием. Ну и подарки на восьмое марта или день рождения. Я на них не скупился. И, нарвавшись, например, на «выкинутые» в каком-нибудь из парфюмерных магазинов столицы французские духи или, там, наборы теней и румян я закупал их в оптовых количествах. Женщин-то было в окружении много — жена, мамы, бабуся, ну и Маргариту Львовну не забывал…

— Ее папа был заместителем наркома авиационной промышленности, — продолжила между тем хозяйка квартиры. — Именно он и получил ту квартиру, в которой она сейчас живет со своей дочерью, зятем и внуками, — Маргарита Львовна сделал многозначительную паузу, улыбнулась и радушно предложила:- Чаю? С твоим тортиком-то.

— Спасибо, от чая не откажусь, а вот тортик исключительно вам. Как и яблочки. Я еще не ужинал и, если перебью аппетит — Аленка меня убьет, — я широко улыбнулся, попытавшись сразу задать позитивный настрой предстоящей беседе. Но эта попытка пропала втуне. Потому что подруга Маргариты Львовны бросила в сторону яблок крайне неприязненный взгляд и гневно прошипела:

— Нитраты!

В оставшимся сейчас лишь в моей памяти будущем множество людей с огромной ностальгией вспоминало «самую вкусную в мире колбасу», «настоящие фрукты», «самое вкусное мороженное» из своего, прошедшего в СССР детства. Да что там говорить — я и сам частенько этим грешил. Все мы склонны идеализировать детство и молодость… Но вот здесь и сейчас миллионы живущих в стране людей были свято уверены в том, что советские продукты — ужасная отрава. На кухнях, в магазинных очередях, в гаражах и в электричках люди пересказывали друг другу страшилки о крысиных хвостах, которые вот прям только вчера как обнаружили сват, брат, сослуживец, мама друга в только что купленном в гастрономе куске «Любительской» колбасы. О том, что на колбасных заводах в фарш сплошь и рядом вываливают перемолотые копыта, свиные шкуры прям со щетиной, дохлых котов и, как венец — туалетную бумагу рулонами! Откуда взялась подобная идея — мне было совершенно непонятно. Ладно бы туалетную бумагу некуда было девать, и потому ее требовалось как-то утилизировать хотя бы и подобным идиотским образом — так нет, она постоянно пребывала в статусе жуткого дефицита! И стоило ей хоть где-то появится на прилавке — как за ней тут же выстраивались огромные очереди. Ну и зачем в таком случае добавлять ее в колбасу?! Да появись она на колбасных заводах — сами сотрудники мгновенно растащили бы ее по домам! Но нет — люди были твердо убеждены что в колбасу добавляют туалетную бумагу… Еще были популярны истории о бедных соседских котиках, откинувших лапы сразу же после того, как они заглотнули ломтик свежей «Докторской». Или о куске вонючей целлюлозы, оставшейся на сковородке после того, как некий знакомый попытался пожарить себе омлет с колбасой и слегка не уследил за временем… После чего следовал категоричный вывод, что вкусной и безопасной может быть только импортная колбаса. Причем, лучше всего не давно известные финский сервелат или венгерское салями, а что-то ну прям совсем-совсем импортное. Из «настоящей» заграницы. То есть какое-нибудь датское там, или французское… Ну а в отношении овощей и фруктов основной страшилкой были те самые нитраты. Согласно глубокому убеждению «продвинутой» части советского народа, глубоко уверенной в том, что «власти всегда врут», все отечественные овощи и фрукты были переполнены этими ужасными соединениями просто до предела. И единственным спасением от отказа почек, печени и селезенки с кишечником, вследствие неминуемого отравления этими самыми нитратами, было либо самостоятельное выращивание на личных огородах чистой, «безнитратной» продукции, либо все тот же благословенный импорт. Народ рыскал по магазинам и бился в агонии за польский картофель, датскую свеклу, голландский лук, переплачивая не то что втридорога, а чуть ли не вдесятеро, но упрямо покупал «импортное», напрочь воротя нос от чего бы то ни было советского. Ну, конечно, те, кто мог себе это позволить. Остальные жрали «нитратное», наливаясь ненавистью к травящим их «коммунистам»…

— Ну-ну, на жену-то не наговаривай! Она у тебя умница, — добродушно пожурила меня хозяйка квартиры, после чего налила мне солидную, не менее чем четырехсотграммовую чашку и подвинула блюдце с нарезанным лимоном и вазочку с вареньем. Серафима Исааковна же все это время сверлила меня напряженным взглядом. Ну а я демонстрировал полную безмятежность. Нет, не потому, что мне было все равно. Внутри я вполне себе не хило мандражировал. Просто, чем большую заинтересованность я покажу — тем более сложными будут переговоры. Впрочем, совсем уж сильно я не нервничал. Квартира заместителя наркома авиапромышленности, конечно, интересный вариант, но вокруг Москва и интересных вариантов в ней много. А «сеть» раскинута. Так что не выгорит сейчас — выгорит позже.

— Так вот, я ей рассказала твою идею, и она ее заинтересовала.

— Вот как? Очень рад, — благожелательно кивнул я и перевел заинтересованный взгляд на Серафиму Исааковну. Она же продолжала молча сверлить меня взглядом. За столом повисла напряженная тишина, которая явно не понравилась Маргарите Львовне.

— Рома, ты можешь сам рассказать Симочке о твоем предложении?

— С удовольствием, — я улыбнулся. — Но только после того, как я услышу что она может предложить мне. Извините, Маргарита Львовна, но ваша подруга хотя бы в общих чертах уже в курсе моих предложений — вы же ей о них рассказали. И они ей интересны. Иначе бы вы меня не позвали. А вот я пока ничего не знаю…

Серафима Исааковна нахмурилась и брюзгливо поджала губы. И Маргарита Львовна слегка взволновалась. Судя по всему, она искренне хотела помочь и нам, и подруге, а тут мы, непонятно почему, друг другу не понравились…

— Симочка, ты не против, если я расскажу Роме о твоей квартире?

— Будь любезна, Марго, — я впервые услышал голос Серафимы Исааковны. Голосок был еще тот — скрипучий и раздраженный.

— Рома, должна тебе сказать откровенно — у Симочки лучшая квартира в Москве. Уж можешь мне поверить — я в этом просто убеждена! Она расположена в нашем же доме, но в главной башне. Ах, какие у нее виды из окон — Кремль, Москва-река… просто сказка! Квартира пятикомнатная, еще из нее есть выход на балюстраду… ну, то есть, я точно не знаю как это правильно называется — такой большой балкон или, может, огромную лоджию, потому что она под крышей — мы с Симочкой раньше там пили чай. Там стоял столик. Прямо у перил! Правда, сейчас этот выход закрыт, но, я думаю, можно как-то договориться, чтобы его опять открыли. Потому что, по техническому плану, этот балкон относиться к квартире. Мы с Симочкой смотрели в ЖЭКе… И комнат, на самом деле, больше. Потому что есть еще большая семнадцатиметровая кладовка с окном. Она не учитывается в жилой площади, но, на самом деле вполне может использоваться как комната. И, даже, использовалась. У Симочки там жила мама. Ну, когда она уже перестала вставать с постели. А еще…

Судя по рассказу — вариант действительно был шикарный. Но я постарался не показать своей заинтересованности. Наоборот, слегка разочаровано покачал головой.

— Да уж — квартира огромная. Не для нас троих. Убирать замучаешься. Да и квартплата там, наверное — ух… А в каком она состоянии?

— Очень неплохом. Наш дом вообще построен очень качественно! — воодушевленно воскликнула Маргарита Львовна, но потом замешкалась, бросила на подругу виноватый взгляд и добавила:- Нет, какой-то ремонт, конечно, требуется, но небольшой. Можно сказать косметический.

— То есть она серьезно не ремонтировалась с момента заселения, — понимающе хмыкнул я. На что Серафима Исааковна снова поджала губы. Похоже, это у нее рефлекторное… Я же развернулся к престарелой дочке заместителя наркома авиационной промышленности и уточнил:- И когда можно будет ее посмотреть?

Та, в ответ, сморщилась и с апломбом заявила:

— Я еще не услышала вашего предложения.

— Предложение будет только после того, как я ее посмотрю, — парировал я. — Нельзя же назначать цену за кота в мешке.

— И все же я настаиваю, молодой человек…

Я сделал удивленное лицо и повернулся к Маргарите Львовне. Та просяще улыбнулась.

— Рома, ну хотя бы предварительные цифры!

Я вздохнул.

— Ну только ради вас, Маргарита Львовна… Сначала замечу, что окончательная сумма будет зависеть от того, сколько придется вкладывать в ремонт. Но предварительно, я готов заплатить… скажем, тридцать тысяч рублей и-и-и… тысячу восемьсот долларов.

На последних словах глаза Серафимы Исааковны возбужденно блеснули. Ну еще бы — несмотря на то, что, официально, курс доллара к рублю составлял чуть больше шестидесяти копеек, на доллары эмигрантам разрешалось поменять всего по девяносто рублей на человека. То есть на круг выходило меньше, чем по сто пятьдесят долларов на нос. Так что, если ее семья состояла из пяти-шести человек, а это, скорее всего так и было — на обустройство на новом месте у них получалось всего лишь от семисот пятидесяти до девятисот долларов. Я же предлагал в два раза больше… Да и рубли тоже лишними не будут. Справки, зубы (в среде потенциальных эмигрантов ходили дикие слухи о стоимости стоматологических услуг за рубежом, так что все старались перед отъездом привести зубы в максимальный порядок), такси, доплата за перевес… Да и, несмотря на то, что валютные статьи все еще действовали, правоприменительная практика уже слегка смягчилась. Так что прикупить за рубли еще какую-то сумму в долларах теоретически было вполне вероятно. Правда пришлось бы побегать, поискать выходы, но не думаю, что они уже этого не сделали. «Интердевочка»-то еще в прошлом году вышла. А в этом уже была экранизирована. Так что весь советский народ к настоящему моменту был в курсе того, что есть люди, у которых можно прикупить доллары по цене бакс — за три рубля. То есть в пять раз дороже официального курса… Правда оставалась проблема — как протащить все это через таможню и погранконтроль. Но тут бывшие наши люди, рвущиеся на «землю обетованную», проявляли невиданную изобретательность. Что там банальные — зашить в подкладку, спрятать в каблуках или вшить в пояс брюк… Баксы упаковывали в презерватив и, сделав предварительно клизму, ну чтобы организм не подвел в самый неподходящий момент, засовывали далеко в… м-м-м… задний проход. Ну, или привязывали презерватив к нитке и глотали, затем привязав другой конец этой нитки к коренному зубу! И это еще были не самые экзотические способы…

— Но это, повторюсь, по максимуму. Если не придется много вкладываться в ремонт. Для него ведь тоже нужны деньги.

Серафима Исааковна снова недовольно поджала губы и скрипуче произнесла:

— Хорошо. Во сколько завтра можете подойти?

Все — она моя! Озвученные суммы ее точно устраивают, и теперь она будет торговаться только о том, чтобы не снизить сумму, а не требовать ее увеличить.

— Во сколько вам будет удобно. Я могу подстроиться под ваше время, — идти на осмотр я собирался в одиночку, без жены. Во-первых, это было чревато. Она у меня была человеком абсолютно искренним. Все, что она думает было буквально написано у нее на лице. С нее станется вообще прям при всех начать уговаривать меня сделать все, чтобы мы сюда переехали… было у нас в прошлой жизни подобное, когда мы покупали свою первую иномарку, на которую пересели с сорок первого «Москвича». Это была переходная «Ауди-100». Ну та, которая начала продаваться как «Ауди-100», а когда ее уже снимали с производства она уже именовалась «Ауди А6». Аленка тогда села за руль — и пропала. Даже поторговаться не удалось… Ну и, во-вторых, я хотел сделать ей сюрприз. Она умела радоваться. Причем, так, что хотелось радовать ее еще и еще!

— Давайте тогда завтра в одиннадцать…

Квартира действительно оказалась — высший класс. Огромная кухня в четырнадцать квадратных метров, пять комнат, самая большая из которых была больше тридцати квадратов, три туалета и четыре кладовки, одна из которых была той самой в семнадцать метров и с окном… Но общее состояние квартиры было не очень. И, даже, очень не очень… Однако, снизить цену мне почти не удалось. За свои деньги Серафима Исааковна и ее зять с дочерью сражались будто львы! Ну, то есть, за те, которые они уже считали своими… В конце концов, мы сошлись на уже озвученной сумме. Но зато договорились, что ко мне, кроме квартиры, перейдут еще и два машиноместа в подземном гараже, расположенном во дворе дома.

Дело в том, что, как рассказал мне зять, эту квартиру сделали из двух, объединив трехкомнатную и двухкомнатную. И каждой из них полагалось по одному машиноместу. Ну или что тут у них было… Такая здесь, как оказалась, была престижная секция.

Сразу мне о гараже не рассказали. Судя по всему, потому что, эти места уже были обещаны кому-то другому. Потому как машиномест в гараже было в разы меньше, чем квартир в доме. Но после того, как я уперся — зять решил переиграть, пообещав их уже мне. Причем, он, похоже, собирался меня развести, решив ограничиться просто обещаниями и подставив меня под разборки с теми, кому они их пообещали раньше. Мол, улетим — а там уж сами разбирайтесь. Но не на того нарвался…

— Хорошо, — хлопнул я по столу, — согласен. Тридцать тысяч рублей и остальное… — я старался не произносить вслух «доллары». Вряд ли их «слушают» — насколько я понял из разговора, «глава семьи» был из числа «людей искусства» — играл на вторых ролях в каком-то симфоническом оркестре, вследствие чего не обладал ни доступом к государственным секретам, ни особо ярким талантом. Так что он вряд ли был интересен «органам». Но, как говориться — береженого бог бережет, а не береженого — конвой стережет, — и начнем мы наши товарно-денежные операции с того, что вы освободите машиноместа, на которые я поставлю свои машины.

После этих слов Серафима Исааковна с зятем переглянулись крайне недовольно. А затем подруга Маргариты Львовны привычно поджала губы и отвернулась. Мол, сам рассказал про места — сам и выкручивайся… Зять вздохнул и вкрадчиво произнес:

— А скажите, Роман — у вас что есть две машины?

— Да — моя и жены, — твердо заявил я. Хотя на самом деле это было не так. Машина у нас была одна — та самая «Шкода», но я решил, что завтра же метнусь на авторынок в Южном порту и куплю любую тачку. Хотя бы и убитый вусмерть горбатый «запорожец». Деньги есть… После чего как можно быстрее оформлю на жену и сразу же поставлю на второе машиноместо. Застолблю, так сказать. Чтобы разборки «претендентов» на машиноместа прошли еще с зятем, а не со мной.

— М-м-м… а кем вы работаете? — этак уже с нотками уважения поинтересовался он. Нет, я по-прежнему оставался в его глазах «быдлом», поскольку, в отличие от него, не уезжал никуда из проклятого «совка», но уже перешел из категории, так сказать, «отстойного» в более высокую — «умеет устроиться».

— Писателем, — брюзгливо пробурчала Серафима Исааковна. — Фантастику пишет.

И на лице всей семьи тут же нарисовалось такое же брезгливое выражение. Типа — и с кем нам тут приходиться общаться…

Короче — сошлись на том, что после того, как я поставлю свои машины — они получат первый транш в пятнадцать тысяч рублей. Затем прописывают в свою квартиру меня, жену и дочку и получают оставшуюся сумму в рублях. А вот насчет передачи долларов вышел спор. Серафима Исааковна наставила на том, чтобы я передал деньги еще до их выписки из квартиры, а я не соглашался… Вот, хоть убей — не нравилась мне эта мутная семейка.

Наконец, после долгих споров пришли к такому решению — деньги я передам сразу, как они отдадут паспорта на выписку, но еще до того, как они их получат из паспортного стола. Это, конечно, не гарантировало отсутствие попыток махинаций, но заметно их осложняло. Им пришлось бы втягивать в это паспортисток, начальника паспортного стола, а, может, и кого-то повыше… Короче — геморроя бы сильно добавилось. Ну и, еще, сыграло роль то, что они уперлись и, буквально, встали насмерть. Так что я махнул рукой.

— Хорошо — согласен, — а затем добавил:- Но предупреждаю: если будет что-то не так — я позвоню в Шереметьево и сообщу, что вас стоит обыскать как можно более тщательно. И обосную почему. Мои деньги это, конечно, не вернет, но и вам они в таком случае не достанутся, А вот проблем заимеете выше крыши, — после чего безмятежно улыбнулся. На этом наши переговоры и закончились…

Глава 13

— Оу! Какая кухня огромная! И даже стол с буфетом есть! И-и-и-и… Ромка-а-а — я тебя люблю! — моя жена, визжа от радости, повисла у меня на шее. А я стоял и глупо улыбался, бережно поддерживая любимую. С таким животом, надо быть осторожнее…

Последние полгода высосали из меня все соки. Если честно — я откусил слишком большой кусок, но дошло это до меня лишь когда ситуация перешла в фазу — «свобода или смерть»… Поняв, что квартира бывшего замнаркома уплыла из их лапок работники КЭС минавиапрома закусили удила и атаковали меня по всем фронтам, решив не только, так сказать, «вернуть украденное», но и примерно наказать «вора». Люди же уже все распланировали, кому достанется квартира, чем и как этот человек будет расплачиваться — и тут на тебе… Так что на меня подали в суд. Причем, кроме гражданского производства против меня завели еще и уголовное, выдвинув обвинение в мошенничестве. Вследствие чего мне оставалось либо выиграть это противостояние, либо сесть в тюрьму… И обманули сами себя. Потому что не прижми они меня уголовным процессом к стенке — я бы, вполне возможно, плюнул на деньги и отступился. Несмотря на то, что долларов у меня больше не было. Все, что я успел скопить за время работы в Таллине — ушло подчистую. Ну так квартирка то была — ух! Вот я и решил не жадничать… Но уж больно эти процессы меня выматывали. Ну и, хотя доллары кончились, с рублями у меня ситуация, наконец, наладилась — вторая книжка продалась полностью, причем снова пришлось делать допечатку, а сейчас готовилась к изданию и третья книга цикла. Ну а под ее выход планировалось выпустить еще тысяч по пятьдесят допечаток первой и второй. Кроме того, мы заметно расширили ассортимент — нам удалось заключить договора еще с десятком наиболее тиражных писателей-фантастов на издание их книг, причем, как старых, уже когда-то выходивших, так и только написанных. И тиражи мы заложили очень хорошие. Вследствие чего наше крошечное издательство с десятком сотрудников по общему объему тиражей имело все шансы войти в топ-5 издательств страны. А то и в топ-3. И это обещало очень нехилые дивиденды… По первым прикидкам я имел нехилые шансы по итогам года стать вполне себе официальным миллионером. И хотя подоходный налог на «кооператоров» составлял шестьдесят пять процентов, на фоне моего общего заработка отданные за квартиру тридцать тысяч рублей — не смотрелись такой уж значимой потерей. Вот с долларами было сложнее. Взять их мне было просто неоткуда. Потому как после ухода из Минморфлота никаких заграничных командировок у меня более не предвиделось. А иным способом за границу в СССР по-прежнему было не попасть. Ходили слухи, что выездные визы вот-вот отменят, но даже если и так — ехать все равно было не на что. Валюту госбанк менял только организованным туристам — то есть ехавшим по путевкам «Спутника» и из расчета по полтора доллара в день. Путевки же распространялись строго через профсоюзные организации — то есть получить их могли исключительно работники предприятий и учреждений. Я же, уйдя из министерства, стал «вольным стрелком», то есть никому не нужным одиночкой. Покупать же с рук… Ну я ж, не «интердевочка» у которых была сплошь КГБшная «крыша». Вследствие чего им прощалось многое. Ну «типо прощалось». Так-то прижать могли в любой момент и по полной… Поэтому мне, пока, лучше не рисковать. И так на кооператоров направлены взгляды всех, без исключения, контролирующих органов. Вследствие чего малейший шанс «зацепить и прижать» будет реализован мгновенно… Но и эту потерю можно было пережить. В конце концов, с такими деньгами можно было подумать и о покупке кооперативной квартиры. Нет, настолько шикарную и просторную, как бывшая замнаркомовская, я купить бы не смог, но заиметь свое жилье получилось бы… Однако, граждане из КЭС минавиапрома сами поставили меня в условия, когда выбора у меня не было — или пан, или пропал.

