КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604648 томов
Объем библиотеки - 922 Гб.
Всего авторов - 239629
Пользователей - 109541

Впечатления

Serg55 про Горелик: Пасынки (СИ) (Альтернативная история)

вроде книга 1-я, а где 2_я?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
iron_man888 про Смирнова (II): Дикий Огонь (Эпическая фантастика)

Думал, очередная графомания, но это офигенно! Автор далеко пойдет. Любителям фэнтези с неоднозначными героями и крутыми сюжетными поворотами зайдет однозначно

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Да, никто не сделал большего для развития украинского самосознания и воспитания ненависти ко всему российскому даже в самых пророссийских регионах Украины, как ВВП в феврале...

Именно он - по делам, а не по словам - лучший друг бандеровцев :(

P.S. А судя по реакции на комментарий — суммарный интеллект читателей одинаков, а количество их неуклонно растет :) Мыслят так, как приказано ящиком...

Рейтинг: -5 ( 1 за, 6 против).
pva2408 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Конечно не существовало. Если конечно не читать украинских учебников))
«Украинский народ – самый древний народ в мире. Ему уже 140 тысяч лет»©
В них древние укры изобрели колесо, выкопали Черное море а , а землю использовали для создания Кавказских гор, били др. греков и римлян которые захватывали южноукраинские города, А еще Ной говорил на украинском языке, галлы родом из украинской же Галиции, украинцем был легендарный Спартак, а

подробнее ...

Рейтинг: +5 ( 8 за, 3 против).
Дед Марго про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Просто этот народ с 9 века, когда во главе их стали норманы-русы, назывался русским, а уже потом московиты, его неблагодарные потомки, присвоили себе это название, и в 17 веке появились малороссы украинцы))

Рейтинг: -9 ( 2 за, 11 против).
fangorner про Алый: Большой босс (Космическая фантастика)

полная хня!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Тарасов: Руководство по программированию на Форте (Руководства)

В книге ошибка. Слово UNLOOP спутано со словом LEAVE. Имейте в виду.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Лев Троцкий. Большевик. 1917–1923 [Юрий Фельштинский] (fb2) читать онлайн

- Лев Троцкий. Большевик. 1917–1923 (а.с. Лев Троцкий -2) 3.74 Мб, 655с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Юрий Георгиевич Фельштинский - Георгий Иосифович Чернявский

Настройки текста:



Юрий Георгиевич Фельштинский Георгий Иосифович Чернявский ЛЕВ ТРОЦКИЙ Книга вторая. Большевик. 1917–1923 гг.

Представляем наиболее полную в мировой научной исторической литературе биографию видного деятеля российского и международного социалистического и коммунистического движения.

Троцкий фигурирует в этом труде как живой персонаж, одержимый идеей мировой революции, как последний революционный догматик, с одной стороны, и романтик-утопист, с другой.

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Глава 1. Во главе революции

1. Превращение в образцового большевика

В руководстве большевистской партии освобожденный Временным правительством из тюрьмы Троцкий оказался самым главным, самым умным, самым опытным и самым радикальным лидером. Дело в том, что в этот период Ленин и Зиновьев все еще скрывались, а Каменев и Сталин продолжали занимать умеренные (по большевистским параметрам) позиции, сдерживая наиболее нетерпеливых большевиков, готовых следовать призывам Ленина о немедленном взятии власти. Бухарин оставался сугубым, хотя и крайне поверхностным, теоретиком и никакого отношения к практической или военной работе не имел.

Между тем военная работа становилась основной. Уже в марте 1917 г. [1] при Петербургском комитете РСДРП была образована Военная организация. Петербургский комитет, несмотря на переименование столицы после начала мировой войны, оставался Петербургским, а не Петроградским, так как революционеры отказались поддержать переименование города, вызванное патриотическими и антигерманскими чувствами правительства и народа. Поддерживать новое «русское» название было то же самое, что солидаризироваться с правительством в вопросе о войне с Германией. В апреле 1917 г. Военная организация была преобразована в Военную организацию при ЦК РСДРП(б). Тогда же стало повсеместно употребляться сокращенное наименование Военка. В июне состоялась Всероссийская конференция военных организаций РСДРП(б), которая избрала Всероссийское бюро военных организаций под председательством Н.И. Подвойского [2]. Эта организация должна была стать основным инструментом большевиков для захвата в столице. Она же играла не последнюю роль во время первой неудавшейся июльской попытки военного мятежа.

После выхода из тюрьмы Троцкий с семьей переселился из гостиницы в квартиру, которую сдавала «вдова буржуазного журналиста». Он позволял себе вести вполне «буржуазную» жизнь, пользуясь даже «трудовым наймом», например, имел кухарку Анну Осиповну, которая ходила по поручению семьи Троцкого «в домовой комитет за хлебом» [3]. Быт был не из легких. Дворник ненавидящими глазами смотрел на Наталью Ивановну, которая по вечерам возвращалась домой с работы (она устроилась на канцелярскую должность в профсоюзе деревообделочников). Младшего Льва буквально травили в школе, придумав для него презрительно звучавшую кличку «председатель». Так что, когда дело переходило от митинговых речей и шумных возгласов одобрения толпы к прозе жизни, большевики отнюдь не пользовались поддержкой населения.

Однако внезапно у семьи появился энергичный и сильный покровитель. Им был матрос Балтфлота Н.Г. Маркин [4]. Этот не очень грамотный большевик проникся к Троцкому и особенно к его детям симпатией и стал буквально их опекуном. Седова вспоминала, что Маркин обратил внимание на детей, которым исполнилось соответственно 12 и 10 лет, в Смольном институте, куда они часто приходили. Маркин — крупный, довольно неуклюжий парень, с нависшими бровями, внимательными глазами и постоянной улыбкой — очень полюбил детей. Он рассказывал им о своей личной жизни, которая была разрушена «неверностью женщины» [5], угощал детей бутербродами в столовой Смольного и учил их стрелять из револьвера, видимо считая, что это единственное, что в революционной России должны уметь дети. И дети действительно привязались к Маркину, тем более что у родителей не было времени ими заниматься. (Когда Лева вырастет и станет последователем отца, он возьмет себе псевдоним Н. Маркин — в честь матроса Николая Маркина.)

Используя в полном смысле слова методы устрашения по отношению к соседям и всем тем, кто окружал Троцких, Маркин превратил семью Троцкого из гонимых в господ. Троцкий описывал происходившее вполне невинно: «Маркин заглянул к старшему дворнику и в домовой комитет, притом, кажется, не один, а с группой матросов. Он, должно быть, нашел какие-то очень убедительные слова, потому что все вокруг нас сразу изменилось. Еще до октябрьского переворота в нашем буржуазном доме установилась, так сказать, диктатура пролетариата. Только позже мы узнали, что это сделал приятель наших детей, матрос-балтиец» [6]. Не нужно обладать большим воображением, чтобы представить себе, какие такие «убедительные слова» нашел полуматрос-полубандит Маркин, приехавший в домовый комитет с группой вооруженных балтийских моряков.

Еще одним человеком из непосредственного окружения Троцкого стал 19-летний студент И. Познанский, который вначале тайно охранял Троцкого, следуя за ним тенью, а затем превратился в его доверенное лицо, личного секретаря, буквально влюбленного в своего начальника и лично глубоко ему преданного. Познанский был секретарем Троцкого до 1927 г., затем подвергся арестам и ссылкам, а в 1938 г. был расстрелян в Воркутинском концлагере [7].

В Петроградском Совете, куда Троцкий снова стал ходить на заседания, освобождаясь из Крестов, ситуация теперь резко изменилась. После провала Корнилова часть колеблющихся членов Совета, ранее поддерживавшая меньшевиков и эсеров, стала склоняться к большевикам, а 1 сентября Совет большинством голосов принял резолюцию о текущем положении, предложенную большевиками и содержавшую их политические требования. Дальнейшему «полевению» Совета способствовала возобновившаяся в нем бурная деятельность Троцкого. 9 сентября Троцкий произнес речь на общем собрании Совета, где присутствовало до тысячи человек. Собрание впервые состоялось в актовом зале Смольного института благородных девиц, куда Совет временно переехал в связи с тем, что в Таврическом дворце начался ремонт из-за предстоявшего созыва там Учредительного собрания. Вот как описывала заседание питерская газета: «Белый двухцветный актовый зал Смольного института с нежно-белыми колоннами, конечно, никогда не видел в своих стенах такого огромного количества народа. Длиннейшая очередь у входа, непроходимая толчея в зале. Воинский караул, не впускающий гостей, и строжайший контроль, и угроза провала пола под тяжестью тысячной толпы» [8].

Встреченный бурной овацией, Троцкий посвятил свое выступление событиям 3–5 июля [9]. Он утверждал, что выступление солдат и матросов носило стихийный характер, что остановили его именно большевики, что «активное выступление рабочих и солдат было бы в настоящее время ударом для нас», но в случае удара Временного правительства последнему будет дан отпор. Троцкий взял под защиту Ленина, по поводу которого с места кто-то выкрикнул: «А Ленин держит себя достойно, укрываясь от суда?» — «Ленин был прав, отказавшись сесть в тюрьму», – заявил Троцкий под неодобрительные возгласы части аудитории.

После выступления Троцкого была принята подготовленная им резолюция, носившая чисто большевистский характер, в которой осуждались аресты, произведенные после июльских событий, выдвигалось требование освобождения революционеров, все еще находившихся в тюремном заключении, полностью оправдывалось поведение Ленина и Зиновьева [10]. В этот же день на заседании Совета был поставлен вопрос о его президиуме. Это было связано с тем, что после принятия большевистской резолюции председатель Совета меньшевик Церетели заявил о своей отставке, а большевистская фракция, воспользовавшись этим, потребовала перевыборов всего президиума [11]. Умеренный Каменев предложил избрать коалиционный президиум на основе пропорционального представительства [12]. Меньшевики и эсеры составили совместный список. Но Троцкий предложил выбирать руководство не на пропорциональной основе, а по настроению собрания (настроение было в тот день приподнятое, иными словами радикальное, то есть в пользу большевиков). О настроениях Совета свидетельствует рассказ газеты о том, как встречали выходившего на трибуну Троцкого: «Почти весь зал встречает его бурными, продолжительными аплодисментами» [13]. В результате был утвержден предложенный большевиками состав Исполкома в количестве 22 человек, а 25 сентября Троцкий был утвержден председателем президиума — важного административного органа, реальное политическое влияние которого теперь намного превосходило его официальные функции [14].

В этот момент Петроградский Совет под руководством Троцкого превратился в важнейшее звено в подготовке большевиков к захвату государственной власти. Седова вспоминала, что Церетели, передавая Троцкому полномочия председателя Совета, бросил фразу: «Может быть, вам и удастся продержаться три месяца» [15], имея в виду, разумеется, не лично Троцкого, а большевистское руководство Совета. Так «возникло советское двоецентрие — меньшевистско-эсеровский ВЦИК Советов и Петроградский Совет большевистской ориентации» [16].

Еще в то время, когда Троцкий находился в тюрьме, его имя стало появляться в протоколах заседаний ЦК большевистской партии в качестве члена этого органа. Весьма любопытно, однако, что поначалу партийные «ветераны» относились к нему весьма настороженно. На заседании ЦК 4 августа было внесено предложение о том, чтобы после освобождения Троцкого из заключения включить его в состав редакции «Правды», куда входили уже И.В. Сталин, Г.Я. Сокольников и В.П. Милютин [17]. Предложение было, однако, отвергнуто 11 голосами против 10. До этого на заседании «узкого состава» ЦК было с явным недовольством воспринято сообщение, что Троцкий высказался против проведения голодовки политзаключенных, объявленной в тех самых Крестах, куда он был заключен. Однако после освобождения из тюрьмы Троцкий смог произвести столь благоприятное впечатление на большевистское руководство, что ему стали доверять во все возрастающей степени. Впервые он участвовал в заседании ЦК 6 сентября. На этом заседании вновь обсуждался вопрос о составе редколлегии «Правды», называвшейся теперь «Рабочий путь», так как под своим изначальным названием газета была запрещена. На этот раз Троцкий был уже безоговорочно введен в состав редколлегии. Он стал также членом редакции партийного журнала «Просвещение» [18].

Важной проблемой, обсуждавшейся на этом заседании и ставшей весьма острой перед всем большевистским руководством, перед Петроградским Советом и всей левой общественностью, стала подготовка к созыву Демократического совещания (ДС). Решение о проведении ДС было принято ВЦИКом в связи с тем, что правительство Керенского находилось в состоянии перманентного кризиса и стремительно теряло влияние и власть. ВЦИК рассчитывал добиться на совещании левых партий, Советов, профсоюзов, кооперативов и других общественных организаций санкции на образование «ответственного министерства». Предполагалось впредь до созыва Учредительного собрания избрать временный полузаконодательный орган, который официально именовался бы Временным советом Российской республики (обычно его называли Предпарламентом) с подчинением ему правительства.

Открытие ДС было назначено на 12 сентября, затем отложено на два дня. Большевистский ЦК утвердил своими представителями Ленина, Зиновьева, Каменева, Троцкого и др. [19] На заседании Петросовета 11 сентября Троцкий произнес страстную речь, провозглашая необходимость создания ДС созданием новой власти «из своей среды». И именно Троцкий добился того, чтобы ДС фактически продублировал решение большевистского ЦК, избрав в члены ДС Ленина и Зиновьева, привлеченных к судебной ответственности и находившихся в подполье [20]. Это был прямой вызов существовавшей государственной власти, свидетельствовавший о ее все более усиливавшейся недееспособности в условиях нараставшего кризиса.

14 сентября, в день открытия ДС, с большой речью на Совещании выступил премьер-министр Керенский, дававший неопределенные обещания всем слоям населения касательно решения жизненных проблем, стоящих перед страной. Затем речь произнес военный министр А.И. Верховский [21], обрисовавший в целом крайне неутешительное положение на фронтах, фактически начавшееся разложение армии, неспособность военного командования обеспечить в войсках порядок и дисциплину. На следующий день большевистская фракция провела свое заседание, на котором Троцкий, по существу дела оказавшийся во главе, наметил линию поведения фракции. Необходимо добиваться, заявил он, чтобы ДС решительно отвергло коалицию с «цензовыми», то есть буржуазными, элементами. «Если это удастся провести, то это будет первым этапом перехода власти в руки Советов». Здесь же Троцкий зачитал декларацию, которую он намеревался огласить от имени партии на ДС, и получил полную поддержку [22].

Троцкий произнес большую речь на ДС 18 сентября, сразу же после оглашения декларации меньшевистско-эсеровского большинства [23]. Оратор в свойственной ему манере издевался и над самой декларацией, и над предшествовавшими ей выступлениями министров и других небольшевистских деятелей. «Даже Пошехонов, вместо отчета, прочел нечто вроде стихотворения в прозе о преимуществах коалиции». Что же касается министра Зарудного, то, по словам Троцкого, смысл его выступления состоял в следующем: «Я тогда не понимал и сейчас не понимаю», что в правительстве «происходит».

Троцкий объявил утопией высказывавшиеся надежды на то, что в России будет установлен режим буржуазной демократии. Понимал ли он, что, провозглашая русский пролетариат «классом высшей формы концентрации революционной энергии», именно он, а не его оппоненты, в действительности проповедовал утопию? Определенный ответ на этот вопрос дать невозможно, но тот факт, что высказанная догма логически вписывалась в концепцию перманентной революции, позволяет предположить, что Троцкий воспринимал все сказанное им вполне серьезно. Говоря банально, Троцкий был фанатик.

Выступление Троцкого вызвало на ДС бурную реакцию. Если верить ремаркам большевистской газеты, после его окончания все поднялись и раздались выкрики «Да здравствует революционер Троцкий!». Этому, правда, противоречат другие приводимые реплики, когда оратора неодобрительно прерывали, кричали ему «Ложь!», «Демагогия!», «Довольно!»… Когда же Троцкий брезгливо произнес: «У вас есть Керенский, и этого с вас за глаза довольно», раздался такой взрыв протеста, что Троцкий вынужден был заявить: «Я буду молчать, пока в зале не установится тишина!» В репортаже следовала ремарка: «С большим трудом председателю удается восстановить тишину» [24].

В конце речи Троцкий огласил написанную им и утвержденную фракцией большевиков декларацию [25]. Документ по объему не уступал речи. В нем утверждалось, что перед движущими силами революции ребром поставлен вопрос о власти, что требование передачи всей власти Советам стало «голосом всей революционной страны». Декларация отвергала коалиционную власть, утверждая, что она неизбежно приведет к насилиям и репрессиям над низами, продолжению империалистической войны, отказу в передаче земли местным крестьянским комитетам еще до начала работы Учредительного собрания.

Выдвигались требования отмены частной собственности на помещичью землю, введения рабочего контроля над производством и распределением, объявления недействительными тайных договоров и немедленного предложения демократического мира, обеспечения прав наций на самоопределение и прежде всего отмены репрессивных мер против Финляндии и Украины.

Позиция большинства участников ДС в отношении речи Троцкого и озвученной им декларации была в тот же день спокойно и авторитетно суммирована Церетели, который даже несколько приукрасил их содержание, правда явно с иронической интонацией: «Здесь перед вами Троцкий прочитал красноречивую программу. Она сводится и к улучшению материального положения, и к шагам, которые пробуждают надежду на близость мира, и к целому ряду шагов, вплоть до быстрого урегулирования промышленности, транспорта и т. д. Но вы, товарищи, слышали также торжественное заявление, что это большевистская программа, но что они не стремятся сами захватить власть для осуществления этой программы. Это было торжественно заявлено. Товарищи, я знаю, это было с самого начала революции, так излагали эту программу, имеющую все совершенства, кроме возможности осуществления. И когда здесь Троцкий говорил в терминах, которые чрезвычайно характерны, говорил, что пролетариат делает свою историческую карьеру на том, что он оттягивает от буржуазной демократии некоторые слои и так далее, я скажу: нет, российский пролетариат делал великое дело служения освободительным идеалам, идеалам всего человечества, иными методами и иным путем, чем люди, допускающие характерную обмолвку об исторической карьере пролетариата. (Апл[одисменты] [26] )».

Троцкий же, кажется впервые, под негодующий шум меньшинства аудитории и под рукоплескания большинства был назван «неудавшимся претендентом на бонапартство» [27].

20 и 21 сентября Троцкий докладывал о работе ДС сначала на заседаниях рабочей секции и большевистской фракции, а затем и на пленарном заседании Петроградского Совета. Касаясь главного вопроса, вызвавшего разногласия, принимать ли участие в работе Предпарламента, Троцкий предложил по крайней мере временно воздержаться от этого, отложив окончательное решение вопроса до II съезда Советов, который, как он полагал, необходимо было созвать в кратчайший срок [28]. 22 сентября Совет принял предложенную Троцким резолюцию о ДС, называвшую его «искусственно сколоченным» образованием. По существу дела, резолюция являлась объявлением войны всем демократическим властным органам, ибо призывала сохранять всю полноту власти там, где она уже захвачена Советами, укреплять советские позиции там, где этого еще нет, немедленно созвать Всероссийский съезд Советов [29]. Милюков называл документ «боевой резолюцией», ориентацией на «организацию революционной власти» [30].

Троцкий проявлял явный скептицизм в отношении всей работы ДС. Он считал, что сам его созыв явился результатом стремления противопоставить соглашательскую коалицию предстоявшему съезду Советов, провал же ДС, по его мнению, должен был расчистить дорогу для передачи власти Советам, в которых частично, не везде и не всегда, преобладала партия большевиков. Не совсем точно цитируя Троцкого, Милюков писал, что на него особое впечатление произвели «остроумно и довольно верно» произнесенные Троцким слова о том режиме, «в котором наиболее ответственное лицо, независимо от собственной воли, становится механической точкой будущего русского бонапартизма» [31]. Трудно сказать, насколько верны были эти слова в сентябре 1917 г., но то, что при непосредственном участии Троцкого очень скоро началось создание режима, ставшего «точкой отсчета» для возникновения личной диктатуры (Сталина), названной самим Троцким «бонапартизмом», несомненно соответствовало действительности.

Демократическим совещанием, против которого выступал Троцкий, был образован Временный совет Российской республики, или Предпарламент [32]. Хотя Троцкий вместе с Каменевым был избран в состав президиума Предпарламента, он, в отличие от умеренных большевиков во главе с Каменевым, высказался за то, чтобы «хлопнуть дверью», объявить о бойкоте Временного совета Российской республики и не принимать участие в его работе. Это предложение было отвергнуто, и большевистская фракция стала участвовать в Предпарламенте. Но Троцкий настаивал на своем. Сохранился лишь обрывок (начало) резолюции, предложенной им, видимо, на заседании ЦК или на совещании руководящей группы большевиков: «Считая, что Предпарламент превратился в прикрытие подготовки имущих классов к разгрому пролетариата и срыву Учредительного собрания; считая, что дальнейшее участие нашей партии в Предпарламенте способно только прикрыть подлинную роль Предпарламента от масс, ЦК предлагает фракции Предпарламента выступить из его состава и направить все свои усилия…» [33]

Трудно сказать, каково было бы решение, но Троцкий получил мощную поддержку от Ленина, который в это время, находясь вне Петрограда, в существенной мере утратил контроль над деятельностью ЦК, но с прямыми требованиями которого совершенно не считаться умеренные члены партийного руководства — Каменев, Рыков и другие — не решались. Между тем Ленин буквально бомбардировал ЦК своими письмами, основной смысл которых почти полностью совпадал с позицией Троцкого. «Большевики должны взять власть» — так называлось одно из ленинских писем. «Марксизм и восстание» — так было озаглавлено следующее. «Тактика участия в Предпарламенте не верна, она не соответствует объективному взаимоотношению классов, объективным условиям момента… — говорилось в письме от 23 сентября. — Троцкий был за бойкот. Браво, товарищ Троцкий!» [34] В устах непримиримого Ленина, имея в виду весь его прошлый опыт враждебных взаимоотношений с Троцким, «браво» Троцкому стоило многого.

На заседании ЦК к письмам Ленина большинство присутствовавших отнеслось отрицательно. Умеренно настроенные члены ЦК полагали, что оторванный от реальной ситуации Ленин не имеет возможности правильно судить о положении в столице и о соотношении сил, что условия для непосредственного проведения вооруженного восстания не созрели. В связи с этим на заседании ЦК 15 сентября было решено сохранить только по одному экземпляру названных писем, а остальные уничтожить. За это предложение голосовало шесть человек, против четыре, шесть воздержалось [35]. Как голосовал Троцкий — неизвестно.

На заседании высшего партийного руководящего органа 20 сентября Троцкому было поручено выступить с докладом о текущем моменте перед членами партии, прибывшими на ДС. Сообразуясь с мнением большинства членов ЦК, Троцкий на его заседании 21 сентября и на совещании столичных и прибывших на ДС большевиков в конечном счете поддержал решение принять участие в работе Предпарламента, по крайней мере на ее начальном этапе (за это предложение голосовало 77 против 50 человек) [36].

23 сентября Троцкий вновь находился в центре дискуссии о ДС и Предпарламенте, которая происходила на заседании ЦК. В результате жарких дебатов была принята внесенная Троцким резолюция, которая осуждала ДС в принципе. В ней говорилось, что «проведение Демократического совещания, которое не отвергло союза с империалистами и не осудило политики наступления… [37] представляло собой лицемерную демонстрацию в духе столь частых деклараций французского, английского и американского парламентов». Троцкий предлагал внести поправки к проекту официальной (не большевистской) декларации ДС, а в случае их отклонения (что было неизбежно, имея в виду соотношение сил) «заклеймить декларацию как лицемерие политических групп, прислуживающих империализму». Тем не менее было решено не только участвовать в работе Предпарламента, но и войти в состав его президиума, направив туда Рыкова, Троцкого и Каменева [38].

Однако на закулисных переговорах, ссылаясь на авторитет Ленина, на его категорические требования, используя силу собственного убеждения, Троцкий в конечном итоге добился своего. Не фиксируя этого в решениях, члены ЦК согласились на разрыв с ДС и на отказ от участия в Предпарламенте. После нескольких выступлений на ДС с требованиями, чтобы оно приступило «к созданию истинно революционной власти» [39], констатировав, что эти требования оцениваются подавляющим большинством участников как безответственные и по существу дела провокационные, Троцкий смог убедить многих влиятельных большевистских лидеров в правильности своего настоятельного требования бойкотировать Предпарламент. Но добиться этого ему было нелегко.

7 октября состоялось длительное и бурное заседание большевистской фракции ДС. За участие в Предпарламенте на начальном этапе его работы вновь высказались Каменев и перешедший к этому времени в большевистскую партию Рязанов. Они выражали мнение, что с Предпарламентом можно будет порвать только в том случае, если он отклонит какое-либо из большевистских предложений, популярное в массах. Иначе последние не поймут, мол, мотивов ухода из этого считавшегося весьма важным государственного органа. Троцкий и на этот раз решительно настаивал на немедленном разрыве. Незначительным большинством голосов его мнение в конце концов победило. Вслед за этим, в тот же день, Троцкий огласил на ДС написанную им декларацию большевистской фракции [40], в которой утверждалось, что в лице Предпарламента создается власть, в которой «явные и тайные корниловцы играют руководящую роль». Весь тон, все словесное оформление этого документа носило открыто конфронтационный и провокационный характер, означало прямой силовой вызов существовавшей власти: «Мы, фракция социал-демократов-большевиков, заявляем: с этим правительством народной измены и с этим Советом контрреволюционного попустительства мы не имеем ничего общего». «Петроград в опасности! Революция в опасности! Народ в опасности!» — все более нагнетала напряжение декларация. Выдвигались требования передачи всей власти Советам, всей земли народу, заключения «немедленного, честного и демократического мира», созыва Учредительного собрания. Вслед за оглашением этого документа большевики покинули ДС. Известный кадет И.В. Гессен вспоминал, что атмосфера на ДС была настолько тяжелой, что «если бы большевики во главе с Троцким, прочитавшим вызывающую декларацию, не ушли сами из заседания, вряд ли оно закончилось бы без рукопашной» [41]. Вслед уходящим во главе с Троцким большевикам неслись выкрики: «Мерзавцы!», «Идите в свои опломбированные немецкие вагоны!» и другие, не менее выразительные [42], отражающие отношение остающихся к уходящим.

В Петрограде обстановка достигла высшего накала. Позиция Ленина — Троцкого внутри большевистской фракции в конечном счете возобладала. Буквально за две-три недели Троцкий совершил головокружительный взлет в высшей большевистской иерархии, став вторым человеком в партии. Следует учитывать, однако, что Ленин находился вне Петрограда и не имел возможности лично навязывать свою волю окружающим. Троцкий в этих условиях, по существу, выполнял функции Ленина, стал главным выразителем его идей и взглядов и примерно на месяц превратился в фактического вождя большевистской партии.

2. Организатор Октябрьского переворота

Полностью соглашаясь с позицией Ленина о том, что большевики должны приступить к захвату государственной власти, Троцкий незначительно расходился с ним относительно формы, в которую наиболее целесообразно было бы облечь государственный переворот. Если Ленин требовал, чтобы большевики взяли власть от своего собственного имени, то Троцкий предлагал поступить несколько хитрее, дипломатичнее, формально представив дело таким образом, что речь идет не о партийном перевороте, а о реализации широко распространенного и популярного лозунга «Вся власть Советам!». Выступая инициатором такого поворота, Троцкий проявил себя весьма умным демагогом.

Дело в том, что еще на сентябрь ВЦИК назначил II Всероссийский съезд Советов, который затем был отложен на месяц, но так или иначе должен был состояться в ближайшее время. Полагая, что на этом съезде большевики смогут получить поддержку основной массы делегатов, Троцкий предлагал приурочить взятие власти именно к созыву этого съезда. Иначе говоря, он пытался обеспечить какое-то подобие легальности, точнее, псевдолегальности, ибо сами Советы и их съезд с юридической точки зрения государственной властью не обладали в связи с тем, что само «двоевластие» было понятием сугубо политическим, а не правовым. С формально-юридической точки зрения Советы являлись общественной организацией, а не государственным, тем более законодательным органом.

Подготовка восстания 25 октября проходила по существу дела публично, на глазах всего города. «Троцкий правильно заявлял при праздновании второй годовщины октябрьского переворота, что в истории не было другого случая, когда восстание было бы назначено на определенное число, – писал Милюков. — Определенное число было предуказано созывом второго всероссийского съезда советов. Всякий риск был устранен тем «невесомым» фактором, который Троцкий называет «советской легальностью». Другими словами, для советской среды существовало свое понятие «легальности», особое от правительственного. Постоянные фактические нарушения закона советами — даже и при старом большинстве, поддерживавшем коалицию, – не считались «нелегальными» [43].

Из предложения Троцкого приурочить захват власти большевиками ко II съезду Советов, который следовало поставить перед свершившимся фактом, вытекала и его позиция о том главном инструменте, который следовало использовать для практической реализации этой акции. Инструментом должен был стать Петроградский Совет, председателем которого он сам являлся. Тотчас же после разрыва с Демократическим совещанием Троцкий вместе со своими помощниками в Совете приступил к практическим действиям по подготовке государственного переворота. При Совете было начато формирование Военно-революционного комитета (ВРК). Формально его возглавил представитель другой партии — левый эсер Павел Евгеньевич Лазимир [44], что должно было продемонстрировать нежелание большевиков устанавливать однопартийную диктатуру.

Со стороны большевиков, и прежде всего Троцкого, это был тактический ход, связанный с тем, что в Партии социалистов-революционеров (ПСР) происходило глубокое размежевание. Со второй половины 1917 г. течение левых эсеров действовало все более и более обособленно, постепенно приближаясь по своим установкам к большевикам. Назначение левого эсера председателем ВРК должно было символизировать единство действий с левыми эсерами и стимулировать их превращение в ближайшее время в совершенно самостоятельную партию с возможной перспективой организационного присоединения к большевикам.

Правда, Лазимир не проявил тех организаторских качеств, на которые рассчитывал Троцкий, и через несколько дней был заменен большевиком Подвойским, тем самым, который по совместительству возглавлял и чисто большевистскую Военку. Так что тактический ход с левыми эсерами поначалу не дал результата. В документах нет прямых указаний на то, что после отстранения Лазимира от руководства ВРК левые эсеры прекратили участие в этом органе, но через некоторое время в газете «Голос солдата» появилось вдруг сообщение о том, что ведутся переговоры о вхождении левых эсеров в ВРК, что свидетельствует об их неучастии в Комитете в течение какого-то времени. Переговоры возглавлял Троцкий.

Итак, Петросовет был в руках Троцкого; Военка и ВРК под единым началом Подвойского; секретарем ВРК стал близкий Троцкому по парижской эмиграции В.А. Антонов-Овсеенко. Во время переговоров с левыми эсерами о вхождении в ВРК Троцкий внес в общее соглашение пункт о защите Военно-революционным комитетом интересов Петроградского гарнизона и демократии «от контрреволюционных и погромных посягательств» [45]. В этом пункте важным было упоминание о Петроградском гарнизоне. Это означало, что в задачу Троцкого входит теперь достижение договоренности с последним необходимым для успешного восстания компонентом — военным гарнизоном столицы.

Уже 21 сентября Петросовет принял решение о создании штабов подготовки восстания не только в столице, но и других городах. 9 октября Совет выпустил постановление о необходимости разработки проекта создания «боевого органа», а уже 12 октября было утверждено положение о ВРК. Формально образование этого учреждения мотивировалось опасностью германского наступления на столицу. ВРК образовывался якобы для руководства боевыми силами и вспомогательными средствами с целью «обороны» Петрограда. Он обязан был разработать план обороны, принять меры к укреплению дисциплины. Но главная задача ВРК заключалась в том, чтобы не допустить вывода из города воинских частей.

В этой не слишком понятной формуле скрылась загадка успеха военного переворота, организованного Троцким. Петроградский гарнизон, несущий службу в революционном городе, давно уже был распропагандирован революционерами. О дисциплине, подчинении приказам офицеров или Временного правительства не могло быть и речи. Осознав, что гарнизон является не столько защитником правительства, сколько угрозой ему, Временное правительство планировало вывести из города и отправить на фронт распропагандированные части Петроградского гарнизона и заменить их верными правительству войсками, отозванными с фронта. Чтобы этого не произошло, Петросовет во главе с Троцким выступил против вывода гарнизона из города. Этим достигались две цели: Временное правительство не в состоянии было ввести в город верные войска (не выведя из города разложившиеся части); распропагандированный Петроградский гарнизон, понятным образом не желающий отправляться воевать на фронт, знал, что он находится под защитой Петросовета во главе с Троцким и обязан своим оставлением в столице большевикам. В переводе на язык соглашений это означало, что Петросовет заключил с Петроградским гарнизоном военный союз. Временное правительство было оставлено без своей последней защиты.

Политически и практически всей деятельностью ВРК руководил Троцкий. На заседании 12 сентября он воспользовался обсуждением вопроса о ВРК для более общих заявлений, в частности о том, что необходимо не «музейное», а практическое правительство, то есть власть тех, кто имеет за собой организованную силу. В связи с этим он предложил образовать правительство трех фракций: большевиков, меньшевиков и третьей фракции, название которой в протоколе было заклеено [46]. Очевидно, были названы эсеры, но в связи с тем, что в это время от ПСР откалывался левый сектор — будущая партия левых эсеров, председатель Петросовета решил эсеров в протоколах не упоминать.

Необходимо отметить, что принятие всех решений Совета, особенно связанных с созданием и функционированием ВРК, происходило в острой борьбе. Большевики имели в Совете большинство, их в основном поддерживали левые эсеры, однако меньшевики и эсеры сдавались только после решительных протестов, отлично понимая цели Троцкого. Вот что писал по этому поводу сам Троцкий в 1918 г.: «Создание второго штаба означает восстание, – отвечали нам справа. — Ваш Военно-революционный комитет будет иметь своей задачей не столько проверку оперативных намерений и распоряжений военных властей, сколько подготовку и проведение восстания против нынешнего правительства. — Это возражение было справедливо» [47].

В высшем руководстве большевистской партии в октябрьские дни возникли серьезные разногласия по вопросу о вооруженном восстании. На заседаниях 10 и 16 октября возвратившийся перед этим в столицу Ленин настаивал на проведении восстания в ближайшее время, Зиновьев и Каменев возражали, ряд членов ЦК, включая Сталина, занимали колеблющиеся позиции. Подавляющим большинством голосов ЦК пришел к выводу, что вооруженное восстание стоит на повестке дня, и предложил всем организациям партии «руководствоваться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы» (10 октября), что необходима всесторонняя и ускоренная подготовка вооруженного восстания, для которого ЦК «укажет благоприятный момент и целесообразные способы наступления» (16 октября) [48]. Однако были только расплывчатые слова.

Тем временем Петроградский Совет и ВРК действительно принимали самые разнообразные практические меры по захвату власти в столице, приурочивая эту акцию ко времени открытия II Всероссийского съезда Советов. Придавая особо большое внимание подготовке съезда Советов, Троцкий, несмотря на предельную занятость делами Петроградского Совета и ВРК, участвовал в заседаниях бюро ВЦИКа, рассматривавших вопросы, связанные со съездом. Когда 6 октября во ВЦИКе обсуждался вопрос о борьбе с анархией, Троцкий высказал мнение, что полуанархией является уже тот факт, что во главе государства стоит лицо «полуизобличенное в корниловщине», имея в виду Керенского. А вслед за этим, в очередной раз попытавшись скомпрометировать меньшевистско-эсеровский ВЦИК, он предложил вынести порицание редакции газеты «Известия», являвшейся советским органом, которая, по его мнению, не участвовала в подготовке съезда и даже не помещала объявлений о его созыве [49]. Этот съезд был, наконец, назначен ВЦИКом на 25 октября.

Фактически наступательные, агрессивные меры большевистское руководство Совета и прежде всего сам Троцкий маскировали, хотя без какого бы то ни было успеха, «нуждами обороны» города и мерами, направленными на предотвращение действий контрреволюции. Особенно широко в этом смысле был использован предшествовавший Всероссийскому съезду Советов съезд Советов Северной области, проходивший в Петрограде 11–13 октября. Троцкий выступил здесь с докладом о деятельности Петросовета. Начав с того, что обновленный Совет пользуется общим признанием и популярностью, он сосредоточил внимание именно на «защитительных» мерах последнего, главным образом в связи с распоряжением командующего Северным фронтом генерала В.А. Черемисова [50], которому Керенский подчинил гарнизон Петрограда, о направлении на фронт некоторых частей, размещенных в столице и распропагандированных большевиками [51]. На второй день заседаний Троцкий опять взял слово, на этот раз остановившись на «текущем моменте» [52]. Теперь уже напрямую шел разговор о взятии власти, причем Троцкий призвал принятием его резолюции перейти от слов к делу. Эта резолюция завершалась словами: «Время слов прошло. Наступил час, когда только решительным и единодушным выступлением всех Советов может быть спасена страна и революция и решен вопрос о центральной власти», имея в виду переход всей власти к Советам [53]. Резолюция была принята единогласно при трех воздержавшихся эсерах.

На экстренном заседании Совета 18 октября Троцкий выступил с заявлением «по поводу ожидающегося выступления», имея в виду упорно циркулировавшие в столице слухи о предстоявшем в ближайшие дни государственном перевороте. Он утверждал, что вооруженное выступление «нами» не было назначено, что подписанный им ордер на получение 5 тысяч винтовок от Сестрорецкого завода (тревожное сообщение об этом было накануне помещено в ряде столичных газет) стал реализацией решения, принятого еще в корниловские дни, о вооружении рабочей милиции, что Совет будет и впредь вооружать «рабочую гвардию» в целях обороны. Вслед за этой сравнительно миролюбивой, во всяком случае не резкой риторикой Троцкий стал играть мускулами. Он заявил, что при первой попытке со стороны контрреволюции сорвать съезд Советов «мы ответим контрнаступлением, которое будет беспощадным и которое мы доведем до конца» [54]. В тот же день Троцкий произнес доклад о текущем моменте на Всероссийской конференции фабрично-заводских комитетов, где уже прямо указал на неизбежность гражданской войны, «предпосылки которой заложены в экономической и социальной структуре нашего общества» [55].

Накануне Троцкий встретился с американским журналистом, членом Социалистической партии США Джоном Ридом [56], который в августе 1917 г. прибыл вместе со своей возлюбленной, журналисткой Луизой Брайант в Россию в качестве военного корреспондента ряда американских газет. Уже к этому времени Рид был настроен пробольшевистски, но встреча с Троцким сыграла огромную роль в закреплении его позиции. Троцкий заявил Риду, что соглашатели потеряли всякое влияние, что только объединенное выступление масс, только создание пролетарской диктатуры может завершить революцию и спасти народ. «Наступает последний и решительный бой. Буржуазная контрреволюция организует все свои силы и выжидает момента для того, чтобы напасть на нас. Наш ответ будет твердым. Мы закончим работу, едва начатую в марте и подвинутую вперед в ходе корниловского дела». Троцкий проповедовал Риду свои идеи перманентной революции, заявив, что после окончания войны Европа будет воссоздана пролетариатом путем уничтожения национальных границ в виде федеративной республики, Соединенных Штатов Европы [57].

Естественно, идеи «вождя» большевизма, каковым не без основания представал перед Ридом Троцкий, были немедленно переданы в американскую левую прессу и способствовали тому, что газеты всего западного мира стали твердить о предстоявшем приходе к власти большевиков во главе с Троцким. Сам Рид стал восторженным поклонником Троцкого-оратора, об одном из выступлений которого в эти дни он писал: «На трибуну поднялся уверенный и владеющий собой Троцкий. На его губах блуждала саркастическая улыбка, почти насмешка. Он говорил звенящим голосом, и огромная толпа подалась вперед, прислушиваясь к его словам» [58].

В то же время Троцкий вынужден был объясняться перед ЦК большевистской партии по поводу своего заявления 18 октября. Дело в том, что это заявление кое-кто из партийного руководства счел капитулянтским, пораженческим, сходным с позицией Зиновьева и Каменева. Выступая на заседании ЦК 20 октября, Троцкий утверждал, что его «оборонительное» заявление было тактическим ходом и было спровоцировано Каменевым. Переходя от обороны, теперь уже перед своим ЦК, к наступлению, на этот раз опять-таки против собственных однопартийцев, он заявлял, что «создавшееся положение совершенно невыносимо» и что Каменев должен уйти в отставку [59].

С этой позицией Троцкого полностью согласился Ленин, который в это время, казалось бы, завершил свое кардинальное изменение отношения к Троцкому. Еще 18 октября он направил в ЦК письмо по поводу ранее появившегося заявления Каменева и Зиновьева в газете «Новая жизнь» о том, что они не разделяют решения ЦК о восстании. Ленин буквально истерически рвал и метал, называл Зиновьева и Каменева штрейкбрехерами, требовал их исключения из партии. Переходя к злосчастному заявлению Троцкого, с которым, извратив — по мнению Ленина — его смысл, солидаризовался Каменев, Ленин писал: «Но неужели трудно понять, что Троцкий не мог, не имел права, не должен перед врагами говорить больше, чем он сказал. Неужели трудно понять, что долг партии, скрывшей от врага свое решение ([о] необходимости вооруженного восстания, о том, что оно вполне назрело, о всесторонней подготовке и т. д.), что это решение обязывает при публичных выступлениях не только «вину», но и почин сваливать на противника. Только дети могли бы не понять этого» [60].

Тем временем Троцкий прилагал все силы, чтобы с помощью своего красноречия привлечь к подготовке государственного переворота все большие и большие воинские части или, по крайней мере, добиться благожелательного нейтралитета тех частей, которые не желали поддерживать переворот. Меньшевистско-эсеровский ВЦИК, стремившийся не допустить гибельного вовлечения Петроградского гарнизона в подрывную деятельность большевиков, 19 сентября провел собрание его представителей. Однако участники собрания заявляли, что они пойдут туда, куда их поведет Петроградский Совет (гарантировавший оставление войск в столице).

21 октября состоялось очередное собрание представителей полковых комитетов гарнизона. Троцкий выступил с речью о текущем моменте, в которой связал образование ВРК с передачей политической власти в руки Советов. Он предложил три резолюции, которые были приняты «пакетом» без единого голоса против, но при 57 воздержавшихся. Собрание приветствовало образование ВРК и обещало ему полную поддержку. Оно заявило, что Всероссийский съезд Советов должен взять власть в свои руки и обеспечить народу мир, землю и хлеб. «Петроградский гарнизон торжественно обещает Всероссийскому Съезду в борьбе за эти требования» — власть Советам, немедленное перемирие, передача земли крестьянам, созыв Учредительного собрания в назначенный срок — «отдать в его распоряжение все свои силы до последнего человека» [61], – говорилось от имени солдат в резолюции, написанной Троцким.

В тот же день ВРК издал обращение, тоже написанное Троцким и адресованное гарнизону Петрограда и окрестностей, о том, что штаб Петроградского военного округа не признал ВРК, отказался вести с ним совместную работу и таким образом стал открытым оружием контрреволюционных сил. В связи с этим ВРК вынес следующее распоряжение:

«1. Охрана революционного порядка от контрреволюционных покушений ложится на вас под руководством Военно-Революционного Комитета.

2. Никакие распоряжения по гарнизону, не подписанные Военно-Революционным Комитетом, не действительны.

3. Все распоряжения на сегодняшний день… остаются в полной своей силе.

4. Всякому солдату гарнизона вменяется в обязанность бдительность, выдержка и неуклонная дисциплина».

«Революция в опасности! Да здравствует революционный гарнизон!» [62]

О влиянии в те дни на солдатские массы Троцкого писал Милюков: «Троцкий появлялся на митингах в разных частях Петроградского гарнизона. Созданное им настроение характеризуется тем, что, например, в Семеновском полку выступавшим после него членам ЦИК Скобелеву и Гоцу [63] не давали говорить» [64]. В то же время авторитет и влияние Троцкого в эти дни не следует переоценивать. Его знала только наиболее активная, политически озабоченная радикальная часть населения Петрограда и других крупных городов. Даже среди солдат, охранявших Смольный — штаб-квартиру столичного Совета, его имя и тем более его внешность не были хорошо известны. Любопытный в этом смысле эпизод привел в своей книге Джон Рид:

«Однажды, придя в Смольный, я увидел впереди себя у внешних ворот Троцкого с женой. Их задержал часовой. Троцкий рылся по всем карманам, но никак не мог найти пропуска.

«Не важно, – сказал он наконец, – вы меня знаете. Моя фамилия Троцкий».

«Где пропуск? — упрямо отвечал солдат. — Прохода нет, никаких фамилий я не знаю».

«Да я председатель Петроградского Совета».

«Ну, – отвечал солдат, – уж если вы такое важное лицо, так должна же у вас быть хотя бы маленькая бумажка».

Троцкий был очень терпелив. «Пропустите меня к коменданту», – говорил он. Солдат колебался и ворчал о том, что нечего беспокоить коменданта ради всякого приходящего. Но наконец он кивком головы подозвал разводящего. Троцкий изложил ему свое дело. «Моя фамилия Троцкий», – повторял он.

«Троцкий, – разводящий почесал в затылке. — Слышал я где-то это имя, – медленно проговорил он. — Ну ладно, проходите, товарищ» [65].

Троцкий вел дело к тому, чтобы антиправительственное вооруженное выступление совпало с открытием съезда Советов. Открытая борьба за власть, однако, развернулась чуть раньше. Большевики воспользовались попыткой Керенского перейти в контрнаступление. Объявив действия правительства провокацией, они под видом оборонительной операции начали восстание.

3. II съезд Советов и захват государственной власти

22 октября, выступая на митинге в Народном доме, Троцкий утверждал, что Петроград находится на грани сдачи немцам, что рабочие и солдаты должны взять на себя ответственность за защиту подступов к столице. Речь крайне возбудила аудиторию. Корреспондент газеты «Речь», присутствовавший на митинге, отмечал, что в ответ на призыв поддержать Петроградский Совет присутствовавшая толпа воздела руки вверх с криком «Клянемся!» [66]. Трудно сказать, насколько этот митинг повлиял на позицию и действия правительства непосредственно, но в том, что общая провокационная линия Троцкого была для решений Керенского фактором по крайней мере немаловажным, можно не сомневаться. 23 октября распоряжением правительства были запрещены «Рабочая правда» и «Известия» Петроградского Совета, и к помещениям редакций и типографии «Труд» на Кавалергардской улице направились исполнители во главе с комиссаром милиции местного подрайона в сопровождении отряда юнкеров. Они конфисковали готовые тиражи и опечатали типографию. Вот как описывает это событие Троцкий: «Рано утром я столкнулся на лестнице с рабочим и работницей, которые запыхавшись прибежали из партийной типографии. Правительство закрыло центральный орган партии и газету Петроградского Совета. Типография опечатана какими-то агентами правительства… В первый момент эта весть производит впечатление: такова власть формального над умами! — А нельзя разве содрать печать? — спрашивает работница. — Сдирайте, отвечаю я, а чтоб чего не вышло, мы вам дадим надежную охрану. — У нас саперный батальон рядом, солдаты поддержат, – уверенно говорит печатница» [67].