В общем эта пара процессов — административный и уголовный давались мне нелегко. Слава богу я вовремя ушел «на вольные хлеба», вследствие чего у меня получалось оградить мою любимую от этих проблем. Потому что, вследствие того, что свою «рабочую нагрузку» я формировал и выстраивал самостоятельно, у меня получалось ходить на все эти суды тайком от жены. Не хватало еще ей волноваться в ее-то положении… Кроме того, помогло то, что деньги лежали именно на моей сберкнижке. Аленка даже не знала, что сумма наших сбережений уменьшилась ажно в четыре раза. Сразу после получения того огромного гонорара мы сразу сняли где-то десять тысяч — на жизнь и подарки. Потому что я тут же подкинул финансов всем родственникам — бабусе с дедусей, тестю с тещей, семье шурина, родителям и любимой сестренке. Ну и себя тоже не забыли. Например, съездили в речной круиз от Москвы до Астрахани… Почти сорок ушло на квартиру, потому что, кроме оговоренных выплат, пришлось изрядно доплатить не только за ускорение всех бюрократических процедур, но и за то, чтобы проследили насчет отсутствия разных «закладок» и подводных камней. С квартирой, кстати, никаких неожиданностей не случилось. Ну до того момента как в меня вцепились граждане из минавиапрома… Проблемы выявились с машиноместами. Но, благодаря «щедрому финансированию», их так же удалось разрешить еще до начала всех судов… Ну а еще десять — ушли уже за время судов. На адвоката. Слава богу мне подсказали весьма ушлого и беспринципного типа, специализировавшегося именно на имущественных спорах и-и-и… соответственно, на «звездных» разводах.

Кстати, в связи с этим произошел забавный казус. Мужик, похоже, имел привычку прежде, чем встречаться с клиентом — собирать о нем сведения (что меня, кстати, впечатлило). Так что на встречу он пришел в твердой уверенности, что ему предстоит именно бракоразводный процесс, связанной с изменой жены и моими претензиями к Муслиму Салгомаеву. Но, слава богу, к тому моменту «звезда» уже исчезла у нас с горизонта…

Дело в том, что в какой-то момент певец, устав ждать, пока осчастливленная его вниманием «пастушка» упадет в его объятия, решил форсировать события и лично прибыл к школе при полном параде и с огромным букетом. Зрелище было еще то — впечатлительные ученицы старших классов едва из окон не выпадали… впрочем, учительницы от них тоже не слишком-то и отставали. А у Аленки как раз в это время начался жуткий токсикоз. Ну и она, поняв, что проблему надо решать кардинально, собралась с духом и, выбрав момент, от души блеванула «галантному кавалеру» на лакированные туфли… после чего виновато потупилась и извинилась, попутно сообщив о причинах недомогания. Она у меня временами была могла быть той еще хитрюгой… Вот после оного афронта «золотой голос СССР» и исчез с горизонта. То ли расстроился из-за испорченных итальянских туфель, то ли оскорбился на то, что предмет его воздыханий после того, как такая «мегазвезда» как он столь явно обозначила свой интерес, решил не только не отказывать в близости собственному мужу, но еще и умудрился забеременеть от него.

Как бы там ни было — адвокат реально оказался ушлым, сумев каким-то чудом раздобыть бумаги о родстве между мной и Серафимой Исааковной, которое вполне допускало возможность прописки. Чем, вроде как, отвел от меня угрозу сесть за мошенничество… А потом произошло еще одно событие, благодаря которому все эти судебные перипетии окончательно разрешились к полному моему удовлетворению.

Все началось со звонка, прозвучавшего в квартире в тот момент, когда я собирался на очередное судебное заседание.

— Слушаю.

— Роман?

— Мм-м-м… да. Извините не узнал.

— Ну значит богатым буду! Это Пастухов.

— Борис Николаевич? — удивился я. Вот уж неожиданный звонок… — Рад слышать.

— Взаимно, Роман, взаимно. Сильно занят? Можешь говорить?

— М-м-м… ну если только коротко. Вы меня в прихожей застали. Убегаю по делам.

— Ну раз коротко — то ты как, сильно занят в четверг?

Я задумался, вспоминая свой график. Так, очередное судебное заседание у меня в пятницу, а в издательстве я должен появиться в среду. Там накопились кое-какие бумаги, которые я, как зицпредседатель Фунт, должен был подписать. Так-то основная нагрузка лежала на Вагифове, я лишь, так сказать, торговал лицом, да работал мальчиком на побегушках во все официальные конторы… потому как он пока пребывал в статусе госслужащего и опасался лезть на первые роли в коммерческой структуре. Но и уходить со своего поста ему так же было неразумно. Ибо наш коммерческий успех во многом был обусловлен именно тем, что Айхан Алиевич обеспечивал нас поддержкой со стороны Госкомитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Иначе бы нас уже давно сожрали. Советское чиновничество испытывало дикую классовую ненависть к «зажравшимся буржуям», стараясь если не уничтожить любые ростки частной инициативы, то, хотя бы, поиметь с них по полной. Для чего сначала требовалось создать кооператорам максимальные проблемы, чтобы потом за их разрешение выдоить «этих буржуев» по полной. Впрочем, и сказать, что кооператоры были исключительно невинными овечками, так же было нельзя…

— Вроде бы, нет. А что?

— Да тут намечается прием в посольстве Афганистана. А ты, насколько я помню, не только там отслужил, но и успел за время службы очень заметно отметиться.

— Афганистана? — изумился я. — М-м-м… я извиняюсь, но вы-то там каким боком?! Вас же, вроде, в Данию откомандировали, если я не ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — усмехнулся мой собеседник. — Но это дело прошлое. Я с прошлого года — посол СССР в Афганистане.

— О как! — не удержался я от удивленного возгласа. Потом задумался. — Борис Николаевич — давайте честно. Я вам зачем-то нужен или я там просто для массовости? Если последнее — то я пас. Своих дел много.

— Если честно — есть некоторые вопросы, которые хотелось бы с тобой обсудить.

— Со мной?

Из трубки послышался вздох.

— Рома, это не телефонный разговор. Но если вкратце — я знаю тебя как неравнодушного человека. Да и Николай Николаевич Огарков до сих пор вспоминает одного старшину, прямо на награждении резанувшего ему правду-матку. Напомнить кто это был? Поэтому я не думаю, что тебе нравится то, что твориться вокруг…

Я полупридушено хмыкнул. Опаньки! Ни хрена себе заявочки… Пастухов, между тем, продолжил:

— Так что, если ты можешь — подходи в четверг к шестнадцати часам на Поварскую сорок два. Там и поговорим, — после чего положил трубку. Я сел и вытер выступивший пот. Это что меня в ГКЧП что ли собираются вербовать?! На хрен, на хрен такие перспективы. Эти игры — строго без меня…

Но, поразмышляв, я решил не пороть горячку и сходить пообщаться. Пастухов, вроде как, к ГКЧП отношения не имел. Да и Огарков тоже. Не просто же так Пастухов упомянул его в разговоре… Да и вообще — насколько я помнил, Огаркова в моем, так сказать, прошлом будущем, оценивали очень высоко, считая среди позднесоветской военной элиты едва ли не самым умным и образованным. Да и не того полета я птица, чтобы меня в ГКЧП тянуть. Даже и не птица вовсе, а так — червячок. Если вообще не микроб. И чем я мог их заинтересовать? Так что сходим, посмотрим…

Прием в посольстве оказался весьма унылым мероприятием. Перед нами выступил афганский посол, потом Пастухов, после чего несколько присутствующих были облагодетельствованы почетными грамотами, одна из которых, к моему удивлению, досталась и мне, а затем всех пригласили на фуршет, накрытый в соседнем помещении. Меня же отозвал Пастухов.

— Ну что — пошли, познакомлю тебя с очень интересными людьми. Хотя одного из них ты и так знаешь.

В комнате, куда он меня привел, сидело трое. Причем знал я из них как выяснилось, ажно двоих. Одним из них был, естественно, маршал Огарков, а вторым — Евгений Максимович Примаков. В отличие от маршала с ним лично я никогда не встречался — ни в этой, ни в прошлой жизни, но всегда уважал. За ум, волю и способность к поступкам. Один его «разворот над Атлантикой» чего стоил… Третий явно был из людей того же калибра, поскольку чувствовал и вел себя в столь представительной компании вполне свободно. Но ни его лицо, ни имя мне ни о чем не говорили. А фамилию он не назвал…

— Ну здравствуй, здравствуй старшина, — довольно тепло поприветствовал меня Огарков. — Вижу — заматерел.

— Ну не так что бы очень, товарищ маршал… — не согласился я, рефлекторно вытягиваясь.

— Да не тянись ты, не в строю, — добродушно махнул рукой Огарков. — Садись вот, знакомься. Слева от тебя — Евгений Максимович, а справа — Евгений Петрович. Так что, можешь загадывать желание, — он хохотнул…

Некоторое время мы вполне мило общались… ну как мило — на самом деле меня буквально выпотрошили, узнав практически всю подноготную — кто я, откуда, взгляды, привычки, отношение к происходящему в стране, текущие настроения, склонности. Ну, насколько это можно было сделать именно с помощью вопросов. Причем, сделано это было совершенно без стеснения. Как будто я сам напросился на эту встречу, причем еще и долго уговаривал, чтобы меня приняли. Так что под конец я реально разозлился. И решил напрочь поломать им этот вот совсем не нравящийся мне разговор:

— Знаете, мне тут анекдот забавный рассказали: Ротшильд решил заказать себе парадный потрет. И для его написания обратился к самому дорогому художнику современности — Сальвадору Дали, заплатив ему чертову кучу денег. Когда он пришел за заказом, Дали выкатил ему холст, на котором была нарисована кривая рожица в детском стиле. Ну знаете — точка, точка запятая, минус, рожица кривая… и так далее. Когда изумленный Ротшильд спросил его: «Что это?». Дали невозмутимо ответил: «Ваш протрет». «Вот это?! Но я же совершенно не похож!», «Ну, я художник — я так вижу…», — тут я сделал паузу, дожидаясь пока Примаков, Огарков и этот самый Евгений Петрович рассмеялись. Скорее вежливо и слегка недоуменно, чем весело. После чего я продолжил:

— Так вот, я должен заявить, что я тоже… писатель-фантаст. И вот в настоящий момент обдумываю одну фантастическую книгу. Из, так называемой, фантастики ближнего прицела. Есть такой поджанр. Раньше в нем писали о подземных тоннелях через весь континент, базах на Луне, подводных городах, будущем полете на Марс… а вот я хочу попробовать написать текст о том, что нас ждет в ближайшей перспективе в нашей стране. Кстати, могу поделиться некоторыми наметками сюжета. Интересно?

Огарков с Примаковым переглянулись после чего посмотрели на Евгения Петровича. Тот молча кивнул. И я начал:

— Итак, первой от СССР отвалиться Прибалтика. И удержать ее не получится.

— Почему вы так думаете? — тут же подобрался Евгений Петрович.

— Почему что?

— В смысле?

— Ну почему «первой»? Почему Прибалтика? Или почему не получиться удержать?

— Все… но начните с последнего.

— Ну что ж… потому что работа над тем, чтобы оторвать Прибалтику от СССР вышла на завершающую стадию. Там УЖЕ есть все, чтобы это сделать — готовые лидеры, настропаленные массы, завербованные силовики из местных, даже сакральные жертвы подготовлены.

— Вот как? И вы знаете кто?

— Нет. Да и персоналии абсолютно неважны. Как только Москва попытается сделать что-то — ну там ввести войска или объявить военное положение — на улицы будут выведены сотни тысяч, а то и миллионы людей и среди них точно найдутся такие, которые погибнут либо от пуль, возможно даже «неизвестных снайперов», либо будут раздавлены гусеницами танков. Даже если все они будут предельно осторожны… А затем представьте, во что превратятся их похороны! Аналогии с Польшей не просматриваются? — я сделал паузу. — Дальше продолжать?

— Не надо, — Евгений Петрович покачал головой. Волнения в Польше начались еще в начале восьмидесятых. А сейчас там уже все подошло к своему закономерному итогу. Оппозиционный профсоюз «Солидарность» сформировал первое посткоммунистическое правительство Польши, а лидер профсоюза — бывший электрик гданьской верфи Лех Валенса вовсю рвался к президентскому посту. Так что к настоящему моменту насчет этой страны уже ни у кого не оставалось никаких иллюзий. — Вот интересно, как у вас появились такие мысли?

— Ну так я ж вам говорил, что продумываю сюжет новой фантастической книжки, — усмехнулся я. — А если серьезно — есть на западе человек по имени Джин Шарп. Он все это описал еще в 1968 году в своей диссертации, которую защитил в Оксфордском университете.

Взгляд Евгения Петровича превратился в кинжал. И я его понимал. Откуда советский человек мог узнать о том, что написано в диссертации, защищенной в Оксфордском университете? Да она не факт, что имелась даже в закрытом отделе Ленинки! Так что я поспешно продолжил:

— Но я узнал об этом из его трехтомной книжки под названием: «Политика ненасильственных действий», напечатанной в семьдесят третьем году. Она написана как раз на основе его диссертации. Он об этом пишет в предисловии.

— И где же вы ее взяли?

— А в Хельсинки, в книжном магазине, во время служебной командировки, — безмятежно улыбнулся я. На самом деле впервые я прочитал ее еще в своей прошлой жизни в две тысячи девятом, скачав из интернета. В тот момент я как раз работал над очередной «альтернативкой»… Но и насчет покупки в книжном магазине Хельсинки я тоже не соврал. Я там действительно покупал по одной-две книги практически каждую командировку. Специально чтобы практиковаться в письменном английском. Я же собирался после открытия страны завоевывать англоязычную аудиторию! Так что осваивать современный письменный английский мне было жизненно необходимо… Вот во время одной из командировок мне и попался этот трехтомничек, который я купил с огромным удовольствием. Причем, не столько чтобы попрактиковаться в английском, сколько чтобы просто освежить в памяти. Ну и вообще иметь под рукой. В конце концов, в ближайшие тридцать лет многие процессы в мире будут развиваться строго по ней… Все трое переглянулись. Потом Евгений Петрович вздохнул и махнул рукой.

— Хорошо — продолжайте.

— Почему Прибалтика — по большей части я уже сказал. Там все готово. Даже уже и политически оформлено — все эти «Саюдисы», Народные фронты, то есть имеются те, кто может и возглавить людей, и подхватить упавшую власть. Причем там они пользуются огромной популярностью среди наиболее активной части общества. И, что самое провальное для союзной власти — их поддерживают не только местные, но и существенная часть живущих там русских… — я уткнул взгляд в Евгения Петровича. — Если вас интересует откуда я все это знаю — то до лета восемьдесят восьмого я работал переводчиком в Эстонском морском пароходстве и жил в Таллине. Или, как это сейчас стали писать — Таллинне. А после, до февраля этого года — в министерстве морского флота СССР. И меня, по старой памяти, регулярно посылали в Прибалтику в командировки. Так что, уж извините, как все это росло и развивалось — я наблюдал своими глазами. Да и друзей-приятелей, у меня там до сих пор много. Поэтому то, что происходило после моего отъезда, мне тоже рассказывали в красках… Ну а почему первой — потому что этот процесс на одной Прибалтике отнюдь не остановиться. Потому как под страну, еще в момент ее образования, была заложена бомба, которая НЕ МОГЛА не рвануть. Рано или поздно, так или иначе. Да-да, я говорю о том самом пункте «вплоть до отделения». А также о том, что по ее телу были проведены НАЦИОНАЛЬНЫЕ границы, ровно по которым как раз все и разваливается… Более того, уверен — в самой России тоже найдется минимум пара-тройка субъектов, которые попытаются под шумок «выбрать свободу». Например, Чечня или Татарстан. И, я уверен, что как минимум один из подобных субъектов нам придется по серьезному давить. То есть вводить войска, стрелять из танков, пушек, проводить бомбардировки — и так далее.

Сидевшие напротив меня люди переглянулись, и я заметил, что в их глазах замелькали насмешки. Ну-ну… я знал, что довольно скоро они припомнят этот разговор. Впрочем, сейчас рассчитывать на какую-то иную реакцию тоже было глупо. Ну кто я для них — экзальтированный сопляк творческих наклонностей…

— И что же в таком случае следует делать? — несколько вальяжно обратился ко мне Евгений Максимович. Мол, мели Емеля — твоя неделя.

— Да ничего уже сделать нельзя, — вздохнул я. — Увы — страна точно развалится…

— То есть ни армия, ни КГБ даже пальцем не пошевелят, чтобы… — уже откровенно насмешливо начал Огарков.

— Они просто все просрут, увлеченные интригами конкурирующих группировок, — пожал я плечами. — Там же все как пауки в банке — неважно, что страна проиграет, главное чтобы конкуренты не выиграли! К тому же… — я сделал паузу и продолжил этак вкрадчиво:- А СССР сможет выжить при полном международном эмбарго? Вот при совсем полном. С отказом от покупки нашей нефти. С полной остановкой торговли зерном. С разрывом любых поставок, в том числе комплектующих для промышленности. Причем, не только с Запада, но и из бывших стран соцсодружества — той же Польши, Венгрии или Чехословакии. Вот, скажем, если та же Венгрия откажется продавать нам автобусы и запчасти к ним — как скоро встанет общественный транспорт в крупных городах? Неужели кому-то непонятно, что они уже — все, совсем не наши. И, чтобы понравиться новым хозяевам, будут готовы даже «вырвать себе глаз, чтобы у тещи был зять кривой». Ну в расчете на будущие преференции.

Тут в разговор вступил нахмурившийся Примаков.

— Не порите ерунды, молодой человек! Международная торговля — крайне тонкое и сложное дело, и она абсолютно взаимозависима. То есть покупатель зависит от продавца не менее, чем продавец от покупателя. Любой разрыв заключенных договоренностей, очень больно ударит по инициатору подоб…

— Даже если я на кону будет возможность уничтожить СССР без опасности вляпаться в глобальную атомную войну? — оборвал его я, саркастически прищурившись. — Более того — я вам гарантирую, что все это будет обставлено, как вынужденная реакция на волю самих народов этих стран. Потому что после того, как по ИХ телеканалам покажут блестяще, как они это умеют — Голливуд же под боком… отредактированную картинку с раздавленными гусеницами танков мозгами какого-нибудь Ринкявичуса или Пятса, те же самые трудящиеся европейских стран и США, про солидарность с которыми нам так все это время упорно твердили, в едином порыве будут буквально требовать от своих правительств примерно наказать «зарвавшихся тоталитаристов»! Ну или какое они нам там еще придумают негативное «погоняло». Причем, сделать это, не считаясь ни с чем. И они это сделают! Даже если у них из-за этого на какое-то время и разразиться кризис… Потому что западная экономика не просто сильнее нас. Она еще и привычна к кризисам. К шоку. Сколько их уже было после войны только крупных? Три? Четыре? К тому же мы ни по одной позиции не являемся для них незаменимым поставщиком или покупателем. Нефть — саудиты с удовольствием нарастят поставки. Я думаю, резервы и по добыче, и по транспортировке у них имеются… А если этого недостаточно — американцы просто разрешат европейцам снять эмбарго с Ирана. В США аятоллы поставлять нефть сами не будут, а вот в Европу танкеры отправят с удовольствием. Куда продать зерно американцы — тоже найдут. Например, вбросят чуток субсидий и продадут в Египет или Африку. Все равно же туда идет гуманитарная помощь по линии ООН. Вот ее и увеличат, заодно еще и улучшив свой имидж. Ну как же — вот вам реальная забота о голодающих. К тому же это ненадолго — СССР развалится, и можно будет не только вернуть свое с лихвой, но и заработать на порядки больше, — после чего усмехнулся. — Ну как вам мои наброски?

В комнате повисла какая-то странная тишина. Напряженная и-и-и… ошеломленная что ли. Я, даже, немного испугался. Эти люди, несомненно, обладавшие куда более подробной и намного более обширной информацией, похоже, до сего момента как-то даже не задумывалась над ней под подобным углом. Нет, оно понятно — довлеет дневи злоба его. У людей такого уровня множество текущих проблем, обязательств и зон ответственности, которые требуют внимания и действий практически в режиме нон-стоп. Вот люди и погружаются в текущую рутину, частенько долго не замечая ключевых изменений. Помните притчу о том, как варить лягушку: есть бросить ее в кипяток — она тут же выпрыгнет, а вот если положить ее в теплую, приятную водичку, а потом медленно повышать температуру, то она не заметит как сварится. Вот нас всех и варили… А «наверху» повышения температуры не замечали. Ну, или, если кто и замечал, то не считал этот процесс особенно опасным. Не война же! А в то, что времени уже нет, и точка невозврата пройдена — просто не верили. Против Гитлера выстояли, атомного паритета достигли, а тут— пф! Лучше закончим интригу, которая чутка подвинет Егора Кузьмича со товарищи и, наоборот, продвинет Максима Игнатьевича. Вот это действительно важно…

— Хм, и как же в вашей книжке планируется со всем этим справиться? — после почти пяти минут молчания спросил Евгений Петрович. Я пожал плечами.