Наверное, в этом диалоге Троцкий перераспределил роли. Можно предположить, что и печати сдирать, и солдат саперного батальона прислать предложил сам Троцкий, а не работница типографии. Власть формального может быть и владела в те дни умами, но уж точно не мозгами Троцкого. Троцкий тут же отдал приказ направить к типографии отряды 6-го саперного батальона и Литовского полка, шедших за большевиками [68]. Кроме этого председатель Петросовета отправил к типографии дополнительно полуроту Волынского полка и вызвал пулеметные команды для охраны Смольного. Вслед за этим он написал текст приказа ВРК, под которым подписались председатель ВРК Подвойский и секретарь Антонов-Овсеенко. Документ требовал немедленно открыть типографии революционных газет и предложить редакциям и наборщикам продолжать их выпуск. «Почетная обязанность охранения революционных типографий от контрреволюционных покушений возлагается на доблестных солдат Литовского полка и 6-го запасного саперного батальона» [69].

Вслед за этими новыми распоряжениями верные ВРК отряды солдат и матросов, а также рабочие красногвардейские дружины, которые к этому времени сформировала большевистская Военка, начали занимать жизненно важные пункты города — Таврический дворец, Государственный банк, электростанции, телеграф и телефонную станцию, Главный почтамт, железнодорожные вокзалы. По распоряжению ВРК в Петроград прибыли отряды матросов из Кронштадта. Фактически город перешел в руки ВРК почти без сопротивления. Правда, в руках Временного правительства оставался Зимний дворец, но к нему были подтянуты вооруженные отряды, которые ожидали распоряжения ВРК для занятия почти неохранявшегося здания, хотя их командиры опасались, как бы группы, участвовавшие в перевороте, попросту не заблудились в коридорах-лабиринтах огромного помещения. Непосредственно подготовкой захвата Зимнего дворца руководил Антонов-Овсеенко.

Здание Смольного, где заседал Петроградский Совет, превратилось в штаб государственного переворота. В последний момент премьер Керенский попытался предпринять запоздалые действия. Выступая в Предпарламенте, он заявил, что отдал приказ об аресте Троцкого и других большевистских руководителей, выпущенных ранее под залог, и что Военно-революционному комитету предъявлены обвинения в антигосударственной деятельности. Ответом на это было заявление Троцкого 24 октября на экстренном заседании Петросовета, открывшемся в два часа дня: «У нас есть полувласть, которая не верит в народ и которая сама в себя не верит, ибо она внутренне мертва. Эта полувласть ждет размаха исторической метлы, чтобы очистить место подлинной власти революционного народа» [70].

Троцкий был напряжен до предела. Он не отходил от телефона, получая все новые и новые подтверждения, что отряды, посланные в определенные пункты, заняли их, не встречая никакого сопротивления. Благоприятные сообщения позволили ему немного расслабиться. Он попросил у Каменева папиросу (Троцкий тогда курил, хотя и немного), но, едва затянувшись, потерял сознание. Произошел в очередной раз один из необъяснимых приступов. Троцкий быстро пришел в себя и тут же сообразил, что давно ничего не ел, по крайней мере с позавчерашнего дня [71]. Так что, скорее всего, причиной приступа на этот раз был голод, а не загадочная болезнь.

На заседании ЦК большевиков 24 октября Троцкий попросил «отпустить в распоряжение Военно-революционного комитета двух членов ЦК для налаживания связи с почтово-телеграфистами и железнодорожниками» и еще одного члена ЦК «для наблюдения за Временным правительством» [72]. Он предложил также устроить запасной повстанческий штаб в Петропавловской крепости и отправить туда одного члена ЦК, а постоянную связь с крепостью поручить все более выдвигавшемуся члену партийного руководства Я.М. Свердлову [73]. Протокол не фиксирует, какое решение было принято, но учитывая, что влияние Троцкого к этому моменту стало весьма значительным, можно предположить, что его требования были удовлетворены.

Вечером 24 октября в Смольном появился тщательно загримированный Ленин, который, только придя в штаб переворота, узнал, что таковой фактически уже совершен без его участия, но в полном согласии с его волей. На следующее утро Троцкий выступил на новом экстренном заседании Петроградского Совета с докладом о свержении Временного правительства. Он сообщил, что отдельные министры арестованы, другие будут взяты в ближайшие часы или дни, что Предпарламент распущен, что заняты важнейшие стратегические пункты города. Троцкий сообщил, что вслед за его докладом последует доклад о задачах власти Советов. «Докладчиком по второму вопросу выступит тов. Ленин», – неожиданно и весьма театрально заявил он. В ответ раздались естественные «несмолкаемые аплодисменты».

Троцкий завершил свой доклад, еще раз подчеркнув: «В нашей среде находится Владимир Ильич Ленин, который в силу целого ряда условий не мог до сего времени появиться в нашей среде», а затем в восторженных тонах охарактеризовал роль Ленина в истории революционного движения России и всего мира и провозгласил: «Да здравствует возвратившийся к нам тов. Ленин!» [74] Выступивший вслед за этим Ленин завершил свою речь лозунгом «Да здравствует всемирная социалистическая революция!», дословно повторявшим установку Троцкого.

По существу дела, произошла сдача Троцким передовой позиции вождю большевистской партии Ленину, признание его первенства, отход на второй, хотя и весьма важный план. Троцкий трезво понимал, что он не мог рассчитывать на сохранение лидерства в своих руках, по крайней мере против воли Ленина. Для этого ему не хватало навыков фракционно-аппаратной игры и интриг, в чем в тот период непревзойденным мастером был Ленин. Троцкий был неприемлем в качестве постоянного первого лица в силу того, что был новичком в большевистской партии, против лидеров которой вел длительную и весьма острую борьбу. Он осознавал, наконец, что из-за своего национального происхождения не имеет возможности в переломный момент возглавить правительство страны, значительная часть населения которой испытывала предубеждения против евреев.

Так уже в день государственного переворота между Лениным и Троцким установился своего рода modus operandi (способ действий).

25 октября по инициативе Троцкого Петросоветом была принята написанная им резолюция о свержении Временного правительства [75], которая указывала на переход власти именно в руки Советов, а не партии (о большевиках в резолюции вообще не было упоминаний) и перспективу образования рабочего и крестьянского правительства, как советского правительства — единственного средства «спасения страны от неслыханных бедствий и ужасов войны». В этот же день ВРК направил телеграмму «во все города и местности» России, в которой сообщал о победе в Петрограде и призывал «поддержать Петроградский Совет и новую революционную власть, которая немедленно предложит справедливый мир, передаст землю крестьянам, созовет Учредительное собрание» [76]. Тем самым еще раз фиксировалось, что реальная власть в столице оказалась в руках Совета и его председателя, а не партийных институций.

II Всероссийский съезд Советов происходил в резидентуре Троцкого Смольном, где теперь разместились также все центральные большевистские учреждения и руководимые ими организации. Он продолжался три дня — с 25 по 27 октября (7–9 ноября) 1917 г. Троцкий был избран в президиум съезда. Меньшевики и эсеры энергично протестовали против уже свершившегося захвата власти большевиками, однако подавляющее большинство делегатов, оказавшихся под влиянием момента и демагогических обещаний центральных и местных большевистских организаций и лидеров, поддержали переворот, для полного завершения которого еще оставалось овладеть Зимним дворцом и арестовать находившуюся там часть членов Временного правительства. Сообщение о занятии без сопротивления Зимнего дворца, бегстве Керенского и аресте нескольких других министров удачно пришло как раз во время работы съезда.

Все же меньшевики-интернационалисты надеялись на компромисс. Мартов предполагал, что существовали возможности мирного преодоления кризиса. Он призвал большевиков начать переговоры с другими социалистическими партиями. Казалось, что эта идея может дать результат: даже многие видные большевики поддержали ее, не считая возможным образование однопартийного правительства. Но конфронтация, подогреваемая Лениным и Троцким, возобладала. Не получив поддержки, меньшевики-оборонцы и эсеровские делегаты покинули зал заседания. Когда они уходили, Троцкий заявил: «Восстание народных масс не нуждается в оправдании. То, что произошло, это — не заговор, а восстание. Мы закаляли революционную энергию петроградских рабочих и солдат, мы открыто ковали волю масс на восстание, а не на заговор». Вслед за этими патетическими, не имевшими отношения к действительности словами, хотя бы потому, что сам Троцкий и другие большевики называли произошедшее в Петрограде не иначе как Октябрьский переворот (о «Великой Октябрьской социалистической революции» станут говорить только с конца 20-х гг. при диктатуре Сталина), Троцкий зачитал проект резолюции с осуждением ухода меньшевиков и эсеров, которая была принята под возгласы шумного одобрения [77].

Мартов и меньшевики-интернационалисты восприняли резолюцию Троцкого как декларацию непримиримости, исключавшую дальнейшие переговоры. Побеседовав со своими единомышленниками, еще остававшимися в зале, Мартов заявил, что и они покидают съезд. Меньшевик Борис Иванович Николаевский [78] позже рассказывал: «В переполненном зале было шумно и, несмотря на призыв к тишине, глухой голос больного Мартова (у него уже начался туберкулезный процесс в горле) был почти не слышен даже передним рядам. Неожиданно в зал ворвался гул далекого пушечного выстрела. Все поняли: начался решающий штурм. И в наступившей тишине донеслись срывающиеся слова Мартова: «Это позор для единства рабочего класса. Мы участвовать не будем». Выходя из зала, он бросил: «Когда-нибудь вы поймете, в каком преступлении соучаствуете» [79].

Через несколько дней Мартов писал Аксельроду: «Самое страшное, чего можно было ожидать, совершилось, – захват власти Лениным и Троцким в такой момент, когда и менее их безумные люди, став у власти, могли бы наделать непоправимые ошибки» [80].

Троцкий выступал на съезде многократно. В одной из речей он предложил сократить время работы съезда, иными словами — поскорее закрыть его. В другой раз сформулировал новые принципы соблюдения, точнее, несоблюдения прав человека. Вопрос этот был поднят в связи с заявлением представителей Исполнительного комитета крестьянских депутатов о необходимости немедленного освобождения заключенных министров-социалистов (сами жалобщики не осмеливались или не хотели просить об освобождении «буржуазных» министров). Троцкий же объявил, что министры-социалисты будут «временно» содержаться под арестом: «Мы переживаем новое время, когда обычные представления должны быть отвергнуты. Наша революция есть победа новых классов, которые пришли к власти, и они должны защитить себя от той организации контрреволюционных сил, в которой участвуют министры-социалисты» [81]. Так, из фиктивно «оборонительной» позиции начинало выковываться идеологическое обоснование подлинного нового явления — красного террора, который зальет кровью огромную страну и унесет миллионы невинных жизней.

Одно из выступлений Троцкий посвятил критике идеи левого блока, который предлагали левые эсеры. Не так давно ушли в прошлое те времена, когда сам Троцкий отстаивал идеи единства социалистических сил. Теперь же он стоял вместе с Лениным на крайних позициях, соглашаясь лишь на единство действий (как оказалось, кратковременное) только с левыми эсерами, резко отвергая сотрудничество с меньшевистской и эсеровской партиями и необходимость создания широкой правительственной коалиции для преодоления растущего в стране кризиса. Именно в этом выступлении было высказано убеждение, что российская революция может развиваться и добиться успеха только как перманентная революция, распространившись на западноевропейские страны. Откровенная авантюристичность и в то же время немалый пессимизм были в этих словах Троцкого: «Всю же надежду свою мы возлагаем на то, что наша революция развяжет европейскую революцию. Если восставшие народы Европы не раздавят империализм, мы будем раздавлены — это несомненно. Либо русская революция поднимет вихрь борьбы за Западе, либо капиталисты всех стран задушат нашу» [82].

Именно Троцкий переломил недолгие, но опасные для большевистского руководства колебания съезда, когда его покидал Мартов, и добился в этом успеха. Поспешив на трибуну, председатель Петросовета стал бросать «вслед уходящему Мартову фразы, мало чем отличавшиеся от тех, которые позднее клевреты Сталина швыряли по адресу Троцкого: «Мощный поток революции… мчится вперед… отбрасывает, как негодную ветошь… щепки и мутную пену» [83].

На съезде, однако, всем ходом управлял не столько Троцкий, сколько Ленин. Он мигом освободился от того чувства оторванности, изолированности от партийного руководства, от невозможности доминировать над ним, которое вынужденно переживал в течение трех месяцев пребывания вне Петрограда. Именно Ленин выступал с докладами о мире и о земле и вносил резолюции по этим вопросам. Первая из этих резолюций способствовала развязыванию анархии на селе, нарушению экономических связей между городом и деревней, а затем привела к установлению жестокой и кровавой «продовольственной диктатуры» большевиков. Вторая содержала предложение немедленного заключения мира без аннексий и контрибуций всеми воюющими странами, а на деле обернулась заключением кабального мира с Германией и другими Центральными державами.

Но важнейшим на съезде был вопрос об образовании нового правительства, которое должно было реально осуществлять то, что большевики именовали «диктатурой пролетариата» и что на деле неизбежно выливалось в господство в огромной стране одной партии, точнее — ее высшего руководства. Ленин был озабочен тем, как назвать новое правительство. «Только не министрами: гнусное, истрепанное название», – вспоминал Троцкий слова Ленина. Тогда Троцкий придумал: «комиссары». Обсудили, решили, что даже лучше: «народные комиссары», а правительство в целом — «Совет народных комиссаров». Ленину все это очень понравилось, и новая терминология появилась на свет [84].

Ленин предложил, чтобы Совнарком возглавил Троцкий, как председатель Петросовета. Со стороны Ленина это было явное лукавство, рассчитанное на то, что Троцкий откажется по многим причинам, в том числе и потому, что Ленин был русским, а он, Троцкий, еврей. И Троцкий действительно отказался: «Стоит ли… давать в руки врагам такое дополнительное оружие, как мое еврейство?» Ленин, по словам Троцкого, «был почти возмущен» таким ответом: «У нас великая международная революция, – какое значение могут иметь такие пустяки?» Троцкий отвечал: «Революция-то великая, но и дураков осталось еще не мало». Троцкого поддержал Свердлов, и Ленин дал себя уговорить [85]. Обсуждался для Троцкого и пост наркома внутренних дел, которому предстояла «борьба против контрреволюции». Троцкий отклонил и это предложение из-за национального момента (позже вместо еврея Троцкого на этот пост назначили поляка Ф.Э. Дзержинского). С третьей попытки Троцкому нашли должность: наркома по иностранным делам [86], что, конечно, в тот период в наибольшей степени соответствовало его опыту и ментальности.

Начинался новый, очень краткий, но полный драматичности период в его деятельности. Нефракционный социал-демократ, публицист и «объединитель» фракций РСДРП превращался в руководящего государственного деятеля высшего ранга в том новом фантастическом образовании, которое не могло стать ничем иным, кроме как террористической диктатурой, авторитарной властью, инструментом создания первой в мире современной тоталитарной системы.

Роль Троцкого как главного организатора Октябрьского переворота в Петрограде признавалась в кругах большевистской иерархии на протяжении первых шести лет революции, вплоть до того времени, когда он вступил в открытый конфликт с набиравшей силу сталинской группой. Сам Сталин в первую годовщину переворота писал в статье «Роль наиболее выдающихся деятелей партии»: «Вся работа по практической организации восстания происходила под непосредственным руководством председателя Петроградского совета Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой подготовкой работы Военно-революционного комитета партия обязана прежде всего и главным образом тов. Троцкому» [87].

Так, при активнейшем участии Троцкого большевики пришли к власти в огромной стране с преимущественно крестьянским населением, с неразвитым гражданским обществом, невысоким образовательным и культурным уровнем населения. «Слой образованных большевистских руководителей» [88], включая проведших много лет в западноевропейской эмиграции Ленина и Троцкого, состоял не из умудренных жизненным и политическим опытом деятелей, а из догматических прожектеров, ставивших весьма рискованные и кровавые эксперименты. Они проводились на миллионах граждан, на целых классах и слоях населения. Их авторы легко переходили от одной крайности к другой, но всегда и при всех обстоятельствах придерживаясь «классового подхода». Октябрьский переворот 1917 г. в Петрограде положил начало новому этапу революции, на котором разрушительная, злобная стихия слилась воедино со столь же разрушительными и неконструктивными планами коренного социального переустройства России и мира.

4. Формирование советского правительства

Должность министра иностранных дел традиционно считалась второй позицией после премьерства. Именно так и было воспринято всеми получение Троцким портфеля наркома иностранных дел в Совнаркоме (СНК). Как человек, проведший много лет за границей, знакомый с нравами и обычаями многих стран, говорящий (пусть даже не в совершенстве) на каких-то иностранных языках, Троцкий подходил на эту должность больше, чем сидевшие в российской ссылке, мало бывавшие или вообще не бывавшие за границей и не знавшие иностранных языков большевики типа Свердлова или Сталина. Склонности к дипломатической работе у Троцкого конечно же не было, если не считать того факта, что пребывание вне фракций социал-демократического движения в течение долгого времени требовало известной дипломатической гибкости. Тем не менее М. Истмен утверждал, что «нехватка дипломатичности относилась к существу натуры Троцкого» [89]. Но центр тяжести большевистской политики лежал в тот момент не в дипломатии. В ведении Троцкого находились, собственно, два вопроса: о войне и мире и об организации мировой революции (здесь Троцкий по праву считался бесспорным экспертом).

Уверенность в скорой мировой революции не покидала Троцкого ни на минуту. Троцкий не был здесь в одиночестве. Почти все большевистские руководители лелеяли планы ускорения мировой революции. Только Ленин занимал в этом вопросе несколько более осторожную позицию [90]. Но и Ленин, и Троцкий изо дня в день заявляли, что русская революция является репетицией всемирной пролетарской революции, что, по словам Троцкого, в плане перспектив мировой революции «самые оптимистические предположения оправдались» [91]. Американский исследователь А. Рабинович справедливо отмечает, что Троцкий, «как и Ленин, если не больше, был поглощен идеей разжигания, с помощью революционного взрыва в России, пожара социалистических революций в развитых странах Европы, и, судя по его заявлениям, бо́льшая часть представлений о российской политике определялась этой, без преувеличения, всепоглощающей идеей» [92].

Тем не менее в первые недели после Октябрьского переворота Троцкий занимался не только делами своего ведомства. Примерно до марта 1918 г. он активно участвовал во всех делах Совнаркома. Его кабинет и кабинет Ленина находились в противоположных концах Смольного. Но между ними происходило непрерывное общение. Троцкий бывал у Ленина по несколько раз в день, матрос-курьер мотался по коридору, обеспечивая обмен записками между двумя лидерами, текстами Ленина с исправлениями Троцкого; текстами Троцкого с поправками Ленина. Ленин даже в шутку предлагал установить сообщение в Смольном на велосипедах [93]. Самой неотложной задачей, которая стояла перед двумя узурпаторами, стало формирование под их руководством большевистского правительства.

Ленин и Троцкий не спешили делить власть с другими партиями. Вопрос о создании коалиционного «однородного социалистического правительства» был поставлен на II съезде Советов 26 октября не ими, а левым крылом социал-демократов (интернационалистов) и левыми эсерами. Меньшевик-интернационалист Б.В. Авилов огласил резолюцию «о необходимости передачи всей власти в руки демократии», подчеркнув, что нужно создать правительство, которое поддержали бы не только рабочие, но и «все крестьянство, как состоятельное, так и беднейшее». В.А. Карелин [94], выступавший от левых эсеров, придерживался центристской позиции, протестуя против того, что вместо «временных комитетов, которые бы взяли на себя временное разрешение наболевших вопросов дня», создается «готовое правительство». Карелин, однако, добавил, что левые эсеры не собираются из-за этого «идти по пути изоляции большевиков», поскольку понимают, что «с судьбой большевиков связана судьба всей революции: их гибель будет гибелью революции» [95].

В принятой левыми эсерами резолюции настаивалось на необходимости образовать правительство совместно с другими революционными партиями, ушедшими со съезда, но при неудаче переговоров, оказывая большевикам «помощь в технической работе», в Совнарком не входить [96], поскольку в этом случае левые эсеры должны будут рвать с ушедшими со съезда Советов партиями [97]. Карелин указал также, что список членов СНК, предложенный новым председателем ВЦИКа, избранным II съездом Советов, Каменевым, от имени большевистской фракции, левых эсеров не удовлетворяет, поскольку в нем не представлены интересы Советов крестьянских депутатов.

Имея на съезде Советов большинство, Ленин с Троцким могли бы не уступать давлению прочих социалистических партий. Но сами большевики в тот период не были едины. Уверенность Ленина и Троцкого в том, что большевики одни сумеют удержать власть, разделялась далеко не всеми. Бывший большевик и будущий нарком и посол Л.Б. Красин (в то время он, отойдя от политики, был генеральным представителем в России германской электротехнической компании «Сименс — Шуккерт») писал своей жене, благоразумно отправленной вместе с дочерьми в Швецию выжидать, чем кончится большевистская авантюра: «Все видные б[ольшеви]ки (Каменев, Зиновьев, Рыков /Алексей-заика/ etc.) уже откололись от Ленина и Троцкого, но эти двое продолжают куролесить, и я очень боюсь, не избежать нам полосы всеобщего и полного паралича всей жизни Питера, анархии и погромов» [98].

Сходной была и информация, поступавшая от наркома просвещения большевистского правительства Луначарского, чья жена пережидала горячие революционные дни в Швейцарии. 27 октября Луначарский писал ей, что «выходом» из кризиса «была бы демократическая коалиция. Я, Зиновьев, Каменев, Рыков за нее. Ленин, Троцкий — против» [99]. А.А. Богданов тоже относился отрицательно к перевороту и идее формирования чисто большевистского правительства, считая, что во всех случаях Луначарскому не место в компании Ленина и Троцкого: «Я ничего не имею против того, что эту сдачу социализма солдатчине выполняют грубый шахматист Ленин, самовлюбленный актер Троцкий. Мне грустно, что в это дело ввязался ты» [100], – писал он Луначарскому в середине ноября.

Предложение о создании однородного социалистического правительства при условии невключения в него Ленина и Троцкого было выдвинуто Викжелем [101] 29 октября. В этот же день ЦК большевистской партии рассмотрел это заявление. Ленин и Троцкий, которых собственный ЦК собирался лишить власти, променяв их на новое коалиционное социалистическое правительство, неожиданно для себя оказавшись в меньшинстве, не стали принимать участие в голосовании по вопросу о собственной отставке и в знак протеста ушли с заседания [102]. В их отсутствие ЦК принял решение признать возможным расширить политическую базу правительства и изменить его состав. Вести переговоры были уполномочены Каменев и Г.Я. Сокольников [103].

Руководство Викжеля считало, что СНК, «как опирающийся только на одну партию, не может встретить признания и опоры во всей стране» [104] и что поэтому необходимо создание нового правительства. В случае отказа политических партий сформировать такое правительство и прекратить вооруженные столкновения в Москве и Петрограде Викжель грозил всеобщей железнодорожной забастовкой начиная с 12 ночи с 29 на 30 октября. Викжель предлагал всем социалистическим партиям немедленно послать своих делегатов на совместное заседание с ЦИКом железнодорожного союза [105].

От Викжеля зависело очень многое. Профсоюз железнодорожников, настроенный категорически против правительства Керенского, заявил о том, что не пропустит к Петрограду правительственные войска, а в случае проникновения в город войск Керенского или Краснова [106] — блокирует Петроград [107]. Два представителя Викжеля были посланы в Могилев. Во время их переговоров с Общеармейским комитетом они указали, что считают соглашение между Керенским и Лениным невозможным и единственное, что остается, – это убедить обе стороны в интересах предотвращения гражданской войны уступить власть третьей силе — однородному социалистическому правительству, опирающемуся на «революционную демократию» фронта и тыла. Самой подходящей кандидатурой в главы правительства Викжель считал эсеровского руководителя Чернова.

Средняя линия Викжеля в тот момент была выгодна большевикам. Когда в Петроград пришли сведения о намерениях Юго-Западного фронта выслать войска для подавления большевиков, Викжель снова пригрозил всеобщей железнодорожной забастовкой. В дополнение к этому Викжель разрешил беспрепятственное передвижение по железным дорогам большевистских вооруженных отрядов и тех воинских частей, которые поддерживали большевиков, а на предложение преданных Временному правительству частей спустить под откос движущиеся в Петроград большевистские части отвечал категорическим запретом, так как считал, что с разгромом большевиков будет подавлена вся революция [108].

В ответ на лояльную позицию Викжеля Каменев, как председатель ВЦИКа, дал согласие на переговоры о формировании однородного социалистического правительства. Обсуждение этого вопроса началось 29 октября в 7 часов вечера в помещении Викжеля. Переговоры продолжались несколько дней. Заседания открывались вечером и тянулись иногда до раннего утра. На первом заседании Каменев от имени ВЦИКа заявил, что «соглашение возможно и необходимо». Условия: платформа II съезда Советов; ответственность перед ВЦИКом; соглашение в пределах всех партий, от большевиков до народных социалистов включительно. «Для ВЦИКа на первом месте стоит программа правительства и его ответственность, а отнюдь не личный его состав», – закончил Каменев, дав понять, что готов отказаться от кандидатур Ленина и Троцкого. Это удовлетворило не всех. Некоторые высказались против участия большевиков в правительстве вообще. Дан, например, предложил еще и распустить ВРК, объявить II съезд Советов несостоявшимся и требовать прекращения террора. Прочие были менее жестки. Мартов в примирительной речи призвал к соглашению «обоих лагерей демократии». Сокольников заявил, что ЦК большевиков в основном поддерживает позицию Викжеля и предложил социалистическим партиям разделить власть с большевиками. Все конфликты, кажется, были разрешены, и для уточнения внесенных предложений избрали комиссию в составе Дана, Каменева, Рязанова, Сокольникова, представителей Викжеля, Петроградской думы и ЦК ПСР. Комиссия работала всю ночь с 29 по 30 октября. Всеобщая железнодорожная забастовка Викжелем объявлена так и не была [109].

Утром 30-го состоялось новое заседание. От большевиков были Рязанов, Каменев, Сокольников, Рыков. Но к соглашению не пришли. Вопрос о включении большевиков в состав однородного социалистического правительства не был решен совещанием ввиду разногласий. Заслушали доклад комиссии, избранной совещанием для переговоров с Керенским, и отложили совещание до вечера. Вечером опять заседали. Под угрозой вторжения войск Керенского и не желая разрывать отношений с Викжелем, большевики дали согласие на создание Временного народного Совета из 420 человек, должного заменить распускаемый, согласно плану, ВЦИК Советов. Начали обсуждать кандидатуры будущего правительства, причем все партии заявили, что не уполномочены выражать окончательное мнение. На пост министра-председателя выдвинули Чернова и Авксентьева, но кандидатура последнего была снята, так как против высказались большевики. На кандидатуре Ленина никто из большевиков всерьез даже не настаивал. На пост министра иностранных дел предложили Авксентьева, Скобелева, Троцкого и М.Н. Покровского. Двух последних выдвинули большевики. После краткого обмена мнениями кандидатуры Троцкого и Скобелева сняли. Оговорили кандидатов на прочие министерские посты, с одобрения большевиков составили соответствующий проект соглашения. На этом заседание закрыли [110].

Настроение было подавленное. «Мы погибли!» — сказала при встрече меньшевику Д.А. Сагирашвили жена Каменева (и сестра Троцкого) Ольга Давидовна. Все боялись, что в город войдут войска 3-го казачьего корпуса генерала П.Н. Краснова, к которому отправился просить помощи Керенский. Но Керенский не смог уговорить Краснова двинуться в столицу, причем похоже, что самому Керенскому снова пришлось бежать, теперь уже от Краснова, чтобы не быть задержанным казаками. Адъютант Керенского, по крайней мере, арестован Красновым был.

На следующий день Троцкий лично прибыл в Царское Село, где размещался штаб казачьего корпуса. Узнав, что под арестом находится адъютант Керенского, он затребовал арестанта, чтобы получить от него информацию о местонахождении бежавшего премьер-министра, которого подозревал в организации «контрреволюции». Вот как описывает с оттенком антисемитизма и снобизма приезд Троцкого в Царское Село ставший затем писателем генерал Краснов:

«Уже в сумерках ко мне вбежал какой-то штатский с жидкой бородкой и типичным еврейским лицом. За ним неотступно следовал молодой казак 10-го Донского полка с винтовкой больше его роста в руках и один из адъютантов Керенского.

— Генерал, – сказал, останавливаясь против стола, за которым я сидел, штатский, – прикажите этому казаку отстать от нас.

— А вы кто такие? — спросил я.

Штатский стал в картинную позу и гордо кинул мне:

— Я — Троцкий.

Я внимательно посмотрел на него.

— Ну же, генерал! — крикнул он мне. — Я Троцкий!

— То есть Бронштейн, – сказал я. — В чем дело?

— Ваше превосходительство, – закричал маленький казак, – да как же это можно? Я поставлен стеречь господина офицера [адъютанта Керенского], чтобы он не убег, вдруг приходит этот еврейчик и говорит ему: я Троцкий, идите за мной. Офицер пошел. Я часовой, я за ним… Я его не отпущу без разводящего.

— Ах, как это глупо, – морщась, сказал Троцкий и вышел, сопровождаемый адъютантом Керенского.

— Какая великолепная сцена для моего будущего романа, – сказал я толпящимся у дверей офицерам!» [111]

И действительно написал роман, но позже. Потому что 1 ноября Троцкий отдал приказ об аресте Краснова, после чего телеграфировал в Смольный о победе: «Гатчина занята Финляндским полком. Казаки бегут в беспорядке и занимаются мародерством. Приняты быстрые меры, чтобы положить конец мародерству. Керенский бежал в автомобиле» [112].

Конечно, Троцкий появился в Царском Селе, когда опасность захвата столицы Красновым фактически миновала — из факта бегства Керенского из частей Краснова и ареста адъютанта Керенского следовало, что Краснов не доверял Керенскому не меньше, чем большевикам. Тем не менее, не имея пока еще отношения к военному ведомству, Троцкий, приехав к Краснову, продемонстрировал свою готовность и умение заниматься еще и военными вопросами, а в глазах большевистского актива стал спасителем советского правительства от «налета Керенского и генерала Краснова на Петроград» [113].

Арестованный генерал Краснов, доставленный в Смольный, под обещание не выступать против большевиков был помещен под домашний арест, вскоре бежал на Дон по чужим документам и в центре казачьей вольницы стал одним из организаторов вооруженной борьбы против большевистского режима. Керенскому же после побега из Гатчины удалось эмигрировать.

B.C. Войтинский являвшийся комиссаром Северного фронта и в этом качестве принимавший участие в несостоявшемся выступлении Краснова — Керенского, после неудачного его завершения был доставлен в Петроградский Совет лично Троцким, где последний не без патетики заявил: «Гражданин Войтинский, вы являетесь пленником революционного народа, обвиняемым в конспирации и бунте» [114]. Просидев два с половиной месяца в Петропавловской крепости, Войтинский по ходатайству Горького был освобожден и тоже бежал, но на Кавказ, где он сыграл важную роль в становлении независимого Грузинского государства [115]. Время было сумбурное. Арестованных пока еще выпускали. Карательной политике большевистская власть и Троцкий, как ее представитель, только еще учились.

Состоявшееся в ночь на 1 ноября заседание специально созданной комиссии большевистского руководства (Каменев, Сокольников и Рязанов) приняло решение об исключении Ленина и Троцкого из числа возможных кандидатов на министерские посты и о существенном ограничении участия большевиков в проектируемом новом объединенном правительстве [116]. Секретом это решение не являлось. О нем был поставлен в известность актив социалистических партий [117]. Затем на заседании ЦК большевиков 1 ноября был заслушан доклад Каменева о переговорах с социалистическими партиями и Викжелем. Каменев доложил, что договоренность о формировании однородного социалистического правительства без Ленина и Троцкого достигнута и что структура, перед которой будет ответственно правительство — своего рода новый Предпарламент, – будет укомплектован на непартийной основе из представителей от ВЦИКа, крестьян, флота, Викжеля и ряда профсоюзов [118].

Однако к 1 ноября ситуация уже изменилась в пользу Ленина с Троцким. Большевистскими частями была взята Гатчина, угроза со стороны Керенского — Краснова отпала, Краснов был арестован. Керенский бежал. На заседании Петербургского комитета РСДРП(б) Ленин, не собиравшийся конечно же отдавать власть Чернову или Авксентьеву, обрушился на тех, кто за его спиною вел переговоры: «Зиновьев и Каменев говорят, что мы не захватим власти. Я не в состоянии спокойно выслушивать это. Рассматриваю как измену… Соглашение?.. Я не могу даже говорить об этом серьезно. Троцкий давно сказал, что объединение невозможно… Нам бы еще стали предлагать соглашение… с Викжелем… Это торгашество… Согласиться с соглашателями, а потом они будут вставлять палки в колеса… Если будет раскол — пусть. Если будет их большинство — берите власть в Центральном исполнительном комитете и действуйте, а мы пойдем к матросам. Мы у власти… Они говорят, что мы одни не удержим власти… Но мы не одни. Перед нами целая Европа. Мы должны начать. Теперь возможна только социалистическая революция… Необходимо арестовывать — и мы будем. И пускай нам на это будут говорить ужасы о диктатуре пролетариата. Вот викжелевцев арестовать — это я понимаю. Пусть вопят об арестах… Наш лозунг теперь без соглашений, т. е. однородное большевистское правительство!» [119]

Именно в этот день на заседании Петербургского комитета партии Ленин заявил, что, после того как Троцкий убедился в невозможности союза с меньшевиками, «не было лучшего большевика», чем Троцкий. Ленин завершил свою речь лозунгом: «Без соглашений — за однородное большевистское правительство!» [120]

Ленина безоговорочно поддержал Троцкий: «Нельзя, говорят, сидеть на штыках. Но и без штыков нельзя… Ведь никто еще не знает, какие жесткие меры мы вынуждены будем проводить… Почему, на каком основании эту партию, которая захватила власть с бою… они хотят обезглавить, отстранив Ленина?.. Всякая власть есть насилие, а не соглашение» [121].

Ленин считал, что переговоры, которые вел Каменев, «должны были быть как дипломатическое прикрытие военных действий», что во что бы то ни стало «нужно отправить солдат в Москву» для захвата власти еще и там, что «политика Каменева» должна быть немедленно прекращена. Троцкий, выслушав Каменева, выступил с негодующей, хотя и не очень связной речью. Было заметно, что из-за возмущения он плохо контролирует произносимые им слова и плохо склеивает их в фразы: «Партии, в восстании участия не принимавшие, хотят вырвать власть у тех, кто их сверг. Незачем было устраивать восстания, если мы не получим большинства… мы не можем уступить председательства Ленина… Рвать с ними мы должны на программе, мы должны выяснить массам, что́ мы хотим провести в жизнь и что для этого нам нужен министерский аппарат».

Пытаясь полемизировать с теми, кто обвинял большевиков в разжигании гражданской войны, Троцкий демагогически восклицал, что гражданская война фактически идет уже давно — она началась еще в феврале 1917 г., в первые дни революции. Он призывал действовать с позиции силы: «Вся эта мещанская сволочь», говорил Троцкий, имея в виду социалистические партии и Викжель, «когда узнает, что за нами власть силы, то будет с нами, и Викжель» в том числе. В новом правительстве Троцкий соглашался отдать другим партиям не больше 25 % мест, причем указал, что во главе такого правительства должен стоять Ленин [122].

Ленина и Троцкого поддержал Дзержинский: «Мы не допускаем отвода Ленина и Троцкого». Ленин потребовал идти на прямой разрыв с Викжелем. Троцкий присоединился к его заявлению и еще более усилил позицию, утверждая, что «нашим укрывательством и попустительским отношением к Викжелю мы придаем духу им и ослабляем себя». В итоге по инициативе Ленина и Троцкого было проведено новое голосование и приняты решения о прекращении переговоров с Викжелем и о том, чтобы принять участие лишь в еще одном заседании «с целью последнего разоблачения несостоятельности… попытки» создания однородного социалистического правительства «и окончательного прекращения дальнейших переговоров о коалиционной власти» [123].

Одновременно большевистская фракция во ВЦИКе 1 ноября по решению ЦК потребовала, чтобы не менее половины наркомовских портфелей остались за большевиками и чтобы участие Ленина и Троцкого в правительстве обсуждению не подлежало, правда не уточняя, какие именно посты должны были занять в таком новом правительстве Ленин с Троцким. Меньшевики, не согласные с идеей включения Ленина с Троцким в обсуждаемое новое правительство, покинули заседание, и большевистская резолюция была принята единогласно при одном воздержавшемся [124]. Похоже, что этим воздержавшимся был Д.Б. Рязанов, который заявил, что «ультимативность кандидатур Ленина и Троцкого компрометирует партию пролетариата» [125].

На заседании ЦК, тянувшемся весь вечер 1 ноября и большую часть ночи 2-го, мнения снова разделились. Ленина и Троцкого поддержали Урицкий и Дзержинский. Зиновьев считал, что нужно добиваться соглашения с другими социалистическими партиями на условиях принятия большевистской программы и «ответственности власти перед Советом как источником власти» (пункта о включении в правительство Ленина и Троцкого Зиновьев не оговаривал). Рязанов указал, что «соглашение неизбежно», так как даже в Петрограде власть не у большевиков, а у Советов. Не идти на соглашение, утверждал Рязанов, – значит остаться в одиночестве. «Мы уже сделали ошибку, – продолжал Рязанов, – когда возглавили правительство и заостряли [внимание] на именах», т. е. требовали включения в правительство Ленина и Троцкого. «Если бы мы этого не сделали, за нас были бы средние бюрократические круги». Рязанов далее сообщил, что через два-три дня большевики будут стоять перед необходимостью выдавать по четверти фунта хлеба в день, а если не согласятся на блок с другими социалистическими партиями, то останутся еще и без левых эсеров, что неизбежно приведет к расколу в самой партии большевиков [126].

За соглашение высказался также В.П. Милютин, сказавший, что большевики все равно не смогут удержать власть в руках одной партии и выдержать длительной гражданской войны. «Объективно мы уже провели нашу программу», – заявил Милютин, имея в виду захват власти Советами. Милютина поддержал А.И. Рыков, относившийся к переговорам об однородном социалистическом правительстве «серьезно» и считавший, что, если переговоры закончатся неудачей, от большевиков отшатнутся те группы населения, которые их поддерживают, и СНК власти все равно не удержит [127].

Параллельно с заседанием ЦК РСДРП(б) в ночь с 1 на 2 ноября проходило заседание ВЦИКа, в повестке дня которого также стоял вопрос о ходе переговоров. Представитель Викжеля М.Ф. Крушинский подтвердил позицию профсоюза железнодорожников. За создание однородного социалистического правительства вновь высказались левые эсеры [128]. На это большевистская фракция ВЦИКа ответила отказом. М.М. Володарский прочитал только что заготовленный на заседании ЦК РСДРП(б) проект резолюции ВЦИКа, существенно изменявший предварительное соглашение, достигнутое Каменевым на совещании у Викжеля.

Тем временем Ленин попытался упрочить партийную дисциплину. 2 ноября на заседании большевистского ЦК он предложил к рассмотрению написанную им резолюцию «По вопросу об оппозиции внутри ЦК», требующую создания однопартийного большевистского правительства. Коалицию с другими социалистическими партиями Ленин готов был признать только в Советах (и ВЦИКе), но не в правительстве [129]. Резолюция предназначалась прежде всего для очередного заседания ВЦИКа, начавшего свою работу вечером 2 ноября и продолжавшегося до раннего утра 3-го. Заседание было малочисленным. Присутствовало (судя по результатам голосований) 39 человек. Но на этом заседании, которому ни Ленин, ни Троцкий не уделили должного внимания, они потерпели одно из самых тяжких своих поражений.

Началось с того, что Б.Ф. Малкин [130] от фракции левых эсеров огласил ультиматум о необходимости пересмотра резолюции ВЦИКа от 1 ноября по вопросу о платформе соглашения социалистических партий. Зиновьев в ответ зачитал ленинскую резолюцию (как постановление ЦК), но добавил, что резолюция эта в большевистской фракции ВЦИКа еще не обсуждалась [131]. В связи с этим фракция большевиков попросила сделать перерыв на час, провела голосование во фракции и отвергла ленинскую резолюцию. Вместо нее фракция приняла новую, оглашенную Каменевым во ВЦИКе в форме проекта в 3 часа 15 минут утра 3 ноября: ВЦИК «считает желательным, чтобы в правительство вошли представители тех социалистических партий… которые признают завоевания революции 24/25 октября… [ВЦИК] постановляет поэтому продолжать переговоры о власти со всеми советскими партиями и настаивает на следующих условиях соглашения. Центральный исполнительный комитет расширяется до 150 человек… В правительстве не менее половины мест должно быть предоставлено большевикам. Министерство труда, внутренних дел и иностранных дел должны быть предоставлены большевистской партии во всяком случае… Постановляется настаивать на кандидатурах товарищей Ленина и Троцкого» [132].

Ленина происшедшее привело в бешенство. 3 ноября он предъявил «ультиматум большинства ЦК РСДРП(б) меньшинству». Ультиматум был оглашен на заседании ЦК 4 ноября [133]. ЦК предложил меньшинству «подчиниться партийной дисциплине и проводить ту политику, которая сформулирована в принятой ЦК резолюции» от 2 ноября [134]. Ультиматум подписали Ленин, Троцкий, Сталин, Свердлов, Урицкий, Дзержинский, Иоффе, А.С. Бубнов [135], Сокольников и М.К. Муранов [136]. Тогда в ответ на ультиматум меньшинство в составе Каменева, А.И. Рыкова, В.П. Милютина, Зиновьева и В.П. Ногина опубликовало заявление о выходе из состава ЦК РСДРП(б) [137]. Решающее сражение между сторонниками и противниками однородного социалистического правительства было назначено на 4 ноября, и Ленин с Троцким эту битву выиграли. Во ВЦИКе за Лениным и Троцким шло теперь большинство. Против соглашения с социалистическими партиями выступил наиболее радикально настроенный Петроградский Совет.

Итоги непродолжительного, но довольно острого кризиса в большевистском руководстве, приведшего в конце концов к срыву переговоров об образовании коалиционного социалистического правительства и поражению умеренных левых сил, подвел Троцкий на Петроградской городской партконференции 4 ноября. Он свел дело к воле рабочих, которую выражали большевики, отвергшие компромисс в вопросе о правительстве. На этот раз Троцкий в смысле сроков реализации своей программы увлекся больше, чем обычно, исчисляя их днями: «Происходит революция социалистическая, революция рабочего класса, когда осуществление нашей программы… максимум — дело ближайших дней» [138]. В таком же духе звучала и принятая петроградцами резолюция.

Иначе обстояло дело в Москве, где во главе большевиков стоял правый Рыков. 7 ноября на заседании Исполкома Моссовета он предложил от имени фракции большевиков ту самую резолюцию, которую в ночь на 3 ноября принял ВЦИК и которая так возмутила Ленина. Рыков указал, что он — «враг репрессий и террора и потому вышел из состава ЦК партии» и СНК. От имени партии большевиков Рыков обещал членам Исполкома, что власть в России будет передана Учредительному собранию сразу же после его созыва [139].

Если Рыков и был искренен, позиция его не многое определяла. В то время как Рыков делал уступки в Москве, Ленин в Петрограде предъявил Каменеву, Зиновьеву, Рязанову и Ларину новый ультиматум: либо немедленно дать письменное обязательство подчиниться решениям ЦК и во всех выступлениях проводить его политику, либо отстраниться от всякой публичной партийной деятельности и покинуть ответственные посты до очередного партийного съезда. В противном случае Ленин грозил оппозиционерам немедленным исключением из партии [140]. В ответ Каменев обвинил Ленина и его сторонников в ЦК в срыве партийных решений. Каменева поддержали Рязанов, Милютин, Ларин и Н.И. Дербышев [141]. И только Зиновьев «капитулировал» и принял сторону Ленина [142].

Тогда, пользуясь стоящим за ними в ЦК большинством, Ленин с Троцким на заседании ЦК в первой половине дня 8 ноября сняли Каменева с должности председателя ВЦИКа в связи с несоответствием «между линией ЦК и большинства фракции [во ВЦИКе] с линией Каменева» [143]. Однако большинство большевистской фракции придерживалось точки зрения Каменева. И чтобы навязать фракции резолюцию ЦК, к ней были посланы для разъяснительной беседы три члена ЦК: Троцкий, Сталин и Иоффе. Под их давлением фракция согласилась Каменева с поста снять. Его место занял Свердлов [144].

Современный исследователь В. Бушуев полагает, что «главная, принципиальная и трагическая ошибка большевиков» состояла именно в отказе от создания коалиционного правительства всех социалистических партий и что эта возможность была сведена на нет «такими максималистами, как Л. Троцкий» [145]. Конечно, то была не «ошибка», а хладнокровно продуманный и согласованный Лениным и Троцким курс на однопартийную диктатуру. И этот курс вызвал молчаливую или активную оппозицию большей части населения России. Горький, еще недавно безапелляционно поддерживавший Ленина, после Октябрьского переворота из-за узурпации власти большевиками занял однозначно антибольшевистскую позицию. В статье «К демократии», опубликованной в продолжавшей пока еще выходить его собственной газете, он писал, что «Ленин, Троцкий и сопутствующие им отравились уже гнилым ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме тех прав, за торжество которых боролась демократия» [146]. Мартов, почти принявший большевистскую линию в дооктябрьские дни, осознав свое бессилие в деле склонения большевиков хоть к какому-то компромиссу, решил просто уйти с политической арены. 19 ноября он писал Аксельроду: «После мучительных колебаний и сомнений я решил, что отойти в сторону — более правильный исход, чем остаться в оппозиции в том лагере, где Ленин и Троцкий вершат судьбы революции» [147].

Для ослабления оппозиции широких кругов населения России большевики развернули кампанию агитации и пропаганды своих идей, мыслей и целей, активизируя для этого все имевшиеся у них печатные органы и одновременно вводя цензуру или запрещая небольшевистские издания. Уже 26 октября Ф.И. Дан на заседании ВЦИКа сообщил, что большевики предпринимают попытки установить цензуру печатного органа ВЦИКа «Известий», для чего направляют туда своих представителей, которые изымают статьи [148]. 27 октября был издан ограничительный декрет о печати, против которого выступала оппозиция [149]. СНК фактически предоставил себе право закрывать любые газеты. Декрет задним числом легализовал действия ВРК и отрядов Красной гвардии по закрытию и конфискации газет, в том числе «Речи», «Дня» и «Вестника городского управления».