— Да никак. В моей книжке страна развалится. И этого не избежать. А вот смягчить последствия развала и дать чуть более удачные исходные позиции для последующего возрождения мои герои попробуют.

— Вот как? И какие же?

— Во-первых, вернут в Россию Крым. А также передают ей населенные русскими северные области Казахстана. Через референдумы.

— И вы думаете, что Крым проголосует за присоединение к России? — скептически усмехнулся Огарков. — Вот так вот возьмет и уйдет от богатой Украины?

— Так надо сделать ее менее богатой, — пожал я плечами. — Насколько я помню цифры статистических сборников — Украина имеет дотации из союзного бюджета. Не столько, конечно, сколько Грузия, в бюджете которой из четырех рублей — три союзных, но процентов десять-пятнадцать точно. А у России, наоборот, с каждого заработанного рубля отнимают тридцать пять копеек — которые как раз и идут на эти дотации… Вот мои главные герои и введут, так сказать, полный хозрасчет в рамках государства. Все в рамках текущих требований. Раз уж все равно республики не удержать…

Взгляды всех присутствующих посуровели, и я, вскинув руки, напомнил:

— Я же про книжку! — после поспешно продолжил:- Плюс они еще учредят новую союзную республику в Прибалтике. Пока не придумал какую — Земгалию или Латгалию. А может и обе сразу. Главное, чтобы она появилась за счет не менее чем парочки этих лимитрофов. Чтобы если уж выходили — то с проблемой на шее. И пусть потом грызутся между собой, — я ухмыльнулся. — Англичане регулярно так делали в своих колониях. А сейчас они активно учат нас жизни. Вот мы и поучимся… — я сделал паузу и продолжил:- Затем объединить Южную Осетию с Северной, оставив эту объединенную республику в составе России.

— Это-то зачем?

— Да есть в Грузии один русофоб, который вот-вот придет в ней к власти — Звиад Гамсахурдия. Сейчас он рядиться под демократа и защитника свободы, но, по сути, тот еще фашист. Как придет к власти — так тут же начнет давить всех негрузин. При полной поддержке всего братского грузинского народа! Так что и осетинам, и абхазам скоро туго придется…

— Но вы же понимаете, что это спровоцирует…

— Да они нас все равно будут ненавидеть, — ухмыльнулся я, — так пусть хотя бы за дело, — после чего продолжил:

— Далее — ГДР мы сдадим. Вот просто сольем. При нашем нынешнем лидере другого не получиться. Его разведут как ребенка… Но вот содрать с немцев денег за объединение Германии можно. Миллиардов двести. А то и больше. ПОКА еще можно… Но брать нужно не деньгами — при распаде страны такое начнется, что деньги просто без пользы испарятся, а, так сказать, натурой. Например, пусть они нам построят военные городки для военных, выводимых из Германии. Причем, городки они должны строить полностью сами. Их, немецкими строителями из их, немецкого кирпича и бетона, по их, немецким стандартам. Наши только песок и вода. Иначе, как начнется развал — все остановится. А насчет мест размещения — во-первых, однозначно — Россия, во-вторых… осколку страны, пусть и самому крупному, точно не потянуть армию прежних размеров. Так что места дислокации надо выбирать с учетом того, чтобы после сокращения армии эти городки не превратились бы в заброшенные мертвые поселки, а стали базой для каких-нибудь новых производств. Да и вообще лучше строить не отдельные военные городки, а просто кварталы на окраинах каких-нибудь райцентров. Заодно можем и раскрутить немцев на то, чтобы они, скажем, центральные площади этих райцентров подремонтировали, связь наладили, те же телефонные станции построили, освещение обновили, дороги отремонтировали по своим стандартам… В это, кстати, тоже стоит вложиться. В конце концов, на данный момент немцы строят самые лучшие дороги в Европе. Пусть и у нас парочку построят. Чтобы, так сказать, задать отраслевой стандарт. Скажем, Ленинград-Москва-Воронеж-Краснодар-Сочи и Москва-Нижний Новгород-Казань-Свердловск они вполне смогут построить. А это резко повысит инфраструктурную связность, минимум, половины населения и до шестидесяти процентов экономики, — я мечтательно вздохнул. — Эх, Москву бы еще перестроить. А то и пяти лет не пройдет как она в таких пробках встанет, что от Ленинского проспекта до проспекта Мира в час пик по Садовому кольцу четыре-пять часов на машине телепать придется… — я ничуть не преувеличивал. Было у меня подобный опыт как раз где-то в девяносто третьем. — Но, увы — тут полный непроханже. Когда начнется развал — за дорогущую московскую землю такие схватки начнутся, что если немцы туда и всунутся — у них всех бульдозеристов из автоматов расстреляют, а все экскаваторы и грейдеры из гранатометов! Ну да ладно… Еще необходимо продавить юридически обязывающий договор с США о том, что из Германии выведены будут ВСЕ войска. И наши, и их. И с НАТО — о том, что после этого оно не сдвинется восточнее тех мест, где они дислоцированы в настоящее время. И ни одна страна, расположенная восточнее, чем нынешняя восточная граница НАТО, туда не будет принята… Ну не нужны нам американские F-16 или европейские «Торнадо» забазированые в Тапе или Хаапсалу! — при этих моих словах я заметил, что Огарков вздрогнул, поэтому постарался обезоруживающе улыбнуться. Мол, ну фантаст я, придумщик — что с меня возьмешь…

Примаков криво усмехнулся.

— И вы считаете, что договора…

— Да нет, конечно, — снова перебил я его. — Как только СССР рухнет, этими бумажками можно будет просто потереться. Но вот потом, когда Россия начнет возрождаться — за грубое нарушение подписанных договоров можно что-то поиметь. Немного. Но хоть что-то… а вот если такой бумаги не будет, а будет только бла-бла-бла — то даже и в туалет сходить не с чем будет.

В комнате снова установилась напряженная тишина. Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок, пытаясь осознать, что только что натворил и чем это для меня обернется. Ну вот кто меня за язык тянул, идиота такого… А затем вновь раздался голос Евгения Петровича.

— А как в вашей книге будет действовать руководство РСФСР? Какую роль вы отводите им?

Я тихонько вздохнул. И что говорить? А-а-а… как говорится: сгорел сарай — гори и хата!

— В моей книге руководство РСФСР — пьянь и предатели. Но, в отличие от руководства СССР, захватить власть и удержать ее они сумеют. А также, во многом, кстати, благодаря отсутствию вот этого самого «до выхода из состава» и сохранить страну от развала. Россию, я имею ввиду, а не СССР. Ну и сыграют огромную роль в дискредитации всех тех лозунгов, под которыми и будет развалена большая страна… Так что их роль будет не только отрицательной, но и в чем-то положительной. Хотя их личности вызывают у меня откровенную тошноту… — после этой моей сентенции все опять на некоторое время замолчали, после чего Примаков задумчиво произнес.

— А что — интересная книга получается. Я бы почитал… — и развернувшись ко мне, заявил:- Мы готовы помочь вам с ее изданием. Правда, ограниченным тиражом… но, могу заверить — в гонораре вы точно не потеряете.

Я вздохнул.

— Увы, в ближайшее время сесть за нее никак не получиться.

— Вот как? — заинтересовался Евгений Петрович. — И почему же?

— Весь в судах. Дело в том, что моя четвероюродная тетя… по дедушке, который, увы, погиб еще в войну, но фамилию которого я как раз и ношу, эмигрировала с семьей в Израиль. А в свою московскую квартиру прописала меня. Но, как выяснилось, квартира находится на балансе минавиапрома. И сейчас меня изо всех сил стараются из нее выкинуть.

— Хм, ну с этим, я думаю, мы сможем вам помочь, — снисходительно произнес Евгений Максимович. — Пиши адрес.

Я пожал плечами, мол, раз так — я точно не откажусь, и, достав ручку, быстро начеркал адрес на салфетке. Примаков взял салфетку, прочитал, хмыкнул и передал Евгению Петровичу. Тот так же прочитал и покачал головой.

— Сталинская высотка на Котельнической? Богатая у тебя тетушка была… Ладно — не волнуйся. С этим от тебя отстанут. Как скоро ты сможешь подготовить рукопись?

Я задумался.

— Думаю месяца за два.

— Месяц, — жестко произнес Евгений Петрович. Я отрицательно мотнул головой.

— Не успею — подбор материалов по истории главных героев, проработка сюжетных ролей, диалогов… нет никак не меньше двух. А может и больше!

Евгений Петрович раздраженно нахмурился, но тут снова вмешался Примаков, примирительно заявив:

— Насколько я знаю — перед началам работы над книгой обычно пишется синопсис с изложением основных сюжетных ходов и событий. Что-то такое страниц на сорок-пятьдесят за месяц сможете сделать?

— Ну, такое, вероятно, да… — задумчиво кивнул я. И на этом наш разговор закончился.

Домой меня подбросил Пастухов, все время разговора тихонько просидевший в сторонке. Когда мы уже подъезжали к Рюмину переулку, я попытался осторожно выяснить — а что за «смотрины» мне тут устроили? Борис Николаевич, все дорогу над чем-то усиленно размышлявший, в ответ на мой вопрос сначала недоуменно уставился на меня, а потом махнул рукой.

— Да была мысль выдвинуть тебя в депутаты Съезда народных депутатов РСФСР.

Я ошалело уставился на него.

— Э-э-э… зачем?

Пастухов раздраженно дернул щекой.

— Там некоторые слишком большую силу набрали… сейчас собираем голоса, чтобы они много о себе не мнили!

Хм… понятно, хотели сделать из меня типичного «заднескамеечника», как таких депутатов называют англичане. Но почему меня? Да и как? Выборы же уже прошли… О чем я и спросил.

— Да там довыборы планировались по некоторым округам… а у тебя «анкета» очень представительная — и олимпийский чемпион, и Герой Советского союза, и писатель популярный. Да еще и американцы, вроде как, твоими книжками заинтересовались. Так что со всех сторон — красавец…

— Американцы? — удивился я.

— Ну да. У них сейчас, все, что с нами связано — довольно модно, так что на этом можно неплохо заработать. А у тебя в настоящий момент очень солидные тиражи. Для них же это — лучшая характеристика.

Опачки! Я собирался выходить на американский рынок и уже начал кое-что для этого предпринимать, но отсутствие возможности выехать за границу связывало меня по рукам и ногам. Сейчас ведь еще никакого интернета нет. Если только самые зачатки в самих США… Так что ни скинуть рукопись на «мыло», ни, даже, просто написать туда же письмо — не получится. Да я даже почтовых адресов американских или английских издательств не знаю! Поэтому основные свои действия в этом направлении я планировал на те времена, когда с выездом станет намного легче. Но если они сами на меня выйдут…

— А откуда сведения?

— Да они на Комитет по печати вышли. Тебе оттуда должны вот-вот позвонить. Мне же сообщили по старой памяти, потому что помнили, что мы с тобой близко общались…

Я расплылся в довольной улыбке. Новости хорошие — так что будем ждать звонка. А вот интересно, почему мне Вагифов-то ничего не сказал? Или просто пока разговоры идут не на его уровне… Но вот в депутаты мне категорически не хотелось.

— М-м-м… Борис Николаевич, — осторожно начал я. — Понимаете, я как-то… ну-у-у… не вижу себя в политической деятельности… так что…

— Да об этом забудь пока, — отмахнулся Пастухов. — Пиши «синопсис».

— Да, конечно… — вздохнул я, кляня себя за невоздержанный язык. Ну вот какого черта я вылез? Знал же, что ничего изменить невозможно… а с другой стороны может что-то и получится. Вторжение в Афганистан-то каким-то боком перенесли на «после олимпиады». Да и войска оттуда вывели здесь считай на полгода раньше — осенью восемьдесят седьмого. Плюс потери, возможно из-за изменения подходов — тот же Ахмад-шах Масуд уже несколько лет как вице-премьер правительства ДРА, получились, считай, в два раза уменьшить. В моем старом прошлом они были то ли тринадцать, то ли пятнадцать тысяч человек — я точно не помнил, а здесь получилось чуть меньше семи… Так что — кто его знает, что закончится мой сегодняшний спонтанный спитч? Вдруг он запустит какие-то внутренние процессы, которые приведут к чему-то полезному. Или просто придаст больше силы тем, что уже идут. Ведь любое принимаемое решение всегда имеет как сторонников, так и противников. И вполне возможно, что кто-то из моих собеседников, под влиянием моих заявлений, решит поглубже изучить аргументы своих оппонентов, а потом раз — и переметнется к ним. Ну, или, наоборот, приложит куда больше сил дабы отстоять позицию, к которой ранее присоединился исключительно по аппаратным соображениям… Я тихонько вздохнул. Главное — чтобы только хуже не стало.

За «синопсис» я засел уже на следующий день. А еще через три дня — в понедельник, на очередном судебном заседании представитель истца деревянным голосом заявил, что отзывает свой иск и более не имеет ко мне никаких претензий…

— Ром, а как мы все это обставлять будем? Тут же такие площади, а мебели, кроме кухни, как-то не очень… — робко поинтересовалась Аленка. Ну да — я привел ее знакомится с нашим новым жилищем только после того, как закончилась судебная эпопея. А зачем ее раньше было волновать? А ну как ничего не получилось бы? На хрен мне нужны подобные разочарования для беременной жены! И с мебелью здесь действительно были серьезные проблемы. Серафима Исааковна с зятем перед отъездом продали все мало-мальски ценное и достойно выглядевшее. От посуды и мебели и до половиков. Только древний и изрядно потасканный набор кухонной мебели образца пятидесятых годов с громоздким буфетом, столом и колченогими стульями и остался. Но у нас и такого не было.

— Как-как… — усмехнулся я, — сядешь в машину и поедешь по московским комиссионкам. Деньги есть — так что что-нибудь да купишь.

— Ро-ом, — Аленка прижалась ко мне и, как ласковая кошечка, потерлась щекой о мою грудь. — А можно я на новоселье Изабель приглашу?

Глава 14

Я открыл дверь и шагнул внутрь прихожей… а в следующее мгновение резко пригнувшись ушел влево, прикрывая вскинутыми руками голову. Стоящий на стремянке дородный дядя с весьма впечатляющи пузом, перевешивающим через ремень, зыркнул в мою сторону недовольным взглядом и сердито пробурчал:

— Attention, Monsieur! Et je suis désolé[16].

— C'est bon, vous ne m'avez pas touché[17],- пробормотал я, опасливо косясь на гнутую балку, едва не засветившую мне по башке, и с сомнением приглядываясь к дальнейшему маршруту. Протиснусь ли? Ремонт в квартире — дело такое. Никогда не знаешь — что и откуда прилетит…

После того, как первая половина года вымотала меня судами и ошеломила неожиданными встречами, вторая половина, неожиданно, прошла относительно спокойно. Я дописал и отправил «синопсис», после чего все затихло. Ни Пастухов, ни кто другой из той компании, с которой я, так сказать, имел честь пообщаться в афганском посольстве — меня более не беспокоили. Даже хоть сколько-нибудь обещанных денег не заплатили. Впрочем, книжку-то я пока еще не написал, а гонорар мне обещали, вроде как, после ее выхода. Да и не нужны мне они. Лишь бы больше не трогали… Потому как деньги у меня имелись. Да и в ближайшем будущем проблем с ними не предвиделось. В июне пошла в продажу очередная, четвертая книжка цикла, плюс запустили в печать допечатки трех первых. Кроме того, в нашем с Вагифовым издательстве сейчас активно готовились к изданию все мои ранее вышедшие книжки, а также с десяток фантастических романов других писателей — от братьев Стругацких с Киром Булычевым и до Балабухи с Войскунским. А еще я разыскал в Днепропетровске молодого, но очень перспективного автора Василия Головачева и предложил ему так же издаться у нас. Это была моя дань нашей долгой дружбе в моей старой реальности… Он, конечно, и сам раскрутится, но с публикацией в нашем издательстве это точно произойдет пораньше. Я вообще собирался разыскать всех своих старых друзей по, так сказать, «фантастическому творчеству» и помочь им раскрутиться пораньше. Ну если получится, конечно. Потому что человек «выстреливает» не только потому что обладает неким природным талантом (хотя без него, конечно же, никуда), но и благодаря тому, что к моменту «выстрела» у него уже накоплен жизненный опыт, он прошел через неудачи и победы, осмыслил и первые, и вторые, благодаря чему избавился от лишнего и отточил успешное… Иначе «выстрел» может получится холостым, и вместо лишнего десятка талантливых книг мы получим очередного неудачника, не справившегося с обрушившейся на него славой и просравшего все предоставленные возможности. Так что я собирался делать все осторожно, не слишком опережая события. И, в первую очередь, просто чуть больше «делиться деньгами». То есть выплачивать мужикам несколько более высокие гонорары. Ну чтобы побудить будущих знаменитых писателей больше внимания уделять творчеству и предоставить им возможность чуть меньше думать о «хлебе насущном»… Это было вполне возможно, потому что доходы издательства все росли и росли. Так, например, мы смогли всем, с кем уже заключили договора, выплатить полные авансы, рассчитанные, в отличие от практики советского книгоиздания, исходя из планируемых тиражей. Что, кстати, изрядно подняло мой авторитет в среде писателей. Потому, что я, внезапно, оказался в числе «распределителей благ». Ибо такие гонорары, как в нашем кооперативном издательстве, не платили больше нигде! Эх, как было бы хорошо если бы все это так длилось и далее. Но увы, на страну неудержимо, как каток, накатывался девяносто первый год…

Впрочем, у меня лично, как у писателя, ситуация складывалась вполне себе хорошо. Потому что, кроме всего прочего, наконец-то, сдвинулись с места дела и с зарубежными публикациями. Первыми, как уже упоминалось, были американцы. Представитель издательства «Ace Books», вышел на контакт буквально на следующий день после той знаменательной встречи, по окончании которой Пастухов и сообщил мне об их интересе… Это издательство было весьма именитым. В нем публиковались такие гении и корифеи как Роджер Желязны, Урсула Ле Гуин, Уильям Берроуз, Филипп Дик, Ли Брэкетт. Так что я снова попал в очень хорошую компанию… Наш первый договор оказался весьма скромным — и по планируемым тиражам, и по сумме гонорара. Ну да это было объяснимо. Мало ли что я тут тиражный автор — а как оно там повернется в США? Но зато мне удалось договорится, что они, через свое агентское бюро, помогут мне связаться с американскими писателями-фантастами. Так что сейчас я поспешно оформлял заграничный паспорт. Слава богу, с выездными визами ситуация теперь стала намного проще — их теперь, считай, штамповали почти по запросу… но зато изменилась ситуация с обменом валюты. По официальному курсу теперь никому ничего не меняли, да и по, так называемому, коммерческому — обмен так же был очень ограничен. Так что ехать было не с чем… Но после заключения договора с американцами деньги на поездку у меня появились. Вследствие чего я планировал в ближайшее время прокатиться по любезно предоставленным мне американцами адресам и выпросить у уважаемых мэтров право на издание их книг на русском языке. Ну у кого получиться… А слово «выпросить» было использовано потому, что заплатить внятные по их меркам деньги мы западным авторам просто не могли. Не с чего было. Опять те же проблемы с обменом валюты. Да что там говорить если даже большую часть моего собственного гонорара с зарубежных контрактов по-прежнему забирал ВААП. Что мне категорически не нравилось. И ладно бы эти, прямо скажем, украденные у меня деньги пошли на какое-нибудь благое дело — завод там какой купили или, хотя бы, на перестройку МКАДа потратили. Так ведь хрен там — все просто разворуют! Ибо десятилетие «большого хапка» уже началось. Заводами, шахтами и портами воровать будут, а не жалкими тысячами долларов! Цены тоже потихоньку стали ползти вверх, правда пока еще на рынках и в комиссионках, но купить что-то относительно свободно теперь стало возможно только там. В государственных магазинах покупателей встречали пустые прилавки.

И люди теперь заходили туда только что бы «отоварить» талоны. Зато в Москве с большой помпой открылся первый в стране «McDonald’s», в который выстраивались реально километровые очереди…

Вот такая «загогулина» получилась, как говаривал ныне бешено популярный Ельцин. От черной икры в детском саду через очереди за колбасой и до «полного отсутствия всякого присутствия» в магазинах. Потому как даже если в госторговлю что-то и поступало, оно мгновенно оказывалось отнюдь не на полке магазина, а все на том же рынке. Причем, Москва еще более-менее держалась, просто в разы увеличились очереди, а вот в нашем родном городке талоны ввели аж на два десятка товарных позиций — от мыла и стирального порошка и до сахара с водкой.

Впрочем, насколько я помню, Москве этого тоже не избежать, и талоны в ней тоже вскоре появятся.

Что, кстати, только усугубляло ситуацию. Потому что талоны люди старались «отоварить» полностью. До конца. Даже если какой-то из товаров или продуктов им в данный момент не требовался. Пусть постоит на полке — авось пригодится. Что лишь усиливало дефицит… Я помнил, что когда отец в прошлой жизни забирал в конце девяностых из Новомосковска свою мать — мою бабушку, ему пришлось выбросить на помойку и раздать по соседям около двадцати килограмм перловки, килограмм шесть хозяйственного мыла, манку, крупу, девять килограмм отсыревшего стирального порошка и еще туеву хучу всего, закупленного как раз в процессе «отоваривания» талонов.

Поэтому, несмотря на то, что после американцев на горизонте замаячили еще и немцы с французами, переговоры с ними я пока не форсировал. В какой-то момент ВААП ведь должен умереть? Ну вот и подождем до того момента…

— Привет! — я сумел завершить квест по успешному проникновению меж балок, конструкций и распиханной по углам мебели, наконец добравшись до кухни, где «укрепилась» моя жена.

— Ой, а я и не заметила, что ты пришел! — Аленка оккупировала наверное единственное свободное от масштабных работ местечко в квартире, устроившись вместе с малышом в уголке кухни у окна. — На, подержи Ваньку, я тебе сейчас разогрею.

Я сноровисто перехватил сына и умильно уставился на сосредоточенно сопящую рожицу. Продолжатель фамилии самозабвенно дрых, не обращая внимания на шум, треск, стук молотка, скрипы и работу перфоратора.

На столь масштабный ремонт квартиры мы решились совершенно неожиданно для себя. То есть никаких подобных планов у нас изначально не было. Уж больно плохо стало все в стране не только с продуктами, но и вообще, считай со всем — от сантехники до стройматериалов. А в комиссионках и кооперативной торговле подобным пока не торговали. Электроника, бытовая техника, парфюмерия, даже заграничное спиртное — уже были в достаточно свободном доступе. Даже чего-то вроде «чеков» уже не требовалось — только раскошеливайся! А вот, скажем, с кранами, обоями или кафельной плиткой были большие проблемы… Так что мы собирались жить с тем, что есть, потихоньку «подкапливая» отделочные материалы и планируя начинать ремонт только тогда, когда будем уверены, что сможем его закончить. То есть, что он не остановится на полпути, потому что нам удалось закупить плитки всего лишь на половину ванны или обоев на три комнаты из пяти. Что в текущих условиях было вполне себе реально… Но тут к нам на новоселье приехала Изабель. Причем, прибыла она не одна, а, почитай, полным составом — с мамой и ее «другом», а также собственным «бойфрендом», который оказался поэтом, в настоящий момент, «ищущим себя». Ну да — ее брак, как выяснилось, не продлился долго, закончившись слегка скандальным разводом, после которого она бросилась в «новые отношения»… Хотя особенных перспектив в них как-то не просматривалось. Ну с моей точки зрения. Поскольку этот «поэт» на мой взгляд, был этаким ни рыбой, ни мясом. Да еще и, похоже, геем. Ну, судя по тому, как он себя вел и обращался с Изабель. Но это не точно. Потому что пока еще этот момент старались не особенно афишировать даже в Европе… Отсутствовал только ее знаменитый дедушка.

Поскольку все доступные площади у нас в квартире заняли прибывшие из нашего городка с ночевкой родственники, остановились наши «французы» в уже известном «Космосе». Так что до нашей квартиры им пришлось добираться на такси. Впрочем, я не думаю, что мама Изабель и мсье Жерар в принципе рассматривали идею заночевать у нас в квартире. А вот сама Изабель, вполне возможно, была бы не против подобного варианта.

Реакция на квартиру у французских гостей оказалась… м-м-м… весьма противоречивой. Виды из окна были оценены высоко, но по поводу самой идеи жизни в высотном доме и мама Изабель, и ее «бойфренд»-поэт неожиданно выказали весьма явный скепсис. Причем, это «неожиданно» оказалось таковым как для нас с Аленкой, так и для всей остальной нашей семьи, совершенно точно гордившейся появлением у нас подобного жилья… «Бойфренд» просто изобразил кислую физиономию, а мама Изабель, мило улыбаясь, сообщила, что сегодня в Европе, наоборот, модно уезжать из больших городов на окраины, «на природу». Скученное же «нагромождение камня», которое представлял из себя центр этих городов, более не считается престижным. А уж про «жилые термитники» небоскребов и говорить нечего… Это просто не comme il faut! Недаром, даже признанные любители небоскребов — американцы размещают в них в первую очередь офисы, жить же они так же предпочитают в пригородах, в собственных домах. Аленка, искренне гордящаяся нашей квартирой, слегка стушевалась, ну а я, в ответ, с не менее милой улыбкой, сообщил, что в жизни все течет, все изменяется. И, кто знает, возможно через десяток-другой лет престижные пригороды окажутся заселены бывшими мигрантами из Африки и с Ближнего Востока, и их улицы по шесть раз в день начнут покрываться ковриками для намаза, а центры городов, построенные европейцами и для европейцев, наоборот, вернут себе престижность. Мы же рады, что живем в поистине историческом здании… После чего Изабель расхохоталась и сообщила нам, что с мамой только так и надо. А то она всех вокруг заставляет плясать под свою дудку.

После этого было привычное русское застолье, во время которого «бойфренд» Изабель до изумления наклюкался на пару с моим батей. Так что их пришлось укладывать «передохнуть» в гостевой спальне. Ну а в конце посиделок, меня отозвал мсье Жерар и вручил… чековую книжку. Огорошив меня фразой:

— Поздравляю вас, Роман, с вашим первым миллионом!

— Э-э-э… с чем? — ошалело переспросил я, недоуменно пялясь на странную книжечку

— Ну вы же помните свою идею с чемоданом, оборудованным раздвижной ручкой.

— М-м-м… да, что-то припоминаю, — вообще-то о том, что я когда-то нарисовал несколько набросков раздвижных ручек для чемоданов и сумок, я напрочь забыл. Во-первых, они для меня не были чем-то новым и необычным и, во-вторых, это было давно и, так сказать, походя. Да и не думал я никак на этом зарабатывать. Нет, идея, конечно, благодатная — в будущем практически не осталось чемоданов и дорожных сумок, не оборудованных колесиками и выдвижными ручками, но я понимал, что для того, чтобы на этом начать зарабатывать нужно сначала правильно оформить патенты, организовать юридическое сопровождение, рекламную компанию, и это не говоря уж о самом производстве… К тому же, даже озаботься я тогда оформлением патента и, каким-то чудом, сделай все правильно — доходы от него все равно заберет государство. То есть будет все как с гонорарами. Вот я и не заморачивался ничем подобным… Однако, как выяснилось, «Louis Vuitton» относилась к собственной репутации весьма трепетно. Вследствие чего, когда они, на основании моих рисунков, разработали несколько вариантов подобных ручек, провели их испытания, а затем и оформили на них патент, указав основным бенефициаром себя, меня тоже записали в качестве одного из оных. После чего развернули производство чемоданов с подобными ручками. Сначала только под своей маркой, а затем, сняв сливки, начали продавать права на производство подобных чемоданов и другим фирмам. Впрочем, процесс продажи прав в настоящий момент еще только разворачивался… Так что на счету, который был открыт на мое имя в одном из французских банков для перечисления на него скудных остатков от гонорара за мои изданные во Франции книжки, с открытием которого мне помогал мсье Жерар, за прошедшее время скопился ажно миллион французских франков. В пересчете на доллары это было, естественно, намного меньше — всего около двухсот тысяч, уж такой в этом году был у франка обменный курс, но, блин, за окном шел девяностый год! Так что сами можете представить, как на меня подействовало подобное известие… Как обухом по голове! Мсье Жерар, увидев мою реакцию, лишь усмехнулся. А затем предложил мне «потратить деньги с пользой».

— Насколько я мог заметить — вы скоро ждете пополнения в семье?

— Ну-у-у… да, — все еще пребывая в ошеломлении от известия отозвался. — А что?

— Знаете, Роман, я не разделяю скепсиса по поводу вашей квартиры, но, согласитесь, ее состояние оставляет желать лучшего.

Я нервно хмыкнул.

— С этим трудно спорить.

— Тогда почему бы вам не сделать хороший ремонт? Разве ваша семья не достойна того, чтобы жить в уютном доме?

— Если бы это было так просто, — горько усмехнулся я. — У нас здесь сейчас все сыпется, так что никто не знает где что можно купить, и что и сколько будет стоить завтра. Причем, что угодно — от кафельной плитки и до ершика для унитаза… И будут ли люди и организации, с которыми ты заключил договор, завтра все еще существовать. Так что начинать ремонт в такой ситуации, увы, просто глупо, — я вздохнул. А мсье Жерар понимающе покачал головой.

— Тогда у меня для вас имеется предложение. У меня есть друг, который является одним из самых именитых декораторов Франции. Он уже давно активно не работает… поскольку уже пожилой человек, весьма обеспечен, да и в профессиональной области он давно уже всем все доказал. Но, время от времени, чтобы совсем не заскучать, он берется за необычные проекты. Как вы смотрите на то, чтобы он занялся вашей квартирой?

— М-м-м… — я завис. Сначала одна ошеломительная новость, теперь другая! А впрочем… Как-то легально перевести эти деньги в Союз у меня не получится. Едва только я сделаю хотя бы одно движение в эту сторону — меня тут же прищучат. Увы, времена, когда каждый уважающий себя «ларечник» имел по паре счетов в офшорах пока не наступили… Но если платить за все прямо на территории Франции, не заводя валюту сюда — то почему бы и нет? — А у меня хватит денег, чтобы оплатить его работу? Я так понял, что ваш друг весьма… м-м-м… известен и авторитетен. А работа таких людей не может стоит дешево.

Мсье Жерар улыбнулся.

— В обычных условиях — нет. Даже его стандартный гонорар немного превышает ту сумму, которая лежит на вашем счету. А ведь надо будет еще покупать материалы, оплачивать доставку, работу… потому что, как я понял, все это придется везти из Европы. Но ваша страна сейчас на Западе в большой моде. К ней многие проявляют недюжинный интерес. А для архитекторов и декораторов она еще и этакая «терра инкогнита»… На Западе знают не так уж много ваших архитектурных проектов. А ведь среди них немало очень интересных. И ваш дом точно относится к таковым. Так что, я думаю, если ему правильно подать идею, что я беру на себя — он загорится! К тому же выплаты по патенту будут продолжать поступать. Так что, если денег и не хватит — вы вполне можете рассчитывать на кредит. Поскольку банк будет уверен, что этот кредит будет закрыт при любом раскладе последующими поступлениями.

Если честно, не будь у меня к тому моменту уже заключен договор с американцами — я бы отказался. Из-за проблем с валютной. Но договор уже был заключен, и аванс поступил на мой счет. А у меня, вдруг, реально засвербело от мысли, что моей квартирой займется всемирно известный французский дизайнер… Так что я согласился.

«Известный французский декоратор» появился в нашей квартире в первых числах августа. Аленка уже с трудом таскала свой раздувшийся живот, временами подхихикивая: «Кривоватенькое пузенько у меня — точно мальчик будет!», что вскоре и подтвердилось… а у меня как раз наступило затишье в делах, которое я решил потратить на воплощение в жизнь еще парочки своих мечт, и записался одновременно в аэро и яхтклуб. Заняться этим меня побудило еще вот какое соображение. В настоящий момент, несмотря на то, что машин в Москве прибавилось, пробок в городе считай еще и не было.

Насколько я помнил, они появятся только после начала свободной торговли валютой, следствием которой станет не только бешеное падение курса рубля, но и хлынувший в страну вал подержанных автомобилей из Европы, напрочь закупоривший всю транспортную инфраструктуру, не приспособленную к такому количеству машин. Так что пока и до аэроклуба, базирующегося на, вероятно, самом старом аэродроме Москвы — Тушино, и до яхт-клуба, расположенного на Химкинском водохранилище, добираться было еще относительно легко. Дорога на нашей уже старенькой, но еще стойко держащейся «Саранчите» что до аэроклуба, что до яхт-клуба занимала около получаса. Но пройдет буквально полгода-год и на подобные поездки надо будет закладывать часа по полтора-два. А при неудачном стечении обстоятельств и три-четыре… Ну и еще хотелось заскочить, так сказать, в последний вагон уходящего поезда и получить сертификат ГИМС еще советского образца.

Кстати, в аэроклубе я записался не только на «пилотирование», но еще и в секцию парашютистов. Решил попробовать поднять разряд. Ну и подтянуть умения, так сказать. Потому что для второго общее количество прыжков уже было не ключевым показателем, требовалось выполнить специальные нормативы — на ту же точность приземления. Ну и, еще, я помнил обещание жены, насчет "я тоже прыгну". Как раз сейчас, с "пузом", она его выполнить никак не могла. Вот я и решил воспользоваться моментом… Так что, несмотря на то, что в Москву «французский гость» прилетел еще в обед, созвонились мы с мэтром только вечером, когда я приехал из Тушино. Увы, о мобильниках в СССР никто еще и слыхом не слыхивал, так что о том, что мэтр прибыл я узнал только когда вернулся домой.

В нашей квартире француз, на самом деле оказавшийся этническим итальянцем, который, правда, всю жизнь прожил именно во Франции, появился на следующий день. Пройдя по комнатам он вышел на балюстраду, выход на которую нам удалось-таки открыть, не смотря на отчаянное сопротивление ЖЭКа, окинул взглядом открывшуюся картину и удовлетворенно кивнул. После чего повернулся к Аленке и спросил:

— И в каком стиле вы хотите сделать квартиру?

Та и без того, слегка испуганная его приездом и предстоящими расходами, нервно моргнула и повернулась ко мне уставя на меня взгляд, в котором была отчаянная просьба о помощи. Так-то моя любовь обладала отличным вкусом. В прошлой жизни оформлением всех наших квартир и домов занималась именно она. Причем, первую квартиру, которую мы купили на мои гонорары, она оформила полностью в одиночку. Без приглашения дизайнера. При этом все, кто ее видел, поверить в это сразу не могли. И это еще, учитывая, что в тот раз она даже не закончила «художку»… Но вот сейчас, в присутствии мэтра, Аленка, похоже, слегка растерялась. Так что пришлось все брать в свои руки.

Начал я деликатно:

— Понимаете, мсье, для нас это — первый опыт. До сего момента мы как-то не задумывались об оформлении собственного жилья в каком-то стиле… и потому что у нас его до этого не было, и потому что в нашей стране с выбором отделочных материалов и мебели всегда был большие проблемы. Так что люди покупали и использовали то, что смогли найти, не слишком обращая внимание на общую стилистику. Поэтому, тут мы надеемся на ваши советы.

Мэтр благосклонно наклонил седую голову. Но затем, все-таки, настоятельно повторил:

— И все равно я хотел бы услышать от вас хоть какие-нибудь ориентиры. Я, конечно, могу сделать все по-своему, но в этой квартире жить вам, а не мне.

— Хм, ну если совсем уж в общих чертах… — я задумался. — Давайте попробуем соблюсти в будущем интерьере следующие принципы: Во-первых, он должен быть удобным. То есть внешний вид для нас вторичен. Хотелось бы, конечно, чтобы он радовал глаз, но если в угоду дизайну будет принесено в жертву удобство — это не тот результат, который хотелось бы иметь, — я сделал паузу, внимательно отслеживая реакцию мэтра. Но тот лишь чуть растянул губы в легкой улыбке. — Во-вторых — уют. И уже только в-третьих — элегантность и вкус. Причем, мы хотим минимум вычурности. Минимум позолоты и элементов барокко. Никаких «Луи XIV» и его наследников, — я сделал паузу, наморщил лоб, и закончил с некоторым сомнением в голосе. — Если же говорить об общем стиле, то я бы, пожалуй, задумался об Ар-нуово. Если ты, конечно, не против, дорогая?

Аленка нервно улыбнулась и замотала головой.

— Что ж, я вас понял, — мэтр величественно наклонил голову и, достав из кармана массивную старомодную рулетку в латунном корпусе, двинулся внутрь квартиры…

И вот уже третий месяц мы жили в условиях непрекращающегося ремонта.

— Как старшенькая? — поинтересовался я у жены, когда она поставила мне еду и забрала из рук сына.

— Совсем у Маргариты Львовны обжилась. Та достала с антресолей старые, еще довоенные целлулоидные куклы, так она теперь с ними возится — кормит их, одевает, раздевает, спать укладывает. А еще они с Маргаритой Львовной им одежку шьют на швейной машинке. А как твои успехи?

— Да нормально. Через неделю экзамен, и все — я пилот! — гордо сообщил я жене, после чего вздохнул. — А в следующем месяце снова придется лететь в США.

Аленка слегка пригорюнилась.

— Ну — надо так надо…

Мне тоже погрустнело. В США в прошлой жизни я был всего лишь дважды. С этой страной у меня как-то не сложилось. В первый прилет прежде чем дать доступ к слоту наш самолет сорок минут продержали на стоянке, потом при прохождении погранконтроля четверо из пяти пограничников-негров (идут они в жопу со своей политкорректностью) встали и пошли обедать, оставив триста пятьдесят русских туристов на всего одного коллегу. А затем меня достал экскурсовод из числа бывших «наших», не столько ведущий экскурсию, сколько изо всех сил «пышающийся» перед нами тем, какой он был умный что уехал, и как он хорошо устроился в США. Он рассказал нам про свой дом, про новую машину, про дочь, которой вот только что «одобрили кредит на триста тысяч долларов на покупку дома»… а когда кто-то из нашей группы попросил его «вернуться к теме» и рассказать хотя бы про Бруклинский мост, который мы сейчас проезжали — страшно оскорбился и начал, брызгая слюной, вещать о нашем неизбывном «рабском менталитете». А потом меня еще обсчитали в кафе… ну не совсем обсчитали — просто у них цены в меню были указаны без налога штата, а чаевые, как выяснилось, официанты кладут себе в карман даже не спрашивая. Но когда ты наел, по ценам, указанным в меню, на шестьдесят долларов, а с тебя, ничтоже сумняшеся, взяли сто — это как-то напрягает, знаете ли… Короче, Америка была совершенно не той страной, в которую мне так уж хотелось поехать. Хотя, скажем, Национальные парки там были реально классные. Плюс я привык как-то путешествовать «кучей». Семьей. Ну, или, как минимум, с Аленкой. И в прошлой жизни, и даже уже здесь. А тут приходилось лететь одному.

Я как раз закончил с ужином, когда на кухню заглянул старший из отделочников — натурализовавшийся во Франции серб, умевший немного разговаривать по-русски. Вероятно поэтому он и был поставлен старшим.

— На съедня ми закнчили, мсье, — сообщил он мне.

— Хорошо. Долго вам еще осталось?

Серб наморщил лоб и поднял очи горе.

— Дъюмай до конц следушай недъелья сделай.

Этот ответ меня порадовал. И в первую очередь своей конкретностью. Потому что раньше он мне на него отвечал очень расплывчато.

В принципе то, что получалось, мне нравилось. А Аленку вообще приводило в восторг. Приглушенные краски, асимметричность, гнутые переплеты, витражи в стиле Альфонса Мухи, но при этом вся квартира — от прихожей до гостевой спальни реально представляла из себя единый ансамбль… Вот только жить на стройке уже надоело хуже горькой редьки. И ладно еще я со своими аэро и яхт-клубами регулярно вырывался из дома, а вот Аленке с мелким удавалось абстрагироваться от ремонта только убежав погулять. Ну, или, сходить к Маргарите Львовне, проведать ее и дочу…

На выходные мы, как обычно, поехали проведать родных. Мы и раньше частенько так делали, но с началом ремонта стали уезжать совсем регулярно и на куда подольше — иногда даже с парой ночевок. Дети нас в этом, можно считать, горячо поддерживали. Доча вообще любила путешествовать, а мелкому было все равно где спать. Лишь бы мамина сиська оставалась в быстром доступе.