4 ноября вопрос этот обсуждался на заседании ВЦИКа и вылился в горячие споры. Выступавший от имени оппозиции большевик Ю. Ларин заявил, что «вопрос о печати нельзя выделить из всех остальных стеснений, применяемых революционной властью, – арестов, обысков и тому подобное» и приведших к «общей необеспеченности граждан». Декрет о печати Ларин предложил отменить. Ему возразил большевик-ленинец В.А. Аванесов [150]: «Я должен заявить, что право на закрытие буржуазных газет в период боевых действий в момент восстания как будто никем не оспаривалось… Отстаивая свободу печати, мы полагаем, что в это понятие нельзя вкладывать старые понятия мелкобуржуазных и буржуазных свобод… Было бы смешно полагать, что советская власть может под свою защиту взять старое понятие о свободе печати».

Аванесов ни в чем не убедил оппозицию. Выступивший от имени левых эсеров А.Л. Колегаев [151] сказал, что ПЛСР не смотрит на вопрос о свободе печати «как на мелкобуржуазные предрассудки», а про резолюцию большевиков заметил, что в ней «бросаются демагогические слова и замазывается суть вопроса» [152]. Тогда на трибуну вышел Троцкий: «Здесь два вопроса связывают между собой: 1) вообще о репрессиях и 2) о печати. Требования устранения всех репрессий во время гражданской войны означают требования прекращения гражданской войны… В условиях гражданской войны запрещение других газет есть мера законная… Вы говорите, что мы [до революции] требовали свободы печати для «Правды». Но тогда мы были в таких условиях, что требовали минимальной программы. Теперь мы требуем максимальной» [153].

Троцкого поддержал Ленин: «Троцкий был прав… Мы и раньше заявляли, что закроем буржуазные газеты, если возьмем власть в руки. Терпеть существование этих газет — значит перестать быть социалистом… Закрывали же ведь царские газеты после того, как был свергнут царизм. Теперь мы свергли иго буржуазии. Социальную революцию выдумали не мы — ее провозгласили члены Съезда Советов — никто не протестовал» [154].

Было очевидно, что никакого недоразумения в декрете о печати нет. Резолюции оппозиции были отклонены [155]. В знак протеста против резолюции в отставку подала группа большевистских наркомов, от имени которых декларацию зачитал Ногин [156]. Но в результате ВЦИК большинством голосов принял постановление, текст которого был написан Троцким [157].

На заседании ЦК 29 ноября Троцкий высказался за установление тесной связи Наркомата просвещения, возглавляемого Луначарским, с редакциями «наших» (большевистских) газет, для чего предложил ежедневно по вечерам собирать в Смольном редакторов «для информирования». Это был первый шаг к созданию системы централизованного партийного контроля над советской прессой. Большевистскому издательству «Прибой», согласно Троцкому, следовало организовать бюро стенографов, записывающих «все нужные речи», которые становились бы затем «самым животрепещущим материалом по текущему моменту» [158] и публиковались в прессе. При решении на том же заседании вопроса о составе редакции газеты «Правда» было предложено включить в состав редколлегии Бухарина, Сталина и Сокольникова. Но вмешался Ленин и предложил другую тройку: Сокольников, Сталин, Троцкий [159]. В результате было принято компромиссное решение о включении в редакцию всех четверых. В резолюции по поводу «Правды» было записано, что «все редактора газет» (естественно, партийных, большевистских) «к 3–4 часам сходятся в Смольный, где их информирует тов. Троцкий» [160] о произошедших событиях и том, что должно быть опубликовано газетами.

Троцкий принял самое активное участие в разгоне городской и районных дум Петрограда, возглавив комиссию по их роспуску и 16 ноября представил на заседание Совнаркома проект декрета об их упразднении [161]. Будучи избранным от партии большевиков в состав Учредительного собрания [162], вместе с Лениным он стал инициатором его роспуска. В этом вопросе между Лениным и Троцким тоже было полное согласие. Когда 28 ноября, в день первоначально предполагавшегося открытия Учредительного собрания, демонстранты, выступавшие в его поддержку, смогли прорваться в Таврический дворец и провести там «собрание», названное I частным совещанием депутатов Учредительного собрания, это событие было сочтено большевистской властью опасным прецедентом, ставившим под угрозу ее легитимное существование. Партийное руководство всполошилось. Вечером того же дня на заседании Совнаркома Троцкий объявил происшедшее «вооруженным восстанием» против Советов во главе с кадетским ЦК, являющимся координационным центром контрреволюции во всероссийском масштабе, после чего был принят написанный Лениным декрет об аресте кадетских лидеров и предании их суду ревтрибунала. Партия кадетов была объявлена большевиками запрещенной, как партия врагов народа, а вся кадетская пресса подлежала закрытию и конфискации [163].

1 декабря на заседании ВЦИКа левый эсер И.З. Штейнберг выступил против антикадетского декрета, и Ленин ответил ему, но, как показалось Троцкому, недостаточно внятно. Троцкий взял слово и, поднявшись на трибуну, стуча ладонью по кафедре, произнес слова, которые затем легли в основу красного террора: «В том, что пролетариат добивает господствующий класс, нет ничего безнравственного… Вы возмущаетесь тем нагим террором, который мы направляем против своих классовых противников — но знайте, что не далее, как через месяц, этот террор примет более грозные формы, по образцу террора великих революционеров Франции. Не крепость, а гильотина будет для наших врагов» [164]. Троцкий перешагнул Рубикон. Если полтора десятилетия назад он ссылался на опыт террора Французской революции XVIII в. исключительно для критики «Максимилиана» Ленина, сегодня его устраивали и «Максимилиан» Ленин, и сама гильотина, и большевистский революционный террор по типу французского.

Кадеты, когда-то — с точки зрения российского правительства — входившие в левый революционный сектор, после октября 1917 г. оказались в крайне правом. Из влиятельных политических партий правее уже никого не оставалось. В запланированном Учредительном собрании кадетский правый сектор (туда входили незначительные количественно депутаты партий, правее кадетов) имел 17 % голосов. С объявлением конституционно-демократической партии вне закона большевики, разумеется, изгоняли из депутатов собрания всех представителей кадетской партии. И Учредительное собрание по составу больше походило тогда на ВЦИК, куда входили только левые социалистические партии (большевики, эсеры, меньшевики и анархисты). Именно поэтому большевики пытались получить теперь формальное согласие ВЦИКа и Петросовета на арест кадетов и исключение их из членов Учредительного собрания.

По вопросу о кадетах и Учредительном собрании — высшем органе государственной власти, «хозяине земли Русской», как тогда его называли, – Троцкий, как председатель Петросовета, выступал на его заседаниях несколько раз [165]. 2 декабря Совет по его докладу принял постановление с требованием изгнать кадетов из Петроградского Совета, как деятелей партии врагов народа [166]. Это было провокационное требование, в значительной степени предвещавшее и предрешившее разгон Учредительного собрания в ночь с 5 на 6 января 1918 г.

Спор по поводу возможности образования однородного социалистического правительства, решительная победа в этом споре твердокаменных большевистских лидеров Ленина и Троцкого, их единство в отношении Учредительного собрания, их совместные усилия по установлению большевистской монополии на прессу означали выбор в пользу жесткой однопартийной диктатуры, становления тоталитарной социальной системы, которой, правда, предстояло пройти еще немалый путь, чтобы достичь своих «зияющих высот» [167] при режиме Сталина. Вместе с тем события первых недель после Октябрьского переворота воочию свидетельствовали о принципиальном единстве позиций Ленина и Троцкого, о том, что былые политические разногласия между ними ушли в недавнее, но забытое прошлое, что Троцкий превратился в наиболее верного последователя курса Ленина [168]. Позже между ними возникали разногласия, подчас весьма серьезные, но до разрыва дело никогда не доходило, и тесное сотрудничество в полной мере восстанавливалось, хотя с обеих сторон сохранялись остатки настороженности, отчасти связанные именно с конфликтами прошлых лет. Не случайно противники большевистской власти были убеждены, что исчезновение одного из них, а тем более их обоих серьезно подорвет существовавшую власть. В том, что именно Троцкий с Лениным стоят во главе новой власти, были убеждены и беспристрастные наблюдатели, включая зарубежных. Любопытно в этом смысле предисловие издательства «Товарищество И.П. Ладыжникова» в Берлине к новому изданию брошюры Троцкого, выпущенной в декабре 1917 г.: «Настоящее произведение Льва Троцкого, одного из вдохновителей ноябрьской революции [1917 г.] и члена правительства народных комиссаров в России, написано автором лет десять тому назад и опубликовано им в виде заключения к его истории революции 1905/06 гг. Переиздавая теперь это издание, мы задались целью ознакомить читателей с основными взглядами автора на характер и задачи русской революции. Взгляды эти, насколько можно судить по выступлениям Троцкого, в своих существенных чертах не изменились. Их связное, цельное изложение поможет читателю разобраться в положительных и отрицательных сторонах ноябрьской революции, в которой Троцкий, рядом с Лениным, занял руководящее положение» [169].

Сам Ленин теперь отлично осознавал первостепенную роль своего бывшего заклятого врага иудушки Троцкого в становлении новой власти. Он как-то неожиданно спросил Троцкого: «А что, если нас с вами белогвардейцы убьют, смогут Свердлов с Бухариным справиться?» — «Авось не убьют», – ответил Троцкий. «А черт их знает», – сказал Ленин [170].

5. Нарком иностранных дел

Лишь ощупью Троцкий пытался найти наиболее целесообразные подходы к налаживанию внешнеполитической деятельности большевистского правительства. В литературе часто можно встретить утверждение, что он поначалу совершенно пренебрежительно смотрел на работу своего ведомства и даже заявил: «Вот издам несколько революционных прокламаций к народам и закрою лавочку». Действительно, эти слова приводятся в воспоминаниях персонажа этой книги. Троцкий тут же оговаривался, что если он действительно и произнес эту фразу, то «утрировал свою точку зрения, желая подчеркнуть, что центр тяжести сейчас совсем не в дипломатии». И все же Троцкий создал внешнеполитическое ведомство, хотя и утверждал, что наркомат отнимал у него совсем немного времени [171].

Наркоминдел являлся первым народным комиссариатом, сформированным в качестве самостоятельного органа непосредственно после II съезда Советов [172]. Свое крохотное «министерство» Троцкий разместил поначалу в Смольном, где оно заняло две маленькие комнатки под самой крышей. Иначе говоря, наркомат по занимаемой им площади был значительно меньше квартиры Троцкого. Засиживаясь в нем до глубокой ночи, Троцкий часто проводил здесь и время до утра на узкой кровати.

Почти все чиновники бывшего Министерства иностранных дел приняли участие в общепетроградской забастовке, направленной против большевистской диктатуры. Забастовка была организована профессиональной организацией чиновников — Союзом союзов. 9 ноября Троцкий отдал приказ по Министерству иностранных дел о том, что служащие, не явившиеся на работу на следующий день, будут уволены с полным лишением права на пенсию, а офицеры, занятые в министерстве, будут отправлены в свои части. Приказ этот очень любопытен своим переходным характером. В нем фигурировало министерство, а не наркомат, содержалось традиционное обращение к «господам служащим», о военных говорилось так, будто реально все еще существовала боеспособная российская армия, а о пенсиях чиновникам Российской империи — будто кто-то собирался их платить.

В этот же день Троцкий вызвал к себе руководящих сотрудников МИДа и потребовал немедленного перевода на все главные иностранные языки Декрета о мире. Дипломаты, явившиеся, видимо, в основном из любопытства, покинули Смольный, отказавшись выполнить это предписание [173]. И все же подписанный Троцким документ с угрозой увольнения оказал воздействие на некоторых мидовских чиновников. Кое-кто из них заявил о готовности сотрудничать с большевистской властью. В их числе были ответственные и опытные работники IV политического отдела Ф.Е. Петров, А.В. Сабанин, А.Н. Воскресенский, руководствовавшиеся не только личными мотивами, но и соображениями патриотизма, тем более оправданного, что Россия находилась в состоянии войны с Германией. Все они впоследствии стали руководителями подразделений Наркоминдела [174].

Троцкий, к немалому своему удивлению, начинал понимать, что существует некий государственный аппарат, коллектив чиновников различного уровня, знаний и сферы деятельности, бюрократический слой, который можно как угодно ругать, в том числе самыми последними словами, но без которого не в состоянии обойтись ни одно высшее государственное руководство; что без него государственная машина попросту не способна функционировать; что его необходимо привлекать на свою сторону по возможности пряником, но во многих случаях и при помощи кнута. Троцкий был одним из первых большевистских деятелей, который на собственной шкуре или, скорее, на судьбах собственного, только еще зарождавшегося ведомства, требовавшего особо квалифицированных работников, способных общаться с иностранными дипломатами, ощутил эту не очень для него приятную, но реально сложившуюся ситуацию.

Подавляющее большинство чиновников центрального аппарата МИДа во главе с товарищами министра А.А. Нератовым и A.M. Петряевым отказались от сотрудничества с новой властью. Все они были уволены приказом наркома от 13 ноября [175]. Более того, назначенный Троцким «уполномоченный Наркоминдела в МИДе» И.А. Залкинд [176], живший в эмиграции, окончивший Сорбонну и знавший несколько языков, получил беспрецедентное право подвергать аресту сотрудников министерства, виновных в «активной контрреволюционной деятельности», для чего ему были даже выданы бланки соответствующих ордеров [177].

Вслед за этим начались увольнения российских дипломатических представителей за рубежом. Им предшествовала циркулярная телеграмма Троцкого от 22 ноября в зарубежные посольства России: их руководителям предлагалось немедленно сообщить о согласии проводить внешнюю политику, ориентированную на немедленное прекращение войны, которая была определена II съездом Советов, с угрозой, что те, кто откажется от этого, будут немедленно отстранены от работы. Положительные ответы дали только поверенный в делах в Португалии П.Л. фон Унгерн-Штернберг и временный поверенный в Испании опытный дипломат Ю.Я. Соловьев (вскоре он отказался выполнять распоряжения Наркоминдела и объявил себя эмигрантом, но в 1922 г. возвратился в Россию). Оба они подверглись бойкоту со стороны дипломатических представительств стран Антанты и властей Испании и Португалии, а местные власти этих стран не пропускали их телеграммы в Россию [178]. Остальные послы и их сотрудники были уволены приказом Троцкого от 26 ноября. В приказе говорилось: «Ввиду неполучения ответа на посланные телеграммы и радиотелеграммы послам, посланникам, членам посольств и пр. Российской Республики с предложением немедленного ответа о согласии работать под руководством Советской власти… увольняются со своих постов без права на пенсию и поступления на какие-либо государственные должности, а равным образом лишаются прав производить какие бы то ни было выдачи из государственных средств» [179].

Далее шел перечень около 30 дипломатов, в числе которых были такие известные политические деятели, как посол в Великобритании К.Д. Набоков, посол в США Г.П. Бахметьев, посол в Италии М.Н. Гирс, посол в Испании А.В. Неклюдов. Так в результате большевистского переворота Россия лишилась большой группы опытных и преданных стране дипломатов, ставших первой группой послеоктябрьских политических эмигрантов.

Одновременно Троцкий предпринимал первые меры по налаживанию большевистской дипломатической службы, опираясь вначале на «старого знакомого» матроса Н.Г. Маркина, которого он назначил своим секретарем вместе с Залкиндом. 27 октября Троцкий сам, без охраны, в чем проявилось определенное мужество, совершил своего рода пробный шаг: он нанес визит в здание МИДа на Дворцовой набережной, 6 (возле Певческого моста), однако был встречен случайно находившимися в здании сотрудниками с внешне вежливым, но холодным презрением. Затем товарищ министра Нератов не очень деликатно попросил Троцкого удалиться [180].

После этого инцидента по распоряжению наркома отряд вооруженных матросов под командой Маркина явился в МИД 4 ноября. У начальников отделов и департаментов были отобраны ключи от всех служебных помещений, и прежде всего хранилищ текущих деловых и архивных бумаг. Бывший начальник канцелярии Б.А. Татищев вынужден был отдать ключи от сейфов, где хранились шифры. Помещение было взято под охрану все тем же отрядом [181]. Ранее, 2 ноября, Троцкий по поручению ВЦИКа стал разрабатывать проект организации за границей «революционной дипломатической комиссии» с целью информирования зарубежных стран о событиях в России и ведения дипломатических переговоров [182].

Сама по себе эта инициатива свидетельствовала о том, что нарком пытался найти новые способы внешнеполитической деятельности. Но инициатива с созданием «революционной дипломатической комиссии» повисла в воздухе. Даже положение о ней создано не было.

8 следующие дни Троцкий стал подбирать штат ответственных сотрудников наркомата и дипломатического корпуса. Первый опыт с использованием людей подобных Маркину и Залкинду оказался крайне неудачным, так как они не обладали знаниями, необходимыми для работы в дипломатическом ведомстве, напротив, норовили оказывать на людей исключительно силовое воздействие и подчинять их себе при помощи угроз и давления. Для дипломатического же поприща необходимы были совершенно иные качества. Троцкий полностью убедился в этом, когда поручил Маркину публикацию секретных дипломатических документов, обнаруженных в архивных фондах царского и Временного правительств.

9 ноября Троцкий приказал распространить заявление Наркоминдела о том, что «народы Европы и всего мира должны узнать документальную правду о тех планах, которые втайне ковали финансисты и промышленники совместно со своими парламентскими и дипломатическими агентами» [183]. Открыв сейфы, Маркин увидел там массу бумаг с грифом «Секретно». Нимало не задумываясь, он стал собирать воедино все, что ему попадалось под руку, лишь бы на бумагах была заветная пометка о ее секретности. Правда, к этой работе были привлечены чуть более компетентный Залкинд и молодой востоковед Евгений Дмитриевич Поливанов [184], который до этого служил в МИДе — вначале в отделе печати, а затем в Азиатском департаменте (Поливанов предложил свои услуги большевикам сразу после Октябрьского переворота). Поливанов был человек огромного исследовательского таланта, в политике был малокомпетентен, но всячески стремился помочь новым властям. Вместе они чуть ли не мигом укомплектовали семь выпусков «Сборника документов из архива бывшего министерства иностранных дел», в которые вошли около 100 совершенно случайно подобранных текстов, немедленно изданные [185]. Последний выпуск, опубликованный в феврале 1918 г., завершался торжественным лозунгом, набранным на всю страницу: «Да здравствует международная конференция действительных представителей революционного пролетариата во главе с…», и далее следовал перечень ряда большевистских лидеров, включая, естественно, Ленина и Троцкого [186].

Сколько-нибудь существенного значения для истории, для характеристики внешней политики России перед мировой войной и в годы войны эти документы не имели [187], однако в огромной степени усилили враждебные чувства и раздражение правительств стран Антанты и ряда других государств по отношению к новой российской власти. Сами публикаторы конечно же абсолютно не понимали, что, собственно, они издают. Убедившись в полной бессмысленности дальнейшего издания такого рода документов без какой-либо системы, как и в том, что подобные издания только причиняют вред его деятельности на посту наркома, Троцкий распорядился прекратить совершенно бессмысленную затею. Маркин же, фактически провалившийся на дипломатическом поприще, был уволен из наркомата и отправлен в формировавшийся Красный флот, вскоре стал помощником командира Волжской военной флотилии и в 1918 г. погиб в бою.

Можно полагать, что печальный опыт безграмотной публикации дипломатических документов, осуществленной Маркиным вместе с его ассистентами, способствовал тому, что Троцкий постепенно приобретал опыт более эффективной государственной деятельности, осознавал, что одного «революционного инстинкта», а точнее, злобной разрушительной энергии для решения правительственных задач крайне недостаточно. Необходимо было, как все более понимал нарком, привлечение к дипломатической работе квалифицированных сил, по возможности специалистов данной области или, по крайней мере, людей, более или менее хорошо знакомых с западной и восточной культурой, владевших языками, умевших быстро схватывать мысль собеседника и участника переговоров и аргументированно отвечать как в письменном, так и в устном виде. У Троцкого вырабатывалось уважительное отношение к «спецам», которое в еще более яркой форме вскоре проявится в руководстве им военными делами.

Пока же Лев Давидович не испытывал особых затруднений в комплектовании штата руководящих сотрудников своего ведомства и его представителей за рубежом. Достаточно квалифицированных людей среди бывших российских политических эмигрантов было не так уж мало. Троцкий сделал ряд шагов, чтобы «заполучить» именно их в свой наркомат [188]. В штат Наркоминдела вошли известные большевистские деятели В.В. Боровский [189], Литвинов, Карахан, Иоффе. Однако наиболее ценным приобретением был Георгий Васильевич Чичерин.

Родившийся в 1872 г. Г.В. Чичерин был племянником известного юриста и историка Б.Н. Чичерина. Получив образование на историко-филологическом факультете Петербургского университета, младший Чичерин служил в архиве Министерства иностранных дел, получил чин титулярного советника, затем работал в российском посольстве в Берлине. В 1905 г. он вступил в РСДРП, примкнув к меньшевикам. В связи с этим Чичерин был вначале изгнан из посольства, но остался «причисленным к архивам Министерства иностранных дел России», а в 1908 г. был полностью уволен со службы и остался в Германии, затем он жил во Франции и в Великобритании. Являлся секретарем Заграничной организации РСДРП, а в 1912 г. поддержал Августовский блок как путь к восстановлению единства РСДРП. В годы мировой войны Чичерин был сотрудником газеты «Наше слово», что закрепило его близость к Троцкому. В 1917 г. Георгий Васильевич стал секретарем «делегатской комиссии» по делам возвращения политических эмигрантов в Россию. В августе 1917 г. за антивоенную деятельность он был арестован британскими властями и заключен в Брикстонскую тюрьму.

Став наркомом, Троцкий в течение двух месяцев вел интенсивную переписку с британскими чиновниками по поводу освобождения Чичерина. В письме послу Великобритании Бьюкенену, требуя освобождения Чичерина (а также другого российского гражданина Петрова, также арестованного в Англии), Троцкий откровенно угрожал ответными репрессиями. Он обращал внимание посла, что в России «проживает много англичан, которые отнюдь не скрывают своего контрреволюционного образа мыслей и открыто вступают в явно политические отношения с контрреволюционными элементами буржуазных классов России. Общественное мнение революционной демократии нашей страны не захочет мириться с тем фактом, что русские заслуженные революционные борцы томятся в концентрационных лагерях Англии, в то время как контрреволюционные великобританские граждане не испытывают никаких стеснений на территории Российской Республики» [190]. По воспоминаниям британского посла Бьюкенена, Троцкий передал ему через «французского офицера, социалиста» (видимо, речь шла о Жаке Садуле [191], бывшем сотруднике французской военной миссии в России, который перешел на большевистские позиции [192]), что намерен его арестовать как заложника, а если это приведет к разрыву дипломатических отношений, то арестует в качестве заложников еще «некоторое количество британских подданных» [193].

В конце концов посол решил как-то реагировать [194]. К наркому явился британский консул Вудхауз, которому Троцкий заявил, что «Чичерин — его личный друг и ему особенно важно добиться его освобождения, так как он предполагает назначить его своим дипломатическим представителем в одну из союзных столиц». В случае отказа освободить Чичерина Троцкий вновь угрожал подвергнуть аресту некоторое количество британских подданных, которых «он знает как контрреволюционеров». Троцкий также сказал, что за пределы Советской России не будет выпущен ни один британский подданный, «пока не будет улажен вопрос об этих русских» [195].

Бьюкенен счел целесообразным пойти на уступки. 22 ноября представитель посла Великобритании явился к Троцкому в наркомат «для урегулирования вопроса об освобождении… Чичерина, Петрова и др. и об отмене запрещения выезда великобританским гражданам из России». В официальном сообщении об этом визите указывалось, что предполагается урегулирование этого вопроса в самом скором времени» [196]. Фактически же такого рода сообщение означало, что вопрос об освобождении Чичерина уже урегулирован.

И действительно, через несколько дней в прессе было опубликовано интервью британского посла, в котором тот «выразил любовь к России». Троцкий прореагировал немедленно: эти чувства доставили ему большую радость, но он предпочел бы дела словам [197]. Дела тоже последовали — в прессе появилось «официальное извещение» «К освобождению тов. Чичерина и др.» [198]. В нем говорилось, что Бьюкенен довел до сведения российской стороны готовность «заново пересмотреть вопрос относительно задержания вышеозначенных лиц с целью их водворения на родину». В ответ на это Троцкий распорядился о «свободном пропуске великобританских граждан из России с соблюдением тех общих гарантий, которые требуются сейчас от всех граждан союзных и нейтральных стран». Задержанные англичане смогли, таким образом, покинуть Россию [199]. Договорено было также о пропуске дипломатических курьеров в Великобританию и из нее. 3 января освобожденный Чичерин покинул Лондон, через несколько дней прибыл в Петроград и тотчас же был назначен заместителем наркома иностранных дел, став, по существу, в наркомате главной опорой Троцкого, занятого массой всего остального [200].

Вслед за этим Троцкий внезапно предложил назначить советского представителя в Лондон, причем Бьюкенен занял в этом вопросе неопределенную, скорее позитивно-выжидательную позицию и запросил инструкции у своего МИДа, которые так и не получил. Он записал в дневник: «Нам очень трудно согласиться на это, но вместе с тем, если мы откажем ему в этом, он может отплатить нам тем же, лишив союзные посольства их дипломатического иммунитета. Я уже указал Министерству иностранных дел, что нам придется сделать выбор между согласием с большевиками и полнейшим с ними разрывом» [201].

Несравненно менее удачной находкой для наркомата был М.М. Литвинов, которого Троцкий в январе 1918 г. назначил полпредом РСФСР в Великобритании. Правда, эта дипломатическая миссия была фиктивной. В Лондоне Литвинова не признавали. Здесь продолжало функционировать старое русское посольство во главе с В.Д. Набоковым, отцом будущего выдающегося писателя Владимира Набокова. В свою очередь Троцкий, отстранивший В.Д. Набокова от дел, не признавал старое русское посольство и его посла. Осенью 1918 г. Литвинова в Англии арестовали, а затем обменяли на арестованного в России заложника — британского дипломата Роберта Брюса Локкарта, генерального консула посольства Великобритании, обвиненного советским правительством в шпионаже. Включенный в состав коллегии Наркоминдела, Литвинов ездил с различными миссиями в зарубежные страны, занимаясь не столько дипломатической деятельностью, сколько установлением нелегальных связей с компартиями и передавая им указания Москвы. Так Литвинов сразу же включился в тот лицемерный и двойственный замкнутый круг советской внешней политики, когда, с одной стороны, проводился курс на поддержание нормальных отношений с правительствами зарубежных стран, а с другой — предпринимались все возможные усилия для их свержения [202].

Тем временем Троцкий привлекал в свое ведомство все новых и новых сотрудников, которым доверял. К январю 1918 г. штат наркомата составлял уже около 200 человек. Были образованы отделы сношений со странами Запада, Востока, экономический и правовой отделы, отдел виз, отдел военнопленных, отдел денежных ссуд и переводов (для помощи российским гражданам в возвращении на родину), отдел печати (вначале он назывался информационным бюро), хозяйственный отдел, а затем и отдел дипломатических курьеров [203]. Возникало, таким образом, разветвленное дипломатическое ведомство.

Штат дипкурьеров Троцкий начал формировать уже в первый месяц большевистской власти. Правда, сразу же возникли серьезные трудности с возможностью их отправки за рубеж. На заседании Совнаркома 20 ноября 1917 г. Троцкий поднял этот вопрос в связи с отказом британского посла визировать дипломатические паспорта курьерам — им было предложено выезжать на общих основаниях. В связи с этим было постановлено: «Отказывать в этом случае визировать паспорта английских дипломатических курьеров» [204].

По согласованию с Лениным Троцкий попытался взять под свой полный контроль всю информацию, которая шла из России за рубеж. 1 февраля 1918 г. они дали совместное указание Петроградскому телеграфному агентству, что «ни одна депеша за границу, касающаяся внешней политики России, не должна быть разрешена без контроля Комиссариата ин[остранных] дел (Троцкого или Чичерина)» и что копии всех таких депеш должны доставляться Троцкому и Ленину [205]. Сам нарком по своей воле и по просьбе иностранных дипломатов время от времени принимал зарубежных представителей, в большинстве случаев производя на них благоприятное личное впечатление.

Первым из посетивших Троцкого иностранных официальных лиц был, по-видимому, начальник американской военной миссии и военный атташе посольства США генерал Уильям Джэдсон. Он побывал у Троцкого в Смольном 18 ноября 1917 г. Беседа в целом носила взаимно толерантный характер. Генерал предупредил, что он еще не имеет возможности официально говорить от имени правительства США, так как признание советской власти еще не произошло, однако он явился с той целью, чтобы завязать отношения и рассеять возможные недоразумения. Троцкий разъяснил генералу политику правительства Ленина «в деле борьбы за общий мир» и потребовал полной гласности на переговорах. Джэдсон в свою очередь указал, что «время протестов и угроз по адресу Советской власти прошло, если вообще это время существовало», но усомнился, что союзники примут участие в намечавшихся переговорах о мире в Германией, хотя он и предпочел бы, чтобы эти переговоры проводились не на сепаратной, а на коллективной основе [206].

Беседу с Джэдсоном Троцкий комментировал в воспоминаниях словами: «Но известно, что одна ласточка, даже в чине генерала, не делает весны» [207]. Он имел в виду, что вскоре именно по инициативе правительств государств Антанты отношения Советской России с зарубежными странами резко ухудшились, а сами европейские страны и США начали активную, хотя и ограниченную, помощь врагам Советов в ходе Гражданской войны. Нельзя забывать, однако, что именно правительство Ленина и лично Троцкий были главными инициаторами резкого ухудшения отношений со странами Антанты, вначале обращаясь к народам этих стран через головы их правительств с призывами начать революцию, а затем заключив сепаратный мир с Центральными державами.

Такое ухудшение отношений проявилось уже в декабре 1917 г. 5 декабря состоялось свидание Троцкого с французским послом Жозефом Нулансом [208]. Троцкий потребовал прекращения офицерами французской военной миссии, находившимися на Украине, поддержки созданного здесь национального государственного органа — Центральной рады. Нуланс парировал, заявив, что французские офицеры не желают вмешиваться во внутреннюю борьбу между Россией и Украиной, дав этим понять, что он считает Украину независимым государством, а не частью России [209]. Вскоре состоялось «отнюдь не дружественное объяснение» с начальником французской военной миссии генералом Анри-Альбером Нисселем, которому Троцкий совершенно не в духе дипломатического протокола весьма невежливо предложил покинуть Смольный. Затем с французами произошел конфликт в связи с тем, что их информационное бюро стало публиковать данные, неугодные большевистской власти. Троцкий потребовал закрытия этого бюро, что и было сделано [210].

В положении атакующей стороны советское правительство в первые революционные месяцы оказывалось далеко не всегда. В январе 1918 года войска Румынии заняли входившую до этого в состав Российской империи Бессарабию, которая была сначала объявлена румынами независимой республикой во главе со Сфатул-Церием (Народным советом), а в конце 1918 г. стала провинцией Румынского королевства. В ответ в Петрограде по указанию Троцкого был арестован посол Румынии К. Диаманди и наложен арест на золотой фонд Румынии, хранившийся в Государственном банке России. Диаманди вскоре освободили и выдворили из страны. Золотой фонд Румынии советское правительство обещало отдать в обмен на возвращение Бессарабии, оккупацию которой СССР не признавал никогда. Однако и после того, как Красная армия оккупировала Бессарабию и вернула ее в СССР, румынский золотой запас отдан не был. Он был конфискован советским правительством как плата за временную оккупацию и эксплуатацию Румынией Бессарабии.

Наряду с конкретными и частными внешнеполитическими делами с самых первых недель пребывания на должности наркома иностранных дел Троцкий основное внимание уделял жгучей проблеме войны и мира, необходимости, как считали большевики, немедленного выхода России из мировой войны и реализации лозунга, ставшего одним из главных пунктов их политической программы. Однако бурное и непредвиденное развитие событий в этом направлении привело к первому серьезнейшему кризису большевистской власти, причем Троцкий оказался в самом его центре.

Глава 2. Брестский мир

1. Переговоры в Брест-Литовске

Ленин, умевший влюбляться в нужных ему людей, даже тех, которых когда-то называл «иудушкой», ценил Троцкого за его преданность революции и готовность пожертвовать личной властью ради интересов дела. Про себя Ленин слишком хорошо знал, что добровольно никогда не уступил бы руководства правительством. Он просто терял интерес к делу, если руководящая роль не принадлежала ему. В этом заключалась необыкновенная сила его личности. Но в этом была и очевидная слабость Ленина как революционера. На переговорах в Брест-Литовске Ленин не был для немцев соперником: ради сохранения собственной власти он заключил бы с немцами сепаратный мир на любых условиях (что он и сделал в марте). Переговоры должны были вести те, кто ничем не был обязан германскому правительству (например, не брал немецкие деньги на организацию революции в России). Более правильной — с точки зрения интересов революции — кандидатуры, чем бывший небольшевик Троцкий, трудно было сыскать: наркоминдел отправился на переговоры, зная, что лично его немцам шантажировать нечем.

Еще 8 (21) ноября 1917 г. нарком разослал послам «союзных держав» (то есть стран Антанты) ноту с текстом обращения к народам и правительствам воюющих стран с предложением о перемирии и мире без аннексий и контрибуций, принятого II съездом Советов (так называемым Декретом о мире). Троцкий просил их рассматривать этот документ как формальное предложение немедленного перемирия и демократического мира. Заключительные слова письма были далеки от общепринятых международным сообществом дипломатических норм: «Примите уверение, господин посол, в глубоком уважении Советского правительства к народу Вашей страны, который не может не стремиться к миру, как и все остальные народы, истощенные и обескровленные этой беспримерной бойней» [211].

Реакция послов стран Антанты была вполне естественной — они приняли коллективное решение вообще не отвечать на эту ноту самопровозглашенного наркома иностранных дел Советской России. Комментируя получение названной ноты, британский посол в России записал в свой дневник, что Троцкий заявил о намерении опубликовать все тайные договоры и что он, Бьюкенен, советовал английскому МИДу «не отвечать на ноту Троцкого, но рекомендовать правительству Его Величества сделать заявление в Палате Общин в том духе, что оно «готово обсуждать условия мира с законно установленным русским правительством, но не может сделать этого с правительством, нарушившим обязательства, принятые одним из его предшественников» [212].

Воспользовавшись этой задержкой и формально не отказываясь от возможности участия в переговорах и с представителями союзных с Россией стран, советское правительство вступило на путь сепаратных переговоров с Германией и другими государствами Четверного союза (Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией). Ленин, Троцкий и нарком по военным делам Н.В. Крыленко потребовали от временно исполнявшего обязанности Верховного главнокомандующего генерал-лейтенанта Н.Н. Духонина предложить командованию неприятельских армий немедленно прекратить военные действия и начать мирные переговоры [213]. Последний отказался выполнить это распоряжение, был отстранен от руководства армией и в результате большевистских подстрекательств убит солдатами, после чего в армии появилось крылатое выражение — «отправить в штаб к Духонину», то есть прикончить на месте. Верховным главнокомандующим был назначен Крыленко, который начал переговоры с представителями германского, а затем и австро-венгерского командования.

С опозданием союзные военные миссии обратились к теперь уже покойному Духонину (о его гибели им, разумеется, еще не было известно), протестуя против нарушения Россией заключенных ею договоров. В 6 часов утра 11 (24) ноября Троцкий разослал радиограмму «Всем, всем» по поводу этого обращения, которое он рассматривал как вмешательство во внутренние дела России с целью вызвать гражданскую войну, а солдат российской армии призывал оказывать всяческое содействие новому главнокомандующему Крыленко [214]. Правда, Ленин и Троцкий все еще пытались продемонстрировать мировой общественности свое стремление ко всеобщему миру. По их просьбе начало официальных переговоров с Германией и ее союзниками было отложено на пять дней, чтобы дать возможность правительствам стран Антанты определить свои позиции [215]. Еще перед этим Троцкий разослал послам ряда нейтральных стран (Норвегии, Испании, Швейцарии и др.) ноты с просьбой немедленно довести советские предложения по скорейшему заключению мира до сведения правительств воюющих с Россией государств и населения собственных стран [216].

Бьюкенен сообщал о получении новой ноты Троцкого несколько более отстраненно, нежели о первой, излагая только, что правительство Ленина не желает сепаратного мира, стремится к общему миру, но, если Россия будет вынуждена заключить сепаратный мир, ответственность за это ляжет на союзные правительства [217]. В официальном заявлении для печати, являвшемся, по существу дела, ответом на предложения Троцкого, британский посол информировал: «Письмо господина Троцкого послу с предложением всеобщего перемирия поступило в посольство через девятнадцать часов после получения Русским Главнокомандующим приказа об открытии немедленных переговоров о перемирии с неприятелем. Союзники, таким образом, были поставлены перед уже совершившимся фактом, в предварительное обсуждение которого с ними не вступали. Хотя все сообщения господина Троцкого были немедленно переданы в Лондон, великобританский посол не имел возможности ответить на ноты, адресованные ему Правительством, не признанным его Правительством. Кроме того, правительства, власть которых, подобно Великобританскому, исходит непосредственно от народа, не имеет права разрешать вопросы такой важности до окончательного выяснения того, встретит ли намеченное им решение полное одобрение и поддержку их избирателей» [218].

На дипломатическом языке такой ответ означал отклонение предложения о вступлении в переговоры о мире.

Истощенные войной Германия и ее союзники сочли момент весьма благоприятным для того, чтобы попытаться вывести Россию из состояния войны на максимально благоприятных для себя условиях и создать тем самым значительно более надежные перспективы для достижения победы на Западе. По существу, это было продолжением политики использования в своих интересах русских революционеров, прежде всего большевиков, как своих агентов влияния, начатой правительством и военными Германии еще в 1915 г.

Уверенность в том, что силы покидают страны Четверного союза и что единственным спасением является заключение сепаратного мира с Россией, раньше других вселилась в министра иностранных дел Австро-Венгерской империи графа О. Чернина [219] — еще в апреле 1917 г. В записке, поданной императору Карлу и предназначавшейся для вручения германскому кайзеру, Чернин утверждал, что «сырье для изготовления военных материалов на исходе», «человеческий материал совершенно истощен», а населением, вследствие недоедания, овладело отчаяние. Возможность еще одной зимней кампании Чернин совершенно исключал, считая, что в этом случае империи наступит конец [220] (Чернин не ошибся — конец империи действительно очень скоро наступил).

Что же стояло за планами Центральных держав касательно сепаратного мира с Россией? Прежде всего переброска войск с Восточного фронта на Западный, прорыв Западного фронта, взятие Парижа и Кале, непосредственная угроза высадки германских войск на территории Англии. «Мы не можем получить мира, – писал Чернин в своем дневнике, – если германцы не придут в Париж». Но занять Париж немцы могли лишь после ликвидации Восточного фронта. Значит, перемирие с Россией есть «чисто военное мероприятие», конечная цель которого — ликвидация Восточного фронта для переброски войск на Западный [221].

Разумеется, против таких перебросок категорически возражали социалисты Европы, поскольку перемирие на Востоке приводило к усилению германской армии на Западе. Публичные протесты советского правительства против подобных перебросок немецких войск, если и были искренни, ни к чему не приводили, поскольку контролировать немцев не представлялось возможным и на любое заявление советской стороны германская неизменно отвечала, что проводимые переброски планировались еще до начала переговоров. Именно так и было записано в договоре о перемирии: «Во время заключаемого перемирия никакие перевозки германских войск не имели бы места, кроме тех, которые были решены и начаты до этого времени» [222].

Открыв переговоры о перемирии с советским правительством, германское военное командование в спешном порядке перебросило с Востока на Запад большую часть боеспособных войск. «Впервые за все время войны, – писал впоследствии командующий войсками Восточного фронта генерал М. Гофман [223], – Западный фронт имел численный перевес над противником». Сепаратный мир с Россией становился ключом к победе Четверного союза в мировой войне. Правда, мир предполагалось заключать с правительством, которое сами же немцы провезли через Германию и которое, кроме них, никто не признавал. Впрочем, это не смущало германских и австро-венгерских дипломатов, тем более что, по их мнению, Ленин с Троцким не могли продержаться долго. Но именно поэтому они торопились с подписанием сепаратного мира с большевиками. «Чем меньше времени Ленин останется у власти, – писал Чернин, – тем скорее надо вести переговоры, ибо никакое русское правительство, которое будет после него, не начнет войны вновь». В этом была своя логика. Однако с подписанием нужно было торопить.

Германские и австрийские дипломатические деятели хорошо понимали, с кем они собираются вести переговоры и какие цели ставят перед собой русские революционеры. «Несомненно, что этот русский большевизм представляет европейскую опасность», – писал Чернин, считавший, что было бы правильнее «вовсе не разговаривать с этими людьми», а «идти на Петербург и восстановить порядок». Но сил для этого у Центральных держав не было [224]. Приходилось вести переговоры. 19 ноября (2 декабря) русская делегация, насчитывающая 28 человек, прибыла на немецкую линию фронта, а на следующий день — в Брест-Литовск, где помещалась ставка главнокомандующего германским Восточным фронтом. Как место для ведения переговоров Брест-Литовск был выбран Германией. Очевидно, что ведение переговоров на оккупированной немцами территории устраивало прежде всего германское и австрийское правительства, поскольку перенесение переговоров в какую-нибудь нейтральную страну вылилось бы в межсоциалистическую конференцию. В этом случае конечно же конференция обратилась бы к народам «через головы правительств» и призвала бы ко всеобщей стачке или гражданской войне. Тогда инициатива из рук германских и австро-венгерских дипломатов перешла бы к русским и европейским социалистам.

Мнение руководителей русской революции по вопросу о месте ведения переговоров в общем сводилось к тому, что переговоры выгоднее вести в нейтральной стране, например в Швеции. Однако было очевидно, что этот путь не даст быстрых результатов, а скорее всего приведет к срыву переговоров. К тому же в Бресте Ленин с Троцким были застрахованы от вмешательства в переговоры социалистов стран Антанты. В Стокгольме же им пришлось бы на виду у мирового общественного мнения настаивать на всеобщем демократическом мире (без аннексий и контрибуций), хотя бы уже потому, что социалисты Англии, Франции и Бельгии не могли согласиться на русско-германское сепаратное соглашение. В Бресте решал Ленин. В Стокгольме Ленин становился сторонним наблюдателем. И какой-нибудь Парвус или Троцкий со связями в международном социалистическом движении могли оказаться важнее Ленина и всего русского ЦК.

По всем этим причинам на Стокгольме как месте проведения переговоров настаивал Парвус и близкие ему люди: Радек, Ганецкий, Боровский. Парвус хотел превратить советско-германский диалог в разговор между германским правительством и социалистическими партиями Европы. По существу, тем самым ставился вопрос о всеобщей европейской революции, для которой заключение мира могло оказаться «самым революционным актом» [225]. Иными словами, если бы конференция увенчалась успехом, социалисты, несомненно, пришли бы к власти на нажитом капитале. Если бы конференция, подавшая надежды на всеобщий мир, окончилась бы провалом, это, как казалось европейским социалистам, могло бы привести ко всеобщей стачке и революции. Но и в том и в другом случае вспыхивала европейская революция, а революция в России отходила на второй план, что устраивало Троцкого, но категорически не устраивало Ленина.

21 ноября (4 декабря) переговоры в Брест-Литовске начались. С советской стороны делегацию возглавили три большевика (Иоффе, Каменев и Сокольников) и два левых эсера (А.А. Биценко и С.Д. Масловский-Мстиславский). Троцкий пока оставался в резерве. По поручению главнокомандующего Восточным фронтом Леопольда принца Баварского с германской стороны переговоры должна была вести группа военных во главе с генералом Гофманом. На состоявшемся 3 декабря по н. ст. первом совместном заседании делегатов многие из этих вопросов вообще не поднимались. Русская делегация настаивала на заключении мира без аннексий и контрибуций. Гофман как бы соглашался, но при условии присоединения к этому требованию еще и Антанты, а поскольку, как всем было ясно, советская делегация не уполномочена была Англией, Францией и США вести переговоры с Четверным союзом, вопрос о всеобщем демократическом мире повис в воздухе. К тому же делегация Центральных держав настаивала на том, что уполномочена подписывать лишь военное перемирие, а не политическое соглашение. И при внешней вежливости обеих сторон общий язык найден не был.

Иоффе, ведший переговоры от имени советского правительства, пытался выиграть время. Немцы предлагали начать тотчас хотя бы неофициальное обсуждение перемирия. Иоффе предлагал перенести обсуждение на 4 декабря по н. ст. Делать было нечего, все согласились. 4 декабря в 9.30 утра переговоры возобновились. От имени советской делегации контр-адмирал В.М. Альфатер зачитал проект перемирия. Подразумевалось, что перемирие будет всеобщим, сроком на шесть месяцев. Возобновление военных действий могло последовать только с объявлением о том противной стороне за 72 часа. Переброска войск во время перемирия не допускалась. Определялась четкая демаркационная линия. После заключения всеобщего перемирия все местные перемирия теряли силу. Гофман на это заметил, что о всеобщем перемирии говорить бессмысленно, так как Антанта не побеждена, не присоединилась к переговорам, не пойдет на перемирие и в одностороннем порядке объявлять о прекращении огня на Западном фронте Германия не может. Перемирие поэтому может быть заключено только на Восточном и русско-турецком фронтах.

На пункт о запрете перебросок войск Гофман возразил, что Германия оказывается здесь в невыгодном положении, так как только она воюет на два фронта и этот пункт, следовательно, направлен только против нее. К тому же общий запрет на перемещение войск подразумевает и запрет отвода войск в тыл, и замену уставших частей свежими, а это неразумно и в конечном счете не выгодно ни одной из сторон. Гофман предложил поэтому договориться о том, что армии Центральных держав, выставленные против России, не могут усиливаться, как и русские армии, выставленные против стран Четверного союза. Кроме того, немцев не устраивали сроки — шесть месяцев немцы считали слишком большим сроком, так как перемирие для них было первым шагом к мирному соглашению, которого они не могли ждать шесть месяцев. Советская сторона надеялась через шестимесячное перемирие затянуть переговоры на полгода и за это время — кто знает? — организовать европейскую революцию. По той же причине большевиков не устраивал пункт о разрыве перемирия с предупреждением в 72 часа. Компромисс был найден в том, что перемирие заключалось с 10 декабря 1917 г. по 7 января 1918 г. по н. ст., а предупреждение о разрыве перемирия должно было последовать за семь дней.

Подписать договор предполагалось на следующем заседании, утром 5 декабря. В течение ночи советская делегация вела оживленные переговоры с Петроградом. Но так как подписывать мирный договор с Центральными державами революционеры на самом деле не планировали, Центр дал указание советской делегации «немедленно после утренних переговоров [22 ноября (5 декабря)] выехать в Петроград, условившись о новой встрече с противниками на русской территории через неделю» [226]. Заседания планировалось возобновить 29 ноября (12 декабря). «Здесь не торопятся, – записал Чернин в дневнике. — То турки не готовы, то опять болгары, затем канителят русские, и в результате заседание снова откладывается или закрывается тотчас после начала» [227].

Как и предусматривала директива Петрограда, советская делегация предложила перенести переговоры в Псков. Согласившись на перерыв, германская делегация отклонила требование о переносе места заседаний, сославшись на то, что в Бресте созданы лучшие условия. Иоффе не стал возражать. В неофициальном порядке договорились о том, что на Восточном и русско-турецком фронтах с 24 ноября (7 декабря) до 4 (17) декабря объявляется перемирие [228], продленное затем до 1 (14) января 1918 г. В первый день перемирия, 24 ноября (7 декабря), советская делегация, уже вернувшаяся домой, докладывала ВЦИКу о мирных переговорах. В прениях Троцкий был циничен, хладнокровен и подготавливал к возможному возобновлению войны: «Мы говорим с [германской] делегацией, как стачечники с капиталистами… И у нас, как у стачечников, это будет не последний договор. Мы верим, что окончательно будем договариваться с Карлом Либкнехтом, и тогда мы вместе с народами мира перекроим карту Европы… Если бы мы ошиблись, если бы мертвое молчание продолжало сохраняться в Европе, если бы это молчание давало бы Вильгельму возможность наступать и диктовать условия, оскорбительные для революционного достоинства нашей страны, то я не знаю, смогли бы мы при расстроенном хозяйстве и общей разрухе… смогли бы мы воевать. Я думаю: да, смогли бы. (Бурные аплодисменты.) За нашу жизнь, за смерть, за революционную честь мы боролись бы до последней капли крови. (Новый взрыв аплодисментов.)» [229].

12 (25) декабря, в день возобновления работы Брест-Литовской мирной конференции, граф Чернин объявил от имени стран Четверного союза, что они согласны немедленно заключить общий мир без насильственных присоединений и контрибуций и солидаризируются с советской делегацией, осуждающей продолжение войны ради чисто завоевательных целей [230]. Аналогичное заявление сделал Р. Кюльман [231]: «Делегации союзников полагают, что основные положения русской делегации могут быть положены в основу переговоров о мире» [232]. Как записал Троцкий, «дипломаты Четверного союза присоединились к демократической формуле мира — без аннексий и контрибуций, на началах самоопределения народов» [233].

Правда, и Чернин, и Кюльман сделали одну существенную оговорку: к предложению советской делегации присоединяются все воюющие страны, причем в определенный, короткий срок. Таким образом, Антанта и Четверной союз должны были сесть за стол мирных переговоров и заключить мир на условиях, выдвинутых российской советской делегацией. Было очевидно, что такое предложение нереалистично. Когда 6 (19) декабря посол Франции в России Ж. Нуланс сообщил в МИД о беседе с Троцким, предложившим Франции подключиться к переговорам, министр иностранных дел С. Пишон ответил, что не склонен присоединяться к мирным переговорам между германским правительством и «максималистами». 8 (21) декабря он телеграфировал Нулансу, что французское правительство «ни в коем случае не согласно вмешаться — официально или нет — в мирные переговоры максималистов и беседовать об интересах Франции с псевдоправительством» [234].

По существу, попытка привлечения Антанты к переговорам была банальным пропагандистским шагом, используемым советским правительством ради очередной затяжки переговоров. На заседании 12 (25) декабря Иоффе предложил сделать теперь уже «десятидневный перерыв» с 25 декабря по 4 января по н. ст. «с тем, чтобы народы, правительства которых еще не присоединились к теперешним переговорам о всеобщем мире, получили возможность ознакомиться» с мирной программой, выдвинутой большевиками [235]. Пятью днями позже перерыв был объявлен.

Тот факт, что заявления Чернина и Кюльмана об их согласии вести переговоры на условиях, выдвинутых советской делегацией («мир без аннексий и контрибуций»), совпадали, не должен вводить в заблуждение: у Германии и Австро-Венгрии по этому вопросу имелись серьезные расхождения. Германское правительство давно относилось с подозрением к готовности Чернина подписать мир с Советами. Еще 20 ноября (3 декабря) статс-секретарь Германии по иностранным делам Кюльман высказал мнение, что Австро-Венгрия хочет опередить Германию в деле будущего сближения с Россией. Похоже, однако, что Чернин думал не столько о далеком будущем, сколько о близком настоящем. Когда Кюльман уже во время заседания делегаций, имея в виду большевиков, сказал Чернину по-французски: «Они могут только выбирать, под каким соусом им придется быть съеденными», Чернин скептически заметил: «Совсем как мы… [236] Для нашего спасения необходимо возможно скорее достигнуть мира» [237].

Русская революция, по замечанию начальника германского Генерального штаба П. Гинденбурга [238], действовала «скорее разлагающе, чем укрепляюще». Противостоять требованию «мира во что бы то ни стало» было практически невозможно [239]. К тому же внутри Четверного блока не было единства. Кроме расхождений между Германией и Австро-Венгрией были еще и конфликты внутригерманские: у статс-секретаря по иностранным делам Кюльмана, с одной стороны, и высшего военного командования — с другой. Последнее стояло за более жесткую линию в переговорах с советским правительством, в то время как Кюльман считал, что мирный договор на Востоке должен быть составлен таким образом, чтобы он не препятствовал заключению в будущем мира на Западном фронте. Кюльман небезосновательно предполагал, что Антанта никогда не согласится на признание Брестского мира в том виде, в каком его собирались продиктовать России Гофман и Людендорф [240], а если так, то Брестский мир, пусть и самый выгодный для Германии, станет в будущем главным препятствием к заключению перемирия на Западе. Но поскольку высшее военное руководство Германии рассчитывало не столько на перемирие с Антантой, сколько на победу над ней, установка Кюльмана казалась военным ошибочной, и конфликт между Кюльманом и командованием германской армии зашел так далеко, что уже в ходе Брестских переговоров Кюльману неоднократно грозили отставкой (которая произошла 9 июля 1918 г.).

Гинденбург вообще резко возражал против политики германских дипломатов в Бресте, согласившихся на «мир без аннексий и контрибуций». 13 (26) декабря, на следующий день после принятия в Бресте совместной декларации об отказе от насильственного мира, Гинденбург с раздражением телеграфировал рейхсканцлеру: «Я должен выразить свой решительный протест против того, что мы отказались от насильственного присоединения территорий и репараций… До сих пор исправления границ входили в постоянную практику. Я дам своему представителю указание отстаивать эту точку зрения после встречи комиссии по истечении десятидневного перерыва. В интересах германского правительства было бы, чтобы Антанта не последовала призыву, обращенному к ней; в противном случае такой мир был бы для нас роковым. Я также полагаю, что все соглашения с Россией будут беспредметными, если Антанта не присоединится к переговорам. Я еще раз подчеркиваю, что наше военное положение не требует поспешного заключения мира с Россией. Не мы, а Россия нуждается в мире. Из переговоров создается впечатление, что не мы, а Россия является диктующей стороной. Это никак не соответствует военному положению» [241].

Позиция Кюльмана в глазах военного руководства Германии не выглядела обоснованной. Так, вместе с кайзером и высшим военным руководством Кюльман считал, что Прибалтика должна быть отделена от России, поскольку в противном случае в будущей войне Германия окажется в невыгодном положении. Но согласие России на отделение Прибалтики требовало, по мнению Кюльмана, компромиссного решения всех остальных русско-германских вопросов, а не одного лишь военного давления на Россию, как то собирался делать Людендорф. Кюльман как политик понимал, что не все занятые военными территории можно будет удержать за собою и лучше отдать часть захваченного, но заключить прочный и реальный мир с советским правительством, чем рисковать свержением этого правительства и потерей, в результате, всех завоеваний в Бресте.

Между тем вопрос об окраинных государствах чуть было не привел к разрыву переговоров. После телеграммы Гинденбурга германская делегация дала понять советской стороне, что та неправильно истолковала первоначальное германо-австрийское заявление об отказе от аннексий и ошибочно посчитала, что «мир без аннексий отдаст им польские, литовские и курляндские губернии». Немецкая сторона указала, что «даже при условии заключения мира с нынешним русским правительством силы Четверного союза и дальше будут оставаться в состоянии войны» на Западном фронте «и поэтому немецкая сторона не может взять на себя обязательств» вывести войска из оккупированных русских территорий в определенный срок.

Немцы указали также, что Польша, Литва, Курляндия, Лифляндия и Эстляндия наверняка «выскажутся за политическую самостоятельность и отделение» от России (и так дали понять, что вопрос об отделении и оккупации германскими войсками этих территорий, собственно, уже предрешен) [242].

По мнению германского Верховного главнокомандования, присутствие немецких войск в оккупированных провинциях должно было продолжаться несколько лет. Это крайне возмутило Иоффе, и под конец вечернего заседания 13 (26) декабря стало ясно, что стороны на грани разрыва. Кюльман, правда, дал понять, что не поддерживает требования германских военных и скорее уйдет в отставку, чем разорвет переговоры из-за разногласий по вопросу об аннексиях. Австро-венгерская делегация также намерена была подписать мир любой ценой. Вечером этого дня Чернин информировал германскую делегацию, что в случае разрыва немцами переговоров с большевиками Австро-Венгрия подпишет сепаратный мир [243]. Чернин уведомил об этом Кюльмана в личном письме: «В дополнение к нашей вчерашней беседе я считаю своим долгом сообщить Вам, что имею четкий приказ от своего императора о том, что переговоры с Россией не должны потерпеть неудачу из-за наших требований. По этой причине, в случае неудачи Ваших усилий, я вступлю в сепаратные переговоры с русской стороной» [244].

Утром 14 (27) декабря на совещании, где присутствовали Иоффе, Каменев и Покровский, с одной стороны, и Кюльман, Чернин и Гофман — с другой, М.Н. Покровский указал, что нельзя «говорить о мире без аннексий, когда у России отнимают чуть ли не 18 губерний». Гофман вновь возразил на это, что, пока война на Западе продолжается, немцы не могут очистить Курляндию и Литву, поскольку эти территории являются частью их военных ресурсов. После же окончания войны «судьба оккупированных областей должна быть решена на основании принципа самоопределения народов» [245].

На дневном заседании, открывшемся в 17 часов, Иоффе потребовал поставить пункт об отказе от аннексий первым пунктом договора. Согласно советскому проекту Россия должна была вывести «свои войска из оккупированных ею областей Австро-Венгрии, Турции и Персии, а силы Четверного союза — из Польши, Литвы, Курляндии и других областей России». Населению этих областей в течение короткого, точно оговоренного времени должна была быть предоставлена «возможность принять полностью независимое решение о присоединении к тому или иному государству или об образовании самостоятельного государства», причем все иностранные войска должны были быть выведены. Германский проект однозначно предполагал признание Россией независимости Польши, Литвы, Курляндии, Эстляндии и Лифляндии; не требовал проведения референдума по вопросу об отделении этих территорий от России; оставлял открытым вопрос о выводе с этих территорий германских войск, настаивая, однако, на выводе русских. Все вышесказанное относилось и к Финляндии [246].

На следующий день советская делегация заявила, что покидает Брест-Литовск, поскольку ранее предполагала, что «германцы просто откажутся от всей занятой ими территории или выдадут ее большевикам». 15 (28) декабря, на последнем перед новым (по нт. ст.) годом заседании, стороны договорились, правда, что в Бресте будет образована комиссия для разработки подробного плана оставления оккупированных областей и организации голосования. Это было временное решение проблемы, позволявшее обеим сторонам считать, что в переговорах наблюдается некоторый прогресс. После этого делегации разъехались по домам, чтобы доложить своим правительствам о ходе переговоров. Но не успели они уехать, как пришли тревожные для немцев (и радостные для советской стороны) сообщения сначала о беспорядках в Крейцнахе, где тогда находилась ставка германского главнокомандования, а затем в Берлине. А в первых числах января по н. ст. антигерманские демонстрации начались в Будапеште, и в германском консульстве демонстрантами были выбиты стекла.

Чернин был в панике, так как понимал, что в случае возникновения серьезных беспорядков большевики расценят их как начало революции и оборвут переговоры. Действительно, именно в эти дни Петроградское телеграфное агентство призвало германских солдат «не подчиняться приказам и сложить оружие». Немецкое правительство усмотрело в этих воззваниях большевиков «грубое и нетерпимое вмешательство» Советов в германские внутренние дела [247], не исключая, что большевики уже не вернутся в Брест. В этом случае Центральные державы собирались объявить «перемирие прекращенным и стали бы выжидать», не заявляя об окончании переговоров.

3 января по н. ст. возникло новое осложнение. Теперь революционеры настаивали на перенесении переговоров в Стокгольм. Германский план скрытых аннексий под предлогом самоопределения народов советским правительством был также отвергнут, как противоречащий «принципу национального самоопределения даже в той ограниченной формулировке, которая дана» в самом германском проекте соглашения [248].

Против перенесения переговоров в Стокгольм весьма энергично возражал кайзер. 4 января по н. ст. об этом на заседании главной комиссии рейхстага сообщил рейхсканцлер Г. Гертлинг [249], поручивший Кюльману ответить на советское предложение решительным отказом. Немцы не исключали, что переговоры будут разорваны 7 января по н. ст. Однако 4 января по н. ст. советское правительство пошло на попятную и согласилось отправить в Брест делегацию, теперь уже во главе с Троцким. В делегацию также вошли большевики Иоффе, Каменев, Карахан, историк М.Н. Покровский, левые эсеры Биценко и Карелин, военные консультанты генерал А. Самойло [250], контр-адмирал В. Альтфатер, полковник Д. Фокке, капитан В. Липский; консультантами по национальным вопросам считались К. Радек, П. Стучка [251], С. Бобинский [252], В. Мицкявичюс-Капсукас [253]. Через несколько дней на короткое время в качестве эксперта в Брест также выехал Красин. Троцкий предлагал привлечь к переговорам своего друга Х.Г. Раковского (последний эмигрировал из Румынии в Россию и проявлял определенные дипломатические способности, ведя переговоры с Румынией), но вопрос этот так и не был решен [254].

Судя по воспоминаниям Троцкого, Ленин, все еще надеясь уклониться от подписания неравноправного договора, определил его главную миссию словами: «Для затягивания переговоров нужен затягиватель» [255]. Сущность своей и Ленина позиции Троцкий передавал так: «Мы кратко обменялись в Смольном мнениями относительно общей линии переговоров. Вопрос о том, будем ли подписывать или нет, пока отодвинули: нельзя было знать: как пойдут переговоры, как отразятся в Европе, какая создастся обстановка. А мы не отказывались, разумеется, от надежд на быстрое революционное развитие» [256].

Перед отъездом на переговоры Троцкий провел совещание, о котором вспоминал позже оказавшийся в эмиграции военный эксперт Д.Г. Фокке, проявивший наблюдательность и аналитические способности: «Здесь, у себя в кабинете и в присутствии очень немногих лиц, Троцкий держится спокойно, неразговорчив и деловит. Спокойствие и выдержка этого комиссара с громкой репутацией «огненного» вождя могли, впрочем, иметь особое объяснение: герой большевизма не только заседал, но и позировал. В его кабинете, за занавеской помещался скульптор (как мне говорили, Гинзбург [257]), спешивший по заказу правительства увековечить Льва Давидовича».

В отличие от Иоффе, который демонстрировал на совещании оптимизм, Троцкий не был оптимистичен, предполагал, что германские представители не будут идти на уступки [258].

Привлечение к участию в переговорах армейских чинов, ранее имевших высокие ранги, было первым и весьма плодотворным опытом сотрудничества Троцкого со старыми военными специалистами. В прямом противоречии со своими интернационалистскими установками и той подрывной агитацией, которую под его покровительством проводили среди немцев во время переговоров Радек [259] и некоторые другие большевики, входившие в состав делегации то ли как члены, то ли как эксперты, Троцкий вменил в обязанность военным «отстаивать интересы русской армии», причем «с чисто военно-технической точки зрения». Такой подход был очень важным идеолого-догматическим багажом, который уже вскоре Троцкий сможет с высокой степенью эффективности использовать при строительстве Красной армии и ведении военных действий.

По дороге в Брест в Двинске (Даугавпилсе) 24 декабря (6 января) состоялся митинг, на котором Троцкий выступил с «напыщенной речью». Он заявил: «Наша воля закалена в борьбе, и пусть знают все, что русский народ хочет мира, но он может принять только истинно демократический мир». На другом участке не существовавшего уже фронта Троцкий опять выступил с «трескучей» речью, о том, что русская революция не склонит головы перед германским империализмом; не для того сбросили русские крестьяне, солдаты и рабочие иго царя, чтобы подчиниться другому игу, игу немецких капиталистов и буржуазии; в полной уверенности в вашей поддержке, товарищи, мы подпишем только почетный мир. «Окопники угрюмо молчали», – комментировал Фокке [260].

Иначе говоря, с самого начала своего участия в переговорах Троцкий не исключал их разрыва, чего он отнюдь не скрывал, правда только от членов делегации, но более осторожно относился к экспертам. Сам же Троцкий, однако, через много лет вспоминал: «Когда я в первый раз проезжал через линию фронта на пути в Брест-Литовск, наши единомышленники в окопах не могли уже подготовить сколько-нибудь значительной манифестации протеста против чудовищных требований Германии: окопы были почти пусты… Мир, мир во что бы то ни стало… Невозможность продолжения войны была очевидна. На этот счет у меня не было и тени разногласий с Лениным» [261].

После того как в Брест сообщили, что советская делегация прибывает во главе с Троцким, радости Кюльмана и Чернина не было предела, и это показывало, до какой степени они были удручены возможностью срыва переговоров [262]. 27 декабря (9 января) конференция возобновила работу. Относительно замены Иоффе Троцким ходили разные слухи. Согласно одной версии, Иоффе был заменен, так как не сразу разгадал «дипломатическое коварство» Центральных держав в вопросе о самоопределении наций. По другой — будущий левый коммунист и противник Брестского мира Иоффе сам отказался возглавлять делегацию на переговорах. К тому же Иоффе изначально не хотел ехать в Брест и отправился по настоянию Троцкого, дабы у Троцкого оставалось поле для маневров: оставить Иоффе во главе в случае провала переговоров и сменить Иоффе в случае необходимости, а то и успеха. Впрочем, Иоффе во всех случаях остался в составе советской делегации как заместитель Троцкого.

Непосредственно возглавив советскую делегацию в Бресте, Троцкий, по существу дела, почти отстранил от переговоров всех остальных членов делегации. Это не ускользнуло от внимания Чернина, который записал в дневнике, что члены советской делегации «все трепещут перед Троцким и на заседаниях в присутствии Троцкого никто не смеет рта открыть» [263]. Это было не совсем так. Нарком очень тщательно готовился к заседаниям, работал весьма усидчиво. До поздней ночи в его комнате горел огонь, и туда то и дело вызывались отдельные члены делегации и консультанты, «с которыми происходила принципиальная разборка затронутых на заседаниях принципиальных вопросов», причем члены делегации откровенно высказывали свое мнение. Троцкий действительно запретил выступления членов делегации на пленарных заседаниях без его согласия и без предоставления ему текста намечаемой речи [264], но это общепринятая практика во время дипломатических переговоров того времени.

С приездом Троцкого произошли и другие изменения. Если раньше члены советской делегации часто проводили свободное время с делегатами других стран и вместе с ними обедали в офицерской столовой, то после прибытия наркома делегаты стали вести замкнутый образ жизни, не общались с делегатами стран Четверного союза и их окружением из немецких офицеров. Еду советским делегатам подавали отдельно [265]. Члены советской делегации теперь были также лишены небольшого удовольствия, которым они пользовались до приезда Троцкого: прогулок на немецком автомобиле по окрестным местам. Воспользовавшись тем, что Радек как-то в резкой форме сделал выговор немецкому шоферу, опоздавшему подать машину, Троцкий запретил эти прогулки вообще [266].

На самого себя эти ограничения Троцкий не распространял. Он встречался с руководителями делегаций в неофициальной обстановке. Чернин вспоминал, например, что в разговоре упомянул венскую библиотеку Троцкого, которая, по его сведениям, была сохранена австрийским социал-демократом Отто Бауэром. Чернин предложил наркому организовать доставку этой библиотеки, и тот ответил согласием [267]. Свою венскую библиотеку Троцкий действительно получил и передал ее «одному из научных учреждений Москвы» [268].

Отвлекаясь от нудных переговоров и подготовки демагогической аргументации, Троцкий в своей крохотной резиденции глубокими ночами писал произведение несколько другого рода — он решил создать первый краткий очерк истории большевистской революции. В результате появилась брошюра, которая во многом создавала образец использования исторической тематики для сугубо политических целей [269]. Автор утверждал, что взятие власти большевиками было исключительно оборонительным актом с целью защитить стремление большинства населения сохранить советское управление. Большевики, по его словам, не хотели управлять сами, но их принудили к этому меньшевики и эсеры своей непримиримостью в переговорах о совместной власти в составе межпартийного социалистического правительства. Брошюра была позже переведена на ряд языков. Она представляла собой первый опыт создания Троцким историко-политического сочинения, являлась предшественницей его объемистого труда по истории революции, написанного уже после изгнания из СССР, в котором концепция захвата власти будет существенно изменена: от позиции, что большевики инициировали события, к утверждениям, что их вынуждали совершать те или иные шаги.

Однако, работая в свободные от дискуссий часы над своей брошюрой, Троцкий не забывал, что основная его задача в Бресте — затягивать переговоры в надежде на скорую революцию в Германии и Австро-Венгрии. Ленин считал, что лучше Троцкого сделать это никто не сможет [270]. При этом Ленин, по словам Троцкого, знал, что факт участия в переговорах является для Троцкого «пыткой». В конце 1930-х гг. в черновых записях недописанной и неопубликованной им книги «Ленин» он сделал следующую запись: «Во время Брест-Литовских переговоров Ленин лучше, чем кто бы то ни было, понимал, какой пыткой для меня является общение с чуждым и враждебным миром. Он был очень доволен ведением переговоров — агитационным и «затягиванием» их — и обнаруживал это в свойственной ему скупой, я бы сказал застенчивой, но тем более выразительной форме» [271].

Чернин вынужден был отдать должное своему оппоненту: «Троцкий, несомненно, интересный и ловкий человек и очень опасный противник. У него совершенно исключительный ораторский талант, быстрота и находчивость реплик, которые мне редко приходилось наблюдать, и при этом редкая наглость, соответствующая его расе» [272].

По свидетельству военного консультанта советской делегации генерала А.А. Самойло, «на заседаниях Троцкий выступал всегда с большой горячностью, Гофман не оставался в долгу, и полемика между ними часто принимала острый характер», а переговоры «выливались, главным образом, в ораторские поединки между Троцким и Гофманом, в которых время от времени участвовали Чернин и Кюльман» [273].

Троцкий вел длительные и крайне утомительные дискуссии по поводу статуса российских территорий, находившихся под германской оккупацией, при формальном признании их суверенитета. В различных формах и многократно он заявлял, что российское правительство не может считать выражением воли населения заявления, сделанные «привилегированными группами населения» в условиях военной оккупации. «Этот опасный энтузиаст, – вспоминал Фокке, – с горящими злым блеском темными глазами и профилем Мефистофеля [274], говорил как бы перед открытым окошком, бросая даже из обложенного германскими штыками и осадными строгостями Бреста опасный посев доноса народам на преступную и своекорыстную опеку их правительств» [275].

Троцкий брал слово по каждому обсуждавшемуся вопросу, произносил огромные, пламенно звучавшие речи, останавливался на мелочах, вступал в ожесточенный спор с Кюльманом и Черниным по любому поводу, часто ставя их в тупик. И это несмотря на то, что Кюльман был блестящим дипломатом и полемистом, великолепным знатоком истории и правовых норм. Когда Кюльман неосторожно пообещал, что, если англичане уйдут из Персии, там не останется ни одного турецкого солдата, Троцкий тотчас же ухватился за эти слова. «Если возникает вопрос в такой широкой постановке, – воскликнул он, – то пришлось бы возбудить вопрос о некоторых других нейтральных странах, например о Бельгии». Все свои заявления Троцкий делал нарочито резким, вызывающим тоном, с высоко поднятой головой и язвительной усмешкой, что, естественно, не способствовало бы ходу переговоров, если бы на их успех серьезно рассчитывал советский нарком [276]. Кюльман же охотно вступал в абстрактные дискуссии с Троцким, которые не вели к практическим результатам, и таким образом играл на руку большевикам, сам того не понимая.

Уже в день своего прибытия в Брест Троцкий потребовал допуска на переговоры представителей прессы. «Российская делегация полагает, – заявил он, – что, если в цели делегаций Четверного Союза не входит стремление искусственно изолировать» переговоры «от общественного мнения Европы, представители правительств четырех союзных держав согласятся с предложением допустить в Брест-Литовск указанных представителей печати, без различия направлений» [277]. Хотя это требование выполнено не было, на протяжении всего периода своего участия в переговорах Троцкий продолжал на нем настаивать, используя и этот предлог для оттяжки переговоров.

Еще одним приемом, который применял Троцкий с первых дней своего пребывания в Бресте, были дискуссии по поводу того, как передаются заявления российской делегации в официальных отчетах, публиковавшихся в германских газетах. Он требовал, например, чтобы его заявления публиковались если не полностью, то в весьма подробном изложении, причем при публикации особо выделялись заявления, что его правительство может подписать только честный демократический мир [278]. Нарком иностранных дел таким образом выражал пожелание, чтобы немецкая пресса способствовала его пропагандистским усилиям.

Троцкий тянул время, бесконечно настаивая на перенесении переговоров в Стокгольм, и немцам вскоре стало ясно, что самим переговорам Троцкий не придавал «никакого значения», что его интересовала пропаганда большевистской программы мира, причем тон его «с каждым днем становился все агрессивнее» [279]. Этому было, разумеется, свое объяснение: усиливающаяся (как, по крайней мере, казалось революционерам) волна беспорядков в Германии и особенно в Австрии, где катастрофически обстояло дело с продовольствием. Забастовочное движение, вызванное сокращением рациона муки и медленным темпом мирных переговоров, охватило Вену и окрестности. Австрийские власти в полном отчаянии обратились за помощью к Германии, прося немцев «присылкой хлеба предотвратить революцию, которая иначе неизбежна». Но Германия сама была уже на грани голода, и 4 (17) января австрийская просьба о поддержке хлебом была отклонена. Катастрофа казалась теперь неизбежной уже не только Чернину, но и Кюльману [280].

В этот день в Бресте была получена следующая депеша от генерала А. фон Арца: «Близ Вены крупные промышленные округа начали забастовку. Движение распространилось вплоть до окрестностей Мюрццушлаг. В качестве предлога этого движения называется сокращение мучного пайка, однако, как мне кажется, причина кроется в политических обстоятельствах, так как рабочие непременно хотят заключения мира… Поводом для всего движения служит неспокойный и медленный ход Брестских переговоров… Последствия этого движения для полевой армии и для всего хода войны могут быть самыми неблагоприятными. Находясь под впечатлением развивающегося здесь рабочего движения, я прошу… оказать максимальное влияние на редактирование отчетов о Брестских переговорах с учетом этих отношений» [281].

Обычно сдержанный Кюльман по получении телеграммы Арца отметил: «Граф Чернин выглядит весьма озабоченным из-за внутреннего положения в Австрии. Он повторно со всей серьезностью и настойчивостью указал на то, что внутренние австрийские дела не перенесут разрыва Брестских переговоров. В этом случае он, сражаясь до последней минуты на нашей стороне, будет вынужден в самое последнее мгновение перед отъездом русских вступить с ними в сепаратные переговоры и подписать даже самое ничтожное соглашение. Позиция [германского] верховного главнокомандования и последние предложения относительно урегулирования польских границ… а также наше поведение в вопросе о хлебе, создали в Австрии впечатление, что в Германии решено совершенно не обращать внимания на ее [Австрии] желания и потребности. В связи с тем, что местные большевики должны быть точно осведомлены окольным путем через «Интернационал» о внутреннем положении Австрии, такое положение создает почти непреодолимые препятствия для переговоров» [282].

В то же время Чернин утверждал, что, хотя дебют Троцкого на брест-литовских переговорах 29 декабря 1917 г. (11 января 1918 г.) был «в большой, рассчитанной на всю Европу и в своем роде действительно красивой» речью, по существу Троцкий «уступил по всем пунктам» [283]. Так ли это было на самом деле? Текст речи не дает никаких оснований для такого вывода. По всей видимости, поводом для суждения Чернина было заявление Троцкого о том, что российская делегация, до перерыва заседаний требовавшая переноса переговоров в Стокгольм, приняла предъявленный ей ультиматум о продолжении переговоров в Брест-Литовске. Однако это согласие было сделано в такой форме, которая лишь подчеркивала прежнюю ориентацию на «революционное» затягивание переговоров. В таком же, в основе своей конфронтационном, духе были выдержаны и эта первая речь Троцкого, и все следующие выступления [284].

Троцкий заявил, в частности, что он не принимает протеста генерала Гофмана по поводу большевистской агитации среди германских солдат, так как условия переговоров «не ограничивают свободы печати и свободы слова ни одной из договаривающихся сторон», что он не видит повода для протеста против того, что власти Четверного союза распространяют среди русских солдат и военнопленных германские издания, «проникнутые духом крайней тенденциозности и капиталистическими воззрениями». Троцкий заявил: «Мы остаемся здесь, в Брест-Литовске, чтобы не оставить не исчерпанной ни одной возможности в борьбе за мир народов. Как ни необычно поведение делегаций Четверного союза в вопросе о месте переговоров, мы, делегаты русской революции, считаем своим долгом перед народами и армиями всех стран сделать новое усилие, чтобы здесь, в главной квартире Восточного фронта, узнать ясно и точно, возможен ли сейчас мир с четырьмя объединенными державами без насилий над поляками, литовцами, латышами, эстонцами, армянами и др[угими] народами, которым русская революция, с своей стороны, обеспечивает полное право на самоопределение, без всяких ограничений и без всяких задних мыслей».

Однако в игре стран Четверного союза неожиданно появилась крупная козырная карта: выдвинув лозунг самоопределения народов, большевики создали препятствие, о которое споткнулась столь блистательно начатая брестская политика. Этим камнем преткновения стала независимая Украина, «единственное спасение», как назвал ее Чернин.

30 декабря (12 января) Троцкий выступил с несколькими речами на заседании образованной на переговорах политической комиссии по вопросам, связанным с национальным самоопределением ряда территорий, которые вызвали крайне неоднозначное отношение вначале непосредственно на переговорах, а затем и в исторических произведениях. Дело в том, что, стремясь продемонстрировать последовательность политики советского правительства в национально-территориальном вопросе, он предложил пригласить на переговоры представителей Польши, Курляндии и Литвы, чтобы они смогли высказать свое отношение как к самим переговорам, так и к намечаемому отделению их от России под германским покровительством. Глава советской делегации согласился даже на официальное участие в переговорах еще представителей Украины [285]. Граф Чернин счел эту «доходящую до резкости» речь Троцкого тактической ошибкой. У Чернина сложилось впечатление, что Троцкий охотно «взял бы обратно то, что он сказал», но вместо этого он «попросил прервать заседание на 24 часа», так как должен был обсудить с другими членами советской делегации «вновь создавшееся положение». После перерыва Троцкий сообщил, что советская делегация согласна на приглашение представителей окраинных областей, если ей будет предоставлено право отбора лиц. Это, в свою очередь, было отвергнуто немцами и австрийцами, как требование, не соответствовавшее дипломатической практике [286].

Хотя большевики и провозгласили лозунг самоопределения наций вплоть до образования самостоятельных государств, отделение Украины явно не входило в их планы. Как автор концепции перманентной революции, Троцкий выступал не за отделение от России национальных территорий, а за объединение их под лозунгом создания социалистических Соединенных Штатов Европы. Однако на Украине к осени 1917 г. созрело мощное национально-освободительное движение, во главе которого стояли национальные партии, в основном тяготевшие к умеренно-социалистическим установкам. Украинская Центральная рада была образована в Киеве еще в марте 1917 г. и в первый период своей деятельности рассматривалась как общественная организация и координационный орган, но затем превратилась в фактический парламент, провозгласивший создание Украинской народной республики (УНР). Это не устраивало Ленина с Троцким не только потому, что Украина отделилась от России, но и вследствие того, что во главе УНР встали «реформисты», причем «националистической ориентации».

Для перехвата инициативы и власти в Украине в декабре 1917 г. в Харькове большевики созвали Всеукраинский съезд Советов, провозгласивший Советскую республику. Большевистски настроенные части начали наступление на Киев (который был взят накануне Нового года по ст. ст.). Центральная рада эвакуировалась в Житомир. На протяжении двух месяцев, когда развивался конфликт с Центральной радой, Троцкий, как нарком иностранных дел, прилагал все усилия, чтобы под видом признания права на самоопределение Украины подготовить ее аннексию. 4 декабря Раде было направлено послание Совнаркома, написанное Троцким и Лениным [287]. Формально признавая УНР независимым государством, они в то же время обвиняли Раду в проведении «двусмысленной буржуазной политики», выражавшейся, в частности, в непризнании советской власти на Украине! Это поистине анекдотическое обвинение, означавшее сочетание формального признания с требованием капитуляции перед украинскими большевиками, дополнялось другими, столь же нелепыми: украинским властям предъявлялись претензии, что они разоружают советские войска, поддерживают белогвардейские заговоры, отзывают с фронтов украинские части в пределы республики. В конце концов советское правительство предъявило Раде ультиматум, невыполнение которого оно считало равносильным «состоянию открытой войны против Советской власти в России и на Украине» [288].

Рада дала немедленный ответ, обещая уладить конфликт миром при условии невмешательства Совнаркома в дела УНР; согласия России на украинизацию ряда воинских частей и вывода их с других фронтов в пределы Украины; участия правительства Украинской республики в переговорах, связанных с заключением мира [289]. Учитывая слабость и нестабильность собственного правительства, Троцкий с согласия Ленина пошел на уступки, ответив, что «действительным предметом конфликта является только поддержка Радой буржуазной кадетско-калединской контрреволюции» [290]. Отказ от таковой означал бы возможность достижения соглашения с Радой [291]. В результате в Брест на переговоры прибыла украинская делегация. Но уступки Троцкого были лишь маскировкой подготовлявшегося большевиками наступления на Киев.

Немцы не сразу оценили те громадные преимущества, которые дала им самостоятельная украинская делегация. Первые германские дипломатические сообщения об украинцах в Бресте были сдержанными. МИД предостерегал германскую делегацию от «кокетничанья» с украинцами, так как это могло негативно сказаться на германской политике в отношении Польши, где антиукраинские настроения были достаточно сильны и где Германия должна была исходить прежде всего из интересов своего союзника, Австро-Венгрии. Гофман вообще считал, что «выяснение отношений с украинцами является внутренним делом русских» [292]. «Что касается роли украинцев в мирных переговорах, – сообщалось в германской телеграмме от 8 (21) декабря, – то, если это не вызовет раздражения у русских, с нашей стороны не будет возражений против того, чтобы рассматривать их как представителей равной русским самостоятельной власти». Когда же «украинцы нашли общий язык с Калединым и другими противниками большевиков», германские дипломаты с тревогой указали им, что «из-за этого в опасность попадают не только теперешние переговоры и заключение мира, но и дело будущей реализации украинской самостоятельности», поскольку сомнительно, что кто-либо кроме большевиков «признает самостоятельность Украины» (сами немцы готовы были пойти на это лишь с согласия советского правительства) [293].

Изменение германской позиции в отношении независимой Украины было вызвано прежде всего угрозой Чернина подписать с Россией сепаратный мир без Германии. «Австрийский сепаратный мир был бы, по-моему, началом конца для нас, – писал Кюльман. — Надежда победить оставленную в изоляции Германию побудит Антанту драться до последней капли крови» [294]. Военные придерживались иного мнения: с военной точки зрения, комментировал Людендорф сообщение о намерениях Чернина, такой сепаратный мир не имел бы для Германии никакого значения. Но поскольку Австро-Венгрия исходила теперь из собственных, а не союзнических интересов, Германия снимала с себя обязанность исходить из интересов Австро-Венгрии. Людендорф поэтому предложил начать сепаратные переговоры с Украиной, чтобы «в скором времени заключить с нею мир», даже если за этот мир, в ущерб интересам Австро-Венгрии и Польши, Украине придется передать ряд территорий, в том числе Холмскую область (принадлежащую Польше) и Восточную Галицию (принадлежащую Австро-Венгрии).

Ознакомившись с предложением Людендорфа, германское правительство пришло к выводу, что для Германии «более важным с точки зрения военных интересов является скорейшее заключение договора с Украиной, а не удовлетворение австро-польских желаний», поскольку «вопрос о Восточной Галиции касается только Австрии и Украины» и в нем немцам «не надо поддерживать ни одну из партий» [295]. 1 января по н. ст. Людендорф телеграфировал Гофману в Брест исходные условия для переговоров с украинцами: независимость Румынии; согласие «идти навстречу желаниям украинцев, если они касаются Австро-Венгрии и Польши»; согласие украинцев признать действующее уже соглашение о перемирии с Россией и присоединение к этому соглашению. В заключение Людендорф рекомендовал Гофману «провести предварительные обсуждения с украинской делегацией и идти ей навстречу по любому поводу» [296].

Идею сепаратных переговоров с украинцами энергично поддержал германский император [297], и, хотя 3 января по н. ст. выяснилось, что прибывшая в Брест украинская делегация [298] не имеет полномочий на подписание соглашений, на следующий день неофициальные переговоры начались [299]. Украинская делегация указала, что относится безразлично к месту ведения переговоров; что уполномочена вести сепаратные переговоры от имени независимой Украинской республики; претендует на северную часть Бессарабии и южную половину Холмской губернии; не настаивает на открытости переговоров и принимает принцип обоюдного невмешательства во внутренние дела [300]. «Украинцы сильно отличаются от русских делегатов, – записал Чернин в дневнике. — Они гораздо меньше революционны, обнаруживают гораздо больше интереса к собственной стране и меньше интереса к социализму. Они, собственно, не заботятся о России, а исключительно об Украине» [301].

Перед украинской делегацией стояли конкретные задачи. Она хотела использовать признание самостоятельности Украины немцами и австрийцами, заручиться согласием советской делегации на участие украинцев в переговорах как представителей независимого государства и после этого начать предъявлять к обеим сторонам территориальные претензии. Германии же и Австро-Венгрии важно было вбить клин между украинской и советской делегациями и, используя противоречия двух сторон, подписать сепаратный мир хотя бы с одной Украиной [302]. 6 января по н. ст. на формальном заседании представителей Украины и Четверного союза украинцы объявили о провозглашении Радой независимости Украины и о том, что Украина не признает над собою власти СНК. Вместе с тем украинская делегация указала, что Украина согласится лишь на такой мирный договор, под которым будет стоять подпись ее полномочных представителей (а не членов советского правительства), причем готова подписать с Четверным союзом сепаратный мир даже в том случае, если от подписания мира откажется Россия [303].

9 января по н. ст. состоялось первое после перерыва пленарное заседание. Констатировав, что установленный десятидневный срок для присоединения держав Антанты к мирным переговорам давно прошел, Кюльман предложил советской делегации подписать сепаратный мир, а Чернин, от имени Четверного союза, согласился в принципе с тем, чтобы акт подписания договора проходил не в Брест-Литовске, а в каком-то другом месте, определенном позже. На пленарном заседании 10 января по н. ст. Германия и Австро-Венгрия признали самостоятельность прибывшей в Брест украинской делегации и поставили в повестку дня заседаний делегаций вопрос о независимости Украины. Троцкий в этом вопросе согласился с немцами и австрийцами, указав, что «при полном соблюдении принципиального признания права каждой нации на самоопределение, вплоть до полного отделения», советская делегация «не видит никаких препятствий для участия украинской делегации в мирных переговорах» и признает представительство украинцев [304].

Считается, что Троцкий допустил ошибку, так как это признание автоматически поставило вне закона прибывшую в Брест-Литовск делегацию украинских большевиков [305]. Однако не следует думать, что решение Троцкого было скоропалительным. Троцкий пробовал «столковаться» с представителями Украины «об их вхождении в общую делегацию» России [306], дабы потом заменить одних украинских делегатов — сторонников Рады, на других — сторонников большевиков. Переговоры между Троцким и украинской делегацией продолжались весь день 26 декабря (8 января) [307]. Не ясно, о чем именно стороны договорились, но 28 декабря (10 января) Троцкий от имени советской делегации выступил с заявлением, которое нельзя было трактовать иначе, как признание независимой Украины во главе с правительством Рады.

Позже советская историография (от сталинских до брежневских времен) квалифицировала согласие Троцкого на участие в переговорах украинской делегации во главе с членом Партии украинских социалистов-революционеров Всеволодом Александровичем Голубовичем как предательство [308]. При этом, как отмечает историк А.В. Панцов, авторы соответствующих работ никогда не ставили вопроса, почему это «предательское поведение» не вызвало возражений ни со стороны других членов советской делегации, ни со стороны ЦК большевистской партии и советского правительства [309]. На деле же отношение Троцкого к участию делегации Центральной рады в переговорах было явным тактическим маневром, а в более широкой исторической перспективе — лицемерием, вообще свойственным национальной политике большевиков на всем протяжении их деятельности. С одной стороны, Троцкий зачитал следующую декларацию: «Заслушав оглашенную украинской делегацией ноту Генерального секретариата Украинской Народной Республики, российская делегация в полном соответствии с признанием за каждой нацией права на самоопределение вплоть до полного отделения заявляет, что, с своей стороны, не имеет никаких возражений против участия украинской делегации в мирных переговорах». С другой стороны, глава советской делегации тут же подчеркивал, что процесс национального самоопределения Украины не завершен, намекая тем самым, что полномочия украинской делегации признаются временно, лишь до победы большевиков на Украине, ибо только тогда, мол, завершится национально-государственное становление Украины [310].

Делегация Голубовича занимала на переговорах более или менее самостоятельную позицию, прибывшие же в Брест представители Всеукраинского ЦИКа В.М. Шахрай и Е.Г. Медведев послушно выполняли волю Москвы в лице наркома Иностранных дел [311]. Конфликт по украинскому вопросу все более разрастался и нагнетался. В конце концов Троцкий объявил правительство Центральной рады контрреволюционным, буржуазным правительством, а делегация Рады, в свою очередь, и не без основания, называла харьковских представителей марионетками, находившимися на службе Москвы. В дневнике О. Чернина запечатлена сцена, которую он наблюдал во время одного из наиболее острых выступлений Голубовича против советского правительства: «Троцкий был в столь подавленном состоянии, что вызывал сожаление. Совершенно бледный, с широко раскрытыми глазами, он нервно что-то рисовал на… бумаге. Крупные капли пота текли с его лица. Он, по-видимому, глубоко ощущал унижение от оскорблений, наносимых ему его согражданами в присутствии врагов» [312].

На утреннем заседании 12 января по н. ст. советская сторона и страны Четверного союза еще раз, теперь уже официально, подтвердили признание полномочий украинской делегации вести переговоры и заключать соглашения [313]. Однако в тот же день ЦИК Советов Украины, спешно образованный большевиками Украины в Харькове, послал председателя ЦИКа Е.Г. Медведева [314], народного секретаря по военным делам В.М. Шахрая [315] и народного секретаря по просвещению В.П. Затонского [316] на конференцию в Брест как полномочную делегацию Украины [317]. Но когда новые делегаты попытались получить право голоса на переговорах, Кюльман указал Троцкому, что тот не сообщил ранее о наличии еще одной делегации, претендующей на роль представителей украинского народа [318]. Тогда 2(15) января нарком направил украинской делегации ноту, в которой говорилось, что «дело идет о жизненных интересах трудящихся масс России и Украины» и «мы не только публично снимаем с себя всякую ответственность за ваши переговоры, но и непосредственно обращаемся к Украинскому Центральному Исполнительному Комитету в Харькове с приглашением принять все меры к тому, чтобы интересы Украинской Народной Республики были достаточно ограждены от беспринципной и предательской закулисной игры делегации Генерального Секретариата» [319].

Троцкому пришлось уступить, причем не только в украинском вопросе. Он соглашался на образование комиссии для рассмотрения территориальных и политических вопросов, то есть на обсуждение аннексий под прикрытием самоопределения народов; признал право на самоопределение Финляндии, Армении, Украины, Польши и прибалтийских провинций; обязался как можно скорее вывести русские войска из Персии [320]. Но это были словесные уступки, на которые Троцкий шел в рамках общей тактики затягивания переговоров. Одновременно преследовался и политический момент: Троцкий демонстративно подчинялся диктату. Не случайно вывод, который сделал Кюльман, заключался в том, что Троцкий не хочет заключать мир, а «стремится вынести из дискуссий материал для агитации», чтобы «прервать переговоры и обеспечить себе эффектный отход» [321].

Взгляды Троцкого не были для Кюльмана тайной. «Ему и его друзьям, – писал Кюльман, – самой важной целью кажется мировая революция, по сравнению с которой интересы России вторичны. Он усердно читает и штудирует германские социал-демократические газеты» и надеется, что германские «социал-демократия и массы совместно выступят против войны», если она будет вестись из-за территорий. 12 января по н. ст. на заседании комиссии по урегулированию территориальных и политических вопросов Троцкий, а затем Каменев фактически отказались признать право отделившихся от бывшей Российской империи территорий провозгласить свою независимость, вновь стали настаивать на выводе германских войск из оккупированных районов и отказались признать за немцами право требовать невмешательства советского правительства во внутренние дела Германии.

16 января по н. ст. Кюльман отправил телеграфом канцлеру Гертлингу личное письмо, в котором указал, что не верит более в «желание Троцкого вообще прийти к приемлемому миру». Необходимо признать, продолжал Кюльман, что положение Германии «из-за этого становится все менее благоприятным, так как со стороны военных категорически отрицается принятие на себя обязательств по выводу войск даже после заключения всеобщего мира. Это, конечно же, дает в руки Троцкому весьма сильное оружие» [322].

В целом немцы оценивали ситуацию адекватно, считая, что «для подверженных сильному влиянию Радека большевиков пропаганда революции стоит выше даже по сравнению с интересами господства своей собственной партии» и они «больше хотят желательного для революционной пропаганды разрыва переговоров, чем мира». На переговорах они «в меньшей степени представляют Россию, а в большей — революцию», «охотно идут на затягивание переговоров для того, чтобы иметь возможность пропагандировать по всему миру свои идеи и методы», причем все это «попадает на плодородную почву». В ожидании срыва переговоров Кюльман был теперь больше всего обеспокоен тем, как создать впечатление, что переговоры были разорваны не из-за германских территориальных претензий, в частности не из-за отказа немцев очистить территории, отделившиеся от России. Без больших надежд он собирался обсуждать этот вопрос с Гофманом, который в тот момент как раз готовил советской делегации ультиматум о немедленном заключении аннексионистского мира на немецких условиях. Этот ультиматум немцы планировали вручить Троцкому, как только будет подписано сепаратное соглашение с Украиной, а до тех пор хотели «отказаться от любого более жесткого тона в разговоре с большевиками» [323].