Чаще всего на выходные все съезжались в, так сказать, «родовое поместье» — деревенский дом, в родной деревне моей бабуси. Этот дом построил мой прадед своими собственными руками. В прошлой жизни мы в конце семидесятых обменяли его на другой, расположенный на противоположном конце деревни. Потому что прошел слух, что ниже по течению собираются строить плотину для миниГЭС, и наш старый дом попадает то ли под затопление, то ли в санитарную зону. Вследствие чего обязательно будет снесен… Всем деревенским, чьи дома так же попадали в эту зону, должны были предоставить квартиры в пятиэтажных домах на поселке и выделить землю под огород, но мои дедуся и бабуся, вследствие того, что уже имели жилье в нашем городке и были в нем прописаны — с этим пролетали. Да и не нужна им была квартира. Так что в тот раз они согласились на обмен несмотря на то, что новый дом был гораздо меньше и хуже нашего. Кроме того, он еще незадолго до того горел, после чего был отремонтирован очень спустя рукава. Да и выглядел он на фоне нашего весьма убого. Дело в том, что мой прадедушка работал старшим мастером на игрушечной фабрике, то есть управлялся с деревом он виртуозно. Вследствие чего построенным им дом был богато украшен резными деталями, а струганные бревна стен внутри были умело обработаны морилкой и лаком. То есть обмен был ни разу не равноценным. Да и, к тому же, ненужным. Потому что строительство ГЭС отменили, и никто ничего сносить так и не стал… А вот на этот раз мне удалось его предотвратить. Анекдотом. Про «советский рай». Ну помните: «Умерли русский, немец и поляк — попали в чистилище, а там их и спрашивают: В какой ад хотите? Немец говорит: Конечно, в немецкий! Поляк, естественно, захотел в польский. Ну а русский — в советский. Встречаются они через год. Немец — такой с подрумянившимися боками, со сгоревшей шевелюрой, поляк вообще обгорело-черный, а русский — какой был, такой и остался. То есть розовый и довольный… Ну и начали они делиться впечатлениями. Немец говорит: У нас — полный орднунг! Котлы разжигают строго вовремя, температуру держат какую нужно, котлы моем по расписанию. Поляк подбоченился и заявляет: А я своих чертей по струнке построил — угля кидают в два раза больше, котлы моют сами, а нас на то время когда котлы моют, прямо в кострах держат. Так что я им спуску не даю! Ну, а русский зевнул и махнул рукой: А у нас как всегда — то угля не завезли, то котлы на обслуживание поставили, то черти в отпуск ушли, то водопровод прохудился. Я за этот год так ни разу в котле и не был…» Ну я и намекнул, что с плотиной точно так же будет. И если мы поторопимся, то сменяем даже не шило на мыло, а шило на ржавые и гнутые гвозди… Дед посмеялся, но решил сначала немного подождать, потом еще немного, ну а затем стало понятно, что я прав. Так мы и остались в старом доме.

До «родового поместья» мы добрались первыми. Ну да пока еще, как я уже упоминал, транспортный трафик в Москве не имел ничего общего с тем, каким он станет в будущем. Просто потому, что советские заводы не могли удовлетворить имевшийся спрос на автомобили, а иномарки в страну еще не пошли. Так что, в настоящий момент, дефицит автомобилей был бешеным. И личный автомобиль по-прежнему являлся не только средством передвижения, но и истинным символом престижа.

Дедуся встретил нас у ворот. Со снежной лопатой. Похоже, мы прибыли первыми…

— Как ласточка? — кивнул он на мою новую машину. Новенькую «Волгу», модели 3102, я купил всего месяц назад, с рук, переплатив почти семь тысяч, взамен… нет, не нашей старой «Саранчиты» — «Шкода» по-прежнему была в строю, я мотался на ней по Москве, а купленного мной для занятия машиноместа «Запора». Тот послушно отстоял, «охраняя» место почти год, а затем я его продал Земе. Ну, или, вернее, считай отдал. Триста рублей за машину «на ходу» по нынешним временам — ни о чем. Более того, сейчас начался период, когда в некоторых городах нашей пока еще необъятной Родины на ту же «Шаху»[18] можно будет выменять однокомнатную квартиру. А операции по обмену «однушки» с машиной на «двушку» случались, даже, и в Москве. Притом, что никаких «иномарок» в более-менее массовом масштабе на тот момент и близко не будет. Так что «обменный фонд» будет представлен исключительно «Жигулями», «Ладами», «Волгами» и «Москвичами». А еще говорят в СССР плохие машины делают! Да какой, блин, «Мерседес» сможет догнать по стоимости хотя бы комнату в московской хрущебе? А вот «Жигули» сподобились…

— Летает, — усмехнулся я. — Как себя чувствуешь?

Дед усмехнулся.

— Твоими… ушу — неплохо.

— Делаешь комплексы?

— Каждое утро. Вот только как-то не сильно помогает. От старости лекарства нет, — дед вздохнул и покачал головой. Ну это он точно ошибается… В прошлой жизни к этому моменту дедуся уже долго и серьезно болел, регулярно попадая в больницы и, где-то раз в квартал, непременно делая переливание крови. Но в этот раз, благодаря ли уже упомянутому оздоровительному ушу, а, может, моему массажу, который я делал ему регулярно, либо тому, что я, зная о его будущих болячках, сумел сильно заранее загнать его на обследование, а потом, опять же благодаря своим выездам за границу, снабжать его качественными швейцарскими и австрийскими препаратами, доступ к которым он в той реальности получил только в девяностые, пока чувствовал себя намного крепче. Во всяком случае, регулярных переливаний крови ему все еще не требовалось.

В этот момент из машины выбралась доча и бросилась к нему, раскинув руки и восторженно пища:

— Дедуська!

Дед тут же сунул мне лопату и одним движением подхватил на руки правнучку.

— А кто это тут у меня попался… — начал он под восторженный смех дочки. Я улыбнулся и, перехватив лопату поудобнее, принялся расчищать снег перед воротами. Машину-то во двор загонять надо, как ни крути.

Наши с Аленкой родители приехали вместе на отцовой «Волге». У нас в семье сейчас было три машины этой самой престижной, из более-менее массовых, советской марки. Только у меня «3102», а у деда с отцом — «24-е». И да — деньги на них дал я. А куда их было девать-то? Класть на срочный вклад под три процента годовых? Так уже через год эти деньги начнут стремительно превращаться в фантики! Я точно не помнил во сколько раз выросли цены за девяносто второй год. Где-то в официальных документах мне встречалась цифра — в двадцать пять раз… но реально, по моим собственным ощущениям, они выросли не менее чем в сотню! То есть, «в среднем» вполне возможно, что и правда в двадцать пять, только, скажем, на те же «Жигули» или, там, какие-нибудь катера и яхты — всего в десять, а на булку хлеба или килограмм картошки — в сто с лишним. Вот в среднем и получилось в двадцать пять… Как вам ситуация, когда рубль за один год превращается в копейку? Так что деньги я в настоящий момент тратил как в последний год. Хотя — почему как? Это, считай, и был этот самый последний год. Последний год Советского союза… И подобные траты вызывали крайнее неодобрение у всей старшей части женской половины нашей семьи. И бабуся, и моя мама, и мама Аленки регулярно выговаривали мне насчет того, что я «слишком размахался». А с деньгами так нельзя. Их следует беречь, откладывать… Но я только смеялся.

— Мам, посмотри, что в Польше творится! За год у них цены взлетели раз в десять, заводы останавливаются, народ весь в торговлю ударился — с баулами мотается в Германию и Турцию, а потом торгует с рук на рынке. Тоже самое и у нас будет. Не время сейчас деньги копить — сгорят!

— Ты ничего не понимаешь! — категорично заявляла в ответ мама. — Если деньги будут лежать на сберкнижке — то правительство их обязательно компенсирует…

Ага-ага, знаем, слышали… и цены у нас пока поднимают исключительно «на все» и «с первого числа». Ну или «с понедельника». Вот только той экономики, в которой это было возможно, скоро уже не будет! Но эти мысли до людей не доходили. Они, как обычно, мыслили исключительно в рамках собственного опыта.

— То правительство, которое придет — ничего компенсировать не будет, — пытался я открыть им глаза. — В Польше вон не компенсировало, и у нас не станет! — но все эти разговоры, как обычно, кончались ничем. Впрочем, я, особенно, не нервничал, и не расстраивался. Потому что в прошлой жизни все было точно так же. Тогда я, каким-то чудом, без моего сегодняшнего опыта сумел вычислить, как оно все у нас будет, так же почитав про то, что Бальцерович устроил в Польше. Правда мне казалось, что у нас, все-таки, все пройдет как-то полегче, чем у них. Мы ж, мать его — СССР, шестая часть суши, делаем ракеты, перекрыли Енисей, как пел Высоцкий. Но, увы — я ошибся. У нас все произошло гораздо хуже… В прошлый раз родители у меня развелись. Отец тогда так и не смог защитить диссертацию и не выбился в начальники, как это случилось сейчас, а я в той жизни в этот момент был обыкновенным сопляком, никак себя особо не проявившим и потому не способным ни на что повлиять… Так вот, произошло это как раз в конце девяносто первого. И отец, чтобы не менять нашу тогдашнюю двухкомнатную квартиру, выплатил матери полную стоимость однокомнатной, плюс отдал «карточку»[19] на автомобиль, в очереди на который они стояли. И подойти эта очередь должна была как раз в следующем, девяносто втором году. Так что мама, которая к тому моменту уже была ярым «драйвером», обеими руками ухватилась за эту возможность. Потому как, автомобили как я уже упоминал, по статусу и уровню «желаемости» стояли, считай, на уровне квартиры… Так вот, уже к августу месяцу девяносто второго отец раздал все долги, которые наделал, когда собирал деньги, на выплату матери. Потому что в августе эти шестнадцать тысяч составляли всего парочку его месячных зарплат… Деньги же, которые получила мама, к тому моменту так и лежали на сберкнижке. Только их теперь хватило бы дай бог на покупку чего-то типа цветного телевизора. Несмотря на то, что я, сразу после того, как она получила деньги, советовал ей как можно быстрее потратить эту сумму. Да ту же машину купить, о которой она так мечтала. Пусть и с переплатой. Но она меня так и не послушала. Так что на этот раз для меня не происходило ничего нового.

Впрочем, свои деньги я, как уже упоминалось, тратил так как считал нужным. При, кстати, полной поддержке жены и-и-и… младшей сестренки. Моя Аленка вообще из тех, которые, даже если весь мир против тебя — станут за твоей спиной и будут подавать тебе патроны. Потому-то я в нее так и вцепился. А сестренка… я для нее всегда был самым большим авторитетом. Она, даже, когда маленькая была, погулять отпрашивалась именно у меня, а не у папы с мамой… Впрочем, и старшие женщины, не смотря на все их нравоучения, на самом деле не очень-то моим тратам и противились. Во-первых, я уже давно приучил всех, что сам решаю, что и как мне делать. И те итоги, которых я к этому моменту достиг — доказывали, что у меня чаще получается принимать верные решения нежели допускать ошибки. Во-вторых — я тратил свои деньги, заработанные мною, а не клянчил у других. Ну и, в-третьих, тратил я их не только на нашу с Аленкой, но и на всю нашу большую семью в целом… Но при этом «учить жизни» они меня не переставали. Как и упорствовать в собственных заблуждениях. Ну да и хрен с ним! «Сгорят»-то лишь их семейные накопления, которые, в сумме, были меньше, чем я потратил на родных за один последний год. И не собирался на этом останавливаться. В конце девяносто первого закуплю еще на всех долго хранящихся продуктов — от тушенки с копченостями до муки, круп, гречки и сухого молока. В кооперативных магазинах это все уже продается, хоть и по ценам в разы большим, чем в обычной торговле. Да и рынки тоже работают. Найду, где купить… Так что девяносто второй переживем нормально. А там уже станет полегче. В девяносто третьем цены за год поднялись, насколько я помню, всего раз в десять…

Когда мы собрались за столом отец, внезапно, сообщил новость, которая меня удивила.

— Слышали? Крым в состав РСФСР вернули!

— Как это? Когда?

— Постановление Верховного Совета вчера вышло, — сообщил отец. — А в газетах опубликовали сегодня…

— А в честь чего?

— Да, вроде бы, с немцами из ФРГ контракт заключили на строительство моста из Краснодарского края до Крыма. Ну и, чтобы не дублировать управление строительством аж в двух республиках, приняли вот такое решение.

— Понятно, — кивнул дед, — в прошлый раз Крым Украине точно для того же передавали. Ну, когда Северокрымский канал строили…

После чего все потеряли интерес к новости, заговорив о другом, а я замер, обдумывая услышанное. Интересно, а мой «синопсис» имеет какое-нибудь отношение к этому решению? Да, сделано это совсем не так, как я предлагал, но-о-о… сделано же! И что еще из того, что я там накропал, так сказать, взято в работу? Хм, неужели я становлюсь этаким классическим «попаданцем»?

Глава 15

— Здравствуйте, бабушки! — я расплылся в улыбке. Три, сидящих на лавочке бабули самого классического вида, настороженно уставились на меня. Ну а как же — какой-то хрен с горы в разгар рабочего дня приперся во двор и, ни с того, ни с сего — взял, да и поздоровался. Да и не только поздоровался, а, похоже, еще и разговор затеять хочет. И c кем? Не с мужиками, что пиво дуют, не с девками молодыми, что телесами трясут, да глазками по сторонам стреляют, а с солидными людьми. Тут кто хошь бы насторожился! Бабушки переглянулись, потом, похоже, самая бойкая все так же настороженно произнесла:

— Ну здорово, коль не шутишь…

— Присесть можно? Не против будете?

— Садись — у нас лавка не куплена.

— Спросить хочу вас, бабушки, — начал я присаживаясь. — Я тут в депутаты по вашему округу выдвигаюсь, хочу узнать у вас — чего такого здесь можно сделать чтобы людям помочь? Какие самые большие трудности имеются, которые вот прям сейчас устранить можно и нужно. А какими потребуется заниматься долго и муторно…

— Нашел у кого спрашивать, милок, — ухмыльнулась бабулька. — Мы ж тебе не энти, не ЖЭК[20], и не исполком — у йих поспрошай…

— Да у них я все уже запросил. Водоочистные надо ремонтировать, ливневки на Советской реконструировать, а то как дождь — так не лужи, а озера стоят… но, по себе знаю, что начальственный взгляд — это одно, а народный — совсем другое. Многое из того, что у людей под ногами мешается — начальство просто не видит. Или видит, но не обращает внимания. Потому как с их колокольни это кажется таким мелким и неважным.

Бабульки переглянулись и оживились.

— Это ты правильно говоришь, милок…

Все началось с того, что в моей жизни снова нарисовался «триумвират», для которого я писал свой «синопсис». И произошло это весной девяносто первого. Как раз в тот момент, когда я вовсю бодался с союзной бюрократией по поводу открытия валютного счета.

Дело в том, что моя поездка в США закончилась солидным успехом. Ну по текущим меркам, конечно… Во-первых, моя первая, изданная в США книжка показала довольно неплохие продажи. Не такие, как в Союзе, конечно — пока было продано всего около восемнадцати тысяч экземпляров и еще на шесть имелся предзаказ, но даже такие весьма скромные по нынешним советским меркам цифры американцам оказались интересны. Вследствие чего издательство «Ace Books» приняло решение купить у меня права на издание и остальных книг этого цикла. Но на них я уже заключил договора исключительно от своего собственного имени, послав ВААП лесом. Впрочем, даже эта моя командировка в США, целью которой было получение прав на издание книг американских авторов, уже шла в разрез с уставом Всесоюзного агентства по авторским правам и действующим союзным законодательством. Поскольку, согласно ему, никакие советские издательства не имели права самостоятельно заключать договора с иностранными авторами. Все нужно было делать через ВААП. Но его мертвая хватка к началу девяносто первого уже была не той, что раньше. Агентство вовсю трясло, поскольку ходили громкие слухи о том, что его собираются то ли реформировать, то ли распускать. А к чему приведет реформирование на фоне разваливающегося государства всем было прекрасно понятно. Ибо за последние несколько лет подобных наглядных примеров жизнь предъявила предостаточно… Во-вторых, за время поездки я сумел-таки договориться с полудюжиной американских фантастов. То есть — не совсем так, теоретически я договорился практически со всеми, с кем удалось пообщаться. А пообщался я более чем с двумя десятками. Причем, среди них такие имена встречались — Шекли, Гаррисон, Азимов! С первыми двумя я имел честь встречаться и в прошлой жизни. С Шекли я познакомился на конвенте «Странник» в Питере, а с Гаррисоном — на «Портале» в Киеве. Мы с ним там даже выпили тайком от его жены… Но подавляющее большинство моих собеседников запросило за права на их книги явно неподъемные для нас в настоящий момент суммы — от десяти и до ста пятидесяти тысяч долларов. Так что толку от этих договоренностей не было от слова совсем. А вот оставшиеся шестеро согласились на куда меньшие выплаты. Причем, среди них были не только «молодые/начинающие», но и вполне громкие имена. Тот же Стивен Кинг, который, выслушав мой спич, составленный в стиле «карта слезу любит», расхохотался и заявил, что согласен передать права на десять своих книг по цене тысяча долларов за каждую. Правда ограниченным тиражом и только на год. И еще почти час отчаянного торга не сумел сдвинуть его с этой позиции ни на йоту. Максимум на что мне удалось договориться, рассказывая слезливые истории о том, как тяжко приходится в СССР новоиспеченным бизнесменам, так только на то, что этот год начнет отсчитываться не с момента подписания нашего договора, а с момента поступления книги в продажу. А еще удалось включить в договор пункт, согласно которому, если продажи превысят ожидаемые (в чем я, практически, не сомневался — книжный голод в СССР до сих пор был дичайший) роялти мы будем выплачивать не по официальному курсу, а по курсу покупки доллара на валютной бирже Госбанка СССР. Эта организация появилась после Указа Президента СССР от 26 октября 1990 г. №УП-943 (Д) «О введении коммерческого курса рубля к иностранным валютам и мерах по созданию общесоюзного валютного рынка». Потому что ситуация в экономике к концу девяностых стала такова, что держать официальный курс в шестьдесят копеек Госбанк СССР оказался категорически не в состоянии. И было принято решение «отпустить» курс доллара в свободное плаванье. Но не вообще, а, так сказать, в ограниченном масштабе. Так что положение о валютной бирже было утверждено уже в конце февраля девяносто первого. Всего через четыре месяца после выхода указа. Немыслимо быстро по советским меркам. Ибо в СССР мыслили пятилетками… Не надо было быть провидцем чтобы понять, что после этого валютный курс тут же скакнет не просто в разы, а на порядки! И пак оно и произошло. При официальном курсе рубля к доллару на уровне менее шестидесяти копеек за «бакс», курс доллара на валютной бирже временами взлетал до шестидесяти пяти — семидесяти рублей. Причем, никто не мог гарантировать, что в какой-то момент он не подскочит до ста, а то и ста десяти рубликов за «зеленый». И это еще до введения официального плавающего курса рубля и имеющегося серьезного ограничения доступа к бирже… А после его введения он скакнет еще выше. Насколько я помнил, к моменту начала «деноминации», которая стартовала с первого января тысяча девятьсот девяносто восьмого, курс доллара дорос до шести тысяч рублей за бакс. А вот на сколько поднялся курс доллара за девяносто второй год — я не помнил. Не выработалась у меня тогда еще главная привычка девяностых — все свободные средства тут же переводить в доллары. Потому как никаких свободных средств у меня в те времена просто не было. Все, что удавалось заработать — уходило влет, как в трубу. Да еще и не хватало.

— Роман, а вы не планируете перебираться в США? — поинтересовался Кинг после того как мы, наконец, пришли к соглашению. — Я думаю, у нас вы точно найдете себя!

Я мило улыбнулся. Ну а что еще можно было сделать? Рассказать Стивену какая жопа начнется в США в конце десятых-начале двадцатых? Ага, так он мне и поверит… В лучшем случае вежливо посмеется. К тому же ближайшие-то два десятилетия будут торжеством «Pax Americana». Поэтому, что бы я сейчас не сказал — это будет опровергаться каждодневной действительностью на протяжении всех следующих почти тридцати лет. И лишь потом наступит прозрение. Так что я лишь вежливо поблагодарил Мастера:

— Спасибо, Стив — обещаю подумать над вашим предложением…

Ну а когда я, окрыленный успехами, вернулся домой, выяснилось, что все подписанные договора я могу свернуть в трубочку и засунуть себе в задницу. Ибо, как выяснилось, иным способом использовать их будет затруднительно. И дело не в ВААПе, который в мае настигло-таки реформирование, потому что его преобразовали в Государственное агентство по авторским правам, с серьезно урезанными полномочиями, вследствие чего бардак там еще больше усилился, и вновь образованная организация оказалась фактически парализованной. Так что там в настоящий момент никто не обращал особенного внимания на то, что творилось «снаружи»… Дело оказалось в том, что для того, чтобы купить валюту даже и по биржевой цене, то есть в сто-сто пятьдесят раз дороже официального курса, требовалось наличие валютного счета, право на открытие которого получали исключительно предприятия, осуществляющие «внешнеэкономическую деятельность». А наше издательство напрочь отказывались признавать таковым! Вот если бы мы гнали на экспорт нефть с газом или, хотя бы, металлолом либо лес-кругляк — тогда да…

И вот как раз в момент, когда мы с Вагифовым отчаянно искали возможность добиться открытия подобного счета, мне снова позвонили. Примаков.