В возможный сепаратный мир с Украинской радой сам Кюльман не слишком верил. «Как с украинцами, так и с большевиками неприменимы методы переговоров, пригодные для обычных политических противников», – записал он. Со стороны украинцев, по его мнению, «желание прийти к соглашению выражено намного сильнее». Украинцы «хитры и коварны», но «совершенно необузданны в своих требованиях», что «практически исключает шансы на мир», причем «главным препятствием здесь является почти неприкрытое желание того, чтобы населенная украинцами Восточная Галиция была в какой-нибудь форме отделена от Австро-Венгрии и присоединена к Украине», а это «конечно же неприемлемо для Австро-Венгрии», которая рассматривала вопрос о «самоопределении восточногалицийских братьев как вмешательство во внутренние дела монархии» [324].

Представители Украины умело использовали, с одной стороны, противоречия между советской и германо-австрийской делегациями, а с другой — продовольственные затруднения в Германии и Австро-Венгрии. Именно в эти дни был создан миф об украинском хлебе, который, дескать, мог спасти Германию и Австро-Венгрию от наступающего голода и привести к победе в мировой войне. За это украинская делегация, опираясь на лозунг самоопределения народов, так опрометчиво поддержанный Германией, Австро-Венгрией и советским правительством как средство для расчленения Российской империи, сначала потребовала передачи ей Восточной Галиции (о чем Австро-Венгрия даже говорить отказалась), а затем — выделения Восточной Галиции в автономную область.

Но поскольку именно Австро-Венгрии мирный договор важно было подписать как можно скорее, Чернин пошел на уступки украинцам. «Украинцы больше не ведут переговоров, они диктуют свои требования», – записал Чернин в дневнике, и, видимо, не преувеличил. Украинская делегация была осведомлена о начале беспорядков в Австро-Венгрии и «как по барометру» устанавливала по демонстрациям в Вене степень недоедания в Австрии. Было ясно, что австрийцы должны заключить мир, чтобы получить хлеб, запасы которого в Австрии почти иссякли. Сам Чернин считал, что без заграничных поставок хлеба «через несколько недель» в стране «начнется массовое вымирание». Решено было вести с украинцами переговоры «на началах разделения Галиции на Западную и Восточную, согласно требованиям украинцев».

3 (16) января австрийцы и немцы согласились с тем, что территории восточнее Буга и южнее линии Пинск — Брест-Литовск отойдут, в случае подписания сепаратного мирного договора, к Украине, в Холмской губернии будет проведен референдум, а Восточная Галиция получит некий вид автономии. Украинцы победили. Они «практичные люди, – сообщал в МИД Германии посланник Ф. Розенберг, – и рассматривают теории, признанные осчастливить народы, как средство, а не как самоцель. Если при заключении соглашения с нами они получат то, что хотят, то мало будут заботиться о праве наций на самоопределение и о других прекрасных принципах. Их хитрость и упорная крестьянская изворотливость делает нашу игру не слишком легкой» [325].

Даже Гофман теперь уже понимал, что ради хлеба австрийцам придется уступить Украине. «Положение графа Чернина стало в это время особенно затруднительным, – писал он, – из-за внезапной продовольственной катастрофы в Вене, случившейся благодаря непредусмотрительности австро-венгерского правительства… С другой стороны, украинский мир, на который я смотрел как на средство произвести давление на Троцкого, стал в качестве «хлебного мира» настоятельной необходимостью для графа Чернина. Особенно плохо для Австрии было то, что его тяжелого положения нельзя было, конечно, скрыть от украинцев» [326].

Мирная конференция все более погружалась в затяжные и совершенно бесплодные споры, на которые и рассчитывал Троцкий. Долго вся эта трагикомедия продолжаться не могла, и Троцкий это отлично понимал. Составители 17-го тома сочинений Троцкого обнаружили в его личном архиве записи разговоров «по прямому проводу» [327]. Троцкий информировал Ленина, что переговоры в Бресте подходят к критическому моменту, грозящему разрывом. В ответ поступили два ответа: «Сейчас приехал Сталин; обсудим с ним и сейчас дадим вам совместный ответ» и вскоре после этого «Передайте Троцкому: просьба назначить перерыв и выехать в Питер. Ленин, Сталин» [328].

Эта документация свидетельствует о том, что Сталин, постепенно выходивший из тени, в которой он находился фактически на протяжении почти всего 1917 г., начинал оказывать определенное влияние на позицию и решения Ленина. Во всяком случае, Ленин стремился теперь продемонстрировать близость к нему наркома по делам национальностей (Сталина). Можно полагать, что эти записки являются первым свидетельством начала той опасной игры, которую повел Ленин, используя противоречия и конфликты Сталина с Троцким для того, чтобы держать обоих не просто в узде, а на равноудаленном (и в равной степени близком) от себя расстоянии. Время, когда Ленин считал Троцкого наиболее приближенным к себе большевистским деятелем, подходило к концу.

Одной из причин такого поворота следует считать тот факт, что Троцкий слишком уж последовательно выполнял ленинское требование о затягивании переговоров, ставя их на опаснейшую грань провала. Именно для того, чтобы уточнить линию, определить грань, за которую не следовало переходить, Ленин — совместно со Сталиным — приглашал Троцкого приехать в Петроград. Скорее всего, названные памятные записки «по прямому проводу» (они не датированы) относились к 3 или 4 (16 или 17) января [329]. Но 5 (18) января произошло событие, которое неизбежно вызвало перерыв в переговорах и отъезд Троцкого в Питер.

5 (18) января на утреннем заседании мирной конференции по инициативе Гофмана германская делегация предъявила жесткий ультиматум. Ультиматум состоял в требовании проведения демаркационной линии, по существу дела границы, которая отрезала бы от России значительную часть ее территорий, общей площадью 150–160 тысяч квадратных километров, в которые входили Польша, Литва, часть Латвии и острова Балтийского моря, принадлежащие Эстонии. На отторгнутых территориях предусматривалась дислокация германских оккупационных войск. Троцкий увертывался от конкретных ответов, пробовал снова оспаривать права украинской делегации (при определении новой украинской границы) и затем попросил прервать заседание, чтобы «более подробно исследовать примечательный чертеж» — развернутую на столе карту Гофмана, которую тот оставил со словами: «Я оставляю карту на столе и прошу господ присутствующих с ней ознакомиться». Линия Гофмана отрезала от владений бывшей Российской империи Польшу, Литву, острова Балтийского моря, значительные части Украины и Белоруссии и почти не имела естественных рубежей. Комментируя характер этой границы, военный эксперт советской делегации Липский делал вывод, что «в стратегическом значении проектируемая Германией граница обрекает Россию в случае [очередной] войны с Германией на потерю новых территорий в самом начале войны и вместе с тем указывает на агрессивные намерения противной стороны» [330].

После перерыва Троцкий выступал уже более резко и в длинной речи назвал германские предложения скрытой формой аннексии [331]. Германские предложения были переданы в Петроград, и ЦК приказал Троцкому немедленно возвращаться [332], чтобы обсудить создавшееся положение с членами ЦК и Совнаркома. Председателем советской делегации в отсутствие Троцкого оставался Иоффе [333].

По дороге Троцкий на день заехал в Варшаву, видимо, для того, чтобы «собственной кожей» ощутить ситуацию в Польше, на революционное движение в которой возлагались почти такие же надежды, как на революцию в Центральных державах. В его честь был устроен совместный митинг коммунистов, социалистов и националистических центристов, а коммунисты преподносили ему многочисленные букеты цветов со спрятанными в них записками, содержавшими просьбы о помощи. Не забывая о собственной семье, Лев Давидович попросил у представителей германских оккупационных властей в Польше комплект немецких оккупационных марок (то есть знаков почтовой оплаты с надпечатками, относящимися к определенной области) для сына-филателиста. Соответствующий презент был сделан любезными хозяевами, отлично знавшими о конфликтах в Бресте, но не распространявшими личные симпатии на отношения с оказавшимся на подведомственной им территории иностранным государственным деятелем [334].

Сам Троцкий несколько иначе описывал свой визит в Варшаву: «Город жил под немецким штыком. Интерес населения к советской дипломатии был очень велик, но выражался осторожно: никто не знал, чем все это кончится» [335]. Такая сухая ремарка в значительно большей степени соответствовала тому, что происходило на переговорах в Бресте: никто не знал, чем все это закончится.

Немцы были в напряжении. «Необходимо настроить прессу и парламент на то, – писал Кюльман Гертлингу, – что отъезд Троцкого нельзя рассматривать как разрыв переговоров и предупредить возможную нервозность». Австрийцы теперь были готовы к еще большим уступкам украинцам, лишь бы подписать мир хотя бы с ними. «Забастовка ширится, – сообщал председатель Совета министров Австро-Венгрии Э. фон Зейдлер, – почти все магазины закрыты. Выход всех газет, за исключением рабочих, приостановлен на несколько дней… Из Будапешта сообщают о всеобщей забастовке. Во все центры беспокойства перемещаются войска… Будущее зависит от Брест-Литовска. Если соглашение удастся, то любая опасность будет устранена. Если переговоры окончатся безрезультатно, то… удержать контроль над событиями не удастся. Австрия теперь не перенесет того, чтобы мирные переговоры окончились неудачно» [336] — такова была обстановка в Австро-Венгрии.

Германские условия от 5 (18) января не следует считать слишком жесткими. Западногерманский историк В. Баумгарт справедливо указывает на то, что от большинства перечисленных в германском ультиматуме территорий большевики отказались сами еще до брестского диктата. Так, 31 декабря по н. ст. 1917 г. советское правительство признало независимость Финляндии. Вопрос о независимости Польши фактически был предрешен еще и тем, что с января 1918 г. за независимость Польши выступала Антанта, а президент США Т.В. Вильсон [337] тринадцатым пунктом своей программы оговорил суверенитет этой страны. Отделение Прибалтики также казалось всем неизбежным, тем более что немцы — и здесь главная заслуга принадлежала Людендорфу — ревностно следили за созданием своеобразного «санитарного кордона», дабы застраховать себя от распространения большевизма через Прибалтику в Германию. Позже, когда рухнул Брестский мир и когда Германии продиктован был Версальский договор, Антанта санкционировала отделение от России Прибалтики, Финляндии и Польши, сделав из этих государств тот самый «санитарный кордон» против коммунизма [338], о котором мечтал Людендорф. По существу, немцы не шли дальше требований, реализованных самим ходом событий. И они вполне могли ожидать, что советское правительство согласится на выдвинутые ими условия [339]. Разногласия между Троцким и делегациями Четверного союза возникли не из-за того, что Гофман предложил отторгнуть вышеперечисленные территории от Российского государства, а по совсем иной причине: большинство советского правительства категорически выступало против самого факта подписания мирного договора с империалистической Германией.

На германские условия готов был согласиться Ленин — вечный союзник Германии в Брест-Литовске. Но здесь вопрос о ленинской власти вступал в конфликт с проблемами мировой революции. И Ленин потерпел поражение там, где мог ожидать его меньше всего — внутри собственной партии, отказавшейся считать, что интересы советской власти (во главе с Лениным) превыше революционного принципа несоглашательства с капиталистическими странами.

2. Проблема революционной войны

В вопросе о переговорах с Германией большевистская партия не была едина даже тогда, когда под переговорами подразумевались подписание мира без аннексий и контрибуций, ведение революционной пропаганды или оттяжка времени при одновременной подготовке к революционной войне. Сторонники немедленной революционной войны (со временем их стали называть левыми коммунистами) первоначально доминировали в двух столичных партийных организациях. Левым коммунистам принадлежало большинство на II Московском областном съезде Советов, проходившем в Москве с 10 по 16 декабря по н. ст. 1917 г. Из 400 членов большевистской фракции Моссовета только 13 поддержали предложение Ленина подписать сепаратный мирный договор с Германией. Остальные 387 голосовали за революционную войну [340].

28 декабря пленум Московского областного бюро принял резолюцию с требованием прекратить мирные переговоры с Германией и разорвать дипломатические отношения со всеми капиталистическими государствами. В тот же день против германских условий мира высказалось большинство Петербургского комитета партии [341]. Обе столичные организации потребовали созыва партийной конференции для обсуждения линии ЦК в вопросе о мирных переговорах [342]. Поскольку делегации на такую конференцию формировали сами комитеты, а не местные организации РСДРП(б), левым коммунистам было бы обеспечено большинство. И Ленин, во избежание поражения, стал оттягивать созыв конференции.

Собравшийся в Петрограде 15 (28) декабря общеармейский съезд по демобилизации армии, работавший до 3 (16) января 1918 г., также выступил против ленинской политики. 17 (30) декабря Ленин составил для этого съезда специальную анкету. Делегаты должны были ответить на 10 вопросов о состоянии армии и ее способности вести революционную войну с Германией. Ленин спрашивал, возможно ли наступление германской армии в зимних условиях, способны ли немецкие войска занять Петроград, сможет ли русская армия удержать фронт, следует ли затягивать мирные переговоры или же нужно обрывать их и начинать революционную войну. Самым важным вопросом был последний: «Если бы армия могла голосовать, высказалась ли бы она за немедленный мир на аннексионических (потеря всех занятых [Германией] областей) и экономически крайне трудных для России условиях или за крайнее напряжение сил для революционной войны, т. е. за отпор немцам?» [343]

Ленин надеялся заручиться согласием съезда на ведение переговоров. Но делегаты высказались за революционную войну. В течение двух дней, 17 и 18 (30 и 31) декабря, Совнарком обсуждал состояние армии и фронта. У советской делегации в Бресте 17 (30) декабря был запрошен «в спешном порядке» точный текст немецких условий, а на следующий день, после доклада Крыленко, основанного на собранных у делегатов съезда анкетах, Совнарком постановил «результаты анкеты признать исчерпывающими» в вопросе о состоянии армии и принять резолюцию, предложенную Лениным [344].

Совнарком действительно принял в тот день ленинскую резолюцию, только Ленин, не желая проигрывать сражение, высказался за революционную войну (на уровне агитации), а не за разрыв переговоров: резолюция СНК предлагала проводить усиленную пропаганду против аннексионистского мира, настаивать на перенесении переговоров в Стокгольм, «затягивать мирные переговоры, проводить все необходимые мероприятия для реорганизации армии и обороны Петрограда и вести пропаганду и агитацию за неизбежность революционной войны [345]. Резолюция не подлежала публикации [346]. Ленин отступил на бумаге, но отстоял ведение переговоров — в Бресте.

Против Ленина тем временем выступили возглавляемые левыми коммунистами Московский окружной и Московский городской комитеты партии, а также ряд крупнейших партийных комитетов — Урала, Украины и Сибири. Ленин терял над партией контроль. Его авторитет стремительно падал. Вопрос о мире постепенно перерастал в вопрос о власти Ленина в партии большевиков, о месте его в правительстве советской России. И Ленин развернул отчаянную кампанию против своих оппонентов за подписание мира, за руководство в партии, за власть.

Не приходится удивляться, что при общем революционном подъеме Ленин оказывался в меньшинстве. Большинство партийного актива выступило против германских требований, за разрыв переговоров и объявление германскому империализму революционной войны с целью установления коммунистического режима в Европе. К тому же докладывавший 7 (20) января в Совнаркоме Троцкий не оставил сомнений в том, что на мир без аннексий Германия не согласна. Но на аннексионистский мир, казалось, не должны были согласиться лидеры русской революции. Однако неожиданно для всей партии глава советского правительства Ленин снова выступил за — теперь уже за принятие германских аннексионистских условий. Свою точку зрения он изложил в написанных в тот же день «Тезисах по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира». Тезисы обсуждались на специальном партийном совещании 8 (21) января 1918 г., где присутствовало 63 человека, в основном делегаты III съезда Советов, который должен был открыться через два дня. Ленин пытался убедить слушателей в том, что без заключения немедленного мира большевистское правительство падет под нажимом крестьянской армии: «Крестьянская армия, невыносимо истомленная войной, после первых же поражений — вероятно, даже не через месяцы, а через недели — свергнет социалистическое рабочее правительство… Так рисковать мы не имеем права… Нет сомнения, что наша армия в данный момент… абсолютно не в состоянии успешно отразить немецкое наступление… Сильнейшие поражения заставят Россию включить еще более невыгодный сепаратный мир, причем мир этот будет заключен не социалистическим правительством, а каким-либо другим» [347].

Этот отрывок из речи Ленина нуждается в анализе, поскольку в нем, очевидно, не сходятся концы. Если угроза большевикам исходила от крестьянской армии, то тогда ее нужно было поскорее распустить, а не оставлять под ружьем, как пытался сделать Ленин и до и после подписания мира. Если армия была никуда не годной, ее нужно было немедленно демобилизовать, как предлагал сделать Троцкий. Если Ленин боялся свержения большевиков русской армией в январе 1918 г., когда армия была так слаба, что не могла, по словам того же Ленина, хоть как-то сопротивляться Германии, почему Ленин отважился брать власть в октябре 1917 г., когда армия Временного правительства была намного сильнее нынешней, а большевистское правительство даже еще не сформировано? Фраза Ленина о том, что в случае отказа большевиков подписать мирный договор немцы подпишут его с другим правительством, вряд ли была откровенной. Ленин должен был понимать, что никакое иное правительство не пойдет на подписание с Германией сепаратного аннексионистского соглашения, как не пойдет и на разрыв с Антантой (а потому у Германии не может быть лучшего, чем Ленин, союзника).

В первый период Брестских переговоров поддержку Ленину в этом вопросе оказывал Троцкий. Британский дипломат Джордж Бьюкенен склонен был объяснять это слабостью русской армии. «Троцкий знает очень хорошо, что русская армия воевать не в состоянии», – записал он в своем дневнике [348]. Но день ото дня русская армия становилась только слабее. Между тем позиция Троцкого стала иной. Троцкий был за мир до тех пор, пока речь шла о «мире без аннексий и контрибуций». И стал против него, когда выяснилось, что придется подписывать аннексионистское соглашение. Для Троцкого с первого до последнего дня переговоров было очевидно, что советская власть не в состоянии вести революционную войну. В этом у него с Лениным не было разногласий. Троцкий, однако, считал, что немцы не смогут «наступать на революцию, которая заявит о прекращении войны» [349]. И здесь он с Лениным расходился. Ленин делал ставку на соглашение с Германией и готов был капитулировать перед немцами при одном условии: если немцы не будут требовать ухода ленинского правительства. Троцкий делал ставку на революции в Германии и Австро-Венгрии.

В начале 1918 г. казалось, что расчеты Троцкого правильны. Под влиянием затягивающихся переговоров о мире и из-за ухудшения продовольственной ситуации в Германии и Австро-Венгрии резко возросло забастовочное движение, переросшее в Австро-Венгрии во всеобщую забастовку. По русской модели в ряде районов были образованы Советы. 9 (22) января, после того, как правительство дало обещания подписать мир с Россией и улучшить продовольственную ситуацию, стачечники возобновили работу. Через неделю, 15 (28) января, забастовки парализовали берлинскую оборонную промышленность, быстро охватили другие отрасли производства и распространились по всей стране. Центром стачечного движения был Берлин, где, согласно официальным сообщениям, бастовало около полумиллиона рабочих. Как и в Австро-Венгрии, в Германии были образованы Советы, требовавшие в первую очередь заключения мира и установления республики [350]. В контексте этих событий Троцкий и ставил вопрос о том, «не нужно ли попытаться поставить немецкий рабочий класс и немецкую армию перед испытанием: с одной стороны — рабочая революция, объявляющая войну прекращенной; с другой стороны — гогенцоллернское правительство, приказывающее на эту революцию наступать» [351].

Ленин считал, что план Троцкого «заманчив», но рискован, так как немцы могут перейти в наступление. Рисковать же, по мнению Ленина, было нельзя, поскольку не было «ничего важнее» русской революции [352]. Здесь Ленин снова расходился и с Троцким, и с левыми коммунистами, и с левыми эсерами, которые считали, что только победа революции в Германии гарантирует удержание власти Советами в отсталой сельскохозяйственной России. Ленин же верил в успех только тех дел, во главе которых стоял сам, и поэтому революция в России была для него куда важнее шанса на победу революции в Германии. Риск в формуле Троцкого состоял не в том, что немцы начнут наступать, а в том, что при формальном подписании мира с Германией Ленин оставался у власти, в то время как без формального соглашения немцев Ленин мог эту власть потерять. Судьба мировой революции волновала Ленина постольку, поскольку у власти в России оставался он.

К этому времени уже было разогнано Учредительное собрание, что рассматривалось немцами как «очевидная готовность» большевиков «к прекращению войны какой угодно ценой» (Германия опасалась, что советское правительство пойдет на соглашение с большинством Собрания и по воле этого большинства прервет мирные переговоры). Тон Кюльмана в Бресте после разгона Собрания «сразу же стал наглее» [353]. Тем не менее на партийном совещании 21 января, посвященном проблеме мира с Германией, Ленин потерпел поражение. Его тезисы, написанные 7 января, одобрены не были, несмотря на то что в день совещания Ленин дополнил их еще одним пунктом, призывавшим затягивать подписание мира. Протокольная запись совещания оказалась «несохранившейся». Сами тезисы, видимо, запретили печатать [354]. При итоговом голосовании за предложение Ленина подписать сепаратный мирный договор голосовало только 15 человек, в то время как 32 поддержали левых коммунистов, а 16 — Троцкого, впервые предложившего в тот день не заключать формального мира и во всеуслышание заявить, что Россия не будет вести войну и демобилизует армию.

Формула Троцкого «ни мира, ни войны» вызвала с тех пор много споров и нареканий. Чаще всего она преподносится как что-то несуразное или демагогическое. Между тем формула Троцкого имела вполне конкретный практический смысл. Она, с одной стороны, исходила из того, что Германия не в состоянии вести крупные наступательные действия на русском фронте (иначе бы немцы не сели за стол переговоров), а с другой — имела то преимущество, что большевики «в моральном смысле» оставались «чисты перед рабочим классом всех стран» [355]. Кроме того, просто пойти на подписание крайне неравноправного сепаратного мирного договора России, по его мнению, не следовало, тем более в условиях, когда по всему миру, включая Германию, «ходили настойчивые слухи, что большевики подкуплены германским правительством и что в Брест-Литовске происходит сейчас комедия с заранее распределенными ролями». Имея в виду эти соображения, нарком полагал, что до подписания мирного договора необходимо представить миру, прежде всего «рабочим Европы», доказательство смертельной враждебности между Советской Россией и кайзеровской Германией. Отсюда у него вызревала формула: «войну прекращаем, но мира не подписываем». Троцкий предлагал теперь прибегнуть к политической демонстрации — прекратить военные действия за невозможностью далее вести их, но мира с Четверным союзом не подписывать [356].

Позиция Троцкого в полной мере вписывалась в его концепцию перманентной революции, как в ее оптимистическом варианте (развязывание европейской революции), так и в пессимистическом (временное поражение революции в России и восстановление в ней буржуазного режима). Позиция «ни мира, ни войны» в то же время лишала правительства стран Антанты формальных оснований для вмешательства в российские дела под предлогом измены советского правительства делу союзников или, по крайней мере, делала эти основания уязвимыми. Наконец, эта позиция сглаживала противоречия в социалистическом лагере, включающем и большевиков, и левых эсеров. Так что позиция Троцкого не была «предательской» или «авантюристичной». В ней имелась безусловная логика.

Очевидным плюсом для революционеров являлось то, что формула Троцкого не связывала их в вопросе об объявлении революционной войны. Вот что писал об этом сам Троцкий по прошествии многих лет, уже в эмиграции: «Многие умники по каждому подходящему поводу изощряются насчет лозунга «ни мира, ни войны». Он кажется им, по-видимому, противоречащим самой природе вещей. Между тем… несколько месяцев спустя после Бреста, когда революционная ситуация в Германии определилась полностью, мы объявили Брестский мир расторгнутым, отнюдь не открывая войны с Германией» [357]. Но, расторгнув Брестский мир и не объявив войны, Красная армия повела в те дни (и притом успешно) наступление на Запад. Если именно это — ведение войны без ее объявления — и называлось «средней линией Троцкого» — «ни мира, ни войны», понятно, что за нее со временем стало голосовать большинство партийного актива. Левые коммунисты предлагали вести войну по-джентльменски, заблаговременно объявив о ней. Троцкий предлагал объявить о мире, выжидать до тех пор, пока появятся силы (то есть проводить на этом отрезке ленинскую политику «передышки»), а затем перейти к войне, никому о том не говоря.

Традиционно война рассматривалась человечеством с точки зрения потери или приобретения территорий. Поражение в войне означало потерю их. Победа — приобретение. Этот старинный подход конечно же был отвергнут революционерами. Ни Ленин, ни Троцкий, ни Бухарин не смотрели на потерю или приобретение земель как на ценность в себе, тем более что большевики всегда выступали за раскол Российской империи и самоопределение народов. Левым коммунистам было важнее сохранить чистоту коммунистического принципа бескомпромиссности с империалистами, даже если за это нужно было заплатить поражением революции в России. Троцкий нашел более спокойный выход, не поступался принципами, но и не рисковал с провозглашением революционной войны, не оставляющим Германии иного выхода, как свалить советское правительство.

Только Ленин упрямо настаивал на сепаратном соглашении с немцами на условиях, продиктованных Германией. На заседании ЦК 11 (24) января он выступил с тезисами о заключении мира, но потерпел поражение. Бухарин, подвергнув речь Ленина острой критике, заявил, что «самая правильная» позиция — это позиция Троцкого. «Корнилова мы одолели разложением его армии, т. е. именно политической демонстрацией, – сказал Бухарин. — Тот же метод мы хотим применить и к немецкой армии. Пусть немцы нас побьют, пусть продвинутся еще на сто верст, мы заинтересованы в том, как это отразится на международном движении… Подписывая мир, мы срываем эту борьбу. Сохраняя свою социалистическую республику, мы проигрываем шансы международного движения».

Бухарина поддержал Урицкий, указавший, что Ленин «смотрит на дело с точки зрения России, а не с точки зрения международной… Вся политика народного комиссариата иностранных дел была не чем иным, как политической демонстрацией». От имени Петербургского комитета партии против предложения Ленина подписать мир протестовал С.В. Косиор [358]. А Дзержинский указал, что Ленин «делает в скрытом виде то, что в октябре делали Зиновьев и Каменев» (когда выступили против переворота).

При такой оппозиции — и Ленин это понимал — его не спасала поддержка Сталина, Ф.А. Артема [359] и, с оговорками, Зиновьева, подчеркнувшего, что заключение мира ослабит пролетарское движение на Западе. Формула Троцкого «войну прекращаем, мира не заключаем, армию демобилизуем» была принята 9 голосами против 7. Вместе с тем 12 голосами против одного было принято внесенное Лениным (для спасения своего лица) предложение «всячески затягивать подписание мира»: Ленин предлагал проголосовать за очевидную для всех истину, чтобы формально именно его, Ленина, резолюция получила большинство голосов. Вопрос о заключении мира в тот день Ленин не осмелился поставить на голосование. С другой стороны, одиннадцатью голосами против двух при одном воздержавшемся была отклонена резолюция левых коммунистов, призывавшая к революционной войне [360]. Собравшееся на следующий день объединенное заседание Центральных комитетов РСДРП(б) и ПЛСР также высказалось в своем большинстве за формулу Троцкого [361]. Резолюции многих расширенных или обычных совещаний ЦК «не сохранились» или числятся в «неразысканных». Тем не менее очевидно, что большинство ЦК придерживалось точки зрения, считавшейся «средней», – Троцкого. Вот что указывалось в письме секретариата ЦК Николаевскому комитету РСДРП(б): «Относительно вопроса о войне и мире в Питере и в ЦК наметились три точки зрения. Две из них, крайние, таковы: 1) революционная война, 2) мир. ЦК в своем большинстве принял третью, среднюю точку зрения: войну мы прекращаем, мира не заключаем и армию демобилизуем… Третья точка зрения доказывалась тем, что воевать мы сейчас не можем, но, заключая мир, мы отнимаем оружие борьбы у австрийцев и немцев, так как забастовочное движение в Австро-Венгрии и Германии поднято именно по вопросу о мире. Отказываясь от войны и демобилизуя армию, мы лишаем германцев возможности наступать, так как Гинденбург не сможет заставить немецких солдат идти в наступление против пустых окопов. Такая позиция тоже даст выгоду во времени, а если будет необходимость, то для нас никогда не поздно будет заключить явно аннексионистский мир. Все это было до последних событий в Германии, а теперь и Кюльман склонен тянуть с вопросом о мире. Протоколов этих заседаний нет, а потому ничего более подробного пока сообщить не можем» [362].

Большинство шло за Троцким. Вторично за короткую историю русской революции судьба Ленина находилась в руках этого счастливчика, которому все очень легко давалось и который поэтому так никогда и не научился ценить власти. Троцкий был слишком увлеченным революционером и столь же негодным тактиком. Не чувствуя ситуации, не подозревая, что распоряжается еще и личной властью Ленина, без труда отстояв в партии проведение своей политической линии — «ни мира, ни войны», он выехал в Брест — чтобы разорвать мирные переговоры.

Общепринято мнение, что, возвратившись в Брест для возобновления переговоров в конце января по н. ст., Троцкий имел директиву советского правительства подписать мирный договор. Эта легенда основывается на заявлении Ленина, сделанном на VII партийном съезде: «Было условлено, что мы держимся до ультиматума немцев, после ультиматума мы сдаем» [363]. Поскольку никаких официальных партийных документов о договоренности с Троцким не существовало, оставалось предполагать, что Ленин и Троцкий сговорились о чем-то за спиной ЦК в личном порядке, и Троцкий, не подписав германский ультиматум, нарушил данное Ленину слово.

Есть, однако, все основания полагать, что Ленин оклеветал Троцкого, пытаясь свалить на него вину за срыв мира и начало германского наступления. За это говорит и отсутствие документов, подтверждающих слова Ленина, и наличие материалов, их опровергающих. Так, в воспоминаниях Троцкого о Ленине, опубликованных в 1924 году сначала в «Правде», а затем отдельной книгой, имеется отрывок, который трудно трактовать иначе, как описание того самого разговора-сговора, на который намекал Ленин с трибуны съезда. Вот как пересказывал состоявшийся диалог Троцкий:

«Ленин: — Допустим, что принят ваш план. Мы отказались подписать мир, а немцы после этого переходят в наступление. Что вы тогда делаете?

Троцкий: — Подписываем мир под штыками. Тогда картина ясна рабочему классу всего мира.

— А вы не поддержите тогда лозунг революционной войны?

— Ни в коем случае.

— При такой постановке опыт может оказаться не столь уж опасным. Мы рискуем потерять Эстонию или Латвию… Очень будет жаль пожертвовать социалистической Эстонией, – шутил Ленин, – но уж придется, пожалуй, для доброго мира пойти на этот компромисс [364].

— А в случае немедленного подписания мира разве исключена возможность немецкой военной интервенции в Эстонии или Латвии?

— Положим, что так, но там только возможность, а здесь почти наверняка» [365].

Таким образом Троцкий и Ленин действительно договорились о том, что мир будет заключен, но не после предъявления ультиматума, а после начала наступления германских войск.

Сам Троцкий лишь однажды коснулся этого вопроса, причем в статье, оставшейся неопубликованной. В ноябре 1924 года, отвечая на критику по поводу издания им «Уроков Октября», Троцкий написал статью «Наши разногласия», где касательно Брест-Литовских переговоров указал: «Не могу, однако, здесь не отметить совершенно безобразных извращений Брест-Литовской истории, допущенных Куусиненом [366]. У него выходит так: уехав в Брест-Литовск с партийной инструкцией в случае ультиматума — подписать договор, я самовольно нарушил эту инструкцию и отказался дать свою подпись. Эта ложь переходит уже всякие пределы. Я уехал в Брест-Литовск с единственной инструкцией: затягивать переговоры как можно дольше, а в случае ультиматума выторговать отсрочку и приехать в Москву для участия в решении ЦК. Один лишь тов. Зиновьев предлагал дать мне инструкцию о немедленном подписании договора [367]. Но это было отвергнуто всеми остальными голосами, в том числе и голосом Ленина. Все соглашались, разумеется, что дальнейшая затяжка переговоров будет ухудшать условия договора, но считали, что этот минус перевешивается агитационным плюсом. Как я поступил в Брест-Литовске? Когда дело дошло до ультиматума, я сторговался насчет перерыва, вернулся в Москву и вопрос решался в ЦК. Не я самолично, а большинство ЦК, по моему предложению решило мира не подписывать. Таково же было решение большинства всероссийского партийного совещания. В Брест-Литовск я уехал в последний раз с совершенно определенным решением партии: договора не подписывать. Все это можно без труда проверить по протоколам ЦК» [368].

То же самое следует из текста директив, переданных в Брест по поручению ЦК Лениным и предусматривающих разрыв переговоров в случае, если немцы к уже известным пунктам соглашения прибавят еще один — признание независимости Украины под управлением «буржуазной» Рады.

15 (28) января Чернин вернулся в Брест. Днем позже туда прибыл Троцкий. 17 (30) января состоялось первое в этой сессии пленарное заседание. Под влиянием событий на Западе советские делегаты намерены были тянуть время в надежде на то, что «в ближайшие недели» разразится мировая революция [369]. Это не осталось незамеченным для делегаций Четверного союза, и 19 января (1 февраля) они сделали пробный шаг на пути к сепаратному соглашению с Украиной: подтвердили Троцкому, что считают Украину под управлением Украинской народной рады независимым государством [370].

Советско-украинские отношения к этому времени вполне определились. «С тех пор как большевистское правительство в Петербурге узнало, что между Центральными державами, с одной стороны, и финнами и украинцами, с другой, может состояться заключение мира, оно сконцентрировало все свои усилия на том, чтобы хитростью и силой свергнуть самостоятельные правительства обеих стран», – телеграфировал канцлеру Гертлингу статс-секретарь по иностранным делам Кюльман. Большевики открыли военные действия против правительства в Киеве, пытались сформировать в Харькове украинское советское правительство и в Брест привезли представителей Харьковской рады, должных выражать интересы украинской советской власти и придерживаться общей политики с советской делегацией из Петербурга. Троцкий отказывался теперь признавать право украинцев самостоятельно вести переговоры с Четверным союзом, утверждая, что киевская Рада падет со дня на день. Немцы и австрийцы в Бресте были в некотором замешательстве, понимая, что положение Рады действительно сложное. Тем не менее, во избежание разрыва переговоров, они решили пойти на заключение сепаратного мира с Украиной, практически во всем уступив украинцам, хотя и считали, что «о реальной ценности такого договора не стоит питать больших иллюзий» [371].

Согласно проекту договора, представленному на обсуждение 1 февраля по н. ст., страны Четверного союза признавали Украинскую народную республику, определяли ее границы, причем в спорном вопросе о Холмской губернии предпочтение получала Украина; соглашались на создание автономной Украинской области Галиции и договаривались о поставках Украиной до июня месяца около 100 000 вагонов зерна [372]. О распределении украинского продовольствия между немцами и австрийцами было договорено несколькими днями позже [373].

Большевики в вопросе о Киевской раде не склонны были уступать и, в случае отказа германской и австро-венгерской делегации признать новое украинское руководство в Харькове правомочным вести переговоры, предполагали разорвать переговоры в Бресте. Так, 5 февраля по н. ст. 1918 г. посол Франции в России Ж. Нуланс телеграфировал в Париж о разговоре Ленина с капитаном Садулем, служившим посредником между советским и французским правительствами. Ленин, по словам Ж. Садуля, сказал, что «сторонников мира любой ценой среди большевиков весьма мало» и мир будет подписан лишь в том случае, если «будут соблюдены принципы демократического мира» [374]. Аналогичное мнение высказал осведомленный о состоянии дел в Бресте Красин. Под «демократическими принципами» мог пониматься мир без аннексий и контрибуций или же принцип самоопределения народов. Но в рамках «самоопределения народов» уступить немцам Украину большинство ЦК отказалось (поскольку было ясно, что сепаратный украино-германский мир фактически отдаст Украину под германскую оккупацию).

5 февраля по н. ст. Троцкий встретился с Черниным. Глава советской делегации в Бресте был готов к разрыву и в общем провоцировал немцев и австрийцев на предъявление требований, которые позволили бы Советам разорвать переговоры. «Пусть германцы заявят коротко и ясно, каковы границы, которых они требуют», – сказал Троцкий, и советское правительство объявит всей Европе, что «совершается грубая аннексия, но что Россия слишком слаба для того, чтобы защищаться» и уступает силе. Поскольку Троцкий вместе с этим заявлял, что «никогда не согласится», чтобы страны Четверного союза заключили «отдельный мирный договор с Украиной», разрыв был неизбежен.

Немцы начали платить большевикам тем же. 5 февраля по н. ст. на совещании в Берлине под председательством канцлера Гертлинга и с участием Людендорфа было принято решение «достичь мира с Украиной, а затем свести к концу переговоры с Троцким независимо от того, положительным или отрицательным будет результат». Форма разрыва (ультимативная или нет) оставлялась на усмотрение делегации в Бресте.

Было очевидно, что на таком решении вопроса настаивали германские военные. Совещание потребовало «ясности» в Бресте именно «по военным соображениям», причем Людендорф указал, что на случай разрыва с Троцким у него имеется план «быстрой военной акции» [375]. В тот же день состоявший при советской делегации представителем русского командования генерал А.А. Самойло телеграфировал по поручению Троцкого в штаб Западного фронта о том, что в ближайшие дни перемирие может быть прервано, а германское наступление возобновлено. Троцкий в связи с этим требовал «провести самым ускоренным образом меры по вывозу в тыл» материальной части армий. Через два дня штаб Западного фронта ответил, что «все меры к ускорению вывоза в тыл артиллерии и материальной части» приняты [376].

Кюльман и Чернин, очевидно, не разделяли воинственности Людендорфа. Но им трудно было отрицать тот факт, что прогресса в переговорах с большевиками нет. Позиция их поэтому была слабой. И на очередном заседании, 7 февраля по н. ст., они решили «взять более ясный и угрожающий тон по отношению к Троцкому» [377], который пытался не допустить германо-австрийского соглашения с Украиной. Предварительно Чернин добился согласия императора на то, чтобы еще раз попробовать убедить Троцкого в необходимости подписать мир. А Кюльман в письме канцлеру составил свой проект соглашения, по которому Германия отказывалась от оккупации Эстляндии и Лифляндии и военной поддержки Финляндии, и грозил отставкой в случае отклонения этого плана. Кюльман указывал, что в случае возобновления военных действий, как то предлагали Людендорф и Гофман, для Германии война «примет характер интервенции в пользу консервативных интересов России против радикальных тенденций левых партий», что «придется по душе очень многим людям» в Германии и в Австрии, но возбудит в этих странах «левую оппозицию», а это «весьма опасно». К тому же оккупация Эстляндии и Курляндии навсегда сделает будущую Россию врагом Германии [378].

27 января (9 февраля), открывая утреннее заседание, Кюльман, а затем и Чернин предложили советской делегации заключить мир. Тогда же на заседании политической комиссии представители Четверного союза объявили о подписании ими сепаратного договора с Украинской республикой [379]. Согласно договору Рада признавалась единственным законным правительством Украины, причем Германия обязалась оказать Украине военную и политическую помощь для стабилизации режима страны. Правительство Рады, со своей стороны, обязалось продать Германии и Австро-Венгрии до 31 июля 1918 года 1 миллион тонн хлеба, до 500 тысяч тонн мяса, 400 миллионов штук яиц и другие виды продовольствия и сырья [380]. Договор о поставках 1 миллиона тонн зерна считался секретным. Предусматривалось также, что договор не будет ратифицирован германским правительством, если Украина нарушит соглашение о поставках [381].

Вечером 27 января (9 февраля) Троцкий доносил из Брест-Литовска в Смольный, что Кюльман и Чернин «предложили завтра окончательно решить основной вопрос». Историк А.О. Чубарьян расшифровывает, что в этой телеграмме Троцкого речь шла о подписании мирного договора между Германией и Австро-Венгрией, с одной стороны, и Украиной — с другой. «Таким образом, повторяю, – продолжал Троцкий, – окончательное решение будет вынесено завтра вечером». Тем временем в Киеве большевиками предпринимались судорожные попытки захватить власть. «Если мы до пяти часов вечера получим от вас точное и проверенное сообщение, что Киев в руках советского народа, – телеграфировал в Петроград Троцкий, – это может иметь крупное значение для переговоров» [382]. Через несколько часов просьба Троцкого была уважена и ему телеграфировали из Петрограда о победе в Киеве советской власти. В посланной Троцкому телеграмме из Петрограда, в частности, говорилось: «Официально до 8 февраля [по н. ст.] весь Киев, за исключением Печорского района, находился в руках Совета. Вчера 8 февраля в 10 часов ночи [вечера] получили из Киева от главнокомандующего Муравьева [383] официальное сообщение о взятии Печорского района и бегстве остатков Рады… Все это было вчера в 20 часов 8 февраля; от Рады не осталось ничего… Делегация Киевской рады в Бресте представляет пустое место. В Киев, как и в Харьков, будет передано немедленно Ваше требование о регулярном информировании Бреста» [384].

Троцкий уведомил об этом делегации Четверного союза. Но очевидно, что даже в том случае, если Троцкий говорил правду, немцы и австрийцы не собирались следовать его совету и отказываться от соглашения, которое было нужно еще и как средство давления на большевиков.

Окончательный обмен мнениями по украинскому вопросу был назначен на 18 часов вечера 28 января (10 февраля). «Сегодня около 6 часов нами будет дан окончательный ответ, – телеграфировал в этот день в Петроград Троцкий. — Необходимо, чтобы он в существе своем стал известен всему миру. Примите необходимые к тому меры» [385]. Историк С,М. Майоров комментирует: «Однако ни в первом, ни во втором донесении Троцкий не сообщал, в чем же будет состоять существо того ответа, который он собирался дать на ультиматум германской делегации… Ему даны были совершенно точные инструкции, как поступить в случае предъявления ультиматума с немецкой стороны… Троцкий должен был, руководствуясь этими инструкциями, принять предложенные немецкими империалистами условия мира» [386].

Такой вывод безоснователен. Майоров ошибочно считает, что «28 января (10 февраля) В.И. Ленин и И.В. Сталин [387] от имени ЦК партии, еще раз подтверждая неизменность указаний партии и правительства о необходимости заключения мира, телеграфировали в Брест-Литовск Троцкому… Но Троцкий… нарушил директиву партии и правительства и совершил акт величайшего предательства» [388].

В телеграмме, посланной Троцкому в 6.30 утра в ответ на запрос Троцкого, Ленин писал: «Наша точка зрения Вам известна; она только укрепилась за последнее время [389] и особенно после письма Иоффе. Повторяем еще раз, что от киевской Рады ничего не осталось и что немцы вынуждены будут признать факт, если они еще не признали его. Информируйте нас почаще» [390].

Текст курсивом советский историк не процитировал. О мире Ленин в телеграмме ничего не писал. Между тем, если бы известной Троцкому «точкой зрения» было согласие на германский ультиматум и подписание мирного договора, Ленину не нужно было бы выражаться эзоповым языком. Можно было дать открытым текстом директиву заключить мир. Разгадка конечно же находится там, где оборвал цитирование ленинской телеграммы Майоров: в письме Иоффе. Касалось оно не мира, а попытки советского правительства добиться от Германии признания в качестве полноправной участницы переговоров советской украинской делегации. Именно по этому вопросу известна была Троцкому точка зрения ЦК: никаких уступок, отказ от признания киевской «буржуазной» Рады, в случае упорства немцев — разрыв мирных переговоров. В этот решающий для судеб украинской коммунистической революции момент советское правительство не могло признать Украинскую раду даже ради сепаратного мира с Германией, даже если на этом настаивал Ленин.

Однако разногласия по вопросу о мире в те дни захватили не только большевиков, но и немцев. 9 февраля по н. ст. в Берлине было перехвачено воззвание, призывающее германских солдат «убить императора и генералов и побрататься с советскими войсками» [391]. В ответ император Вильгельм послал в Брест Кюльману телеграмму с директивой завершить переговоры в 24 часа на очевидно неприемлемых для большевиков условиях. Вильгельм писал: «Сегодня большевистское правительство напрямую обратилось к моим войскам с открытым радиообращением, призывающим к восстанию и неповиновению своим высшим командирам. Ни я, ни фельдмаршал фон Гинденбург больше не можем терпеть такое положение вещей… Троцкий должен к завтрашнему вечеру… подписать мир с отдачей Прибалтики до линии Нарва — Плескау — Дюнабург включительно, без самоопределения и с признанием компенсации всем затронутым сторонам. В случае отказа или при попытках затягивания переговоров и увертках переговоры будут разорваны в 8 часов вечера завтрашнего дня, а перемирие расторжено. При этом верховное главнокомандование армий Восточного фронта должно вывести войска на указанную линию». Гинденбург в собственноручной телеграмме добавил, что Германия не может допускать такого рода вмешательства в свои внутренние дела и даже в случае заключения мира с Россией ответит на подобного рода акции «повторным объявлением войны» [392].

Кюльман торговался. В телеграмме канцлеру он указал, что положение должно полностью разъясниться 10 февраля по н. ст., на воскресном заседании, где советская делегация должна будет принять или отвергнуть германские условия. Если случится второе — переговоры будут разорваны в 24 часа; затем будет разорвано и перемирие. Если же Троцкий примет германские условия, срывать достижение мира из-за вопроса об освобождении Советами Эстляндии и Лифляндии будет крайне неразумно, так как это приведет к конфликту с Австро-Венгрией и к беспорядкам в Германии. «Я готов потребовать освобождения этих областей, – писал Кюльман, – но не готов включить этот пункт в ультиматум или, в связи с отказом русских, провалить мир в том случае, если все наши прочие требования будут удовлетворены». Требования Вильгельма Кюльман назвал «неприемлемыми ни с точки зрения политики, ни с позиции прав народов», указав к тому же, что будет абсолютно невозможно привлечь союзников Германии к защите этих требований. «К сожалению, я по политическим причинам не в состоянии выполнить августейшего указания… — продолжал Кюльман. — Я не могу отделаться от впечатления, что со стороны верховного главнокомандования в последние дни делается все, чтобы склонить Его величество решить в пользу войны против большевиков, которая, по-моему, перед лицом теперешнего политического положения невозможна» [393].

10 февраля Кюльман обсуждал возникшие сложности с Черниным, который полностью поддержал германского министра иностранных дел и указал, что в случае изменения Германией курса на достижение мира с большевиками Австро-Венгрия не сможет поддержать своего союзника и пойдет своей дорогой. Кюльман, со своей стороны, добавил, что проведение им нового жесткого курса «совершенно невозможно» [394] и если Берлин намерен настаивать на ультиматуме Троцкому, то Кюльману остается только уйти в отставку. Для ответа он предоставил императору и канцлеру четыре часа: если ответа не последует, Кюльман останется на своем посту и ультиматума Троцкому предъявлять не будет. Прошло четыре часа. Ответа от императора не последовало. Кюльман остался в должности. Переговоры были продолжены [395].

Перед тем как объявить свое окончательное решение, Троцкий еще раз провел разговор с Петроградом «по прямому проводу». Из столицы отвечал Сталин. От имени партийного руководства он заявил, что Троцкому предоставляется право объявить решение «ни мира, ни войны» делегациям Четверного союза [396]. Вечером 28 января (10 февраля), как только Кюльман сообщил о начале очередной встречи (в 17 часов 58 минут), в ответ на требование Германии «обсуждать только пункты, дающие возможность прийти к определенным результатам», в соответствии с директивами ЦК РСДРП(б), ЦК ПЛСР и телеграммами Ленина и Сталина, Троцкий от имени советской делегации заявил о разрыве переговоров: «Мы выходим из войны, но вынуждены отказаться от подписания мирного договора» [397]. После вступительных слов о выходе из войны, о нежелании принимать участия в империалистической бойне, о надежде, что трудящиеся классы всех стран возьмут власть в свои руки, он зачитал декларацию: «Именем Совета Народных Комиссаров, Правительство Российской Федеративной Республики настоящим доводит до сведения правительств и народов, воюющих с нами, союзных и нейтральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия, с своей стороны, объявляет состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией прекращенным. Российским войскам одновременно отдается приказ о полной демобилизации по всему фронту» [398].

Под переданной в руки Кюльмана декларацией стояли подписи Троцкого, всех членов делегации и делегата Советской Украины — представителя украинского ЦИКа Е.Г. Медведева [399]. Последняя подпись означала, что формально независимая Советская Украина отвергает соглашение Германии с Центральной радой и разделяет официальную позицию наркома Троцкого.

Д.Г. Фокке вспоминал, что декларация Троцкого произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Она «грянула, как гром из ясного неба. Ничего подобного немцы никогда не ждали. Безмолвно сидело все собрание, выслушав эти странные и столь дико звучащие слова» [400]. Формула «ни мира, ни войны» очень нечетко определяет сущность декларации, оглашенной Троцким. По существу дела, это было заявление об одностороннем мире и демобилизации армии. Несколько придя в себя, Кюльман спросил, намерено ли правительство РСФСР объявить, где в точности проходит его граница и согласно ли оно возобновить торговые и правовые отношения, которые соответствовали бы состоянию мира. Иначе говоря, будучи традиционным дипломатом, он просто не мог представить себе, что означает формула, объявленная теперь уже в качестве официальной, и пытался найти некий международно-правовой выход из создавшегося положения. Троцкий же воспринял слова Кюльмана как подтверждение неготовности возобновлять войну с Советской Россией и еще больше усилил натиск. Не отвечая прямо на вопрос германского делегата, он извратил его смысл, заявив, что тот, мол, и впредь собирается опираться на помощь пушек и штыков. «Я глубоко уверен, что германский народ и народы Австро-Венгрии этого не допустят, и если наши основные положения станут для всех очевидными, то практические затруднения разрешатся тем или иным путем» [401]. На очередное предложение Кюльмана созвать на следующий день пленарное заседание, то есть как-то спасти переговоры, Троцкий ответил, что российская делегация исчерпала свои полномочия и немедленно возвращается в Петроград. В 6 часов 50 минут вечера глава советской делегации прервал переговоры и покинул зал заседаний. Из Бреста делегация выехала в Петроград «под тем впечатлением, что немцы наступать не будут. Ленин был очень доволен достигнутым результатом» [402], – вспоминал Троцкий.

Иначе описывал происходившее генерал Гофман. Он писал, что после заявления Троцкого в зале заседаний воцарилось молчание. «Смущение было всеобщее». В тот же вечер между австро-венгерскими и германскими дипломатами состоялось совещание с участием Гофмана. Кюльман считал, что предложение генерала Гофмана о разрыве переговоров и объявлении войны «совершенно неприемлемо» и намного разумнее, как и предложил Троцкий, «сохранять состояние войны, не прерывая перемирия»: «Мы можем при удачном стечении обстоятельств… — указал Кюльман, – в течение нескольких месяцев продвинуться до окрестностей Петербурга. Однако я думаю, что это ничего не даст. Ничто не помешает тому, чтобы [новое] революционное правительство, которое, может быть, сменит к тому времени большевиков, переместилось в другой город или даже за Урал. …При столь огромных размерах России мы можем очень долго вести кампанию против нее… но при этом не добьемся своей цели, т. е. не усадим людей за стол переговоров и не заставим их подписать договор. Степень военного давления, которая воздействует на людей, т. е. максимальная степень… уже достигнута. Дальнейшая война не имеет более какой-либо высокой цели, чем простое уничтожение военных сил противника. Мы знаем на примере малых стран, в частности Сербии, что даже после оккупации всей территории государства находящееся в эмиграции правительство… продолжает являться правительством страны. При этом никакая степень военного давления (увеличение этой степени уже невозможно, так как все, что можно было оккупировать, уже оккупировано) не в состоянии заставить людей подписать мир… Война не может быть признана пригодным средством для того, чтобы достичь желаемого нами подписания мирного договора» [403].

Кюльман и Чернин склонны были отказаться от каких-либо ответных мер, сохранить создавшееся положение, имея в виду, что российская делегация своим заявлением фактически согласилась на сохранение оккупированных областей в руках немцев и австрийцев. «Здесь почти все считают, что для нас не могло произойти ничего более благоприятного, чем решение Троцкого… Территориальный вопрос будет полностью решен по нашему желанию» [404], – доносил сотрудник МИДа Германии К. Лерснер. Действительно, после речи Кюльмана дипломаты Германии и Австро-Венгрии, Турции и Болгарии единогласно заявили, что принимают предложение Троцкого: «Хотя декларацией мир и не заключен, но все же восстановлено состояние мира между обеими сторонами». Гофман остался в полном одиночестве: «Мне не удалось убедить дипломатов в правильности моего мнения», – пишет он. Формула Троцкого «ни мира, ни войны» была принята конференцией, констатирует Чернин [405]. И австрийская делегация первой поспешила телеграфировать в Вену, что «мир с Россией уже заключен» [406].

3. Средняя линия Троцкого: ни мира, ни войны

Заседание политической комиссии в Брест-Литовске закончилось 28 января (10 февраля) в 18.50 вечера. Вскоре после этого, еще до формального ответа Четверного союза на заявление советской делегации, то есть не зная, принята ли формула «ни мира, ни войны», Троцкий телеграфировал Ленину: «Переговоры закончились. Сегодня, после окончательного выяснения неприемлемости австро-германских условий, наша делегация заявила, что выходим из империалистической войны, демобилизуем свою армию и отказываемся подписать аннексионистский договор. Согласно сделанному заявлению, издайте немедленно приказ о прекращении состояния войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией и о демобилизации на всех фронтах. Нарком Троцкий» [407].

Разумеется, телеграмма Троцкого была той самой декларацией, которая «в существе своем» должна была «стать известна всему миру». Но Ленин, вопреки решению ЦК, телеграмму Троцкого проигнорировал. Тогда около 9 вечера Троцкий дал аналогичную телеграмму Крыленко и велел издать «немедленно этой ночью приказ о прекращении состояния войны… и о демобилизации на всех фронтах». В 4 часа утра 29 января (11 февраля) приказ был утвержден наркомом по военным делам Подвойским, а в 8 утра — передан радиограммой от имени Крыленко: «Мир. Война окончена. Россия больше не воюет… Демобилизация армии настоящим объявляется» [408].

Потерпев обычное для него в те дни поражение, Ленин и не думал сдаваться. Через своего секретаря (почему-то не лично) он передал в ставку Верховного главнокомандующего приказ: «Сегодняшнюю телеграмму о мире и всеобщей демобилизации армии на всех фронтах отменить всеми имеющимися у вас способами по приказанию Ленина». Но Ленина не послушали. В 17 часов во все штабы фронтов была переслана пространная телеграмма за подписью Крыленко о прекращении войны, демобилизации и «уводе войск с передовой линии» [409].

Троцкий возвратился в Петроград в 5 часов утра 31 января (13 февраля). Он сразу направился в Смольный, где доложил Ленину о том, что произошло, и в этот же день выступил на совместном заседании большевистской и левоэсеровской фракций ВЦИКа. На заседании в Петросовете, где Троцкий тоже выступил, он указал, что Германия, скорее всего, не сумеет «выслать войска против социалистической республики. 90 шансов из 100 за то, что наступление не удастся, и только 10 шансов за наступление. Но я уверен, что наступления не будет» [410]. «Это был единственно правильный выход… — комментировал Зиновьев. — Мы, несмотря на все… крики отчаяния «правых», глубоко убеждены, что наступления со стороны немецких империалистов быть в данный момент не может» [411]. Позицию Троцкого в тот день большинством голосов поддержали все: и Петросовет, и ВЦИК, и Центральные комитеты большевиков и левых эсеров [412]. Днем раньше Исполком Петербургского комитета партии также высказался за разрыв переговоров с немцами, против политики «похабного мира» [413]. 30 января (по ст. ст.) за разрыв переговоров выступил также Моссовет [414]. Позиция Троцкого была поддержана левыми эсерами [415] и одобрена немецкими коммунистами. Последние, как и Троцкий, считали, что «при крушении переговоров Центральные империи вряд ли будут в состоянии причинить России новый крупный военный ущерб, несмотря на нынешнее состояние русских армий. Война на русской границе все больше должна была бы сходить на нет» [416]. Такого же мнения придерживался считавшийся экспертом по Германии Радек [417].

Германские военачальники стояли, однако, на совершенно иной позиции. Давно искавшее повод для новых конфликтов с МИДом командование поддержало Гофмана, высказавшись против Кюльмана. Гофман настаивал на том, чтобы в ответ на заявление Троцкого перемирие было прекращено; военные действия возобновлены [418], войскам была бы поставлена задача взять Петроград и открыто поддержать Украину против России. Тем не менее 10–11 февраля (по н. ст.) требование Гофмана было проигнорировано. И в торжественном заключительном заседании 11 февраля (по н. ст.) Кюльман «встал полностью на точку зрения, выраженную большинством мирных делегаций, и поддержал ее в очень внушительной речи» [419]. Троцкий победил. Его расчет оказался верен. Состояние «ни мира, ни войны» стало фактом.

В это время в Берлине проходили события судьбоносные для германской истории. Канцлер Гертлинг, в целом поддерживавший Верховное главнокомандование, обратился к Вильгельму, настаивая на том, что заявление Троцкого — это «фактический разрыв перемирия». Правда, Гертлинг, в отличие от Гофмана, не предполагал объявлять о возобновлении войны, но он намеревался сделать заявление о прекращении 10 февраля действия перемирия (по условиям соглашения о перемирии это дало бы Германии с 18 февраля свободу рук) [420]. И хотя Гертлинг еще не объявлял о начале военных действий против России, было очевидно, что он клонит именно к этому.

МИД, как и прежде, выступал против, выдвигая теперь на первый план соображения внутриполитического характера. Германских «социал-демократов до сих пор удавалось удерживать в руках только благодаря тому, что они в некоторой степени убедились в том, что политика правительства направлена на достижение не завоевательного, а братского и равноправного мира, – писал 12 февраля по н. ст. в официальной записке Г. Бусше, один из заместителей Р. Кюльмана. — Последние недели показали, сколь большая опасность возникнет в том случае, если в массах рабочих укрепится мысль, что правительство хоть сколько-нибудь пытается затормозить продвижение к миру или ставит препятствия на его пути. Последняя забастовка… была вызвана… все возрастающей потребностью в мире среди широких слоев народа, а также недоверием к мирной политике правительства… Говорить о спокойствии рабочих масс никак нельзя. Состояние, как и прежде, весьма неустойчивое. При любом внешнем поводе, который даст агитаторам материал для новых предположений о недостаточном стремлении правительства к миру, следует ожидать возобновления забастовки, причем во много большем масштабе… Троцкий своим заявлением о том, что война закончена де-факто, дает нам фактическую возможность ликвидировать состояние войны на Востоке, а также практическую свободу рук в проведении на занятых нами территориях тех предупредительных мероприятий, которые необходимы для нашего будущего» [421].

Тем не менее 13 февраля на состоявшемся рано утром в Гамбурге Коронном совете под председательством кайзера было окончательно решено продолжать военные действия против России [422] и считать заявление Троцкого фактическим разрывом перемирия с 17 февраля (поскольку Троцкий делал заявление 10-го). Предполагалось, что официальное заявление о разрыве будет сделано германским правительством сразу же после того, как пределы Советской России покинет находившаяся в Петрограде германская дипломатическая миссия во главе с графом В. Мирбахом [423].

Политические деятели Австро-Венгрии, уведомленные о намерениях немцев объявить перемирие прекращенным с 17 февраля, были сражены этим решением. «Наше мнение о том, что 17 февраля истекает срок перемирия, в большинстве случаев не разделяется здесь даже правительственными кругами», – сообщал из Вены в МИД Германии 15 февраля германский посол в Австро-Венгрии Б. Ведель. Австрийский посол в Берлине К. Мерей был буквально «ошеломлен» и считал, что без формального ответа на заявление Троцкого, чего сделано пока еще не было, разрывать перемирие, исчисляя от 10 февраля, невозможно [424]. Тогда 16 февраля в телеграфное бюро Вольфа было передано для публикации официальное сообщение германского правительства о том, что заявление Троцкого рассматривается Германией как разрыв переговоров и перемирия. «Датой разрыва перемирия, – указывалось в сообщении, – следует рассматривать 10 февраля», и «по истечении предусмотренного договором семидневного срока германское правительство считает себя свободным действовать в любом направлении» [425].

Копия сообщения в агентство Вольфа была переслана командованию германского Восточного фронта. Последнее 16 февраля в 7.30 вечера известило генерала Самойло, что «с 12 часов дня 18 февраля между Германией и Россией возобновляется состояние войны». По крайней мере, именно так 17 февраля передал по прямому проводу из Бреста в Петроград генерал Самойло. В 13.42 Троцкий послал спешный запрос в Берлин, где указал, что советское правительство считает телеграмму провокационной, поскольку даже в том случае, если Германия решила отказаться от перемирия, «оповещение об этом должно происходить по условиям перемирия за семь дней, а не за два, как это сделано». Советское правительство в связи с этим просило немедленно разъяснить недоразумение [426].

18 февраля германское главнокомандование в разъяснении за подписью Гофмана указало, что заявление Троцкого «основывается на неправильных предпосылках, предполагающих, что для возобновления состояния войны с Россией с германской стороны требуется заблаговременное ясное оповещение о разрыве перемирия за семь дней. …Предусмотренный в договоре о перемирии семидневный срок, – указывали немцы, – начался, таким образом, 10 февраля и истек вчера. В связи с тем, что русское правительство отказалось заключить мир с Германией, Германия считает себя свободной от любых обязательств и оставляет за собою право прибегнуть к тем мероприятиям, которые она сочтет нужными» [427].

Германский ультиматум не был поддержан союзником Германии Австро-Венгрией, чье правительство высказалось против возобновления военных действий [428] и передало по этому поводу Германии официальный протест [429]. Немцы, впрочем, попросили австрийцев «подождать с провозглашением своей позиции» до тех пор, пока о германских условиях не будут формально уведомлены Советы [430]. Чернин, разумеется, ответил согласием, обещав «ничего не предпринимать», не связавшись предварительно с Берлином [431].

К этому моменту на столе Чернина уже лежала радиограмма Троцкого с вопросом, «считает ли австро-венгерское правительство, что оно также находится в состоянии войны с Россией», и если нет, то находит ли оно «возможным вступить в практическую договоренность» [432]. Кроме того, было хорошо известно, что немцы провели передислокацию всех боеспособных частей с Восточного фронта на Западный. Наконец, в Петрограде все еще оставались германские посланники, прибывшие с дипломатическими поручениями 16 (29) декабря: граф Мирбах, возглавлявший германскую экономическую миссию, и вице-адмирал Р. Кейзерлинг, начальник военно-морской миссии (наступление Германии, как и планировали немцы, началось 18 февраля, немедленно после их отъезда). Таким образом, оставалась надежда, что самими немцами вопрос о наступлении окончательно не решен. Поэтому состоявшееся вечером 17 февраля заседание ЦК отвергло 6 голосами против 5 предложение Ленина о немедленном согласии подписать германские условия и поддержало формулу Троцкого, постановив обождать с возобновлением мирных переговоров до тех пор, пока не проявится германское наступление и не обнаружится его влияние на пролетарское движение Запада. Против немедленного возобновления переговоров даже под угрозой германского нашествия голосовали Троцкий, Бухарин, А. Ломов (Г.И. Оппоков) [433], Урицкий, Иоффе и Н.Н. Крестинский [434]. За предложение Ленина — Сталин, Свердлов, Сокольников, И.Т. Смилга [435] и сам Ленин [436].

На заседании ЦК РСДРП(б) утром 18 февраля резолюция Ленина снова была провалена перевесом в один голос: 7 против 6. Новое заседание назначили на вечер. Только вечером, после продолжительных споров и под воздействием германского наступления, 7 голосами против 5 предложение Ленина было принято. За него голосовали Ленин, Троцкий, Сталин, Свердлов, Зиновьев, Сокольников и Смилга. Против — Урицкий, Иоффе, Ломов, Бухарин, Крестинский. Е.Д. Стасова воздержалась. Подготовка текста обращения к правительству Германии поручалась Ленину и Троцкому. Пока же ЦК постановил немедленно послать немцам радиосообщение о согласии заключить мир. Свердлов между тем должен был отправиться к левым эсерам, известить их о решении большевистского ЦК и о том, что решением советского правительства будет считаться совместное постановление Центральных комитетов РСДРП(б) и ПЛСР [437].

На состоявшемся 18 февраля объединенном заседании Центральных комитетов РСДРП(б) и ПЛСР последняя проголосовала за принятие германских условий [438]. Ленин поэтому поспешил назначить на 19 февраля совместное заседание большевистской и левоэсеровской фракций ВЦИКа, согласившись считать вынесенное решение окончательным. Уверенный в своей победе, Ленин вместе с Троцким (согласно постановлению ЦК) в ночь на 19 февраля составил текст радиообращения к немцам. Совнарком выражал протест по поводу германского наступления, начатого против республики, «объявившей состояние войны прекращенным и начавшей демобилизацию армии на всех фронтах», но заявлял «о своем согласии подписать мир на тех условиях, которые были предложены делегациями Четверного союза в Брест-Литовске» [439].

Радиотелеграмма за подписями Ленина и Троцкого была передана утром 19 февраля и уже в 9.12 получена немцами, о чем был немедленно информирован генерал Гофман [440]. Все это Ленин проделал еще до того, как было принято формальное совместное решение большевистской и левоэсеровской фракций ВЦИКа. Но там, где Ленин смог обойти формальную сторону с левыми эсерами, он не смог сделать того же с немцами. Последние, не заинтересованные в приостановке успешного наступления, потребовали официального письменного документа; и Ленин ответил, что курьер находится в пути [441]. Германия приняла заявление к сведению, но наступления не прекратила.

Немцами были заняты в те дни несколько городов: 18 февраля — Двинск; 19-го — Минск; 20-го — Полоцк; 21-го — Режица и Орша; 22-го — Вольмар, Венден, Валк и Гапсаль; в ночь на 24-е — Псков и Юрьев; 25 февраля — Борисов и Ревель. Но самым удивительным было то, как немцы наступали: они действовали небольшими разрозненными отрядами в 100–200 человек, причем даже не регулярными частями, а сборными, из добровольцев. Из-за царившей у большевиков паники и слухов о приближении мифических германских войск города и станции оставлялись без боя еще до прибытия противника. Двинск, например, был взят немецким отрядом в 60 — 100 человек. Псков был занят небольшим отрядом немцев, приехавших на мотоциклах [442]. В Режице германский отряд был столь малочислен, что не смог занять телеграф, который работал еще целые сутки [443]. При слабости одной стороны и панике другой, русские все-таки кое-где оказывали сопротивление. Так, Нарва оборонялась до 4 марта [444].

Немцы не столько брали города, сколько объявляли занятыми оставленные в панике поспешно отступавшей русской армией местности. 22 февраля 1918 г. военный комиссар В.Н. Подбельский [445] сообщал с фронта по прямому проводу: «Проверенных новых сведений не имею, кроме того, что немцы, вообще говоря, продвигаются неукоснительно, ибо не встречают сопротивления» [446]. На Украине наступление шло в основном вдоль железнодорожных путей, принимая, по словам Гофмана, «темпы, впечатляющие даже военных» [447]. Кое-где немцы встречали сопротивление. Его оказывали, во-первых, войска советской Красной гвардии, наступавшие для занятия Украины, а во-вторых — чехословацкие части, бои с которыми были наиболее упорными [448]. Тем не менее 21 февраля немцы вошли в Киев [449].

19 февраля Ленин выступил с защитой тезисов о подписании мира на объединенном заседании большевистской и левоэсеровской фракций ВЦИКа с двухчасовой речью. Вероятно, он рассчитывал на победу. Но неожиданно для Ленина, как и для многих членов ЦК ПЛСР, большинство членов ВЦИКа высказалось против принятия германских условий мира. Протокол заседания ВЦИКа от 19 февраля «не сохранился», но на следующий день орган московской большевистской организации газета «Социал-демократ» поместила краткий отчет о заседании фракций. «Большинство стояло на той точке зрения, – писала газета, – что русская революция выдержит испытание; решено сопротивляться до последней возможности» [450].

Тогда Ленин 19 февраля собрал заседание Совнаркома, на котором были обсуждены «вопросы внешней политики в связи с наступлением, начатым Германией, и телеграммой», посланной Лениным в Берлин. Большинством голосов против двух Совнарком содержание ночной телеграммы Ленина, посланной преждевременно и вопреки воле ВЦИКа, одобрил [451]. А так как Ленин провел в свое время резолюцию, передающую в ведение СНК вопросы, связанные с заключением мира, все необходимые формальности были выполнены. На следующий день Троцкий подал в отставку. 20 февраля он писал Ленину: «Я считаю, что я «уплатил по векселю» — и притом без просрочки. Когда я отстаивал неподписание, я доказывал, что нужно, чтобы всем было ясно, что мы не можем не подписать: нужно немецкое наступление. Разумеется, сейчас положение острее, чем три нед[ели] тому назад. Но этот вопрос уже не исчерпывается формальной «уплатой по векселю», – и я его снова поднимать не буду. Я считаю, что мы вчера сделали ложный шаг. Но отстаивать дальше свою политику я не мог, имея против себя половину ЦК с Вами во главе. Я слагаю с себя звание ком[иссара] по иностр[анным] делам. Само собою разумеется, что с моей стороны исключена возможность каких бы то ни было шагов, которые могли бы нарушить единство наших действий» [452].

Вслед за этим Троцкий направил в Совнарком официальное прошение об отставке, которую мотивировал тем, что проводимая им политика «не дала тех результатов, которые многие из нас ожидали» [453].

Видимо, в связи с принятой ВЦИКом резолюцией не подписывать мирного договора и из-за большой вероятности того, что война все-таки начнется вновь, 19 февраля Совнарком поручил Военной комиссии в составе Крыленко, Подвойского, начальника Морского штаба Альфатера и комиссаров П.Е. Дыбенко [454] и Раскольникова изучить вопрос «о возможности организации обороны» и «ведения революционной войны, если революция будет поставлена перед этой необходимостью». Доклады, сделанные Крыленко и Альфатером, Совнарком заслушал в 9 вечера 20 февраля. В этот же день Петроград был объявлен на военном положении [455], а как действующий орган Совнаркома был создан Временный исполнительный комитет СНК во главе с Лениным. Иными словами, Совнарком лишался власти, и она передавалась теперь узкому кругу лиц, членам Совнаркома, «для создания непрерывности работы» в промежутками между заседаниями СНК — в составе Троцкого, Сталина, Ленина и двух левых эсеров: Прошьяна [456] и Карелина. Решение о создании этого нового органа не подлежало обнародованию и было принято с пометкой «Не публиковать» [457]. Временный исполком должен был принимать срочные решения в условиях военно-политического кризиса. Он сразу же издал несколько воззваний-прокламаций, из которых наиболее важным было обращение «Социалистическое отечество в опасности!», написанное Троцким и слегка скорректированное Лениным, которое тотчас же было послано телеграфом на места и вслед за этим опубликовано в газетах [458]. Тогда же Петросовет рассмотрел вопрос о возможной эвакуации города. А Московский комитет партии, который в случае оставления Петрограда становился столичным, 20 февраля подтвердил прежнее решение выступать против подписания мира, за революционную войну [459].

21 февраля был создан Комитет революционной обороны Петрограда. Он был образован Петроградским Советом из 15 человек, в том числе всего состава Чрезвычайного штаба Петроградского военного округа, одного представителя от комиссариата по военным делам, пяти членов ВЦИКа и двух пар представителей от партий большевиков и левых эсеров [460]. Из видных большевиков в комитет вошли Зиновьев, М.М. Лашевич [461], Володарский и С.И. Гусев [462], К.С. Еремеев [463], Подвойский и Урицкий [464]. Возглавил комитет Свердлов [465]. Чуть позже туда единогласно был кооптирован Радек [466]. Постановлением СНК было объявлено также об организации социалистической армии, поголовной мобилизации всех рабочих и об отправке всей буржуазии на рытье окопов под Петроградом [467]. На следующий день в «Правде» за подписью Крыленко было опубликовано воззвание о создании, в дополнение к мобилизованным, добровольческих частей Красной армии [468].

Из-за состоявшегося только что решения заключить мир с Германией и отставки Троцкого на заседании ЦК 22 февраля произошел фактический раскол большевистской партии. Бухарин вышел из состава ЦК и сложил с себя обязанности редактора «Правды». Группа в составе Ломова, Урицкого, Бубнова, В.М. Смирнова [469], И.Н. Стукова [470], М.Г. Бронского [471], В.Н. Яковлевой [472], А.П. Спунде [473], М.Н. Покровского и Г.Л. Пятакова подала в ЦК заявление о своем несогласии с решением ЦК обсуждать саму идею подписания мирного договора и оставила за собой право вести в партийных кругах агитацию против политики ЦК. Иоффе, Дзержинский и Крестинский также заявили о своем несогласии с решением ЦК заключить мир, но воздержались от присоединения к группе Бухарина, так как это значило расколоть партию, на что они идти не решались.

23 февраля в 10.30 утра немцы предъявили ультиматум, срок которого истекал через 48 часов. На заседании ЦК ультиматум огласил Свердлов. Советское правительство должно было согласиться на независимость Курляндии, Лифляндии и Эстляндии, Финляндии и Украины, с которой обязано было заключить мир; способствовать передаче Турции Анатолийских провинций, признать невыгодный для России русско-германский торговый договор 1904 г., дать Германии право наибольшего благоприятствования в торговле до 1925 г., предоставить право свободного и беспошлинного вывоза в Германию руды и другого сырья; отказаться от всякой агитации и пропаганды против Центральных держав и на оккупированных ими территориях. Договор должен был быть ратифицирован в течение двух недель [474]. Гофман считал, что ультиматум содержал все требования, какие только можно было выставить [475].

Ленин потребовал немедленного согласия на германские условия и заявил, что в противном случае уйдет в отставку. Тогда слово взял Троцкий: «Вести революционную войну при расколе в партии мы не можем… При создавшихся условиях наша партия не в силах руководить войной… Доводы В.И. [Ленина] далеко не убедительны; если мы имели бы единодушие, могли бы взять на себя задачу организации обороны, мы могли бы справиться с этим… если бы даже принуждены были сдать Питер и Москву. Мы бы держали весь мир в напряжении. Если мы подпишем сегодня германский ультиматум, то мы завтра же можем иметь новый ультиматум. Все формулировки построены так, чтобы дать возможность дальнейших ультиматумов… С точки зрения международной, можно было бы многое выиграть. Но нужно было бы максимальное единодушие; раз его нет, я на себя не возьму ответственность голосовать за войну» [476].

Вслед за Троцким отказались голосовать против Ленина еще два левых коммуниста: Дзержинский и Иоффе. Но Урицкий, Бухарин и Ломов твердо высказались против. Сталин первоначально не высказался за мир: «Можно не подписывать, но начать мирные переговоры». Ленин победил: Троцкий, Дзержинский, Крестинский и Иоффе — противники Брестского мира — воздержались при голосовании. Урицкий, Бухарин, Ломов и Бубнов голосовали против. Однако Е.Д. Стасова, Зиновьев, Сталин, Свердлов, Сокольников и Смилга поддержали Ленина. Семью голосами против четырех при четырех воздержавшихся германский ультиматум был принят. Вместе с тем ЦК единогласно принял решение «готовить немедленно революционную войну» [477]. Это была очередная словесная уступка Ленина.

Однако победа ленинского меньшинства при голосовании по столь важному вопросу повергла ЦК в еще большее смятение. Урицкий от своего имени и от имени членов ЦК Бухарина, Ломова, Бубнова, кандидата в члены ЦК Яковлевой, а также Пятакова и В.М. Смирнова заявил, что не желает нести ответственности за принятое меньшинством ЦК решение, поскольку воздержавшиеся члены ЦК были против заключения мира, и пригрозил отставкой всех указанных большевистских работников. Началась паника. Сталин сказал, что оставление оппозицией «постов есть зарез для партии». Троцкий — что он «голосовал бы иначе, если бы знал, что его воздержание поведет к уходу товарищей». Ленин соглашался теперь на «немую или открытую агитацию против подписания» — только чтобы не уходили с постов и пока что подписали мир [478]. Но левые коммунисты ушли, оговорив за собой право свободной агитации и защиту лозунга революционной войны, который развернули впоследствии на страницах печати, посвятив этому передовицы в московской газете «Социал-демократ», «Уральском рабочем» (статьи Е.А. Преображенского [479] и Г.И. Сафарова [480]), а несколько позже — в «Коммунисте», официальном органе левой оппозиции (статьи Бухарина, В.М. Смирнова, Радека и др.).

Объединенное заседание ЦК РСДРП(б) и ЦК ПЛСР было назначено на вечер 23 февраля. Протокол его числится в ненайденных, и о том, как проходило заседание, ничего не известно. Ряд сведений говорит за то, что большинство ПЛСР поддержало Троцкого [481]. Вопрос затем был передан на обсуждение фракций ВЦИКа, заседавших всю ночь с 23 на 24 февраля то порознь, то совместно. Заседание вел Свердлов. Большинством голосов фракция РСДРП(б) во ВЦИКе приняла резолюцию о согласии на германские условия мира. В 3 часа утра 24 февраля в большом зале Таврического дворца открылось заседание ВЦИКа. За ленинскую резолюцию в итоге голосует 116 человек, против — 85 (эсеры, меньшевики, анархисты, левые эсеры, левые коммунисты), 26 человек — левые эсеры, сторонники подписания мира [482] — воздерживаются [483]. В 5.25 утра заседание закрылось. Через полтора часа в Берлин, Вену, Софию и Константинополь передали сообщение Совнаркома о принятии германских условий и отправке в Брест-Литовск полномочной делегации [484]. Для передачи советского согласия в письменной форме из Петрограда в Брест отправился курьер. К 10 часам вечера германское главнокомандование Восточного фронта в ответ на радиограмму о принятии германских условий потребовало подписания мирного договора в течение трех дней с момента прибытия советской делегации в Брест [485].

24 февраля ушло на обсуждение того, кто войдет в состав делегации по заключению мира. Ехать никто не хотел. Иоффе отказывался. Зиновьев предлагал кандидатуру Сокольникова. Сокольников — Зиновьева. Все вместе — Иоффе. Иоффе оговаривал свою поездку сотнями «если», Сокольников грозил отставкой (если его пошлют). Ленин просил «товарищей не нервничать», указывая, что «может поехать товарищ Петровский [486] как народный комиссар». Ломов, В.М. Смирнов, Урицкий, Пятаков, Д.П. Боголепов [487] и Спунде подали заявление об уходе с занимаемых ими постов в Совнаркоме. Троцкий вспомнил, что еще пять дней назад подал заявление об уходе в отставку с поста наркома иностранных дел и теперь настаивал на ней. Зиновьев просил Троцкого «остаться до подписания мирного договора, ибо кризис еще не разрешился». Сталин иезуитски заявил, что он «ничего не предлагает, но говорит о той боли, которую он испытывает по отношению к товарищам. Его поражают быстрота и натиск их, когда они прекрасно знают, что их некем заменить, и ставит вопрос, зачем они это делают» [488]. В ответ на недоумение Урицкого по поводу выступления Сталина последний вновь взял слово, чтобы разъяснить, что «не делает ни тени упрека Троцкому, но оценивает момент как кризис власти».

На заседании разгорелась дискуссия в связи с официальным заявлением Троцкого об отставке с поста наркома иностранных дел, представленным Совнаркому еще 20 февраля. В заявлении Троцкого говорилось: «Так как политика, которую я проводил в отношении центр[альных] империй, не дала тех результатов, каких многие из нас ожидали от этой политики, то я настоящим слагаю с себя звание нар[одного] ком[иссара] по иностр[анным] делам. Свою работу в качестве председателя чрезвычайной продовольственной комиссии я намерен продолжать до тех пор, пока Сов[ет] Нар[одных] Ком[иссаров] не сочтет нужным сменить меня» [489].

Троцкий добавил, что «не хочет больше нести ответственности» за мирную политику НКИДа, но, не желая раскалывать партию, готов сделать заявление о сложении полномочий «в самой недемонстративной форме»; «текущую работу может вести Г.В. Чичерин, а политическое руководство должен взять Ленин». Зиновьев просил Троцкого «отложить уход на 2–3 дня». Сталин тоже просил «выждать пару дней». Ленин указал, что отставка Троцкого неприемлема. Споры возобновились, и Троцкий констатировал раскол: «В партии сейчас два очень резко отмежеванных друг от друга крыла. Если смотреть с точки зрения парламентской, то у нас есть две партии, и в смысле парламентском надо было бы меньшинству уступить, но у нас этого нет, так как у нас идет борьба групп. Мы не можем сдавать позиции левым эсерам» [490].

24 февраля в «Правде» появилась краткая статья Ленина «Несчастный мир», начинавшаяся словами: «Троцкий был прав, когда сказал: мир может быть трижды несчастным миром, но не может быть похабным, позорным, несчастным миром мир, завершающий эту «похабную войну» [491]. Ссылка на мнение Троцкого, который вроде бы оказался в опале, тем более апелляция к Троцкому в столь неуклюжем даже для не блиставшего стилем Ленина контексте была очень любопытна: Ленин в несвойственной ему манере пытался задобрить Троцкого, даже заискивал перед ним, давая и ему, и всем окружающим ясно и недвусмысленно понять, что этот деятель прочно остается в высшем партийном аппарате. Сохранение этого места подчеркивалось и тем, что именно Троцкому было поручено руководство ответственными делами, связанными с переносом столицы из Петрограда в Москву.

24 февраля после долгих споров подпись под Брестским договором согласился поставить Сокольников. Делегация выехала в ночь с 24 на 25 февраля. С Сокольниковым поехали Петровский, Чичерин, Карахан и Иоффе. Последнего удалось уговорить поехать в качестве консультанта, не несущего ответственности за подписание договора. 28 февраля советская делегация прибыла в Брест, чтобы узнать, что германское правительство идет в своих требованиях еще дальше. Немцы требовали теперь передачи Турции Карса, Ардагана и Батума (хотя в течение войны эти территории ни разу не занимались турецкими войсками) [492]. Сокольников пробовал было возражать, но Гофман дал понять, что какие-либо обсуждения ультиматума исключаются. Трехдневный срок, в течение которого должен был быть заключен мир, немцы определили с 11 часов утра 1 марта, когда должно было состояться первое официальное заседание в Бресте [493].

1 марта конференция действительно возобновила работу [494]. С обеих сторон в переговорах участвовали второстепенные лица. Министры иностранных дел Кюльман и Чернин, Великий визирь Турции Таалат-паша и премьер-министр Болгарии В. Радославов в это время находились на мирных переговорах в Бухаресте и в Брест прислали своих заместителей. От Германии договор должен был подписать посланник Розенберг. На первом же заседании он предложил советской делегации обсудить мирный договор, проект которого привез с собой [495]. Сокольников попросил зачитать весь проект и после прочтения объявил, что отказывается «от всякого его обсуждения, как совершенно бесполезного при создавшихся условиях» [496], тем более что уже грядет мировая пролетарская революция [497].

4. Средняя линия Ленина: передышка

Оппозиция сепаратному миру в партии и советском аппарате заставила Ленина изменить тактику. Он постепенно переместил акцент с «мира» на «передышку». Вместо мирного соглашения с Четверным союзом Ленин ратовал теперь за подписание ни к чему не обязывающего бумажного договора ради короткой, пусть хоть в два дня, паузы, необходимой для подготовки к революционной войне. При такой постановке вопроса Ленин почти стирал грань между собой и левыми коммунистами. Расхождение было теперь в сроках. Бухарин выступал за немедленную войну. Ленин — за войну после короткой передышки. Словосочетание «сепаратный мир» исчезло из лексикона Ленина. Но, голосуя за передышку, сторонники Ленина голосовали именно за сепаратный мир, не всегда это понимая.

Как и формула Троцкого «ни мира, ни войны», ленинская «передышка» была средней линией. Она позволяла, не отказываясь в принципе от лозунга революционной войны, оттягивать ее начало сколь угодно долгое время. Оставляя левым коммунистам надежду на скорое объявление войны, передышка в целом удовлетворяла сторонников подписания мира, прежде всего Ленина, так как давала возможность ратифицировать подписанный с Германией договор и, связывая мирным соглашением страны Четверного союза, оставляла советской стороне свободными руки для начала военных действий против Германии в любой удобный момент.

С точки зрения внешнеполитических задач советской власти формула передышки также оказалась более удобной, чем сепаратный мир. Подписывая мирный договор, большевики компрометировали себя и перед германскими социалистами, и перед Антантой, провоцируя последнюю на вмешательство. Передышка давала и тем и другим надежду на скорое возобновление войны между Россией и Германией. Негативной, с точки зрения Ленина, стороной были возникшие у Германии опасения того, что большевики не имеют серьезных намерений соблюдать мир. Но поскольку более выгодного мира не дало бы Германии никакое другое российское правительство, Ленин должен был справедливо рассудить, что Германия будет сохранять заинтересованность в Совнаркоме.

Что касается Антанты, то первоначальное намерение большевиков заключить сепаратный мир и разорвать таким образом союз с Англией и Францией казалось в 1918 г. актом беспрецедентного коварства. Не желая, с одной стороны, иметь дело с правительством «максималистов» в России, не веря в его способность удержаться у власти, Антанта, с другой стороны, пыталась поддерживать контакты с советской властью хотя бы на неофициальном уровне с целью убедить советское правительство сначала не подписывать, а после подписания — не ратифицировать мирного договора. В глазах Антанты Ленин, проехавший через Германию в запломбированном вагоне, получавший от немцев деньги (в чем, по крайней мере, были убеждены в Англии и Франции), был конечно же ставленником германского правительства, если не прямым его агентом. Именно так англичане с французами объясняли его прогерманскую политику сепаратного мира.

Очевидно, что формула Троцкого «ни мира, ни войны» не отделяла Россию от Антанты столь категорично, как ленинское мирное соглашение с Германией, поскольку Троцкий не заключал с Четверным союзом мира. В этом смысле позиция Троцкого была много мудрее ленинской. Ленин, подписывая мир, толкал Антанту на войну с Россией. Троцкий пытался сохранить баланс между двумя враждебными лагерями. После 3 марта, однако, удержаться на этой линии было крайне трудно. Ленинская передышка, не избавив Россию от германской оккупации, создавала реальную угрозу интервенции Англии, Франции, Японии и США. Можно понять причины, по которым Ленин, казалось бы, и здесь выбрал самый рискованный для революции (и наименее опасный для себя) вариант. Немцы требовали территорий. Но они не требовали ухода Ленина от власти, наоборот — были заинтересованы в Ленине, так как понимали, что лучшего союзника в деле сепаратного мира не получат. Антанту же не интересовали территории. Она должна была сохранить действующим Восточный фронт. В союзе с Германией Ленин удерживал власть. В союзе с Антантой он терял ее безусловно, как сторонник ориентации на Германию.

Брест-Литовский договор мог войти в силу только после ратификации его тремя инстанциями: партийными съездами, съездом Советов и германским рейхстагом. В распоряжении сторонников и противников мира оставалось, таким образом, две недели (оговоренные немцами как предельный срок ратификации). Ленин ранее всего попробовал добиться отмены резолюции Московского областного бюро партии о недоверии ЦК. Случай для этого представился на Московской общегородской конференции РСДРП(б), созванной вскоре после заключения мира, в ночь с 4 на 5 марта [498]. В докладах участников конференции были представлены все три точки зрения: Ленина, Троцкого и Бухарина. Ленинскую позицию защищали Зиновьев и Свердлов. От имени левых коммунистов выступил В.В. Оболенский (Осинский) [499], предложивший конференции подтвердить резолюцию о недоверии ЦК. Левые коммунисты потерпели поражение: за резолюцию Осинского голосовало только 5 человек; 65 делегатов конференции одобрили резолюцию, выражавшую доверие ЦК, и высказались за сохранение во что бы то ни стало единства партии [500]. Однако в самом важном для Ленина вопросе победил Троцкий: большинство участников конференции, 46 человек, проголосовало против подписания мирного договора (резолюция Покровского).

Сам Троцкий в те дни не остановился на достигнутом и пробовал найти «лучшую, чем мир» альтернативу, так как боялся, что в конечном итоге Антанта договорится со странами Четверного союза и мир на Западном фронте «будет построен на костях русской революции» [501]. Чтобы такого сговора не произошло, нужно было балансировать между Германией и Антантой, шантажируя Германию победой сторонников войны (левых коммунистов) и оставляя Антанте надежду на переориентацию советской внешней политики с прогерманской на проантантовскую. Антанта готова была сделать первый шаг. 19 февраля, вскоре после начала германского наступления, французский посол в России Нуланс позвонил Троцкому в НКИД и сообщил, что Франция могла бы помочь советскому правительству деньгами и иными средствами, если последнее пожелает оказать сопротивление немцам [502].

Разумеется, это был не первый контакт французского дипломата с советским правительством. После возвращения Троцкого с переговоров в конце января, когда постановления о разрыве переговоров с Германией были приняты Петроградским и Московским Советами, Нуланс предложил советскому правительству поддержку союзников на тот случай, если сепаратный мир не будет заключен [503]. Теперь, в феврале, с аналогичным предложением обратились к советскому правительству еще и англичане. Переговоры с представителями Антанты повел Троцкий [504] и дал понять, что в случае оказания союзниками помощи сможет провести через Совнарком решение о возобновлении военных действий, рано или поздно все равно неизбежных [505].

В ЦК РСДРП(б) предложения английского и французского представителей обсуждались на заседании 22 февраля. Троцкий заявил, что в случае революционной войны поддержку Антанты нужно использовать. Зачитанная им резолюция признавала возможной закупку у англичан и французов вооружения, обмундирования и продовольствия для революционной армии и была одобрена шестью голосами против пяти. За нее голосовали Свердлов, Дзержинский, Иоффе, Сокольников, Троцкий и Смилга. Бухарин, Ломов, Бубнов, Крестинский и Урицкий были против. Первых интересовало возобновление войны с Германией. Вторых — бескомпромиссность русской революции и отказ от каких бы то ни было соглашений с буржуазными правительствами. Ленин на заседании не присутствовал (видимо, не считая его важным), но прислал циничную записку: «Прошу присоединить мой голос за взятие картошки и оружия у разбойников англо-французского империализма». На следующий день решение ЦК было одобрено в Совнаркоме, постановившем оружие, обмундирование и продовольствие у англичан и французов в случае ведения революционной войны против Германии «приобретать» [506].

В течение последующих дней Ленин, как председатель СНК, и Троцкий, как нарком иностранных дел (его отставка была отложена), неоднократно встречались с неофициальными представителями Антанты в Советской России. Так, 26 февраля Ленин беседовал с неофициальным представителем США, руководителем миссии американского Красного Креста в России, полковником Р. Робинсом, пришедшим к нему перед отъездом посольства в Вологду; 27 февраля — говорил с представителем французской военной миссии графом де Люберсаком о возможности использования французской военно-технической помощи в деле борьбы с Германией, а 29 февраля виделся с Локкартом и имел с ним продолжительную беседу [507]. В каком же случае соглашался Ленин воевать с Германией? Только в одном: если немцы откажутся от ставки на ленинское правительство и попытаются создать новое. В этом случае Ленин готов был разорвать мир и воевать до конца [508].

Видимо, иными соображениями руководствовался Троцкий. Он понимал, что для ускорения революции в Германии выгоднее в блоке с Антантой воевать с немцами. 4 марта Троцкий встретился с Робинсом и предложил ему «помешать ратификации Брестского мира», воздействуя на правительство США в смысле оказания военной помощи Советам. На это Робинс нашел то возражение, что трудно помешать ратификации мирного договора, когда за нее стоит глава советского правительства Ленин. «Вы ошибаетесь, – ответил, по воспоминаниям Робинса, Троцкий, – Ленин понимает, что угроза германского наступления столь велика, что если бы он смог достигнуть экономического сотрудничества и получить военную помощь от союзников, то он отказался бы от Брестского мира, отдал бы в случае необходимости Москву и Петроград, отошел к Екатеринбургу, создал бы фронт на Урале и сражался бы с помощью союзников против Германии» [509].

Очевидно, что Троцкий либо вводил в заблуждение Робинса, либо заблуждался сам. Немцы наступали, а Ленин отстаивал брестскую передышку. Антанта предлагала помощь, а Ленин и не думал сражаться с союзниками против Германии. Странно было бы предполагать, что Ленин и советское правительство разорвут договор в ответ на обещание американского правительства помогать большевикам. Помощь Антанты не могла бы проявиться быстро. При недоверии Советов ко всем «империалистическим» правительствам и невозможности для Антанты предоставить большевикам реальные гарантии долгосрочной помощи, сотрудничество двух сторон в деле борьбы с Германией наладить было трудно. При разности целей Ленина и Антанты и учитывая, что германская оккупация была фактом, менять ориентацию для Ленина было слишком рискованным. Он мог не получить реальной поддержки от Антанты, потеряв при этом расположение немцев. Переориентация советского правительства произошла бы по воле Ленина, если бы немцы попытались организовать антибольшевистский переворот, и против воли Ленина, если бы партийный и советский съезд отказались ратифицировать Брестский договор между Германией и Россией. Именно к этой возможности готовились Троцкий и Ленин, каждый по-своему, прощупывая почву в переговорах с Антантой.

Утром 5 марта состоялась встреча Троцкого с Локкартом и Робинсом, последняя их встреча перед открытием VII съезда партии, на котором большевики должны были ратифицировать договор и передать его для окончательной ратификации съезду Советов. Локкарт, со слов Троцкого, указывал в своей депеше в Лондон, что на предстоящем съезде партии, вероятно, будет провозглашена война или будет принята такая декларация, которая сделает эту войну неизбежной. Локкарт считал, что в этом случае советское правительство само пригласит США и Англию в районы Владивостока и Архангельска [510].

Результатом встречи стала нота советского правительства от 5 марта к державам Антанты [511], написанная Троцким [512] без ведома Ленина и переданная вопреки его воле. Содержание ноты противоречило всему тому, к чему Ленин так страстно стремился: нота санкционировала замену германской оккупации антантовской и давала план взаимодействия Советов и Антанты в случае отказа съездов ратифицировать мир.