— Привет, Роман, соскучился? — я его сразу не опознал, поскольку по телефону с ним ни разу не разговаривал, а современные телефонные динамики голос меняли заметно. Так что я слегка подвис, не понимая по кому из мужиков я мог вот прям так соскучиться.

— Это Примаков, — представился тот. — Борис уже вернулся к месту работы, в Афганистан, так что звоню тебе я. Есть необходимость поговорить.

— Мм-м-м… хорошо, — выдавил я из себя. А что еще тут скажешь-то? — Когда и где?

— Да прямо сейчас, если ты не занят. Мы с Евгением Петровичем сами к тебе хотим подъехать. Ты не против?

— Да нет, без проблем… буду рад видеть, — с последним я душой немного покривил. Потому что чувствовал, что эта встреча принесет мне много лишнего геморроя. И, вот ведь какое дело — не ошибся!

Два Евгения появились в моей квартире уже через сорок минут. Я встретил их в прихожей.

— Ишь ты — какие хоромы отгрохал, — покачал головой Евгений Петрович, чью фамилию я так до сих пор и не знал. — Прям как у английского лорда!

Я скупо улыбнулся и радушно махнул рукой.

— Прошу в гостиную.

Когда мы расселись на диване и креслах мягкого уголка, которые так же были выполнены в стиле «ар-нуво», Евгений Максимович провел рукой по подлокотнику и качнулся на подушке, уточнив:

— Антиквариат?

Я покачал головой.

— Ну откуда? Даже не «реплика» — чистый «новодел». Просто в стиле.

— Хм-м-м… — и он все уважительно покачал головой. — Да уж — развернулся ты.

Я молча пожал плечами. Ну не для того же, чтобы их удивить я квартиру отделывал, а чтоб жить в ней с семьей комфортно и уютно. В прошлой жизни о такой вещи как целостный дизайн мы вообще начали думать только после того, как у меня пошли более-менее приличные гонорары, и мы смогли купить квартиру, которая нам нравится. А как-то системно воплотить — вообще только после покупки дома. И то обстановка была скорее эклектичной, чем целостной… Максимум что мы потянули в едином стиле — это часть помещений. Так кухня и столовая у нас были обставлены в классическом стиле, спальня — в стиле Прованс, мой кабинет — в английском, а комната сына с этакими покушениями на скандинавский дизайн. Все остальное получилось, как получилось. Нет мы от этого совершенно не страдали — нам нравилось, было уютно, но вот строгого соответствия какому-то единому стилю добиться не удалось. В отличие от того, что получилось сейчас… Причем, наша квартира была сделана, так сказать, «на вырост». Мы с Аленкой планировали завести еще одного ребенка, но чуть позже, когда младший научиться себя обихаживать — одеваться, шнурки там завязывать, да и мама после родов окрепнет. Старшенькая-то уже все это вполне освоила. И для всех наших детей у нас было запланировано по собственной комнате… Хотя в настоящий момент свою «личную территорию» обживала только доча. Сын пока еще спал в нашей спальне, в своей детской кроватке. Но его комната была уже полностью готова к заселению «владельца». Что же касается моих нынешних гостей… да я бы лишь порадовался если бы, вдруг, стал им более никогда не нужен. Ибо, чувствую, заведут меня подобные встречи в такие дали, что точно не обрадуюсь.

Гости сразу зашли с козырей.

— Я слышал, про ваши затруднения с открытием валютного счета, Роман, — начал Евгений Петрович. — Есть возможность помочь вам решить этот вопрос.

Я незаметно вздохнул. Ну а чего еще можно было ожидать? Понятно же, что после того, как я высунулся со своим «синопсисом» — меня точно возьмут «под колпак». Не как шпиона или, там, провидца — все, что я там понаписал вполне можно «вычислить» простым анализом, если, конечно, суметь немного абстрагироваться от «злобы дня». С чем у тех, кто «по локоть» погружен в текущие политические интриги, частенько проблемы. Но то, что случилось с Крымом показывает, что и на перспективу они вполне могут работать. Если различают эту самую перспективу… Так что присели мне «на хвост» явно плотно. Не так уж совсем — вряд ли за мной ходила наружка и прослушивались телефоны, но все мои более-менее крупные «телодвижения» точно отслеживались.

— Был бы благодарен, — ответил я. А что еще можно сказать на подобное предложение? Потому как кто знает — а вдруг если я откажусь, нам не то что валютный счет окончательно зарубят, но и какие еще проблемы возникнут, о которых мы сейчас вообще ни сном, ни духом.

— Кроме того, есть вариант как облегчить вам возможности выезда в заграничные командировки. Я так думаю теперь мотаться за границу по делам вашего издательства вам придется довольно часто, — продолжил Евгений Максимович. Это чего это они на «вы» перешли? Квартира их что ли так впечатлила?

— Мм-м-м слушаю…

Короче, когда я проводил гостей, то долго сидел, отходя от разговора. Ну монстры же! Раскрутили меня на все, что им было нужно, и сделали это так, что я сам не то что согласился делать все им потребное, а, как говорилось в том анекдоте про кошку и горчицу — сделал это урча и с удовольствием. А хотели они немало. Во-первых, новый «синопсис». Нет, вряд ли они собирались сделать из меня своего штатного аналитика — у них точно есть такие, причем, куда круче меня. Но, похоже, мои «творения» их все-таки чем-то заинтересовали. Как минимум, немного другим углом зрения на текущие и будущие проблемы. Естественно, случилось все это в первую очередь потому, что этот взгляд базировался на моем послезнании. То есть то, что я писал — их аналитики, скорее всего, и так просчитали, но, например, посчитали данную версию событий имеющей достаточно низкую вероятность воплощения. Я же описал ее как нечто, что непременно случится. Причем, сделал это с такими деталями, которые заставляли воспринимать мой прогноз гораздо убедительнее. То есть «картинка» получалась очень наглядная. Ну, дык я писатель или так — погулять вышел?… Но, все-таки, не могут они меня рассматривать как ключевого аналитика. В первую очередь потому, что, не смотря на яркую «картинку», с ее обоснованием у меня были проблемы. Я ж ведь просто знал, что и как будет происходить, своими глазами видел и всем нутром ощущал — потому и «картинка» у меня получалась убедительной. Но вот о том, почему случится именно так, то есть в результате каких открытых и подспудных процессов все это будет происходить именно в таком виде — я мог только догадываться. Поэтому обоснование моих прогнозов мне пришлось, так сказать, «подгонять по месту». То есть действовать, так сказать, «методом обратного инжиниринга» широко используя для этого и аналитические статьи, которые я когда-то читал, и выступления умных, ну, или, хотя бы, весьма красноречивых ораторов на всяких ток-шоу, посвященных политике, экономике и социальным вопросам. Причем, в первую очередь, из покинутого мной будущего. Потому что здесь и сейчас все, в основном, дружным хором обличали «партократию» и боролись все с той же «чудовищной коррупцией на всех уровнях»… Однако, большая часть использовавшихся в тех дискуссиях аргументов пока была мне недоступна. Ибо страна еще не получила тяжкий опыт «девяностых», и многие вещи, которые из «тех» времен понимались как очевидные, здесь и сейчас могли быть восприняты только как «неуклюжая коммунистическая пропаганда» и злобный поклеп на светлые и священные принципы свободы и демократии. Так что аргументов мне явно не хватало. Вследствие чего результат моих усилий получался, как правило, весьма сумбурным и воспринимался как, так сказать, притянутый за уши… Поэтому я и мысли не допускал, что мои «прогнозы» будут приняты на уровне прогнозов их штатных аналитиков. Но если их, хотя бы, просто подсунут тем самым штатным аналитикам, под девизом, типа: «на, возьми, и подумай, как это могло прийти кому-то в голову и что можно с этим сделать» — это уже будет немало. Ведь на человека оказывает влияние все, что он узнает, все, что он когда-то увидел, чему научился, что прочитал. Рано или поздно, так или иначе — но оказывает… Так что хоть ни на какие немедленные результаты я и не рассчитывал, у меня была слабая надежда, что мои «писульки» так или иначе, рано или поздно, но сработают на страну. Типа, когда какие-то из моих прогнозов начнут сбываться с пугающей точностью, эти самые аналитики вытащат мой «синопсис» из дальнего угла шкафа и, сдув с него пыль, прочитают его снова. А потом задумаются. Вследствие чего, нам, как стране, удастся избежать хотя бы части ошибок, которые были допущены в моей прошлой жизни. И потому катастрофа девяностых окажется хотя бы чуть-чуть, хоть немного, хоть капельку менее разрушительной. И выйдем мы из нее хотя бы на годик пораньше. Сам я добиться чего-то подобного точно не способен, а вот мои собеседники что-то сделать могли. Вон, с Афганистаном-то ведь как-то получилось? Нет, мы в него все равно вляпались, но, считай, на год позже, а войска вывели почти на полгода раньше. И погибших тут оказалось в разы меньше, чем в прошлый раз… Может и сейчас что-то получится. Да и Крым в этом варианте реальности вернулся, так сказать, в родную гавань еще до распада СССР, то есть на двадцать четыре года раньше и без всех тех проблем, которые сопровождали его возвращение в моей старой реальности… Впрочем, ничего еще не закончено. Ибо кто его знает как оно все там пойдет после распада? И не получим ли мы в Крыму по итогу какую-нибудь новую уже крымско-татарскую Чечню? Или, вследствие того, что Украина потеряла такой жестко-проросийский регион, она свалится в свой националистический угар намного раньше, чем в мой прошлой истории? То есть задолго до того момента как «западный проект» начнут сотрясать пароксизмы распада и разрушения. И не принесет ли этот ход нам больше проблем нежели выигрышей? Эх, знать бы…

Как бы там ни было, на этот раз мои гости пожелали получить не просто мои, типа, личные измышления, а, так сказать, измышления на заданную тему. Для чего мне приволокли тучу материалов, часть из которых, по моему мнению, должна была нести гриф минимум «совершенно секретно», а то и чего покруче. А также список тем, на которые они просили меня написать. Материалами же мне было рекомендовано нигде не светить… Впрочем, сейф для документов у меня в кабинете имелся. Пошел, так сказать, комплектом к отделке. Как и, кстати, и ружейный. Хотя последний пока стоял пустым… Ну и, во-вторых, меня склонили-таки к извращениям. То есть уговорили, так сказать, «пойти в депутаты».

— Евгений Максимович, ну зачем я вам? Неужели у вас нет кого-то еще, кто сможет по команде поднимать руку с мандатом? — взвыл я когда мне это озвучили. — Я ж ведь больше ни на что не способен. Ну не политик я ни разу!

— Роман, такие у нас, конечно, есть. Но вот в чем дело — совершенно не факт, что они смогут избраться… ну а, те, у кого на это есть шансы — всеми заинтересованными лицами будут однозначно идентифицироваться как наши протеже. А вот о нашей… наших с тобой… м-м-м… попытках взаимодействия пока знают очень мало людей.

— И мы постараемся, чтобы так оставалось и далее, — поддержал соратника Евгений Петрович.

— Да в чем проблема-то если узнают? — не понял я.

— Ну-у-у… проблемы нет, — усмехнулся Примаков. — Если ты действительно хочешь пойти в политику. По серьезному. Мы будем даже рады этому. Ты умен, находчив, у тебя хорошо подвешен язык, да и с аналитическими способностями все неплохо…

— Нет уж, спаси меня Господи от подобного, — тут же открестился я.

— Ну, значит, мы все должны будем постараться, чтобы о наших контактах не узнали как можно дольше. Потому что в ином случае на тебя обрушится огромное противодействие. И мы, как честные люди, должны будем подключиться для твоей защиты. После чего тебе уже неизбежно придется войти в нашу команду.

Я постарался удержать лицо, но, похоже, мне это не удалось. Потому что Евгений Петрович удовлетворенно кивнул и закончил:

— Вот поэтому тебе и следует идти на выборы как независимому кандидату. Это, кстати, кое в чем и в наших интересах тоже. Иначе бы мы тебя не напрягали…

Нет, я согласился не сразу. Попытался найти какой-то вариант чтобы в это не лезть. Ну, или, может и залезть, но не первых ролях.

— То есть я вам нужен просто потому, что вы считаете, будто мне будет легче избраться? Так может я просто поддержку какого-нибудь вашего кандидата? Вот всеми силами постараюсь…

Примаков вздохнул.

— Увы, по прикидкам наших аналитиков в том округе, в котором будут происходить довыборы, «проходных» кандидатов кроме тебя у нас нет. Посуди сам — во-первых, у тебя отличная анкета! Олимпийский чемпион, Герой, популярный, известный писатель, успешный предприниматель, да и… ты себя в зеркало видел — просто красавчик, — тут оба Евгения негромко рассмеялись. — Плюс семья у тебя…

— Семью трогать не будем, — ощетинился я.

— Ну, не будем — так не будем. В конце концов, кому как не тебе решать, как тебе вести твою собственную избирательную компанию? Так что все в твоих руках… — блин, да они даже финансирование моей избирательной компании на меня повесили!

Но и плюшки были заметные. Валютный счет нам открыли буквально на следующий день после этого разговора. Более того, когда я попробовал прикупить себе через него некоторую часть валюты на свои собственные деньги — это получилось. Нет, конечно, я не действовал совсем уж внаглую — эти деньги потом реально были отправлены в США для выплаты роялти парочке авторов, книги которых уже ушли в продажу, просто денег за них из торговли мы на тот момент не получили… но я понял, что у меня появился канал практически легальной закупки валюты. Правда по бешеному курсу, потому как даже с рук ее можно было купить куда дешевле. Но это все еще нелегальное и противозаконное действие, уголовную ответственность за которое пока никто не отменил. Причем, «уголовка» грозила не только за покупку, но даже и за сам факт владения валюты… Впрочем, на самом деле, сажать за это уже практически перестали. Но, раз уж я влезал в политику, да еще и, считай, в одиночку, беречься пока следовало капитально. Тут как бы, даже, наоборот, на провокации не нарваться! Валюта же была нужна. А покупка ее через биржу, являлась вполне легальной… Хотя, где-то через пару месяцев после позора с ГКЧП я все равно собирался озаботиться покупкой достаточно крупной суммы в «налике». Ну чтобы хватило на жизнь мне и родным, в течение следующих пары лет. После ГКЧП начнется такой дерибан ресурсов и полномочий, что все правоохранительные органы окажутся напрочь парализованными. Так что тогда это станет уже практически безопасным. Рассчитывать же на рубли в ближайшие два года смысла не было — то, что заработаешь, уже к концу месяца обесценится в полтора-два раза. И так месяц за месяцем… А вот потихоньку продавая «баксы» по ежедневно изменяющемуся курсу и немедленно тратя все выменянное на текущие нужды прожить следующие два года можно было вполне нормально. Если, конечно, действовать с умом и особенно не светиться. Потому как бандитизм в этот период так же расцветет пышным цветом. Вследствие чего просто выйдя из дома поменять немножко долларов на рубли вполне можно в процессе данного действа не только расстаться с первыми так и не получив вторые, но и вообще лишиться жизни. Причем, даже если ты собираешься сделать это в официальном банковском обменнике. Они, почитай, все в это время крышевались какими-то бандами.

Далее, мне было обещано сразу же после получении мною мандата депутата поспособствовать в получении дипломатического паспорта. Депутаты и так имеют на него право, но, по правилам, выдавать его должны только на время служебных командировок в составе официальных делегаций. Однако, когда и где в мире депутаты строго следовали правилам? Они ж сами — власть! Ну, может, не все, но самые влиятельные так уж точно… Вот мне и пообещали, что я войду в когорту таких «не всех». Ну так — бочком и на краешке… При этом и обычный заграничный паспорт у меня тоже сохранялся. А еще, нам, наконец-то, удалось решить вопрос с заграничным паспортом для Аленки. А вы как думали? Заграничный паспорт для обычного гражданина все еще был этакой «вещью в себе», и получить его просто по желанию, ну как это было в РФ — написать заявление на «Госуслугах», а потом просто подойти к указанному времени и, выполнив несложные манипуляции, получить в руки красную книжку, было невозможно. Да даже и по-другому — несколько раз выстояв дикую очередь с записью на ладошке химическим карандашом (на фотографирование, на заполнение анкеты, на подачу документов, на собеседование и так далее) — тоже очень непросто… В прежние времена его вообще выписывали только в том случае, если у тебя на руках имелось железобетонное основание такой необходимости — направление в служебную командировку за границу, имеющаяся на руках турпутевка, одобренное «свыше» приглашение на участие в некоем международном мероприятии типа того же Кошицкого марафона или, там, вручение Нобелевской премии либо заявление о переезде на постоянное место жительство за границей, с будущим непременным отказом от советского гражданства… Это, почитай, и все. Иначе — и не подходи! Причем, ту же турпутевку нельзя было пойти и просто купить. Они «выделялись». Причем, по блату. И после скрупулезного рассмотрения твоей личности на партийном, комсомольском либо профсоюзном собрании, с последующим утверждением его результатов в райкоме или горкоме партии (причем, даже если ты беспартийный), а так же непременной беседой с сотрудниками соответствующих органов. Иначе никак… Это нам удалось… нет, не обойти все эти ступени — мы их тоже все преодолели, но сделать это с минимальным напрягом, потому как все наши поездки за границу были, ни больше, ни меньше как частью некоторых «игр больших дядей», а для всех остальных эта «дорожка» была усыпана массой ухабов… Сейчас, правда, с паспортом, вроде как, должно было стать полегче — сказывался общий развал и некоторое умягчение нравов, но, увы, именно что «вроде как». Потому что закаленные десятилетиями советской действительности сотрудники ОВИР инстинктивно мгновенно дружно смыкали шеренги перед всякими «левыми», желающими прикоснуться к ранее запретному. Нет, отказать они права не имели, но тянули и отфутболивали просто виртуозно. То «бланков нет», то «начальник занят — зайдите на следующей неделе», то «прием документов временно приостановлен поскольку идет пересмотр размеров госпошлин», ну и так далее… А тут буквально через неделю после состоявшегося разговора нам просто позвонили из ОВИР, в котором нас все это время отфутболивали, и очень вежливо пригласили на прием, с которого Аленка вернулась с круглыми глазами, глупой улыбкой и с новеньким паспортом в руках.

— Так это что, Ром, мы теперь можем просто взять и поехать в гости к Изабель?_ слегка ошарашенно спросила она меня, когда закончила любоваться выданным документом.

— Если напишет нам приглашения — то не вижу проблем, — пожал я плечами. — Иначе те же французы хрен визу дадут… Только, знаешь, пару-тройку месяцев я точно буду сильно загружен. Так что, если думаешь слетать в это время — придется тебе лететь одной.

Жена задумалась, а потом решительно мотнула головой.

— Нет если лететь — так вместе. И-и-и… я хочу и детей взять. Их мне в паспорт записали. Как думаешь, нас всех вместе выпустят?

— Думаю — теперь да, — с некоторым сомнением в голосе ответил я. Ну да, в СССР была практика отправлять в командировки или отпускать в поездки мужа без жены, родителей без детей и так далее. Типа оставляя заложников. Но она, вроде как, за последние несколько лет уже сошла на нет. Ну, или, вот-вот сойдет.