На Локкарта нота произвела ошеломляющее впечатление. «Уполномочьте меня информировать Ленина, что вопрос о японской интервенции урегулирован… что мы готовы поддержать большевиков постольку, поскольку они будут противостоять Германии, что мы склоняемся к его условиям как к лучшему варианту, при котором эта помощь может быть оказана, – писал он в донесении в Лондон 5 марта. — Платой за это будет большая вероятность того, что [Германии] будет объявлена война» [513]. Но правительство Великобритании на донесение Локкарта реагировало сдержанно и не сочло возможным отвечать на советскую ноту. Французы тоже молчали [514].

Ленин всегда ясно видел взаимосвязь мелочей в революции и готов был драться за каждое ее мгновение. Видимо, это и отличало его от Троцкого, извечно стремившегося к недостигаемому горизонту и не ставившего перед собой задачи дня. Такой целью для Ленина в марте 1918 г. была ратификация Брестского договора на предстоящем VII партийном съезде. К этому времени большевистская партия фактически раскололась на две. Самым ярким проявлением этого раскола стало издание левыми коммунистами собственной газеты «Коммунист», начавшей выходить 5 марта под редакцией Бухарина, Радека и Урицкого как орган Петербургского комитета и Петербургского окружного комитета РСДРП(б). Ленин пробовал противостоять левым, в основном через «Правду». Так, перед открытием съезда, 6 марта, он опубликовал статью «Серьезный урок и серьезная ответственность», не казавшуюся убедительной. Основная ее мысль сводилась к тому, что «с 3 марта, когда в 1 час дня прекращены были германцами военные действия, и до 5 марта 7 час. вечера», когда Ленин писал статью, советская власть имеет передышку, которой она уже с успехом воспользовалась [515]. Такой аргумент мог вызвать только улыбку. Говорить о прекращении военных действий со стороны Германии было преждевременно. Кроме того, было очевидно, что за два дня никаких мероприятий по охране государства провести нельзя.

6 марта в 8.45 вечера, вскоре после объединенного заседания Президиума ВЦИКа и СНК, на котором с отчетом мирной делегации выступил Сокольников, VII экстренный съезд партии, созванный специально для ратификации мирного договора с Германией, открылся в Таврическом дворце. Съезд не был представительным. В его выборах могли принять участие только члены партии, состоявшие в ней более трех месяцев, то есть вступившие в РСДРП (б) до Октябрьского переворота. Кроме того, делегатов съехалось мало. Даже 5 марта не было ясно, откроется съезд или нет, будет ли он правомочным. Свердлов на предварительном совещании признал, что «это конференция, совещание, но не съезд» [516]. И поскольку такой съезд никак нельзя было назвать очередным, он получил титул экстренного.

Собирался он в страшной спешке. Нет точных данных о числе делегатов, можно предположить, что в нем участвовало 47 делегатов с решающим голосом и 59 с совещательным, формально представлявшие 169 200 членов РКП(б). Всего же, по данным непроверенным и неточным, в партии большевиков насчитывалось в то время до 300 тысяч членов, не так много, если учесть, что к моменту созыва VI съезда в июле 1917 г., когда партия еще не была правящей, в ее рядах числилось около 240 тысяч, причем численность партии с апреля по июль 1917 г. возросла в три раза. Теперь же Ларин вынужден был указать, что «многие организации фактически за последнее время не выросли». А Свердлов, выступивший на VII съезде с отчетом ЦК, обратил внимание партийного актива еще на два прискорбных обстоятельства: «членские взносы поступали крайне неаккуратно», а тираж «Правды» упал с 220 тысяч в октябре 1917 г. до 85 тысяч, причем распространялась она фактически только в Петрограде и окрестностях [517].

7 марта в 12 часов дня с первым докладом съезда — о Брестском мире — выступил Ленин, попытавшийся убедить делегатов в необходимости ратифицировать соглашение. Поистине удивительным можно считать тот факт, что текст договора держался в тайне и делегатам съезда сообщен не был. Между тем за знакомым сегодня каждому Брестским мирным договором стояли условия более тяжкие, чем Версальские. В смысле территориальных изменений Брест-Литовское соглашение предусматривало очищение Россией провинций Восточной Анатолии, Ардаганского, Карсского и Батумского округов «и их упорядоченное возвращение Турции»; заключение немедленного мира с Украинской народной республикой и признание мирного договора между Украиной и странами Четверного союза. Фактически это означало передачу Украины, из которой должны были быть выведены все русские и красногвардейские части, под контроль Германии. Эстляндия и Лифляндия также очищались от русских войск и Красной гвардии. Восточная граница Эстляндии проходила теперь примерно по реке Нарве. Восточная граница Лифляндии — через Чудское и Псковское озера. Финляндия и Аландские острова тоже освобождались от русских войск и Красной гвардии, а финские порты — от русского флота и военно-морских сил [518].

На отторгнутых территориях общей площадью 780 тысяч квадратных километров с населением 56 миллионов человек (треть населения Российской империи) до революции находилось 27 % обрабатываемой в стране земли, 26 % всей железнодорожной сети, 33 % текстильной промышленности, выплавлялось 73 % железа и стали, добывалось 89 % каменного угля, находилось 90 % сахарной промышленности, 918 текстильных фабрик, 574 пивоваренных завода, 133 табачные фабрики, 1685 винокуренных заводов, 244 химических предприятия, 615 целлюлозных фабрик, 1073 машиностроительных завода и, главное, 40 % промышленных рабочих, которые уходили теперь «под иго капитала». Очевидно, что без всего этого нельзя было «построить социалистического хозяйства» [519] (ради чего заключалась брестская передышка). Ленин сравнил этот мирный договор с Тильзитским: по Тильзитскому миру Пруссия лишилась примерно половины своей территории и 50 % населения. Россия — лишь трети. Но в абсолютных цифрах территориальные и людские потери были несравнимы. Территория России была теперь меньше, чем в допетровскую эпоху.

Именно этот договор и стал защищать Ленин. Он зачитывал свой доклад, как классический сторонник мировой революции, говоря прежде всего о надежде на революцию в Германии и о принципиальной невозможности сосуществования социалистических и капиталистических государств. По существу, Ленин солидаризировался с левыми коммунистами по всем основным пунктам: приветствовал революционную войну, партизанскую борьбу, мировую революцию, признавал, что война с Германией неизбежна, что Петроград и Москву, скорее всего, придется отдать немцам, подготавливающимся для очередного прыжка, что передышка всего-то может продлиться день. Но левые коммунисты из этого выводили, что следует объявлять революционную войну. Ленин же считал, что передышка, пусть и в один день, стоит трети России и, что более существенно, отхода от революционных догм. В этом левые коммунисты никак не могли сойтись с Лениным.

С ответной речью выступил Бухарин. Он сказал, что русская революция будет либо «спасена международной революцией, либо погибнет под ударами международного капитала». О мирном сосуществовании поэтому говорить не приходится. Выгоды от мирного договора с Германией иллюзорны. Прежде чем подписывать договор, нужно понимать, зачем нужна предлагаемая Лениным передышка. Ленин утверждает, что она «нужна для упорядочения железных дорог», для организации экономики и «налаживания того самого советского аппарата», который «не могли наладить в течение четырех месяцев».

Бухарин считал, что, «если бы была возможность такой передышки», левые коммунисты согласились бы заключить мир. Но если передышка берется только на несколько дней, то «овчинка выделки не стоит», потому что в несколько дней разрешить те задачи, которые перечислил Ленин, нельзя: на это требуется минимум несколько месяцев, а такого срока не предоставит ни Гофман, ни Либкнехт. «Чем дальше неприятель будет продвигаться вглубь России, тем в более невыгодные для него условия он будет попадать». «Возможна ли теперь вообще война? — спрашивал Бухарин. — Нужно решить, возможна ли она объективно или нет». Если возможна и если она все равно начнется «через два-три дня», для чего покупать «такой ценой этот договор», наносящий неисчислимый вред и шельмующий советскую власть «в глазах всего мирового пролетариата»? [520]

В ответ Ленин признал, что «на девять десятых» согласен с Бухариным, что большевики маневрируют «в интересах революционной войны» и в этих пунктах имеется «согласие обеих частей партии», а спор только о том, «продолжать ли без всякой передышки войну или нет». Ленин указал также, что Бухарин напрасно пугается подписи под договором, который, мол, можно разорвать в любой момент: «Никогда в войне формальными соображениями связывать себя нельзя», «договор есть средство собирать силы». «Революционная война придет, тут у нас разногласий нет». Но пока что пригрозил отставкой в случае отказа съезда ратифицировать передышку [521].

В прениях по докладам Ленина и Бухарина выступил Урицкий, сказавший, что Ленин «в правоте своей позиции» не убедил. Можно было бы добиваться продолжительной передышки. Но «успокоиться на передышке в два-три дня», которая «ничего не даст, а угрожает разрушить оставшиеся железные дороги и ту небольшую армию», которую только что начали создавать, – это значит согласиться на «никому не нужную, бесполезную и вредную передышку с тем, чтобы на другой день, при гораздо более скверных условиях», возобновлять войну, отступая «до бесконечности», вплоть до Урала, эвакуируя «не только Петроград, но и Москву», поскольку, как всякому очевидно, «общее положение может значительно ухудшиться». Урицкий не согласился и с ленинским сравнением Брестского мира с Тильзитским. «Не немецкий рабочий класс заключал мир в Тильзите, – сказал он, – подписала его другая сторона. Немцам пришлось принять его как совершившийся факт». Урицкий предложил поэтому «отказаться от ратификации договора», хотя и понимал, что разрыв с Германией «принесет вначале на поле брани целый ряд поражений», которые, впрочем, «могут гораздо больше содействовать развязке социалистической революции в Западной Европе», чем «похабный мир» Ленина [522].

Бубнов указал, что в момент, когда «уже назрел революционный кризис в Западной Европе» и «международная революция готовится перейти в самую острую, самую развернутую форму гражданской войны, согласие заключить мир» наносит непоправимый «удар делу международного пролетариата», перед которым в настоящее время «встала задача развития гражданской войны в международном масштабе», задача «не фантастическая, а вполне реальная». В этом и заключается содержание лозунга «революционная война». Ленин же с левых позиций октября 1917 г. перешел на правые и ссылается теперь на то, что «массы воевать не хотят, крестьянство хочет мира». «С каких это пор мы ставим вопрос так, как ставит его сейчас тов. Ленин?» — спрашивал Бубнов, намекая на лицемерие Ленина [523].

Точку зрения сторонников передышки подверг критике Радек. Он назвал политику Ленина невозможной и неприемлемой, указав, что большевики никогда не надеялись на то, что «немецкий империализм оставит нас в покое». Наоборот, все исходили из неизбежности войны с Германией и поэтому «стояли на точке зрения демонстративной политики мира, политики возбуждения масс в Европе». Такая политика советского правительства «вызвала всеобщую забастовку в Германии» и «стачки в Австрии». Даже сейчас, после совершившегося германского наступления, Радек считал, что противники подписания мира были правы, когда утверждали, будто «крупных сил у немцев нет» и немцы готовы пойти на соглашение «без заключения формального мира» (о чем писала германская пресса). Радек сказал, что планы объявления партизанской войны против германских оккупационных войск не были фразой и, если бы большевики оставили Петроград и отступили в глубь страны, они сумели бы «создать новые военные кадры» за три месяца, в течение которых немцы не смогли бы продвигаться в глубь России «ввиду международного положения, ввиду положения дел на Западе» [524].

Выступивший против подписания мира и за революционную войну Рязанов фактически обвинил Ленина в измене. Эвакуация Петрограда возможна как эвакуация учреждений, сказал он. «Всякая попытка сдать этот Питер без сопротивления, подписав и ратифицировав этот мир», была бы «неизбежной изменой по отношению к русскому пролетариату», поскольку «провоцировала бы немцев на дальнейшее наступление». Ленин, – продолжал Рязанов, – готов отдать «Питер, Москву, Урал, он не боится пойти во Владивосток, если японцы его примут», готов отступать и отступать; «этому отступлению есть предел». Противник заключения мира A.M. Коллонтай указала, что никакого мира не будет, даже если договор ратифицируют; Брестское соглашение останется на бумаге. Доказательством этому служит тот факт, что после подписания перемирия война все равно продолжается. Коллонтай считала, что возможности для передышки нет, что мир с Германией невероятен, что создавшуюся ситуацию следует использовать для формирования «интернациональной революционной армии» и, если советская власть в России падет, знамя коммунизма «поднимут другие» [525].

Троцкий изложил на съезде «третью позицию» — ни мира, ни войны. Он признал, что шансов победить больше «не на той стороне, на которой стоит» Ленин, и указал, что переговоры с Германией преследовали прежде всего цели пропаганды. Если бы действительно нужно было заключать мир, то не стоило оттягивать соглашения, а надо было подписывать договор в ноябре, когда немцы пошли на наиболее выгодные для советского правительства условия. Троцкий подтвердил, что не верил в способность Германии наступать, но при этом считал, что возможность «подписать мир, хотя бы и в худших условиях» всегда будет. Троцкий отвел довод о том, что немцы в случае отказа советского правительства ратифицировать мирный договор захватят Петроград, и сослался на свой разговор с Лениным. Даже Ленин считал, указывал Троцкий, что «факт взятия Петрограда подействовал бы слишком революционизирующим образом на германских рабочих». «Все зависит от скорости пробуждения европейской революции» [526], – заключил Троцкий, но не высказался против ратификации мирного договора: «Я не буду предлагать вам не ратифицировать его», добавив, однако, что «есть известный предел», дальше которого большевики идти не могут, так как «это уже будет предательством в полном смысле слова». Этот предел — подпись советского правительства под мирным договором с Украинской радой [527]. И поскольку содержание Брестского договора делегатам съезда известно не было, никто не поправил Троцкого, что заключение мира с Украинской республикой предусматривается Брестским соглашением, под которым уже стоит подпись советского правительства и которое должен ратифицировать слушающий Троцкого съезд [528].

Возвращаясь к итоговому голосованию в ЦК по вопросу о подписании мира, где победила точка зрения Ленина, Троцкий сказал, что воздержался тогда от голосования и не выступил против, поскольку не считал «решающим для судеб революции то или другое отношение к этому вопросу». Если Троцкий был искренен, то сказанное лучше всего подтверждает его неспособность придавать значение мелочам в революции и бороться за них с упорством Ленина. По словам Иоффе, Троцкому всегда не хватало «ленинской непреклонности, неуступчивости», «готовности остаться хоть одному на признаваемом им правильном пути в предвидении будущего большинства». А именно в этом, считал Иоффе, был «секрет побед» Ленина. Троцкий слишком часто отказывался от собственной позиции ради компромисса [529].

В ответном слове Ленин уделил много внимания тактике Троцкого на переговорах в Бресте и пытался представить ситуацию так, что Троцкий не выполнил имевшуюся между ними договоренность. Собственно, именно эти слова Ленина и легли в основу мифа о «предательстве» Троцкого в Бресте. Ленин сказал: «В его деятельности нужно различать две стороны: когда он начал переговоры в Бресте, великолепно использовав их для агитации, мы все были согласны с тов. Троцким. Он цитировал часть разговора со мной, но я добавлю, что между нами было условлено, что мы держимся до ультиматума немцев, после ультиматума мы сдаем… Тактика Троцкого, поскольку она шла на затягивание, была верна; неверной она стала, когда было объявлено состояние войны прекращенным и мир не был подписан. Я предложил совершенно определенно мир подписать» [530].

Однако Ленин очевидным образом лгал. Директивного указания подписать мирный договор он Троцкому не давал, и таких документов в распоряжение историков предоставлено никогда не было. Все официальные решения отражены в протоколах ЦК. Речь могла, таким образом, идти только о частных неформальных беседах между председателем Совнаркома и наркомом иностранных дел. Слова Ленина не остались не замеченными другими делегатами съезда, указавшими, что Троцкий действовал в Бресте в соответствии с решениями ЦК большевистской партии. Так, Зиновьев указал, что Троцкий «действовал по постановлению правомочного большинства ЦК. Никто [этого] не оспаривал». Ломов подтвердил, что линия Троцкого «была линия Центрального комитета» [531]. Даже Свердлов — сторонник ратификации мира — попытался реабилитировать Троцкого после выдвинутых Лениным обвинений в нарушении инструкций ЦК: «Все мы одинаково стояли за то, что нужно затягивать переговоры до последнего момента… Все мы отстаивали как раз ту позицию, которую вела вначале наша Брестская делегация во главе с тов. Троцким… Так что все упреки, что Центральный комитет вел неправильную политику, не соответствуют действительности. Мы и до сих пор говорим, что при известных условиях нам революционную войну придется неизбежно вести» [532].

При поименном голосовании за ленинскую резолюцию высказалось 30 человек, против — 12. Четверо воздержалось. За резолюцию левых коммунистов голосовало 9 человек, против — 28. Но резолюция Ленина, получившая большинство, о заключении мира не упоминала, а оговаривала передышку для подготовки к революционной войне. Публиковать такую резолюцию было совершенно невозможно, поскольку немцами она была бы воспринята как расторжение мирного договора. Поэтому Ленин настоял на принятии съездом поправки: «Настоящая резолюция не публикуется в печати, а сообщается только о ратификации договора». Ленину важно было подписать мирный договор и добиться его ратификации. Во всем остальном он готов был уступить левым коммунистам.

Считая критику Ленина в отношении Троцкого несправедливой, Крестинский предложил съезду принять резолюцию с одобрением деятельности Троцкого на переговорах. Утверждена она не была. И Троцкий, сочтя себя оскорбленным, заявил, что отказывается от каких-либо постов в правительстве. Ленину удалось тогда убедить Троцкого не делать ультимативных заявлений, а при выборах нового состава ЦК (на этом съезде партия была переименована из Социал-демократической в Коммунистическую — РКП(б), Троцкий, как и Ленин, получил максимум голосов — 34 [533] и сохранил позицию если не первого, то по крайней мере второго по влиятельности в ЦК члена.

Уже 4 марта, то есть на следующий день после подписания мирного договора в Бресте, из-за считавшегося неизбежным германского наступления на Петроград большевики приняли решение о переносе столицы в Москву и срочной эвакуации правительства. На эту тему на заседании Совнаркома Троцкий выступил с докладом «Об учреждении Центральной коллегии по эвакуации и разгрузке Петрограда» [534] — так весьма туманно формулировался вопрос о предстоящем переносе столицы. По соображениям безопасности правительство эвакуировалось тайно и не одновременно. 9 марта выехал в Москву Свердлов, прибывший туда 10-го. 11 марта с поездом Совнаркома в Москву прибыл Ленин, через неделю-полторы — Троцкий. В пути правительственные поезда охраняли латышские стрелки. Первоначально в Москве правительство поселилось в гостинице «Националь», ставшей «1-м домом Советов». («Метрополь», в котором также расселились члены правительства, стал «2-м домом Советов».) 12 марта в «Правде» появилось следующее обращение: «Граждане Петрограда! Совет Народных Комиссаров, Центр[альный] Исп[олнительный] Комитет выехали в Москву на Всероссийский Съезд Советов. Уже сейчас можно почти с полной уверенностью сказать, что на этом съезде будет решено перенести временно столицу из Петрограда в Москву. Этого требуют интересы всей страны. Германские империалисты, навязав нам свой аннексионный мир, остаются смертельными врагами Советской власти. Сейчас они открывают поход против революционной Финляндии. При этих условиях Совету народных комиссаров невозможно больше оставаться и работать в Петрограде на расстоянии двухдневного перехода от расположения германских войск. Председатель Петр[оградского] револ[юционного] комиссариата Л. Троцкий» [535].

Троцкий уже не подписывался «нарком иностранных дел», и не случайно: на следующий день, 13 марта, за день до начала работы съезда Советов, СНК удовлетворил просьбу Троцкого об отставке с поста наркома иностранных дел: «Товарища Троцкого согласно его ходатайства освободить от должности народного комиссара по иностранным делам. Временным заместителем народного комиссара по иностранным делам назначить товарища Чичерина» [536].

14 марта открылся съезд Советов. Как и VII партийный съезд, он не был представительным и получил название Чрезвычайного. Впервые специально для делегатов съезда был отпечатан текст Брест-Литовского мирного договора в количестве 1000 экземпляров. Это давало в руки противников заключения мира, особенно из числа не большевиков, серьезное оружие: впервые делегаты могли узнать о том, какой именно договор они должны ратифицировать.

На съезде Советов присутствовало 1172 делегата, в том числе 814 большевиков и 238 левых эсеров [537]. Последние поддержали формулу Троцкого. К ним присоединились эсеры и меньшевики, зачитавшие резолюцию с требованием отклонить германские условия, создать «всенародное ополчение», выразить недоверие Совнаркому и передать власть Учредительному собранию. Мартов потребовал также назначения «следственной комиссии для выяснения обстоятельств, при которых был отдан приказ о демобилизации армии в то время, как армия могла еще сопротивляться». «Где слова Троцкого о священной войне? — спрашивал Мартов. — Троцкий так недавно сказал: «Если Германия откажется от заключения демократического мира, то мы объявим ей священную войну». «Где эта война?» [538] Однако, несмотря на несогласие меньшевиков, эсеров, анархистов-коммунистов и левых эсеров, Брест-Литовский мирный договор был ратифицирован большинством в 784 голоса против 261 при 115 воздержавшихся. В конце концов Ленин добился своего. Оставалось только поверить Ленину и использовать обещанную им передышку для разжигания мировой революции. А для этого во всех случаях нужна была новая, сильная, революционная армия. Задачу ее создания возложили на плечи Троцкого.

Глава 3 Строительство новой армии

1. Наркомвоенмор

Изначально Троцкий занимал две должности. Одна из них была очень неопределенной — она именовалась: председатель Военно-революционного комиссариата при Петроградском Совете или председатель Петроградского революционного комиссариата (в документах встречаются оба варианта). Именно в этом качестве Троцкий написал обращение к гражданам Петрограда о перенесении столицы в Москву. Свой питерский пост Троцкий занимал всего лишь несколько дней, но успел опубликовать жесткие заявления, выступая, в частности, против излишнего вмешательства политических комиссаров в дела военных [539], что явилось прелюдией, но весьма показательной, к тому курсу, который он будет последовательно проводить в следующие годы.

Когда Троцкий был питерским военным комиссаром, о нем рассказал Михаил Кольцов [540], в то время независимый киевский журналист, а много позже один из наиболее ярых и даже злобных проводников сталинистского курса, сам ставший одной из жертв сталинщины. В статье «Красный Китяж [541]. Троцкий» Кольцов описал свои впечатления от поездки в Петроград и посещения Смольного: «Он пришел извне, снаружи. Пришел к революции, а не вышел из нее. Не русский и не иностранец. Как будто еврей, но нет — кажется, не еврей. Со своего лица, резко семитического, он смел все национальное, все личное, свое. В умных, злых еврейских глазах посеял пустоту. От курчавой бородки остался только один мефистофельский клок — старый знак международных авантюристов… Он космополит. Он играет в общечеловечность. В этом его выигрыш. Русским людям чужд интернационализм. Во всей русской литературе нет ни одного героя-интернационалиста. И десятки космополитов — людей без отечества».

Кольцов писал, что солдаты любили Троцкого, его глаза. Его голос — «пронзительный, скрипучий, скребущий гвоздем по стеклу. Когда Троцкий говорит, это вулкан, изрыгающий ледяные глыбы» [542].

Почти одновременно с занятием Троцким военного поста в Петрограде Совнарком принял постановление о назначении Троцкого председателем Высшего военного совета и наркомом по военным делам [543]. В день, когда Троцкий формально был снят с поста наркома иностранных дел, 13 марта 1918 г., Совнарком принял решение «Подвойского согласно его ходатайству от должности народного комиссара по военным делам освободить. Народным комиссаром по военным делам назначить тов. Троцкого. Должность главнокомандующего согласно предложению, сделанному товарищем Крыленко Совету Народных Комиссаров, упраздняется» [544].

Приступив 17 марта к исполнению совершенно новых для него, до этого сугубо штатского человека, военных обязанностей, Троцкий столкнулся с катастрофическим положением в армии, для деморализации которой большевики вплоть до марта делали все, что могли. Благодаря главным образом именно большевистской пропаганде Вооруженные силы России существовали только на бумаге. Царские армия и флот полностью распались. Народный комиссариат по военным делам, образованный после Октябрьского переворота, практически не функционировал. Между тремя наркомами, вошедшими непосредственно после Октябрьского переворота в Комитет по военным и морским делам (Антоновым-Овсеенко, Дыбенко и Крыленко), шла острая борьба за первенство. Никто из них не обладал серьезным военным образованием; занимались они в основном политическими спорами и интригами; аппарат военного управления отсутствовал, так же как отсутствовало единство взглядов относительно того, как должна формироваться армия [545]. Когда началось немецкое наступление, дошло до того, что американские представители предложили Крыленко по 100 рублей за каждого солдата, которого можно было бы выставить против немцев [546], но таковых не нашлось.

23 декабря 1917 г. была образована Всероссийская коллегия по организации Красной армии. В Петрограде началось формирование добровольческих военных отрядов из лиц, рекомендованных общественными организациями. 15 января 1918 г. Совнарком принял Декрет о приеме в армию на добровольных началах, хотя несоответствие добровольческого принципа формирования армии и задач, стоявших перед ней в условиях разгоравшейся Гражданской войны, было очевидно.

Еще в ноябре 1917 г. Троцкий стал вмешиваться в дела военного ведомства, выступив 19 ноября на заседании Совнаркома с требованием провести «самую энергичную чистку» Военного министерства, что и было сделано. Предполагалось даже ввести Троцкого в состав коллегии по управлению Военным министерством вместе с М.Т. Елизаровым (мужем сестры Ленина Марии Ильиничны) и В.Р. Менжинским [547]. Но это решение осталось только на бумаге [548]. В день подписания Брест-Литовского мирного договора был учрежден новый орган военного руководства — Высший военный совет республики, руководителем которого первоначально стал бывший генерал М.Д. Бонч-Бруевич [549] (родной брат одного из видных большевистских деятелей В.Д. Бонч-Бруевича), после прихода к власти большевиков перешедший на их сторону [550]. Но и Бонч-Бруевич не удовлетворял Ленина на должности высшего военного руководителя. Некоторое время в качестве народного комиссара по военным и морским делам фигурировал несколько более компетентный в военном деле Подвойский, но и он не смог предпринять сколько-нибудь эффективных мер по организации Красной армии [551]. Исследователь становления руководства Красной армии в конце 1917 — начале 1918 г. С.С. Войтиков пишет: «Перед Красной армией стояла гигантская по своему масштабу задача — защита идеи мировой революции первоначально в рамках Советской России, в перспективе — ее воплощение во всем мире. Именно поэтому в марте 1918 г. организацию такой армии передоверили главному апологету идеи мировой революции. Новая боеспособная армия стала настолько необходимой, что Троцкому даже не понадобилось настаивать на новом назначении: он просто позволил уговорить себя в Петрограде, где у него были сотрудники еще со времен председательства в Петросовете, а затем принял предложение Ленина» [552].

Свое «министерство» Троцкий первоначально устроил в Смольном, где получил два небольших кабинета. Троцкий вспоминает: «В одной из комнат того же Смольного заседал штаб. Это было самое беспорядочное из всех учреждений. Никогда нельзя было понять, кто распоряжается, кто командует и чем именно». Именно в эти дни в связи с невозможностью наладить работу штаба, не имея квалифицированных кадров, между Троцким и Лениным состоялся обмен мнениями по вопросу о военных специалистах. Первым на эту тему заговорил Троцкий:

«— Без серьезных и опытных военных нам из этого хаоса не выбраться, – говорил я Владимиру Ильичу каждый раз после посещения штаба.

— Это, по-видимому, верно. Да как бы не предали.

— Приставим к каждому комиссара.

— А то еще лучше двух, – воскликнул Ленин, – да рукастых. Не может же быть, чтобы у нас не было рукастых коммунистов».

«Так возникла конструкция Высшего Военного Совета» [553], – заключает Троцкий, явно иронизируя над Лениным, но и демонстрируя готовность обоих к компромиссу в деле использования царских офицеров и комиссаров как политических надсмотрщиков над офицерами. Декретом Совнаркома от 4 марта 1918 г. Ставка и должность Верховного главнокомандующего упразднялись и образовывался Высший военный совет во главе с М.Д. Бонч-Бруевичем, как военным руководителем, на которого было возложено руководство военными операциями [554]. 18 марта председателем Высшего военного совета был назначен Троцкий, ставший таким образом высшим комиссаром в республике. На следующий день Троцкий включил в состав Высшего военного совета Э.М. Склянского (как заместителя председателя), Подвойского и К.А. Мехоношина [555].

Эфраим Маркович Склянский в те дни стал наиболее близким к наркому человеком, пользовавшимся его полным доверием и взявшим на себя всю военно-бюрократическую работу Троцкого, особенно в периоды, когда нарком был занят политическими делами. Родившийся в 1892 г. Склянский, будучи студентом Киевского университета, стал в 1913 г. социал-демократом, во время мировой войны вел революционную агитацию в армии. Врач по специальности, в 1917 г. он был избран председателем армейского комитета 5-й армии Северного фронта. В октябре 1917 г. Склянский вошел в состав Военно-революционного комитета при Петросовете; 25 октября руководил отрядом, захватившим штаб Петроградского военного округа и обезоружившим охранявших штаб юнкеров.

6 сентября 1918 г. по инициативе Троцкого Высший военный совет был преобразован в Революционный военный совет республики (Реввоенсовет, или РВС). Согласно утвержденному через три с лишним недели положению о Реввоенсовете он объявлялся высшим органом военной власти, которому предоставлялись все силы и средства для нужд обороны республики. Состав этого органа часто менялся. Неизменными оставались только сам Троцкий и Склянский, который был заместителем и фактическим руководителем Реввоенсовета [556]. «То, что мне бросалось каждый раз снова в глаза, несмотря на нашу повседневную работу бок о бок, – писал о нем Троцкий, – это неистощимый запас трудолюбия. С утра до вечера и затем с вечера до глубокой ночи он просиживал в своем рабочем кабинете за приемами, над докладами, и штатами, и сметами, и приказами. В годы гражданской войны можно было позвонить к Склянскому в любое время ночи: он всегда был на посту, с воспаленными глазами, но ясным и спокойным рассудком… Это была превосходная человеческая машина, работавшая без отказа и без перебоев» [557].

Троцкий называл Склянского своим близким другом, одним из самых значительных людей, которых он встречал на своем жизненном пути [558]. В 1924 г., в рамках сталинской кампании против Троцкого, Склянский был снят со своего поста и переведен на унизительную для него должность в трест «Моссукно». 27 августа 1925 г., во время командировки в Соединенные Штаты, Склянский утонул в озере. Памяти Склянского, «строителя Красной армии, воина революции, солдата партии» Троцкий посвятил вторую часть 17-го тома собрания своих сочинений, выпущенную в 1926 г. и в основном содержавшую документы и статьи периода Гражданской войны.

19 марта 1918 г. Троцкий изложил свою позицию по военному вопросу на заседании Московского Совета, в речи, опубликованной затем под заголовком «Нам нужна армия» [559]. Формально эти положения вытекали из концепции борьбы против «международного империализма». Перед армией ставились сугубо наступательные задачи. «Мы, которым история раньше других вручила победу и все вытекающие из нее возможности, при первом раскате мировой революции должны быть готовы принести военную помощь нашим восставшим иностранным братьям», – утверждал оратор. Однако, переходя к практическим вопросам, Троцкий указывал на целый «ряд препятствий» в создании новой армии. Главным было отсутствие дисциплины: «Старая дисциплина в недрах масс подорвалась в конец, а новая, революционная, еще не сложилась».

Уже в этом первом выступлении по военному вопросу Троцкий открыто высказался за привлечение в армию старого офицерства и предоставление бывшим царским офицерам ответственных постов, правда под контролем «надежных политических комиссаров». «Военные специалисты будут руководить техникой дела, чисто военными вопросами, оперативной работой, боевыми действиями, тогда как политическая сторона формирования, обучения и воспитания частей должна быть целиком подчинена полномочным представителям советского режима в лице его комиссаров», – успокаивал Троцкий. Сам он поначалу тоже не сильно верил в собственные слова и с крайней подозрительностью и враждебностью относился к генеральско-офицерскому корпусу, как к классовому врагу пролетариата и большевистской партии. В то же время у Троцкого был уже позитивный опыт сотрудничества со старыми генералами и офицерами, которые плодотворно помогали ему в качестве специалистов во время брестских переговоров. Этот опыт убеждал его в целесообразности использования военспецов по их прямому назначению.

21 апреля 1918 г. Троцкий написал обращение «Наша задача» [560], которое фактически означало всеобщую милитаризацию страны: «В эти грозные дни каждый честный гражданин обязан стать работником и воином», – писал Троцкий. Он назвал три направления деятельности: введение всеобщего военного обучения, привлечение военных специалистов «в качестве консультантов, инструкторов, инспекторов и боевых руководителей» и, наконец, «насаждение военных комиссаров в качестве блюстителей высших интересов революции и социализма».

22 марта 1918 г. был объявлен днем Красной армии. В этот день во всех районах Москвы были проведены митинги под лозунгом «организации социалистической обороны». На митинге в Алексеевском народном доме выступил Троцкий [561]. Кратко остановившись на необходимости всеобщего военного обучения, он сосредоточил внимание на дисциплине в армии и необходимости привлечения военных специалистов, которые будут заниматься только техническими и оперативно-стратегическими делами, причем за ними будут пристально наблюдать Советы, то есть большевистские руководители, комиссары.

Через месяц, 22 апреля, вопрос о создании регулярной армии был поднят Троцким на заседании ВЦИКа, где Троцкий выступил с докладом о Красной армии [562]. Он подчеркнул, что новая дисциплинированная и обученная армия необходима «специально для возобновления мировой войны совместно с Францией и Англией против Германии». Тогда же советским руководством было начато обсуждение с представителями Антанты планов совместных военных действий [563]. Новая армия стала называться Народной. К лету 1918 г. она составляла основное ядро войск Московского гарнизона, была составлена на контрактовых началах, считалась аполитичной и находилась в ведении Высшего военного совета, причем Бонч-Бруевич «не терял надежды создать большую армию, были уже назначены командующие десяти армий». Непосредственно войска подчинялись Н.И. Муралову [564], командующему Московским военным округом. В июне в состав Народной армии приказом Троцкого должны были зачислить латышскую стрелковую дивизию под командованием бывшего полковника Генерального штаба Юкумса (Иоакима Иоакимовича) Вацетиса [565] — самую боеспособную дивизию Советской республики.

По докладу Троцкого ВЦИК утвердил декрет о всеобщем военном обучении, которое распространялось на лиц разных возрастов — начиная со школьников и вплоть до 40-летних. Обучение должно было проводиться в течение восьми недель непрерывно, не менее двенадцати часов в неделю. Вполне понятно, что в условиях хаоса, продолжавшегося в стране, этот декрет мог реально осуществляться лишь в минимальной степени, однако в данном случае важна была его направленность — свойственная Троцкому линия на всеобщую милитаризацию, которая на протяжении Гражданской войны постепенно все более усиливалась.

С целью развертывания систематического строительства вооруженных сил Троцкий выступил инициатором создания территориальных военных комиссариатов. Правительственный декрет по этому поводу был издан еще 8 апреля, но он почти не выполнялся на местах. Троцкий усилил давление, направив по этому поводу 18 мая распоряжение всем местным Советам [566]. Губернские, уездные и волостные комиссариаты по военным делам действительно начали постепенно, хотя и с большой натугой, создаваться — при обязательном участии военных специалистов.

7 июня вступительной речью Троцкого открылся Всероссийский съезд военных комиссаров [567]. Это был съезд именно местных военных работников из тех административных единиц, где соответствующие структуры были созданы, а не съезд представителей большевистских организаций в армии. Троцкий рассматривал местные военные комиссариаты как органы формирования и обслуживания армии, повсеместного учета оружия, боеприпасов и снаряжения, но в первую очередь — учета, первичной подготовки и распределения военнообязанных, призываемых в Красную армию. Следуя армейской традиции, Троцкий задумывался над необходимостью единообразного обмундирования. Полностью реализовать эту задачу за короткое время в условиях хозяйственной разрухи было невозможно. Для начала приказом от 11 мая 1918 г. был введен «значок красноармейца», на котором были изображены красная звезда, плуг и молот. Значок носили на околыше фуражки. Приказом от 16 января 1919 г. было объявлено первое описание «зимнего головного убора» для всех родов войск. Это был шлем из сукна защитного цвета на ватной подкладке с козырьком и застегивающимися «ушами». Над козырьком на шлем нашивалась суконная звезда со значком-кокардой, образец которой Троцкий утвердил еще 29 июля 1918 г. по тому типу, который был введен в мае. Позже, в 1922 г., Троцкий ввел строго регламентированную форму одежды. Вначале шлем не имел «собственного имени», и только в 20-х гг., когда Сталин стал усиленно продвигать своих ставленников, он получил полуофициальное наименование буденновка (на том основании, что первыми эти шлемы стали носить всадники Первой конной армии, которой командовал С.М. Буденный) [568].

Наряду с чисто военными задачами, ставившимися перед армией, в речи Троцкого на съезде военных комиссаров прозвучали требования о придании войскам карательных функций, в первую очередь на селе, имея в виду провозглашение продовольственной диктатуры, формирование рабочих продовольственных отрядов и комитетов бедноты. Троцкий счел, что и армии следует принять участие в ограблении деревни. «Необходимо лучшие, организованные отряды бросить в области, богатые хлебом, где нужно предпринять энергичные шаги для борьбы с кулачеством путем агитации или даже применения решительных мер», – заявил Троцкий. Сам Троцкий тоже принял участие в организации продотрядов, что видно, в частности, из июньской 1918 г. записки Ленина наркому продовольствия А.Д. Цюрупе [569], который еще в мае высказался за продовольственную диктатуру и непосредственно руководил создаваемой «продармией» [570].

27 июня 1918 г. Троцкий представил Совнаркому доклад, из которого было видно, что введение всеобщей воинской повинности встречало серьезные трудности. Троцкий списывал их на сопротивление имущих классов, хотя на самом деле решающую роль играла общая хозяйственная и политическая ситуация, фактическое безвластие — в одних районах, произвол местных большевистских функционеров — в других. Троцкий предложил усилить репрессии, приступить к формированию тыловых частей из буржуазии и интеллигенции для чистки казарм и улиц, для рытья окопов. Из этого требования о фактическом возрождении рабского труда делалось изъятие: «лучшие» буржуазные элементы, проявлявшие верность власти, могли быть переведены в строевые части. Помимо этого, с каждого частного предприятия и с каждой буржуазной семьи, не участвовавших в военных мероприятиях, взыскивался штраф, причем глава семьи мог быть подвергнут аресту до момента внесения назначенной суммы. Намечалась «строгая регистрация паразитических элементов». На докладе Троцкого Ленин наложил резолюцию: «Утверждается» [571].

2. Военные специалисты

6 июля сотрудниками Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) левыми эсерами Яковом Блюмкиным [572] и Николаем Андреевым [573] в Москве был убит германский посол граф Вильгельм фон Мирбах. Обстоятельства убийства весьма туманны. Похоже, что это была провокация, организованная противником Брестского мира председателем ВЧК левым коммунистом Дзержинским и кем-то из левых эсеров, рассчитывавших разорвать таким образом мирный договор с Германией и поставить Совнарком перед свершившимся фактом. Во всяком случае, Мирбах не был убит по постановлению ЦК левых эсеров, как об этом заявляли после теракта сначала большевистские руководители, а затем и советские историки.

Убийство произошло во время работы V съезда Советов. За два дня до убийства, 4 июля, Троцкий выступил на съезде с внеочередным заявлением о «преступной агитации» левых эсеров в войсках за возобновление войны с немцами. Троцкий требовал принятия постановления о расстреле на месте любого, кто будет призывать к вооруженной борьбе против германской оккупации Украины. Это была прямая угроза в адрес левых эсеров, и последние оценили выступление Троцкого именно таким образом [574]. 6 июля, вскоре после убийства Мирбаха, левые эсеры были обвинены большевиками в восстании против советской власти и объявлены вне закона. Фракция левых эсеров на съезде в полном составе была арестована [575]. В Советской России была установлена однопартийная диктатура.

После перерыва, вызванного организацией большевиками разгрома ПЛСР, 9 июля съезд возобновил свои заседания. 10 июля на заключительном заседании съезда Советов Троцкий выступил с докладом [576]. Лозунг вооружения народа он признавал теперь ошибкой и отстаивал строжайший централизм. Останавливаясь на использовании военных специалистов, Троцкий подчеркнул, что «не брать их на службу было бы жалким ребячеством». Он считал, что возможные случаи измены не будут менять общей картины. В связи с этим нарком напомнил об одном из «таких случаев» измены, который имел место в Балтийском флоте. Речь шла о судьбе начальника морских сил Балтийского флота капитана 1-го ранга Алексея Михайловича Щастного.

«Преступление» Щастного состояло в том, что он не выполнил приказа наркома о подготовке флота и морских сооружений к уничтожению и сдаче их немцам, согласно договоренности, достигнутой в Бресте между советским правительством и немцами, и смог в крайне сложных условиях провести корабли из Ревеля (Таллина) и Гельсингфорса (Хельсинки) в Кронштадт. Вызванный на ковер к наркому, Щастный решительно отстаивал необходимость возрождения Балтийского флота и заявил, что политика наркомата ведет флот к гибели. В ответ Троцкий распорядился арестовать Щастного и предать его суду только что образованного при ВЦИКе Особого трибунала. Исследовавший «дело Шастного» американский историк пишет: «Троцкий не понимал, что для Щастного взрыв Балтийского флота и соответственно существенное ослабление обороны Петрограда могли бы быть приемлемы только после поражения в сражении, которое бы поставило Россию перед выбором: уничтожение флота или его сдача врагу. Троцкий также не сумел понять недовольства Щастного тем, что его держали в неведении относительно политической договоренности с Германией, о чем Щастный должен был знать для принятия стратегических решений» [577].

Дело было конечно же не в том, что Троцкий не мог понять патриотического порыва российского офицера, предпочитавшего не топить флот, а вывести его из-под удара то ли воюющей, то ли не воюющей против России Германии. Троцкий отлично все понимал. Он расстрелял Щастного как очень важного, опасного и ненужного свидетеля того, что большевики находились и находятся в сговоре с германским правительством в ущерб интересам России. Об этом было открыто указано в обвинительном заключении по делу Щастного, опубликованном 22 июня 1918 г.: «Именем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики Революционный трибунал при ВЦИК Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов, заслушав в открытых заседаниях своих от 20 и 21 июня 1918 г. и рассмотрев дело по обвинению бывшего начальника морских сил Балтийского флота гр. Алексея Михайловича Щастного, 37 лет, признал доказанным, что он, Щастный, сознательно и явно подготовлял условия для контрреволюционного государственного переворота, стремясь своею деятельностью восстановить матросов флота и их организации против постановлений и распоряжений, утвержденных Советом Народных Комиссаров и Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом. С этой целью, воспользовавшись тяжким и тревожным состоянием флота, в связи с возможной необходимостью, в интересах революции, уничтожения его и кронштадтских крепостей, вел контрреволюционную агитацию в Совете комиссаров флота и в Совете флагманов: то предъявлением в их среде провокационных документов, явно подложных, о якобы имеющемся у Советской власти секретном соглашении с немецким командованием об уничтожении флота или о сдаче его немцам, каковые подложные документы отобраны у него при обыске; то лживо внушал, что Советская власть безучастно относится к спасению флота и жертвам контрреволюционного террора; то разглашая секретные документы относительно подготовки на случай необходимости взрыва Кронштадта и флота; то ссылаясь на якобы антидемократичность утвержденного СНК и ЦИК Положения об управлении флотом, внося, вопреки этому Положению, в Совет комиссаров флота на разрешение вопросы военно-оперативного характера, стремясь этим путем снять с себя ответственность за разрешение таких вопросов… замедлил установление демаркационной линии в Финском заливе… под различными предлогами на случай намеченного им, Щастным, переворота задерживал минную дивизию в Петрограде; и всей этой деятельностью своей питал и поддерживал во флоте тревожное состояние и возможность противосоветских выступлений» [578].

Троцкий, выступивший в качестве единственного свидетеля на суде, не решился «обвинить» Щастного в спасении кораблей, что звучало бы нелепо и указывало на большевиков как на предателей интересов родины и германских пособников. Более того, он признал, что со стороны Щастного это были «искусные и энергичные» действия. Свидетель, он же обвинитель, однако, счел все эти действия средством для поднятия Щастным своего авторитета в связи с подготовляемым им контрреволюционным заговором. «Это была определенная политическая игра, большая игра с целью захвата власти. Когда гг. адмиралы и генералы начинают во время революции вести свою персональную политическую игру, они всегда должны быть готовы нести за эту игру ответственность, если она сорвется. Игра адмирала Щастного сорвалась» [579], – закончил Троцкий, умышленно подняв Щастного в чине с капитана 1-го ранга до адмирала флота.

Революционный трибунал приговорил Щастного к расстрелу, постановив привести приговор в исполнение в 24 часа. Ранним утром 22 июня Щастный был расстрелян.

Материалам о деле Щастного, опубликованным в 17-м томе сочинений Троцкого, Троцкий дал заголовок «Первая измена». Правильнее было бы назвать их «Первая жертва», ибо это была первая разрекламированная показательная жертва, которая была необходима Троцкому для устрашения и засвидетельствования его «революционной непримиримости» к изменникам делу советской власти, в том числе и военным. Казнью Щастного Троцкий преследовал несколько целей. Он доказывал большевикам, что по-прежнему готов защищать их от обвинений в пособничестве Германии. Он доказывал будущим военспецам, что не потерпит неисполнения приказов. Он доказывал себе, что теперь в состоянии не только арестовывать военачальников, как было с Красновым, но и расстреливать их, как подобает революционному комиссару республики, особенно если он является еще и наркомом обороны. Троцкому важно было публично измазать себя кровью «контрреволюционера», и он это сделал, чтобы не оставлять себе пути для отступления. Теперь никто не мог сказать Троцкому, что он либерален с бывшими царскими офицерами, нанимаемыми им в военспецы.

Понимая, в отличие от значительной части, если не большинства, коммунистов, необходимость использования старых военных специалистов именно на командных должностях, а не только в качестве консультантов, как предлагали некоторые [580], Троцкий в то же время видел в этом лишь временную меру. В апреле 1918 г., то есть почти сразу после своего назначения на новый пост, он выступил инициатором создания Военной академии Красной армии и утвердил Положение, согласно которому доступ в это учебное заведение открывался каждому военнослужащему, обладавшему боевым и командирским опытом. Естественно, речь шла о «командирском опыте» лишь низового армейского состава (включая младших офицеров), ибо старшие офицеры и тем более генералы в получении большевистского специального военного образования не нуждались.