Новый «синопсис» я опять написал за месяц. В принципе, от предыдущего он отличался не слишком. Единственным серьезным отличием был большой международный блок. Я написал, что раздрай между КНР и Западом в связи с жестоким подавлением протестов на площади Тяньаньмэнь не затянется надолго, и Китай продолжит движение по пути «мировой фабрики», с каждым годом все больше набирая вес и силу. В связи с чем в ближайшие десятилетия начнет возрастать значимость Транссиба и БАМа. Предупредил о долгом и кровавом распаде Югославии, который непременно закончится бомбежками НАТО. Написал о скором расширении этого блока, и непременном включении в его состав всех бывших стран соцсодружества и бывших союзных республик Прибалтики. Ну и остального по мелочи, что смог вспомнить. Вот только вспомнилось немного. Если честно, за международными событиями я всегда следил весьма небрежно. А уж в девяностые мне вообще было совершенно не до этого. Семью бы прокормить…

ГКЧП и оборона Белого дома пролетели мимо меня. Я был сильно занят выборами. Впрочем, я и не планировал никак в этом участвовать — ни на той, ни на другой стороне. Как говорится — чума на оба ваши дома… В отличие от прошлого раза. Тогда я к девяносто первому уже дослужился до капитана и дорос до офицера управления полка. Так вот, девятнадцатого августа нас подняли по тревоге и посадили «на казарму». Мы работали и, краем глаза, пялились в телевизор, в свободную минутку забегая в Ленинскую комнату роты МТО, которая размещалась в другом крыле здания управления, а также прямо на рабочих местах слушали радио… ох как мне тогда хотелось бросить все и рвануть в Москву «защищать демократию» и «бороться за свободу». И, по-моему, наш начпо, это дело просек. Вследствие чего, когда управление разбили на ночь на две смены, одна из которых должна была постоянно находиться на рабочих местах отрабатывая документы и в полной готовности к действиям, а второй было разрешено отдыхать, но прямо здесь, в расположении, и не раздеваясь, он заткнул меня именно в первую смену, вместе с собой, и загрузил по полной — той самой отработкой документов, ночными проверками караулов, всякими личными поручениями и так далее. Так что всю свою смену я мотался по всему расположению и караулам как сраный рэкс, вследствие чего по ее окончанию у меня не осталось никаких сил куда-то ехать. А когда я проснулся на следующий день — стало ясно, что все уже, можно сказать, закончилось. Белый дом защитили без меня. Нет, время на «примазаться» еще было, но именно и только на это. И я посчитал что так будет уже нечестно. Типа, если бы я поехал, когда еще ничего было не ясно — тогда да, а вот так, изображать из себя защитника недостойно… А ровно через год я благодарил бога, судьбу и, наверное, начпо за то, что в августе девяносто первого у меня не получилось поехать в Москву. И потому я могу честно, и с немалым облегчением, заявить, что я лично к установлению этого чудовищного режима, который уничтожает мою страну и грабит и убивает людей, не имею никакого отношения…

— Ну, спасибо, бабушки — просветили. В какой, говорите, квартире они живут?

— В осьмнадцатой. На третьем этаже вон в том подъезде… совсем житья от них нет!

— Да-да, я понял, — я поднялся и, вежливо попрощавшись с бабушками, двинулся дальше по своему будущему округу. А как вы думали? Политическая борьба и выборы на альтернативной основе во всей своей красе. Как потопаешь — так и полопаешь… Нет, все остальные методы так же присутствовали — от листовок в почтовые ящики и раздачи календариков с моим портретом, до предвыборных митингов и иных «встреч с избирателями». Причем, это там, в моем будущем все это выглядело если не «кустарщиной», то «деревенскими играми», здесь же к подобному еще совершенно не привыкли. Так что всех моих конкурентов мои методы ведения предвыборной компании приводили в настоящий шок. Ну как же — не просто морду будущего депутата где-то вывесили на плакате, а — ты гляди, сам пришел с людьми поговорить, газету выпускает, листовки активисты раскладывают по почтовым ящикам, да еще и палатки установили с крупно сделанной надписью «общественная приемная»…

До квартиры я дополз только к одиннадцати часам. Мои еще не спали. Так что не успел я войти, как доча повисла на шее, а сын, солидно сидевший на руках у жены, по-дружески похлопал меня ручкой по щеке и сделал движение телом, намекавшее, что «Его Высочество принц-наследник» не против перебраться на руки к бате. Аленка рассмеялась и, передав мне «продолжателя фамилии», сообщила:

— Через пять минут иди на кухню — я как раз все разогрею.

— Папа, а пойдем в лошадку поиграем! — тут же восторженно завопила доча и потянула меня в гостиную. Я вздохнул и, перехватив поудобнее «солидного мужичка» двинулся за ней…

Выборы я выиграл легко. В первом же туре. Ну да изо всех кандидатов, коих оказалось аж двадцать семь человек, у меня, во-первых, оказался самый солидный «иконостас» из личных достижений и, во-вторых, за время избирательной компании я лично умудрился пообщаться почти с тремя тысячами человек — представился, руку пожал, выслушал, пообещал помочь… Да и помог. Далеко не всем и не во всем, конечно, но ливневку на Советской почистили. Да и притон в восемнадцатой квартире, о котором мне сообщили бабушки, тоже удалось ликвидировать. Причем, еще и с неожиданной пользой для милиции. Потому что на этой квартире прихватили какого-то вора, который находился в розыске, а также обнаружили доказательства причастности других там пребывающих к одному значимому «висяку», за которой местный отдел регулярно взгревало вышестоящее начальство. Так что милиционеры в настоящий момент довольно потирали ручки, ожидая каких-нибудь плюшек… А вот водоочистные, увы, починить не удалось. На все мои попытки ответ был прямо «по Медведеву»: Денег нет, держитесь и всего вам хорошего… Так что, не смотря на то, что один из конкурентов вовсю обзывал меня «богатеньким буржуем-жуликом, ограбившим простых людей», правда обосновывая это весьма скудным примером завышенных цен на мои книги и книги, издающиеся нашим кооперативным издательством, а второй — «коммунистическим наймитом, руки которого по локоть в крови», в подтверждении чего приводил мои награды и сам факт участия в войне в Афганистане — я обошел обоих. Как и остальных двадцать четыре человека.

Получив официальный «мандат», я попытался позвонить Примакову, чтобы спросить что мне делать дальше, но за три дня дозвониться до него так и не смог. Поэтому плюнул и отправился напрямую в Белый дом, в котором в настоящий момент располагалось не только правительство РСФСР, но и Верховный совет и почти сразу же попал, так сказать, с корабля на бал. Потому что буквально через несколько дней начинал работу V съезд народных депутатов РСФСР. Причем, как выяснилось, это был не новый съезд, а как бы продолжение старого, первая часть которого состоялась еще в середине июля. Ко всему прочему он, как оказалось, еще и являлся внеочередным. Причем, далеко не первым таковым. Ибо первые депутаты обновленной и свободной России сразу же по избранию завели привычку к авралам. Так что все, что творилось в стране в следующие годы, похоже, было вполне закономерным. С такой-то организацией работы высшего органа власти…

С трудом отбившись от «зазывал», пытавшихся затянуть меня в какую-нибудь из фракций, каковых насчитывалось под десяток, я некоторое время болтался как… м-м-м… некоторая субстанция в проруби, кляня себя за то, что поддался на провокацию, пока наконец, меня, как писателя, не приписали-таки к комитету по образованию. Потому как комитет по культуре был полностью сформирован.

Дела в комитете у меня, увы, как-то не пошли. Дело в том, что в настоящий момент прогрессивная общественность и передовой отряд педагогов-новаторов, собравшиеся в этом комитете, категорично заявляли, что советская школа — есть ничто иное как убогое, забюрократизированное и давящее любую инициативу говно, которое требуется немедленно и всеобъемлюще реформировать! Вот прям бегом-бегом, а то все буквально завтра рухнет, и мы навсегда и напрочь отстанем от передовых, цивилизованных стран. А когда я, памятуя, как в грядущем веке не менее энергичные депутаты, писатели и педагоги-новаторы, наоборот, превозносили советское образование, улучив момент, робко поинтересовался — нет ли здесь преувеличения, и не выплеснем ли мы в реформаторском раже, так сказать, вместе с грязной водой и ребенка, то был тут же заклеймен как полный мракобес и ретроград. Так что отношения с коллегами по комитету у меня так же не сложились.

Однако, несмотря на это, в конце работы Съезда я, неожиданно для себя, оказался кооптирован в Верховный совет РСФСР. Что было мной расценено как весьма многообещающий знак. Типа, наконец-то обо мне вспомнили и теперь мне хоть что-нибудь объяснят! Но, увы, мои ожидания так и не оправдались. Ибо, когда я, наконец, сумел дозвониться до Примакова и, так сказать, запросил у него хоть какие-то инструкции, мне было велено расслабиться и не надоедать. После чего я разозлился и прямо из депутатского кабинета созвонился с Изабель, попросив ее прислать нам приглашения и предложив ей один авантюрный план. Который она, по-быстрому в него вникнув, горячо поддержала.

Так что семьдесят четвертую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции мы встретили аккурат в Aéroport de Paris-Charles-de-Gaulle, стоя в очереди на паспортный контроль. Ну здравствуй, Париж, давно не виделись…

Глава 16

— Давай-давай заноси… Стоп! Повело, блин… Да держи ты крепче! — я замер, восстанавливая равновесие, так что парни успели перехватить мешок и аккуратно сняли его с моей спины. Я выпрямился и утер рукой пот.

— Блин, это ж сколько же он весит?

— Да килограмм сто, не меньше! Вон какой здоровый!

— Да уж… — я потянулся и завел руки за спину сцепив их в замок. Мне почему-то казалось, что мешки должны иметь максимальный вес не более пятидесяти килограмм. Иначе замучаешься их ворочать. Но этот мешок муки размерами был с обычный картофельный, который как раз и должен весить те самые пятьдесят килограмм. Увы, никаких «сеток» под картошку здесь пока еще не существовало, и буквально все товары — от той же картошки до муки и макарон, расфасовывались в мешки стандартного типоразмера. А, поскольку мука куда тяжелее картошки — весил подобный мешок намного больше. Поэтому я его еле доволок. И то мужики помогли…

— Фух, я думал — спину потянул.

— Да ладно, Ром — ты вон какой лось, — ехидно начал Пыря. — Так что тебе чтобы спину потянуть — нужно бетонную плиту загрузить! — народ заржал. Я беззлобно ругнулся после чего махнул рукой.

— Ладно — айда пьянствовать! — и народ, все так же гомоня, плавно переместился из кладовки, в которую мы и волокли мешок с мукой, в гостиную. Я, напоследок, окинул взглядом полки, заставленные тушенкой, рыбными консервами, мешками с макаронами, сахаром, сухофруктами, а так же связками и берестяными туесками с сушеными грибами, которые мы накупили у бабок, торгующих дарами леса вдоль трассы Москва-Ленинград (то есть, с сентября этого года уже снова Санкт-Петербург), и трехлитровыми банками с маринованными помидорами, огурцами, кабачками, патиссонами и всем остальным. Ну и мою гордость — кадушку с квашеной капустой. Ну что же, можно сказать — семья Марковых к наступлению эры свободы и демократии вполне готова…

Во Франции мы провели больше трех недель. Причем, на этот раз, Парижем отнюдь не ограничились. Через неделю после приезда мы с Изабель и ее новым бойфрендом (несостоявшийся поэт уже исчез с горизонта), как это и предусматривалось тем самым авантюрным планом, сели на машины и дунули напрямую в Довиль. Самый аристократичный курорт на побережье Ла-Манша. Затем был Мон-сен-Мишель, средневековый городок с шикарнейшим монастырем, расположенный на полуострове в том же проливе Ла-Манш, который в прилив становится островом. Потом Бордо, в котором пока еще не было его знаменитейшего «водяного зеркала» на Биржевой площади и моста Жака Шабана-Дельмаса, зато собор святого Андрея и башня Гросс Клош пребывали на своем месте. Следующим — Биарриц, еще один аристократический курорт, в честь которого «Cadillac» даже назвал одно из своих купе. Затем средневековый город-крепость с сохранившимися двумя рядами стен — Каркасон. Потом княжество Монако, в котором мы провели два дня и, даже, заскочили на вечерок в его знаменитое казино, которое не принесло нам с Аленкой никакой прибыли, а лишь облегчило наши карманы где-то на три сотни франков. Увы, ни в картах, ни на рулетке, ни в лотерее мне никогда не везло. Так что я особенно ни на что и не надеялся, расценив проигранные триста франков как стоимость «билета», позволившего увидеть роскошный мир самого знаменитого казино планеты. И, знаете что — одного посещения мне вполне хватило. Впрочем, я так и предполагал. В казино «Монте-Карло» мне в прошлой жизни побывать не удалось, а вот в Лас-Вегас как-то занесла судьба. Так что о том, что я не игрок, мне уже было известно… Впрочем, сами интерьеры впечатлили. Но в первую очередь не роскошью — и пороскошнее видали, а этаким привкусом старины и респектабельности. Ну а последним пунктом нашего путешествия была маленькая, но очень уютная и вся такая кукольно-пряничная эльзасская деревенька Эгисхайм, в которой со времен средневековья практически ничего не поменялось. Ибо, если верить путеводителю, последний новый дом в ней был построен еще в XVIII веке… После чего мы вернулись в Париж, намотав за эти две недели около четырех тысяч километров. Для нас с Аленкой это было в порядке вещей, а вот Изабель никогда на подобные расстояния на автомобиле не ездила. Так что ее это путешествие привело в полный восторг. И она тут же начала требовать от нас на следующий год снова устроить что-то подобное. Пришлось пообещать…

Добравшись до Парижа, мы, как обычно, разместились в особняке матери Изабель и два дня отходили от вояжа. Не то, чтобы он был таким уж напряженным, но то, что мы путешествовали с детьми — изрядно добавило трудностей. Впрочем, на мелких было грех жаловаться. Они дорогу перенесли отлично. У сынчика под конец даже выработалась забавная привычка. Как только мы сажали его в машину — он мгновенно засыпал. Даже если мы еще какое-то время не трогались с места, и машина просто стояла неподвижно.

Вечером после возвращения, когда мы с любимой, уложив детей, завалились на наше «супружеское ложе», Аленка прижалась ко мне и прошептала на ухо:

— Знаешь, а меня отпустило.

— В смысле? — не понял я.

— Ну-у-у, понимаешь, Прага надолго съела у меня всю эмоцию. После нее я думала, что меня теперь ничем не удивить и не очаровать. А вот это путешествие… оно… короче я опять была в восторге!

— Ну, надеюсь, ты его хорошо запомнила, — довольно улыбнулся я. Потому что это наше путешествие для меня лично было вторым. В прошлой жизни мы с ней проехали приблизительно тем же маршрутом, только произошло это на тридцать с лишним лет позже. Ну да в той жизни я в это время еще даже и не думал идти в писатели, хотя кое-что уже, потихоньку, кропал. Но, по большей части, малую форму — рассказы, повестушки. Они выходили в журнале «На боевом посту» и о том, чтобы попытаться отдать их куда-то еще, у меня в тот момент и мыслей не было…

— Еще бы! Ну а если что и забуду — так есть как вспомнить, — и жена, шаловливо улыбаясь ткнула пальчиком в сторону торжественно водруженного на туалетный столик дорогущего фотоаппарата «Nikon F4». На него ушла добрая часть тех денег, которые успели накопиться на моем французском счету после того, как были закрыты все долги, образовавшиеся из-за ремонта нашей квартиры. Это был мой ей подарок, который привел Аленку в шок. Ну не было у нее до этого никаких поползновений в сторону фотографии. Но для меня это было вполне осознанным решением. Причем на перспективу.

Дело в том, что я не хотел, чтобы она после декрета снова выходила на работу. На хрен то кубло, которое подзуживало мою любимую к измене с «творческой личностью»! Да и смысла особенного не было. Денег нам хватит и тех, что я сам заработаю, а нервы у человека не железные. Работа же в школе — дело очень нервное. А если учесть какой скоро начнется раздрай и развал — то и вообще говорить не о чем… Ну а пенсию, я надеюсь, мы даже оформлять не будем. Пусть наши налоги пойдут тем, у кого пенсия — единственный источник дохода, а мы и так проживем. Так что стаж нам тоже не интересен… Но и просто сидеть дома ей, с ее характером, было бы скучно. Поэтому в нашей прошлой жизни она у меня, в конце концов, увлеклась фотографией, а потом и написанием картин. У нее, даже, выработалась ее собственная вполне узнаваемая творческая манера, которая многим нравилась. Так что и ее фотографии, и написанные ею миниатюры среди знакомых разлетались как горячие пирожки… Вот я и подумал — почему бы ей не заняться этим лет на двадцать-тридцать пораньше?

Именно из-за этого мы, кстати, сразу по приезду и задержались в Париже, хотя по плану должны были выехать в спланированное мной с Изабель путешествие уже на четвертый день после прилета. Оно должно было подарком ей к уже скорому Дню рождения… Я вообще любил делать любимой подарки. Она была очень благодарным человеком и всегда так искренне радовалась всему, чего бы я ей не дарил — от какой-нибудь мелкой финтифлюшки до чего-то дорогого и серьезного, что просто подсадила меня на эту ее радость. Ее хотелось видеть и ощущать еще и еще… То есть реально организовала все как раз-таки Изабель — прозвонила и забронировала отели, прошерстила справочник «Мишлен» по поводу самых известных таверн и ресторанов на запланированном нами маршруте, выяснила насчет возможности взять нам машину в прокат. С этим, кстати, возникли самые большие трудности. Увы, не смотря на развитость этого сервиса в Европе взять напрокат машину с советскими правами на руках оказалось невозможно. Несмотря на то, что ездить с ними по Европе было вполне разрешено… Но Изабель и тут придумала как нам выйти из ситуации. Она предложила вариант, при котором прокатную машину она возьмет на себя, а мы воспользуемся ее собственной. Потому что, как выяснилось, для того чтобы ездить на чужой машине во Франции не требовалось никаких доверенностей и иных документов — достаточно было просто иметь при себе права и техпаспорт… У нее был компактный «Renault 19» в версии — кабриолет. Но нам с нашей пока еще не слишком большой семьей этого должно было вполне хватить. Правда, чтобы наши чемоданы влезли в багажник, на перегонах между городами ехать приходилось с поднятым верхом. А покататься «как Люба Успенская» у нас получилось лишь тогда, когда мы останавливались в каком-то месте на несколько ночей, и чемоданы выгружались из багажника… Так вот, в Париже пришлось задержаться из-за того, что мсье Жубер оказался настолько любезен, что, узнав о моих планах насчет фотографии, созвонился с каким-то своим приятелем, который был весьма известным во Франции мэтром фотографии и договорился с ним о трех днях индивидуальных уроков для Аленки. Тот уже давно проживал в Нью-Йорке, но, на нашу удачу, как раз сейчас ненадолго прилетел в Париж. Так что все сложилось наилучшим образом… База у Аленки, благодаря «художке», была — как строить композицию и сочетать цвета она представляла, так что на первый раз трех дней должно было хватить. Тем более, что «техническим вопросам» — ну там, как проявлять пленку, как печатать фотографии, мэтр уделил минимум внимания. Мол, играть с проявочными растворами и всем таким прочим — это уже потом, после, на более высоком уровне мастерства, а пока сдадите в ближайшую лабораторию «Eastman Kodak», там вам все проявят и напечатают в лучшем виде. Эх, где только их взять-то в России…

Ну а по нашему возвращению мэтр, уже собиравшийся улетать обратно в свой Нью-Йорк, отсмотрел снятые ей фотографии и высказал запунцовевшей Аленке свое ценное мнение. После чего, неожиданно предложил опубликовать парочку ее фотографий в местном журнале «PHOTO», завив, что «у вас, мадмуазель, очень неплохо получаются природные панорамы». Отчего Изабель пришла в полный восторг, сообщив нам, что это несомненный успех, потому что пробиться на страницы этого журнала страстно мечтают тысячи современных фотографов. Причем, не только французских. Ибо это самый крутой журнал по фотографии в мире! Я скептически хмыкнул — вряд ли американцы или англичане с этим согласятся, а потом, улучив момент, поинтересовался у нее насчет того, а с какого хрена тогда там захотят публиковать фотографии вполне себе начинающего фотографа. На что Изабель безапелляционно заявила мне, что фотографии, рекомендованные «дядей Патриком», они опубликуют непременно… Вот так и закончился наш первый заграничный вояж, который я впервые полностью спланировал сам, и по шаблону, которого я собирался выстраивать и другие наши путешествия. Ну дык этот шаблон я в своей прошлой жизни вырабатывал десятилетия — пока не получилось то, что нас с моей любимой устраивало наилучшим образом.

Ну а по возвращении в Москву пришло время плотно заняться подготовкой к предстоящим катаклизмам. Так что я занялся скупкой максимального числа долго хранящихся продуктов и всего, что могло пригодиться для жизни — от трусов и носков и до запасов зубных щеток и бритвенных лезвий. Увы, с одноразовыми «Gillette» или, хотя бы «Bic» в стране пока были большие трудности. Нет, кое-что я попутно прикупил во Франции, но существенную часть привезенного пришлось раздать в качестве подарков… Кроме того, батя, по моему совету, заказал на работе сварить полутонный бак из нержавейки. Мы установили его в деревенском гараже у дедуси, который вышел-таки на пенсию и практически переселился вместе с бабусей в деревню, в ее родительский дом, и постепенно заполняли бензином… Хоть женщины не верили до конца моим апокалиптическим прогнозам, совсем уж пренебрегать моими советами никто не рискнул. Потому как от того, чего я в жизни сумел достичь к настоящему моменту — так же было не отвертеться. А раз я этого достиг — значит не такой уж и дурак. Недаром же американцы говорят: «Если ты такой умный, то почему ты еще не богатый?». Вот совсем не универсальная формула, но какая-то сермяжная правда за ней есть.

Кроме того, я смотался на самолете в Таллин, где пробежался по знакомым и рекомендованными знакомыми местным валютным «маклерам», скупив у них около двадцати тысяч долларов. Если бы кто-то успел узнать суммарный объем моих покупок — живым бы я оттуда не выбрался. Но я поставил на то, что «валютчики» в принципе не болтливы. Ибо болтливых уже давно «зачистил» КГБ. Ну и на скорость. В Таллине я все сделал за один день, прилетев в столицу уже не совсем советской Эстонии (или, скорее, теперь уже совсем не советской), рано утром, и убыв из нее ночным поездом, на который, кстати, я сел совсем не в Таллине, а в Нарве, добравшись до нее на каком-то левом «бомбиле». Авантюра, конечно… но, слава богу, она удалась.

Пьянку под девизом «Прощай СССР» я придумал устроить еще до отъезда во Францию.

То есть, «официально» все собрались послушать наши рассказы о путешествии, посмотреть фотки… но я знал, что именно сегодня, восьмого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года, в белорусских Вискулях подпишут те самые Беловежские соглашения, поставившие крест на нашей большой стране. Жалел ли я об этом? Да. Мог ли я либо кто-то другой это предотвратить? Нет. В этом я был совершенно уверен. Даже если убить Горбачева, Ельцина, Яковлева, Шеварнадзе, Бурбулиса и еще десяток человек, наиболее сильно в этом «замазанных» — это все равно бы произошло. Нашлись бы те, которые продолжил бы дело покойных до полного успеха. Так уж, как это говориться, сошлись звезды… То есть пороки социалистической экономики: когда мест в гостиницах никогда не было, даже если они стояли полупустыми, когда все — от продуктов до одежды и мебели приходилось не покупать, а «доставать», когда урожай убирали всем миром — от солдат до студентов и рабочих оборонных предприятий, а перебирать гнилую картошку и капусту на овощебазах регулярно, по разнарядке, отправляли ученых, рабочих и школьников, и этого все равно не хватало для того чтобы накормить страну, вследствие чего очень многое — от зерна до колбасы (предметы главного вожделения советских людей еще с конца 60-х — венгерский сервелат и финское салями) приходилось закупать за рубежом, наложилось на падение цен на нефть и усугубились крайним раздражением людей от слишком большой разницы между благостной телевизионной картинкой, а так же речами, возглашаемыми с трибун, и реальной действительностью, в которой все боле-менее качественное — от одежды и обуви и до автомобилей было представлено исключительно импортом или, максимум, «импортным вариантом», то есть товарами специально сделанными для иностранцев, обрушение стало практически неизбежным. А уж когда поверх всего этого ракетой взлетел ввысь национализм — все закончилось вполне закономерно. Страну разорвало аккурат по тем границам, которые были проведены советской властью… Так что для меня это было именно «прощание с СССР».

Когда я вошел в столовую, все уже расселись за столом.

— Ну где ты там застрял? — возмущенно завопил Бурбаш. — Водка стынет!

Похоже, они с Земой, пока мы таскали мешки, успели принять по маленькой. Я усмехнулся и сел на свое место во главе стола, после чего оглядел всех присутствующих. Их было девять человек… то есть нет, всего нас вместе со мной и Аленкой за столом было пятнадцать. Так как половина пришли с женами или подругами… Но те девять человек, о которых я упоминал, были людьми, на которых, как я надеялся — я могу положиться. Из более чем восьми десятков тех, с кем я или мы с Аленкой учились, кто бегал в овраг, по которому протекала речка Репинка, колотить кулаками по газетным подшивкам, с кем сдружились в Ленинградском рок-клубе или сошлись во время нашей жизни в Таллине, «выкристаллизовались» вот эти девять человек. Нет, возможно, мои надежды на кого-то них окажутся неоправданными. Увы, впереди очень сложное и подлое время… Время, когда станет возможно многое, сейчас еще просто немыслимое. Когда дети начнут предавать родителей, жены мужей, а братья и сестры друг друга. И не только предавать, но и убивать, причем как нанимая киллеров, так и лично. Но других у меня не было.

— Народ, прежде чем мы начнем, я хочу кое-что сказать, — начал я негромко.

— Так — тихо! Ромик тост говорит… — заорал Бурбаш, но я покачал головой.

— Нет, это не тост. И вообще — сядь и немного помолчи. Потому что я собираюсь сказать кое-что серьезное.

— Да я ж и… — начал было возмущаться подвыпивший Бурбаш, но его тут же перехватил Пыря и одним движением опустил на стул, негромко повторив за мной:

— Тебе ж сказали — помолчи, — после чего повернулся и внимательно уставился на меня. Я благодарно кивнул и начал:

— Народ, грядут очень непростые времена.

— Ну, я бы не сказал, что сейчас они такие уж простые… — хмыкнул Зема, но на него только неодобрительно покосились. Тем более, что, по общему мнению, уж кому-кому, а ему подобное стоило говорить в последнюю очередь. Он в нашей компании был вторым по, так сказать, суммарным доходам после меня. И, по моим прикидкам, должен был очень скоро меня обойти. В том числе и потому, что это клятое «депутатство» сильно отвлекало меня от творчества. Бухгалтеры же с каждым годом становились все более и более востребованными. А уж когда вокруг вовсю развернется «дикий рынок» — быть ему банкиром! Так что я продолжил:

— Так вот, времена будут очень сложные. Во-первых, вверх полетят цены. Потому что принято решение с января полностью прекратить их государственное регулирование. А к чему это приведет можно наглядно увидеть на примере Польши. У них цены в конце восьмидесятых взлетели в несколько раз, а у нас взлетят в десятки. Потому что мы и больше, и ситуация в экономике у нас гораздо хуже… — я кратко изложил все, что помнил по девяносто первому году, не слишком заморачиваясь доказательствами. Всем было известно, что я депутат и, следовательно, вращаюсь в таких «верхах», что остальным и не снилось. Так что точно должен знать многое из того, что другим неизвестно. Поэтому слушали меня предельно внимательно.

— Так вот… — начал я потихоньку закруглять я свой спитч, — я рекомендую всем, если у вас есть хоть какие-то деньги — как можно быстрее их потратить. Видели же, что творится у меня в кладовке, а ведь, сами понимаете — я из-за депутатства по любому буду иметь больше возможностей чем многие другие. Но я озаботился созданием запасов. И это должно вам сказать о многом… Так что — немедленно тратьте. Если кто-то копил на машину — покупайте сразу. Что можете. На что хватит. Иначе все накопленное сгорит. Короче, тратить немедленно — сейчас самая разумная политика, — я замолчал. Народ несколько мгновений ошеломленно молчал, переваривая все, что я сказал, после чего за столом поднялся гул. Я же схватил стакан с приготовленным Аленкой морсом и сделал большой глоток. В горле пересохло — сначала мешки таскал, а потом такую речугу задвинул. Когда я поставил стакан меня тут же забросали вопросами:

— А когда об этом объявят?

— А что компенсации никакой не будет?

— А как же… нам же только в этом году зарплаты подняли. Ну после павловской конфискации… — я некоторое время молча слушал всех после чего поднял ладонь, останавливая поток.

— Когда объявят — не знаю, и в компенсации я не верю. Денег в стране нет. Да что там денег — со жратвой проблемы. Что сами что ли по полкам магазинов не видите? Но вот что я вам скажу — в эти времена для меня является честью быть вашим другом. Поэтому если кому-то нужна помощь — обращайтесь. Чем могу — тем помогу.

— И денег займешь? — рассмеялся Пыря.

— Да, — спокойно ответил я. — И денег тоже.

Все мгновенно замолчали. Нет, о том, что деньги у меня есть — все знали. А кто не знал — тому достаточно было просто оглядеться… Но раньше если кому-то нужны были деньги взаймы, меня об этом спрашивали индивидуально. И сам я никому их не предлагал. А тут…

Народ переглянулся, а я улыбнулся и снова повторил:

— Да, денег я тоже займу. Так что подумайте сколько вам надо и подходите, — деньги у меня действительно были. После выплат очередных роялти и подведения итогов финансово-хозяйственной деятельности нашего кооператива за девяносто первый год, который мы, по моему настоянию, специально провели уже в конце ноября, у меня на счету осталось около ста тысяч рублей. И это учитывая, что мы поменяли нашу старенькую «Саранчиту» на новую «Ниву» в экспортном исполнении. Причем купил нашу старушку как вы думаете кто? Правильно! Витя Цой, который так и продолжал до того момента ездить на нашем старом «Москвиче». Похоже, он на нем просто не доехал до того места, на котором он погиб в прошлый раз, к тому самому моменту, в котором все так трагично сошлось. Так что сейчас Витя был вполне себе жив и здоров. Чему я был искренне рад… Плюс я окончательно выкупил у наших московских родственников старый прадедов деревенский дом, выплатив моим дядьям по восемнадцать тысяч рублей каждому. Этого должно было хватить на то, чтобы каждый из них, при желании, купил себе по дому с участком, причем даже еще и поближе к Москве. Ну или приобрел по кооперативной однушке. Плюс закупка продуктов и тех же долларов. И вот после всех этих трат у меня на счету оставалась такая сумма… Так что я реально ломал голову насчет того, куда девать деньги, которые через месяц начнут стремительно превращаться в фантики. Ну и почему бы, в таком случае, не раздать хоть часть пацанам?

— А отдавать нам как? — задумчиво произнес Пыря.

— Отдадите как сможете, — отрезал я. — Или вообще не отдадите. В смысле деньгами. Долги ведь можно возвращать по-разному… Ну, если вы, конечно, доверяете мне в том, что я не попрошу от вас недостойного или невозможного.

Над столом повисла ошеломленная тишина, а потом ко мне наклонился Козя и, хлопнув по плечу, произнес слова, которые медом растеклись по моему сердцу. В прошлой жизни я слышал их только один раз. И произошло это гораздо позже — уже в нулевых…

— Ром, ну вот если кому уж в этом доверять — так именно тебе, — после чего он ехидно улыбнулся и иронически добавил:- Так что не беспокойся — мы найдем куда пристроить твои деньги, — и народ тут же хором грохнул во весь голос…

Ну а когда отсмеялись, ко мне наклонился Пыря и напомнил:

— А помнишь, как мы обещали тебе желание?

Я, улыбаясь, кивнул. Он тоже улыбнулся и кивнул в ответ, произнеся:

— Я тоже. И не собираюсь от этого отказываться.

А потом мы хорошенько выпили…

Часа через четыре, когда девчонки отделились от нас и, шустренько собрав посуду, унеслись на кухню и засели там поговорить о своем, о женском, мы высыпали на балюстраду. Кто покурить, а кто так, посмотреть на вечерню Москву. Она изрядно похужела за это время — стала грязнее, заметно потеряла столичный лоск, обзавелась язвами стихийных рыночков у метро и таксистами-торгашами, не занимающимися перевозкой людей, а барыжащими левой водярой… ну и бабульками, занимающимися тем же самым. А также бандидатами, уже даже особенно не скрывающимися и все больше становящимися кумирами для дворовых пацанов. Помниться, в десятых годах следующего века страшно ругали власть в том числе и за то, что, мол, дети мечтают стать "ментами" и чиновниками, вместо ученых, инженеров, учителей и врачей… напрочь забыв о том, что десятилетием раньше о врачах и инженерах тоже речи не шло. Потому что дети мечтали стать именно бандитами. Ну, или, бандитскими шмарами…

Но сейчас, в вечерних сумраках, расцвеченная огоньками — она была прекрасна. И меня, внезапно, взяла такая тоска по рухнувшей стране. Я вспоминал наше детство, черную икру в детском саду, спортивные секции, в которых я занимался за копейки, художку, музыкалку, пионерлагерь, наши путешествия на машине по всей огромной стране, раскинувшейся на шестую часть суши. Все плохое как-то само собой ушло на второй план, а все хорошее всплыло и до отказа заполнило память… Вот какого хрена я в своей второй жизни уткнулся только лишь в свою собственную жизнь? Ну ладно, не совсем собственную — и ребята рядом со мной тому подтверждение, но может нужно было сделать что-то еще? Что-то, чтобы наша большая страна сохранилась. Я считал, что это невозможно — но я ж ничего и не делал особенно. Жил как получалось, как сумел… а может надо было как-то по-другому? Рваться наверх, дудеть во все доступные уши! Я вон даже как-то не особенно напрягаясь сам по себе завел знакомство с очень непростыми людьми. И, даже, почти ничего не делая кое-что все-таки сумел изменить. Да мало, да, я до сих пор не совсем понимаю, как это получилось, но может стоило напрячься как-то посильнее? Я вздохнул — теперь-то уж что об этом думать…

А через день, когда я торчал в своем депутатском кабинете в Белом доме, ко мне заглянула моя помощница Мила, и сообщила, что сегодня в двенадцать часов дня перед нами выступит Великий воин, Легендарный богатырь, мановением руки сбросивший с плеч России Ненавистное Иго Коммунизма и напрочь повергнувший Империю Зла под названием Советский союз — первый Президент Свободной России Борис Николаевич Ельцин.

Поначалу я решил не ходить. Потому что хандра, охватившая меня вечером воскресенья, так никуда и не ушла. Вследствие чего два последних дня у меня не было никакого настроения — все валилось из рук, в голову лезли странные мысли… например, вспомнилось, как в прошлой жизни я страстно мечтал дать в морду Ельцину и Горбачеву. Причем, как-то раз с Горбачевым это едва не получилось. В тот момент меня пригласили на какое-то мероприятие, проводившееся в мэрии Москвы. Нет, не в доме, на Тверской, которая бывшая резиденция московских генерал-губернаторов, а в бывшем здании СЭВа, которое Лужков сумел отжал в пользу Москвы после развала и упразднения этой организации. И вот там среди остальных гостей обретался и Горбачев. Блин, каким же он тогда выглядел жалким… старым, дряхлым, с пятном на лбу, ставшим еще более уродливым, так что я как-то застеснялся что-то делать. Впрочем, он в моем антирейтинге, все-таки, стоял на втором месте. На первом был Боря-алкоголик… И вот ему врезать хотелось так, чтобы напрочь отбить пальцы, чтоб кулак от удара заболел! Впрочем, не факт, что у меня получилось бы и с Горбачевым. Вполне возможно рядом с ним ошивались какие-нибудь телохранители. Я ж не приглядывался… Ельцин же к тому моменту уже сдох, так что был недосягаем. Ну да немудрено, если вспомнить как он по-черному квасил. А потом меня как ударило…

— Так, Мила, бегом сюда! — заорал я помощнице, лихорадочно выуживая из бумажника деньги. — Сейчас бегом в цветочный ларек, ну который на первом этаже — купи тридцать роз.

— Каких? — испуганно пикнула она.

— Белых! — лучше бы подошли серебряные — все ж знают про «тридцать серебряников», но таких пока нет. Красить розы шприцами вливая в стебель краску научатся гораздо позже… — а если белых не хватит — бери любые. Главное, чтобы шипы были подлиннее.

— Шипы? — остолбенела переспросила помощница.

— Да-да, быстрее давай… — Мила вылетела из кабинета, а я зло оскалился и забормотал некстати вспомнившийся дурацкую переделанную скороговорку из прошлой жизни, которая, тем не менее, как нельзя лучше соответствовал моему текущему настроению:

— Шел Шива по шоссе, сокрушая сущее, а навстречу Саша шла, круглое сосущая…

Зал гудел. Ельцин вышел из-за кулис сияя улыбкой и бросая по сторонам горделивые взгляды. Его соратники, сидевшие в Президиуме и на первом ряду — Хасбулатов, Руцкой, Бурбулис и остальные, мгновенно вскочили и угодливо захлопали. А ведь уже через два года они окажутся по разные стороны баррикад и примутся стрелять друг в друга из автоматов, гранатометов и танков, разом опустив страну на уровень какой-нибудь опереточной Латиноамериканской диктатуры. А сейчас вон аплодируют друг другу, уроды… Я не помнил, приезжал ли Ельцин в Верховный совет дабы насладиться собственным триумфом в прошлый раз или это очередное небольшое изменение истории, но это было и неважно. Он был здесь, и я был здесь. И хрен с ним, что там насчет меня придумали Примаков с остальными. Я их, несомненно, уважаю, но упустить такой момент просто не могу!

Ельцин подошел к трибуне, и я, воздев букет, ринулся вперед… Вероятно, если бы за время своего «депутатства» я как-то успел проявить себя, обозначить свою позицию — возможно меня бы попытались остановить, перехватить. Кто-нибудь — либо соратники, ну, чтобы не смог обойти их на повороте, либо противники, чтобы не устроил чего непотребного. Но сейчас с букетом к Лидеру Нации и Великому Герою, Поправшему Историю, направлялась воплощенная серость и незаметность. Поэтому в большинстве взглядов, направленных на меня, сквозило пренебрежение с легким снисхождением. Мол, «заднескамеечная серость» пытается хотя бы разок «засветиться на экране» путем откровенного жополизства и таким способом хоть чуть-чуть повысить свою «капитализацию»… Одним движением взлетев на сцену, я выставил вперед букет и двинулся к трибуне, заслоняясь букетом одновременно и от президиума, и от зала. Уж больно лицо у меня было перекошенное. Улыбка Ельцина стала этакой снисходительной и немного картинно-усталой, мол, ну зачем эти почести, я — простой человек, честно сделавший свое дело…

— Флысь! — тридцать белых роз разлетелись облаком, исцарапав стоявшему передо мной предателю и подонку всю морду. А следом ему прилетело и оплеуха. Причем, от души так — по полной. Так, как я когда-то и хотел — чтобы пальцы заболели! Первый Президент Свободной России не удержался на ногах и шмякнулся на задницу. А я сделал шаг вперед и, повернувшись к микрофону, начал:

— Тысячи лет…

Примечания

1

Извините, это мой однокашник, и он немного перебрал с алкоголем! (англ.)

(обратно)

2

О, все в порядке, я понимаю (англ.)

(обратно)

3

Боже мой, Мсье! Я просто в отчаянии! Мне очень жаль! Люси обычно такая спокойная…

(обратно)

4

Мсье, несколько вопросов.…

(обратно)

5

Он мне тоже много о тебе рассказывал. И я тоже хотела с тобой познакомиться! (фр.)

(обратно)

6

Ты знаешь французский? (фр.)

(обратно)

7

Немного (фр.)

(обратно)

8

Я только начала его учить. Я лучше знаю английский.(фр.)

(обратно)

9

Тогда давайте перейдем на английский (англ.)

(обратно)

10

Курс молодой бойца — уже давно не являющееся официальным, но довольно распространенное название учебного курса, который призывники проходят перед присягой.

(обратно)

11

Известный мем позднебрежневского СССР. Дорогой Леонид Ильич в последние годы жизни был уже болен и даже говорил с трудом. Так что в его устах «социалистические страны» звучали как «сосиски сраны». Существовал даже анекдот, в котором слушавший его речь на очередном съезде КПСС иностранный журналист с удивлением говорил: «Сосиски у вас конечно, не очень, но зачем об этом говорить на съезде партии? Да еще так часто.»

(обратно)

12

Капитан Карел Павлик — единственный офицер армии Чехословакии, давший бой немецким оккупантам в момент захвата страны немцами в марте 1939 года.

(обратно)

13

Защита от оружия массового поражения.

(обратно)

14

СЭВ — Совет Экономической Взаимопомощи. Экономическое объединение социалистических стран созданное в противовес Общему рынку Европейского экономического сообщества.

(обратно)

15

Дело оперативной разработки.

(обратно)

16

Осторожнее, господин. И прошу прощения.

(обратно)

17

Все в порядке, вы меня не задели

(обратно)

18

ВАЗ-2106.

(обратно)

19

Под самый конец СССР власти придумали продавать уже не автомобили, а право на его получение. Т. е. ты выплачивал некую сумму, которую тебе потом обещали зачесть в стоимость авто, и получал «карточку» в которой было записано в какие сроки тебе будет поставлен автомобиль.

(обратно)

20

ЖЭК — жилищно-эксплуатационная контора, территориальный исполнительный орган Жилищно-коммунального хозяйства (ЖКХ), существовавший в СССР, а затем в РФ, с 1959 по 2005 год, располагавшийся на придомовых территориях, управлявшийся районным жилищным управлением, органами местного самоуправления.

(обратно)

21

1

(обратно)

22

2

(обратно)

23

3

(обратно)

24

4

(обратно)

25

5

(обратно)

26

6

(обратно)

27

7

(обратно)

28

8

(обратно)

29

9

(обратно)

30

10

(обратно)

31

11

(обратно)

32

12

(обратно)

33

13

(обратно)

34

14

(обратно)

35

15

(обратно)

36

16

(обратно)

37

17

(обратно)

38

18

(обратно)

39

19

(обратно)

40

20

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • *** Примечания ***