Сразу открыть академию, однако, не удалось, хотя такая попытка была предпринята еще в апреле. Военное ведомство смогло частично осуществить первый набор слушателей, но при переводе столицы в Москву правительство почему-то решило академию разместить не в новой столице, а в Екатеринбурге. Там она так и не начала функционировать, а в ноябре Военная академия была организована заново в Москве. В первом наборе слушателей было 22 % рабочих и 33 % крестьян. Остальные 45 % слушателей были младшие воинские чины, «доказавшие свою преданность Советской республике». 80 % слушателей были большевиками [581].

Троцкий выступил 8 ноября на торжественном открытии академии. Он напомнил, что в мировой войне Россия потерпела «ужасающее поражение», и пытался объяснить его не только технической отсталостью полуфеодальной страны, но и характером солдатской массы и командного состава армии, расколом между ними, принимавшим во время революции «драматические, кровавые, всем известные формы». Вопрос об армейских командирах рассматривался как самая больная проблема военного строительства. Соответственно, в той аудитории, перед которой он выступал, и с учетом задач, стоявших перед новым учебным заведением, Троцкий фиксировал основное внимание не на использовании старого офицерского состава, а на создании нового — «красных командиров с высшим образованием». Задача академии, считал он, – «заставить тот офицерский состав», который пройдет через курс ее обучения, «понять характер новых условий, природу новых классов и той новой армии, которая им служит», «учесть и применить все те выводы военной науки и техники, которые можно извлечь из современной войны» [582].

Балансируя на грани сочетания старых военных кадров и подготовки новых, вышедших из низших слоев населения, то есть из той среды, которая рассматривалась как социально близкая большевистскому руководству, Троцкий понимал, что преимущество в пользу последних может проявиться только через несколько лет. Пока же он твердо придерживался курса на привлечение опытных специалистов (офицеров и генералов под самым пристальным контролем со стороны созданной в его ведомстве Высшей военной инспекции). Троцкий подчеркивал, что доверия к спецам нет и быть не может, так как внутренне они чужды той идейно-политической среде, власть которой они вынуждены были защищать. Но бывшие царские офицеры, поступающие на службу к большевикам, руководствуются своими соображениями: патриотизмом — спасая Россию от внешнего врага; карьерными и даже чисто материальными. Именно поэтому Троцкий предлагал подстраховаться и при зачислении бывших старых специалистов в Красную армию брать на учет членов их семей, которые таким образом становились заложниками на случай перехода офицеров на сторону белых.

Исключительно важным был вопрос о непосредственном военном руководстве Красной армией. Троцкий придерживался той точки зрения, что пост главнокомандующего должен быть отделен от поста наркома. С середины марта 1918 г. должности главнокомандующего не существовало. Но очень скоро руководители Советской республики пришли к выводу, что решение об отмене этого поста было преждевременным. Согласно положению о Реввоенсовете главнокомандующему предоставлялась полная самостоятельность в оперативно-стратегических вопросах; нарком же, являвшийся одновременно председателем РВС, осуществлял общее руководство вооруженной борьбой.

Вначале фактическим главнокомандующим (или, точнее, командующим войсками Восточного фронта, ибо других фронтов тогда не существовало) был бывший подполковник царской армии левый эсер М.А. Муравьев, перед этим сыгравший заметную роль в подавлении выступления Керенского — Краснова под Петроградом и в других военных операциях. Муравьев энергично и инициативно вел военные действия против Чехословацкого корпуса, оказавшего вооруженное сопротивление Красной армии после приказа Троцкого о разоружении чехов и словаков, направлявшихся в многочисленных эшелонах на восток для морской эвакуации за пределы России. Приказ же о разоружении Чехословацкого корпуса и приостановке его продвижения был издан Троцким по требованию Германии, не заинтересованной в том, чтобы свежесформированный корпус — его формирование началось еще до революции — пополнил войска союзников, воюющих с Четверным союзом, для чего союзники и пытались эвакуировать корпус через Дальний Восток.

10 июля 1918 г., после разгрома ПЛСР, член левоэсеровской партии Муравьев заявил, что прекращает борьбу против чехословаков и объявляет войну Германии [583]. В ответ Троцкий объявил Муравьева вне закона [584]. При попытке ареста командующий войсками Восточного фронта оказал сопротивление и в завязавшейся потасовке был убит выстрелом. В тот момент советское правительство посчитало, что выгоднее заявить о самоубийстве Муравьева. И формально всегда считалось, что Муравьев застрелился, когда осознал, что арест неминуем. 12 июля распоряжением Троцкого новым командующим Восточным фронтом был назначен Вацетис. 1 сентября Вацетис был переназначен главнокомандующим Вооруженными силами РСФСР [585].

Надо сказать, что это назначение было для Троцкого в известной степени компромиссным, ибо другого достойного командующего он пока не видел. Вацетис отличался резкостью суждений, прямолинейностью и непримиримостью к вмешательству в его дела, которые он подчас понимал расширительно. Троцкому запомнилось, что перед военным парадом 2 мая 1918 г. Вацетис неожиданно потребовал, чтобы парад принимал Ленин, а когда стало известно, что главным действующим лицом будет Троцкий, латышские стрелки по приказу Вацетиса демонстративно покинули Ходынское поле, где проходил парад. На Восточном фронте Вацетис в первый период потерпел несколько неудач. При этом он жаловался на решения Бонч-Бруевича, распылявшего войска без ведома главнокомандующего. Между двоими военными возник конфликт. Троцкий в этом конфликте поддержал Вацетиса. 2 августа он писал ему в не очень свойственном для Троцкого тоне: «Постигшая Вас частичная неудача нисколько не уменьшает ни моего уважения к Вашей энергии, ни моей веры в Ваш близкий успех. Направляюсь к Вам, чтобы оказать всестороннее содействие в Вашей работе» [586]. Подчеркнуто теплый стиль записки был более чем уместен: бывший царский офицер Вацетис, памятуя о судьбе Щастного, не без оснований опасался, что Троцкий может его арестовать или расстрелять.

Вацетис так никогда и не узнал, насколько он действительно был близок к смерти в августе 1918 г. Из-за поражений на Восточном фронте Ленин предложил Вацетиса расстрелять. 30 августа 1918 г. он ответил на письмо Троцкого следующей телеграммой: «Получил Ваше письмо. Если есть перевес и солдаты сражаются, то надо принять особые меры против высшего командного состава. Не объявить ли ему, что мы отныне применим образец французской революции, и отдать под суд и даже под расстрел как Вацетиса, так и командарм под Казанью и высших командиров в случае затягивания и неуспеха действий? Советую вызвать многих заведомо энергичных и боевых людей из Питера и других мест с фронта. Не подготовить ли сейчас Блохина [587] и других для занятия высших постов?» [588]

Неизвестно, чем бы кончилась эта затея, если бы не состоявшееся в тот же день покушение на Ленина. Свердлов срочно вызвал Троцкого в Москву. Стало не до расстрела Вацетиса, хотя Троцкий продолжал к нему относиться и снисходительно, и подозрительно. Много лет спустя он писал в своих воспоминаниях: «В противоположность другим военным академикам, он не терялся в революционном хаосе, а жизнерадостно барахтался в нем, пуская пузыри, призывал, поощрял и отдавал приказы, даже когда не было надежды на их выполнение. В то время как прочие «спецы» больше всего боялись переступить черту своих прав, Вацетис, наоборот, в минуты вдохновения издавал декреты, забывая о существовании Совнаркома и ВЦИКа… Возможно, что на сон грядущий он почитывал биографию Наполеона и делился нескромными мыслями с двумя-тремя молодыми офицерами» [589].

Померещившиеся Троцкому наполеоновские планы Вацетиса явно нервировали наркомвоенмора. Неплохо зная историю Французской революции, он, безусловно, помнил, что Бонапарт тоже когда-то был революционным генералом и лишь много позже стал французским императором.

3. Поезд наркома

Приказ сформировать личный поезд Троцкий отдал сразу же после возвращения из Петрограда, где он вместе со Свердловым 1–2 августа участвовал во II съезде Советов Северной области [590]. В ночь с 7 на 8 августа поезд был сформирован. Именно в нем Троцкий отправился к Вацетису на Восточный фронт. Секретарь Троцкого М.С. Глазман [591] оставил неопубликованные воспоминания, свидетельствовавшие о том, в какой спешке и суматохе формировался этот железнодорожный состав: «Наконец, часов в 11 вечера выезжаем на Казанский вокзал. Там полная неразбериха. Поезд не составлен. Вагоны разбросаны по путям. Никто не знает, что нужно делать, куда грузить вещи, машины, куда садиться. Наконец, находим места, рассаживается. Около часу ночи приезжает тов. Троцкий. Ложимся спать. Рано утром просыпаемся… в Москве. Поезд все еще не готов. Только часов в 7 утра отправляемся [в Свияжск]… В самом поезде все в движении. Все находится в периоде организации. Петерсон со своей командой проводит телефоны и никак не может разрешить задачу: как в двух купе поместить семь телефонисток и одну стенографистку. На крышах вагонов ставят пулеметы» [592].

Начальником поезда Троцкий назначил члена ВЦИКа Сергея Владимировича Чикколини (Шиколини). Он прослужил на этой должности недолго, вскоре был отправлен назад, затем стал председателем ревтрибунала Южного фронта. После Чикколини, уже в течение Гражданской войны, начальником поезда был Рудольф Августович Петерсон, который изначально являлся руководителем связи поезда. Это был человек с начальным образованием, но с организаторской и военной сметкой, служивший во время мировой войны телефонистом. В какой-то момент он был переведен в Московский военный комиссариат и там попал в поле зрения Троцкого, когда тот стал давать Петерсону задания по сбору информации и уточнению данных о положении на фронтах [593].

С 8 августа 1918 г., когда поезд впервые покинул Казанский вокзал Москвы, он совершил тридцать шесть рейсов, пройдя свыше 100 тысяч километров [594], то есть два с половиной раза «опоясал» земной шар. Маршруты поезда держались в строжайшем секрете. Они составлялись таким образом, чтобы невозможно было понять, на какой конкретный участок фронта нарком собирается отправиться. В ночное время все вагоны тщательно запирались, за исключением вагона охраны. Железнодорожные станции очищались от людей чекистами, чтобы посторонние не могли туда пройти, но делалось это только при приближении поезда, чтобы не просачивалась информация о предстоящем его прибытии.

«Тогда я не думал, – вспоминал Троцкий, – что в этом поезде мне придется провести два с половиной года» [595] (по году на длину экватора).

Нарком был прав, когда он связывал почти всю свою военную деятельность с этим поездом: «Моя личная жизнь в течение самых напряженных годов революции была неразрывно связана с жизнью этого поезда. С другой стороны, поезд был неразрывно связан с жизнью Красной армии. Поезд связывал фронт и тыл, разрешал на месте неотложные вопросы, просвещал, призывал, снабжал, карал и награждал» [596]. Это был своего рода символ, свидетельство того, что Троцкий может появиться неожиданно с самыми непредсказуемыми последствиями, награждать или карать командиров, комиссаров и бойцов Красной армии.

Можно встретить и отрицательные и положительные оценки поездок Троцкого на фронт. Так, член Реввоенсовета и первый председатель Революционного военного трибунала К.Х. Данишевский [597] утверждал, что присутствие поезда Троцкого на фронте вызывало недовольство командиров, создавало ситуацию двоевластия, путало планы, так как Троцкий часто не информировал ни командующих, ни даже Реввоенсовет о своих приказах и действиях [598]. Имея в виду, что воспоминания Данишевского писались в то время, когда Троцкий был в СССР врагом номер 1, и автор явно подстраивался под требуемую тональность, можно полагать, что его утверждения не были объективными, а потому оставим их на совести автора.

Значительно более благожелательную оценку поезда наркома дал С.И. Либерман — эксперт в области лесной промышленности, который до 1926 г. входил в различные административные органы, а затем оказался в эмиграции. В своих воспоминаниях, опубликованных в США, Либерман, не раз выезжавший вместе с Троцким, писал, что это был «настоящий «красный ноев ковчег»: там были специалисты по всем отраслям хозяйства, набранные из самых разнообразных учреждений, несколько десятков крупных большевистских деятелей, военные инструктора». Троцкий, по словам Либермана, называл свой железнодорожный состав «поездом победы» [599].

Первоначально в поезде было 15 вагонов, но постепенно его состав увеличивался и он обрастал вспомогательными, охранными и снабженческими поездами, а сам наркомовский состав был разделен на два. Встречаются воспоминания, что иногда Троцкий появлялся на том или ином участке фронта «с двумя поездами». Правда, во втором поезде располагались охрана и другой обслуживающий персонал, но оба состава воспринимались как единое целое [600]. В специальных вагонах размещались секретариат наркома, телеграф, радиостанция, типография, библиотека, гараж, электрическая станция и баня. Ни в одном из источников не упоминается столовая. Похоже, что таковой не было вообще, что Троцкий, его помощники и весь личный состав питались там же, где они работали. Часть вагонов имела броневую защиту. Один паровоз не мог справиться с таким тяжелым составом. Поэтому вели его два паровоза, причем один из них подчас, когда поезд не передвигался, использовался и в качестве «курьерского» для доставки экстренных сообщений, прессы и т. п. в близлежащие пункты [601].

Наличие в поезде телеграфа обеспечивало постоянную связь Троцкого с Лениным и, в случае необходимости, другими членами Совнаркома, с его заместителем Склянским и другими чинами наркомата. Радиостанция давала возможность получать оперативные данные о международной и внутренней ситуации. По требованию наркома в поезде была создана библиотека, которая постоянно пополнялась разнообразной литературой, в основном социально-экономического, общеполитического и исторического характера. В библиотеке концентрировалась новейшая, в основном агитационная, литература и периодика, а также книги, которые заказывались специально по распоряжению Троцкого. В марте 1919 г., например, он затребовал даже книгу Д.М. Петрушевского «Восстание Уота Тайлера» (о восстании крестьян в средневековой Англии в 1389 г.) [602]. Библиотека непрерывно пополнялась самыми разнообразными изданиями [603]. После окончания Гражданской войны она была переведена в секретариат наркома по военным и морским делам [604].

В гараже, размещавшемся в специальном вагоне, находилось несколько грузовиков и легковых машин, которые обеспечивали передвижение Троцкого и членов его личного штаба по отдельным частям и гарнизонам в сопровождении хорошо вооруженной и экипированной, одетой в черные кожанки охраны, которую составляли латышские стрелки, отличавшиеся выдержкой, выносливостью, храбростью, преданностью советской власти и жестокостью по отношению местному населению. Сам Троцкий тоже предпочитал черное кожаное обмундирование. Он вспоминал: «Все носили кожаное обмундирование, которое придает тяжеловесную внушительность. На левом рукаве у всех, пониже плеча, выделялся крупный металлический знак, тщательно выделанный на монетном дворе и приобретший в армии большую популярность… Каждый раз появление кожаной сотни в опасном месте производило неотразимое действие» [605]. Иначе говоря, и здесь Троцкий прибегал к хорошо освоенным им театрально-пропагандистским приемам воздействия на массу, на толпу, нимало не задумываясь о том впечатлении, которое производила на население, да и на красноармейцев новоявленная «черная сотня».

В первые месяцы функционирования поезда в нем не было штатной структуры, штат часто менялся в зависимости от складывавшихся обстоятельств, а иногда просто по прихоти наркома. Постепенно, однако, была введена четкая служебная иерархия, причем команде, которая доходила до 250 человек, были установлены высокие оклады. Достаточно сказать, что жалованье стенографистки составляло 1950 рублей, то есть равнялось зарплате начальника службы движения железной дороги [606]. Центральным звеном поезда был полевой штаб наркома, который располагался в бывшем вагоне-ресторане. Штаб, как и все военные учреждения периода Гражданской войны, не был стабильным. В него входили лица, которых Троцкий отбирал специально для каждой поездки. Обычно это были сотрудники основных управлений армии, прежде всего всех видов снабжения. После объезда соединений и выявления их нужд в штабе собиралось совещание с участием представителей местных большевистских организаций и государственных органов. «Таким образом, я получал картину положения без фальши и прикрас. Совещания давали, сверх того, всегда непосредственные практические результаты. Как ни бедны были органы местной власти, они всегда оказывались способны потесниться и подтянуться, пожертвовав кое-чем в пользу армии» [607], – писал Троцкий.

В поезде сформировался и личный штат помощников и стенографов Троцкого. Входившие в него инженер Г.В. Бутов (с 1919 г. он в основном находился в Москве и через него Троцкий поддерживал связь с Лениным и другими высшими деятелями), Н.М. Сермукс, Н.В. Нечаев, И.М. Познанский и стенограф по профессии М.С. Глазман остались верными своему шефу и тогда, когда руководимое им оппозиционное движение потерпело поражение, а сам он был вначале сослан в Алма-Ату, а затем выслан из СССР. Правда, Глазман ушел из жизни еще раньше. В 1924 г. он подвергся политическому преследованию, был исключен из партии и покончил жизнь самоубийством. Сермукс, Нечаев и Познанский были изгнаны из ВКП(б) вслед за Троцким в 1927 г. и отправлены в ссылку. Бутова же не только исключили из партии, но арестовали и требовали от него признательных показаний, порочащих Троцкого. Бутов отказался их дать, в 1928 г. объявил голодовку и вскоре скончался. Все остальные секретари позже подверглись арестам и были расстреляны во время Большого террора, и понятно почему. Троцкий обратил внимание на то, что к его «секретариату Сталин относился почти с ужасом и невыразимой ненавистью». «Ему казалось, – писал Троцкий, – что если я пишу, полемизирую, возражаю, то благодаря содействию преданного секретариата, что если у меня отнять этот маленький аппарат, то я окажусь… совершенно бессилен» [608]. Именно поэтому Сталин целенаправленно истреблял секретариат Троцкого (Сталин хорошо знал, что сам он без секретариата бессилен).

Трудно сказать, насколько Сталин был прав в переоценке, а Троцкий в преуменьшении значимости своих технических сотрудников. По его собственным словам, «они работали днем и ночью, на ходу поезда, который, нарушая в горячке войны все правила осторожности, мчался по разбитым шпалам со скоростью в семьдесят и больше километров, так что свисавшая с потолка вагона карта раскачивалась, как качели. Я всегда с удивлением и благодарностью следил за движением руки, которая, несмотря на толчки и тряску, уверенно выводила тонкие письмена. Когда мне приносили через полчаса готовый текст, он не нуждался в поправках. Это не была обычная работа, она переходила в подвиг» [609].

Весьма интересны были приказы, которые Троцкий издавал по пути следования поезда. Наряду с приказами военно-оперативного и организационного характера среди них встречались документы агитационно-политические, которые лишь отчасти подтверждают мнение, что Троцкий не стал военным руководителем в строгом смысле этого слова, а оставался гражданским лицом [610]. Действительно, наркомвоенмор сохранял все качества политического деятеля, но в то же время, обладая высокими способностями и желанием учиться, за годы Гражданской войны в довольно высокой степени овладел военным искусством, помня знаменитую формулу Клаузевица [611], что война является продолжением политики иными средствами.

Наиболее важные статьи, приказы и информативные материалы публиковались Троцким в издаваемой им прямо в поезде газете «В пути». Издание газеты началось 6 сентября 1918 г. Полные комплекты газеты не сохранились, но с сентября 1918 по сентябрь 1920 г. было опубликовано 233 номера газеты [612]. Иначе говоря, в месяц выходило примерно 10 номеров, что достаточно много, так как газету выпускали все те же сотрудники поезда, не отдельная редакция. Газета выходила тиражом 4–4,5 тысячи экземпляров и распространялась в воинских частях, агитационных пунктах, госпиталях и среди населения тех районов, где проходил или стоял поезд. Многие материалы, опубликованные газетой «В пути», затем перепечатывались местными печатными органами.

Главным, но не единственным автором публиковавшихся материалов являлся Троцкий. Его небольшие по объему статьи, как правило, были легковесным агитационным материалом, но исходили от высшего должностного военного лица, а потому приобретали характер своего рода политических инструкций и даже военных директив. 7 января 1919 г. на железнодорожной станции Курска Троцкий писал в статье под заголовком «Пора кончать!» о текущем состоянии фронтов и выражал надежду на скорейшее завершение операций на Южном фронте. Надежда эта оказалась, однако, фиктивной, ибо вскоре после появления статьи генерал А.И. Деникин [613] развернул наступление на Москву именно с Южного направления. 12 апреля того же года, находясь в Нижнем Новгороде, Троцкий написал для газеты статью «Борьба за Волгу», проникнутую не менее напыщенным казенным оптимизмом, но на этот раз в связи с военными действиями против армии А.В. Колчака. «В ближайшие недели пойдет ожесточенная борьба за Волгу. Из этой борьбы мы должны выйти победителями во что бы то ни стало! Волга должна остаться нашей, советской рекой» [614].

В мемуарах Троцкого упомянуто, что коммунистическая ячейка поезда выпускала также свою собственную газету — «На страже», где «немало записано боевых эпизодов и приключений» [615]. Однако названную газету (Троцкий иногда путается и называет ее журналом) автор не сохранил. Нет этого издания и нигде больше [616]. Может быть, Троцкий ошибся и речь шла только о нереализованной попытке издания второго печатного органа поезда?

Помимо газеты «В пути» команда поезда Троцкого распространяла и другую политическую и агитационную литературу. Только на протяжении девяти дней сентября 1920 г. во время поездки на Западный фронт, где близились к концу военные действия против польской армии, было распространено свыше 140 тысяч экземпляров печатной продукции, включая брошюру Ленина «Детская болезнь «левизны» в коммунизме», брошюру Бухарина и Преображенского «Азбука коммунизма», книгу Троцкого «Терроризм и коммунизм» и т. д. [617]

В составе поезда Троцкого совершали вояжи на фронт некоторые другие партийные деятели и пропагандисты. Троцкий обращал особое внимание на то, чтобы в их числе были журналисты и писатели, которые, как он полагал, будут не только способствовать своим творчеством делу победы над врагами, но и должным образом осветят его личную роль в обеспечении побед Красной армии. Вместе с Троцким на фронт выезжали Иоффе, французский левый журналист, позже деятель коммунистической партии Жак Садуль, коммунистический поэт Демьян Бедный [618], журналист Г. Устинов, вскоре выпустивший брошюру о Троцком [619], художник П.Я. Киселис.

Приглашая в поездки левую творческую интеллигенцию, Троцкий при этом весьма строго соблюдал «пафос дистанции», считая, впрочем, что этим он подчеркивает не свое личное превосходство, а как бы свое «особое положение». Один из современников — С.И. Либерман — вспоминает: «Мне не раз приходилось замечать эту черту его характера на заседаниях Совета Труда и Обороны, на которых он появлялся, когда приезжал в Москву с фронта. У него было особое положение. Недавно еще противник большевизма, он заставил уважать себя и считаться с каждым своим словом, но оставался все же чуждым элементом на этом собрании старых большевиков. Другие народные комиссары, вероятно, ощущали, что ему можно простить старые грехи за нынешние заслуги, но окончательно забыть его прошлое они никогда не могли. Ленин, со своей стороны, уважал и подчеркивал не только военные, но, главным образом, организационные таланты Троцкого… Всем было отлично известно, что Троцкий фактически создал Красную армию и, благодаря своей неутомимой энергии и пламенному темпераменту, обеспечил все победы над белым движением… Чувствуя за собой поддержку Ленина, Троцкий на заседаниях, где я его наблюдал, держал себя обособленно, говорил очень авторитетно, а по мере того, как развивались его успехи на фронте, в его поведении появилось даже нечто вызывающее» [620].

Троцкий прочно закрепил свое положение в высшей большевистской партийно-государственной иерархии. Правда, он утратил положение первого революционера, которым был в то недолгое время, когда большевики брали власть в свои руки, но, безусловно, сохранил влиятельную позицию в крохотном кругу соратников Ленина, определявших политику Советской России и перспективы мировой революции.

Глава 4 Курс на мировую революцию

1. Стратегия отчаяния

«Стратегия отчаяния» — это случайное выражение Троцкого правильнее всего определяло целый период советской истории, последовавший после заключения Брестского договора и завершившийся в ноябре 1918 г., после его расторжения. Сами большевики в те месяцы считали, что дни их власти сочтены. За исключением столиц, они не имели опоры в стране. К тому же предрешенным казался вопрос о падении советской власти в Петрограде. 22 мая в опубликованном в «Правде» циркулярном письме ЦК признавалось, что большевистская партия переживает «крайне острый критический период», острота которого усугубляется, помимо всего, тяжелым «внутрипартийным состоянием», поскольку из-за ухода в знак протеста против Брестского мира «массы ответственных партийных работников» многие организации ослабли. Одной из основных причин кризиса в партии был откол левого крыла РКП(б), указывали авторы письма ЦК и заключали: «Никогда еще мы не переживали столь тяжелого момента» [621]. Двумя днями позже в статье «О голоде (Письмо питерским рабочим)» Ленин признал, что из-за продовольственных трудностей и охватившего громадные районы страны голода советская власть близка к гибели [622].

29 мая ЦК обратился к членам партии с еще более тревожным письмом, вновь указывая, что «кризис», переживаемый партией, «очень и очень силен», число членов уменьшается, одновременно идет упадок качественный, участились случаи внутрипартийных столкновений, «нередки конфликты между партийными организациями и фракциями» партии в Советах и исполнительных комитетах. «Стройность и цельность партийного аппарата нарушены. Нет прежнего единства действий. Дисциплина, всегда столь крепкая» ослабла. «Общий упадок партийной работы, распад в организациях безусловны» [623].

Предсмертное состояние советской власти стало причиной все более усиливающейся в рядах большевиков паники. «Как это ни странно, – вспоминает Вацетис, – настроение умов тогда было такое, «что центр советской России сделался театром междоусобной войны и что большевики едва ли удержатся у власти и сделаются жертвой голода и общего недовольства внутри страны». Была не исключена и «возможность движения на Москву германцев, донских казаков и белочехов. Эта последняя версия была в то время распространена особенно широко» [624].

О царившей в рядах большевиков летом 1918 г. растерянности писал в своих воспоминаниях близко стоявший к большевикам Г.А. Соломон, доверенный Красина и хороший его знакомый. Соломон указывал, что примерно в эти месяцы один из видных советских дипломатов в Берлине (вероятно, Иоффе) признался в своей уверенности в крахе большевистской революции в России и предложил Соломону поскорее скрыться [625]. Опасения советских руководителей в целом разделялись германскими дипломатами. 4 июня советник миссии в Москве К. Рицлер [626] в пространном коммюнике сообщал следующее: «За последние две недели положение резко обострилось. На нас надвигается голод, его пытаются задушить террором. Большевистский кулак громит всех подряд. Людей спокойно расстреливают сотнями. Все это само по себе еще не так плохо, но теперь уже не может быть никаких сомнений в том, что материальные ресурсы большевиков на исходе. Запасы горючего для машин иссякают, и даже на латышских солдат, сидящих в грузовиках, больше нельзя полагаться — не говоря уже о рабочих и крестьянах. Большевики страшно нервничают, вероятно, чувствуя приближение конца, и поэтому крысы начинают заблаговременно покидать тонущий корабль… Карахан засунул оригинал Брестского договора в свой письменный стол. Он собирается захватить его с собой в Америку и там продать, заработав огромные деньги на подписи императора… Прошу извинить меня за это лирическое отступление о состоянии хаоса, который, даже со здешней точки зрения, уже совершенно невыносим».

Примерно такое же впечатление вынес советник министерства иностранных дел Траутман, писавший днем позже, что «в ближайшие месяцы может вспыхнуть внутриполитическая борьба. Она даже может привести к падению большевиков». Траутман добавил, что, по его сведениям, «один или даже два» большевистских руководителя «уже достигли определенной степени отчаяния относительно собственной судьбы».

Вопрос о катастрофическом состоянии дел обсуждался на заседании ВЦИКа 4 июня. С речами выступали многие видные большевики, в том числе Ленин и Троцкий. Ленин назвал происходящее одним из «самых трудных, из самых тяжелых и самых критических» периодов, не только «с точки зрения международной», но и внутренней: «Приходится испытывать величайшие трудности внутри страны… мучительный продовольственный кризис, мучительнейший голод». Троцкий вторил: «Мы входим в два-три наиболее критических месяца русской революции» [627]. За стенами ВЦИКа он был даже более пессимистичен: «Мы уже фактически покойники; теперь дело за гробовщиком» [628].

15 июня на заседании Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов Зиновьев делал сообщение о положении в Западной Сибири, на Урале и на востоке Европейской России в связи с наступлением чехословаков. «Мы побеждены, – закончил он, – но не ползаем у ног. Если суждено быть войне, мы предпочитаем, чтобы в крови захлебнулись [и] наши классовые противники». Присутствовавший там же Лашевич после речей оппозиции — меньшевиков и эсеров — выступил с ответной речью, во время которой вынул браунинг и закончил выступление словами: «Помните только одно, чтобы ни случилось, может быть нам и суждено погибнуть, но 14 патронов вам, а пятнадцатый себе» [629]. Этих четырнадцати патронов хватило на то, чтобы месяц спустя по приказу Ленина и Свердлова уничтожить российскую императорскую династию. Одно из немногих свидетельств того, как принималось решение об убийстве царской семьи, пришло от Троцкого. Уже в эмиграции, 9 апреля 1935 г., он сделал в своем дневнике следующую запись, которая ценна прежде всего тем, что не предназначалась для публикации:

«Белая печать когда-то очень горячо дебатировала вопрос, по чьему решению была предана казни царская семья. Либералы склонялись, как будто, к тому, что уральский исполком, отрезанный от Москвы, действовал самостоятельно. Это не верно. Постановление вынесено было в Москве. Дело происходило в критический период гражданской войны, когда я почти все время проводил на фронте, и мои воспоминания о деле царской семьи имеют отрывочный характер. Расскажу здесь, что помню.

В один из коротких наездов в Москву — думаю, что за несколько недель до казни Романовых, – я мимоходом заметил в Политбюро, что, ввиду плохого положения на Урале, следовало бы ускорить процесс царя. Я предлагал открытый судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования (крестьянск[ая] политика, рабочая, национальная, культурная, две войны и пр.); по радио (?) ход процесса должен был передаваться по всей стране; в волостях отчеты о процессе должны были читаться и комментироваться каждый день. Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если б было осуществимо. Но времени может не хватить. Прений никаких не вышло, так [как] я на своем предложении не настаивал, поглощенный другими делами. Да и в Политбюро нас, помнится, было трое-четверо: Ленин, я, Свердлов. Каменева, как будто, не было. Ленин в тот период был настроен довольно сумрачно, не очень верил тому, что удастся построить армию… Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:

— Да, а где царь?

— Конечно, – ответил он, – расстрелян.

— А семья где?

— И семья с ним.

— Все? — спросил я, по-видимому, с оттенком удивления.

— Все! — ответил Свердлов, – а что?

Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.

— А кто решал? — спросил я.

— Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять нам им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях.

Больше я никаких вопросов не задавал, поставив на деле крест. По существу, решение было не только целесообразным, но и необходимым. Суровость расправы показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не просто для того, чтоб запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель. В интеллигентных кругах партии, вероятно, были сомнения и покачивания головами. Но массы рабочих и солдат не сомневались ни минуты: никакого другого решения они не поняли бы и не приняли бы. Это Ленин хорошо чувствовал: способность думать и чувствовать за массу и с массой была ему в высшей мере свойственна, особенно на великих политических поворотах…

В «Последних новостях» я читал, уже будучи за границей, описание расстрела, сожжения тел и пр. Что во всем этом верно, что вымышленно, не имею ни малейшего представления, так как никогда не интересовался тем, как произведена была казнь, и, признаться, не понимаю этого интереса» [630].

Майско-июньский кризис советской власти вверг в отчаяние весь советский актив. В большевистскую власть не верили теперь даже те, кто изначально имел иллюзии. В оппозиционной социалистической прессе особенно резко выступали меньшевики, бывшие когда-то частью единой с большевиками социал-демократической организации. Не отставали и правые. Резкой и чувствительной была критика в адрес большевиков, идущая от левых эсеров, имевших возможность, будучи советской и правящей партией, выступать против брестской политики легально. Ленинская политика не обеспечила разрекламированной «передышки»; скомпрометировала русскую революцию в глазах революционеров Запада; отдала под оккупацию Центральных держав огромнейшие пространства; лишила Россию украинского хлеба (подразумевалось, оттого Россия и голодала), бакинской нефти (подразумевалось, от этого и топливный кризис). Она спровоцировала Антанту на интервенцию, а чехословаков — на вооруженное восстание, ставшее первым и самым опасным фронтом Гражданской войны в России. Ради подписания мира Ленин расколол партию на два крыла, оттолкнув левых коммунистов; загнал в оппозицию левых эсеров. А поскольку при таком противостоянии Брестскому договору реализация ленинской политики стала практически невозможной, Брестским миром была теперь недовольна страна, ради которой шел на все это Ленин, – Брестским миром была не удовлетворена Германия.

Неверие немцев в возможность сотрудничества с ленинским правительством было чертой, разграничивающей тупик и кризис. Подписывая договор, Германия надеялась иметь в своем тылу «мирно настроенную Россию, из которой изголодавшиеся Центральные державы могли бы извлекать продовольствие и сырье». Реальность оказалась прямо противоположной. «Слухи, шедшие из России, с каждым днем становились все печальнее» — ни спокойствия, ни продовольствия немцы не получили. «Настоящего мира на Восточном фронте не было». Германия, «хотя и со слабыми силами», сохраняла фронт [631]. Германское правительство нервничало не меньше большевистского, не понимая, как добиться выполнения тех или иных требований от в общем-то беспомощного Совнаркома. Из-за взаимного неверия в мир военные действия не прекращались [632]. И даже Чичерин, далекий от целей революционной войны, стремящийся наладить рабочие дипломатические отношения с немцами, считал, что Германия осталась главным врагом Советской России [633].

Путем постепенных захватов немцы «во многих местах передвинули демаркационную линию к востоку» [634]. 6 мая было созвано экстренное заседание ЦК РКП(б) для обсуждения вопроса о международном положении советской России «в связи с обострением отношений с Германией, а также высадкой английского десанта в Мурманске и японского десанта на Дальнем Востоке» [635]. Обсуждалось, кроме того, положение на Украине после произведенного там немцами переворота. Ленин, видимо, на этом заседании победил. По крайней мере, ЦК принял написанное им постановление: «Немецкому ультиматуму уступить. Английский ультиматум отклонить. (Ибо война против Германии грозит непосредственно большими потерями и бедствиями, чем против Японии… Направить все силы на защиту уральско-кузнецкого района и территории как от Японии, так и от Германии. С Мирбахом вести переговоры в целях выяснения того, обязуются ли [немцы] заключить мир Финляндии и Украины с Россией и всячески ускорять этот мир, сознавая, что он несет новые аннексии… Начать тотчас эвакуацию на Урал всего вообще и Экспедиции заготовления государственных бумаг в частности» [636].

На самом деле «ультиматумов» предъявлено не было (Ленин называл «ультиматумом» любое требование иностранных держав). Немцы настаивали на передаче Финляндии форта Ино как условия для заключения советско-финского мирного договора. Антанта, видимо, в первых числах мая пыталась снова предложить советскому правительству помощь в обмен на разрыв Брестского мира. Сами немцы в те недели считали, что с военной точки зрения формальное соблюдение Брестского соглашения или его аннулирование серьезно ничего не меняло. Тем не менее германское правительство решило, что пришло время объявить об окончании военных операций на Восточном фронте: 13 мая Кюльман, Людендорф и заместитель Кюльмана Бусше, принимая во внимание, что «большевики находятся под серьезной угрозой слева, то есть со стороны партии, исповедующей еще более радикальные взгляды, чем большевики» (левых эсеров), нашли нужным в интересах Германии «объявить раз и навсегда, что наши операции в России окончены», «демаркационная линия проведена» и «тем самым наступление завершено».

Если это заявление и дошло до советского правительства, оно, очевидно, не могло быть воспринято всерьез, тем более что германское продвижение все-таки продолжалось и после 13 мая. Радек даже в начале июня считал, что соотношение сил, созданное Брестским миром, «угрожает нам дальнейшими глубокими потрясениями и большими экономическими потерями», что «территориальные потери, являющиеся следствием Брестского мира, еще не кончены», что именно в смысле территорий советской власти предстоит «период тяжелой борьбы» [637]. (И действительно, через несколько дней началась эвакуация Курска [638].) Понятно, что при таком развале Ленина могла согревать лишь мысль о дальнейшем отступлении в глубь России. Когда Троцкий спросил его, что тот думает делать, «если немцы будут все же наступать» и «двинутся на Москву», Ленин ответил: «Отступим дальше, на восток, на Урал… Кузнецкий бассейн богат углем. Создадим Урало-Кузнецкую республику, опираясь на уральскую промышленность и на кузнецкий уголь, на уральский пролетариат и на ту часть московских и питерских рабочих, которых удастся увезти с собой… В случае нужды уйдем еще дальше на восток, за Урал. До Камчатки дойдем, но будем держаться. Международная обстановка будет меняться десятки раз, и мы из пределов Урало-Кузнецкой республики снова расширимся и вернемся в Москву и Петербург».

Троцкий объяснял, что «концепция Урало-Кузнецкой республики» Ленину была «органически необходима», чтобы «укрепить себя и других в убеждении, что ничто еще не потеряно и что для стратегии отчаяния нет и не может быть места» [639]. Да, Ленину было важнее стоять во главе правительства Камчатской республики, чем уступить власть. Но верил ли в Камчатскую советскую республику кто-нибудь, кроме Ленина? Похоже, что нет. Во всяком случае, идея отступления до Камчатки (когда Дальний Восток был под угрозой японской оккупации) никого не вдохновляла. И 10 мая Сокольников на заседании ЦК предложил резолюцию о разрыве Брестского мира: «ЦК полагает, что государственный переворот на Украине означает создание нового политического положения, характеризующегося союзом русской буржуазии с германским империализмом. В этих условиях война с Германией является неизбежной, передышка — данная Брестским миром — оконченной. Задачей партии является приступить к немедленной открытой и массовой подготовке военных действий и организации сопротивления путем широких мобилизаций. В то же время необходимо заключить военное соглашение с англо-французской коалицией на предмет военной кооперации на определенных условиях» [640].

До апреля 1989 г. резолюция эта считалась «ненайденной» [641]. Зато никогда не терялись «Тезисы о современном политическом положении», проект которых написал Ленин для обсуждения в заседании 10 мая: «Внешняя политика советской власти никоим образом не должна быть изменяема. Нам по-прежнему реальнейшим образом грозит — и в данный момент сильнее и ближе, чем вчера, – движение японских войск с целью отвлечь германские войска продвижением вглубь европейской России, а с другой стороны — движение германских войск против Петрограда и Москвы, в случае победы немецкой военной партии. Нам по-прежнему надо отвечать на эти опасности тактикой отступления, выжидания и лавирования, продолжая самую усиленную военную подготовку» [642].

Резолюция Сокольникова была провалена. За нее голосовал только сам Сокольников. Сталин воздержался, а Ленин, Свердлов, В.В. Шмидт [643] и М.Ф. Владимирский [644] выступили против [645]. Советская партийная история умалчивает о том, что на голосование была поставлена еще одна резолюция, содержание и авторство которой неизвестно. Тезисы Ленина в тот день даже не были поставлены на голосование. Сокольников проиграл. Но и Ленин не вышел победителем. Повторное обсуждение вопроса произошло на следующем заседании ЦК, 13 мая. Вторично обсуждалась резолюция Сокольникова, текст которой снова не сохранился и в бумагах этого заседания [646]. ЦК собрался в том же составе и пришел к мнению, что военная опасность со стороны Германии Лениным сильно преувеличена. Тем не менее тезисы Ленина с некоторыми поправками были приняты, так как отсутствовавшие на заседании Троцкий и Зиновьев, находившиеся в Петрограде, подали свои голоса за тезисы Ленина.

Однако резолюции спасти Совнарком и большевистский ЦК уже не могли. Заведенная Лениным в тупик, доведенная до кризиса, расколотая и слабеющая большевистская партия могла ухватиться теперь лишь за соломинку, которую в марте 1918 г. протягивал ей Троцкий: «Сколько бы мы ни мудрили, какую бы тактику ни изобрели, спасти нас в полном смысле слова может только европейская революция» [647]. А для ее возгорания нужно было прежде всего разорвать Брестский мир.

2. Разрыв Брестского мира

Убийство Мирбаха и разгром партии левых эсеров 6 — 10 июля 1918 г. коренным образом изменили соотношение сил и внутри большевистского ЦК, и на фронте советско-германских отношений. В первые дни после убийства большевики ожидали возобновления военных действий Германии против Советской России. 10 июля о возможном разрыве мира докладывал во ВЦИК Свердлов [648]. С большой вероятностью возобновления войны, видимо, смирился Ленин. 10 июля он вызвал к себе Вацетиса, чтобы в ходе общей беседы задать вопрос, «будут ли сражаться латышские стрелки с германскими войсками, если немцы будут наступать на Москву». Вацетис ответил утвердительно. 13 июля М.Д. Бонч-Бруевич сообщил Вацетису, что Россия «вступает снова в мировую войну вместе с Францией и Англией» против Германии; «это дело уже налажено» [649].

Одновременно Ленин пытался добиться согласия немцев не объявлять России войну в ответ на убийство посла. 1 августа Чичерин по поручению Ленина предложил новому германскому послу в Москве Гельфериху [650] пойти на заключение неформального военного соглашения о параллельных советско-германских действиях против Антанты и белых. Германия должна была помочь советскому правительству предотвратить продвижение англичан из района Мурманска и Архангельска на Петроград, отказаться от поддержки на Дону Краснова и обещать не занимать Петроград. СНК в ответ обязался бы сконцентрировать все силы на борьбе с Антантой и поддерживаемым ею генералом В.М. Алексеевым [651], создающим добровольческую Белую армию.

Видимо, немцы потребовали в качестве предварительного условия для переговоров полного разрыва с союзниками. В ночь на 5 августа советское правительство разослало по районным отделам Наркомата внутренних дел сообщение о разрыве отношений с Англией, Францией и Японией. Утром в Москве был произведен ряд обысков и арестов среди подданных союзных стран (именно в этот день и был арестован Локкарт). Поиски французской военной миссии, обвинявшейся в организации заговора с целью свержения Совнаркома, не увенчались успехом. Члены миссии вовремя успели скрыться [652].

Продемонстрировав готовность порвать с союзниками, вечером того же дня Чичерин подтвердил Германии свое предложение от 1 августа, указав, что советское правительство перебрасывает все имеющиеся в Петрозаводске войска в Вологду, где объявлено военное положение. Из-за этого, указывал Чичерин, дорога на Петроград открыта и, если Германия не вмешается, этим могут воспользоваться англичане. На юго-востоке страны положение советской власти не лучше. СНК поэтому не настаивает более перед немцами на оставлении германскими войсками Ростова и Таганрога, но просит предоставить советскому правительству право пользования железнодорожными линиями на условии, что они будут «освобождены от Краснова и Алексеева». «Активное вмешательство против Алексеева, никакой больше помощи Краснову», – потребовал Чичерин [653].

Просьба Чичерина о военной помощи со стороны Германии для немцев была наилучшим доказательством того, что советское правительство находится в совершенно безвыходном положении. Общее мнение германских дипломатов сводилось, однако, к тому, что даже при самом искреннем желании жить в мире с Германией советское правительство вряд ли способно будет обеспечить добрые отношения, поскольку на всех уровнях брестская политика Ленина саботируется. Германское правительство поэтому указало на невыгодное и угрожающее для Германии положение на внутреннем русском фронте и потребовало от СНК принятия самых решительных мер для подавления восстания чехословацкого корпуса и вытеснения англичан из Мурманска. В случае отказа советского правительства выполнить эти требования Германия грозила предъявить ультиматум о пропуске своих войск в глубь русской территории для борьбы против англичан и чехословаков. Чичерин ответил, что борьба с чехословаками и англичанами будет успешной лишь в том случае, если германское правительство со своей стороны пообещает сохранить в неприкосновенности демаркационную линию и не допустит перехода этой линии Красновым [654], в сотрудничестве с которым большевики подозревали немцев.

Политика Германии в тот период была на удивление непоследовательной. В Прибалтике, Финляндии, на Украине, на Дону и на Кавказе немецкие войска, по существу, противостояли советским, в то время как на территории России немцы поддерживали у власти большевистское правительство. При этом ожидалось, что, несмотря на поддержку немцев, Москва вот-вот будет захвачена не одними, так другими. 5 августа из Москвы был отозван в Берлин для доклада и обсуждения сложившейся ситуации Гельферих [655]. 9 августа из столицы в Псков через Петроград выехала германская миссия в составе 178 человек. Вслед за германским послом Москву покинули также турецкий посол Кемали-бей и болгарский посол Чапрашников [656]. Консулы союзных держав также покинули столицу (защита их интересов была передана консульствам нейтральных стран, и над зданием американского генерального консульства был поднят шведский флаг) [657]. В те же дни советский посол Иоффе отбыл из Берлина в Москву для консультаций (а когда отправился было обратно в Берлин, не был пропущен германскими военными властями в Орше; та же участь постигла Радека) [658].

Положение в самой Германии не было легким. Под впечатлением длительных тяжелых боев лета 1918 г. в армию и тыл проникало разложение [659]. В июле была сломлена наступательная сила, а в августе — сила сопротивления германской западной армии. Попытки воссоздать ее путем сокращения фронта закончились неудачей [660]. Германская армия утратила те преимущества, которые получила в результате весенних наступлений, и начала неудержимо откатываться назад. И хотя на Востоке немцы вели еще военные действия и в августе оккупировали Донбасс [661], было ясно, что силы немцев на исходе.

Широкую практику в августе получил саботаж отправок в Германию продовольственных грузов. Советское правительство делало вид, что речь идет не более как об отсылке родственниками продуктовых посылок томящимся в германских лагерях русским военнопленным. Но в посылки пленным, отправляемые из голодной России в Германию, никто не верил. 11 августа Петросовет принял решение о задержании всех поездов «с посылками» и распределении их среди населения Петрограда. Справедливо или нет, советская пресса начала рисовать положение на фронте в более светлых тонах. Положение Красной армии на чехословацком фронте «вполне надежное», писала одна из газет, «успех безусловно на стороне Красной армии», «наши славные отряды теснят чехословацкие банды», «окончательное подавление мятежа — вопрос дней». Особое внимание уделялось прессой Украине: «Украинские рабочие и крестьяне напрягают все силы, чтобы свергнуть Скоропадского [662] и восстановить советскую власть», – писала другая газета [663]. Делались намеки на то, что из Украины, где уже разгорается восстание, революция через Польшу и Галицию перекинется в Австро-Венгрию, войска которой уже переходят на сторону Советов. Положение в Германии тоже описывалось исключительно как предреволюционное. Впрочем, и во всех остальных европейских странах тоже ожидалась в скором времени революция. Наконец, 22 августа стало известно о том, что страны Антанты требуют от Германии аннулирования Брестского соглашения как предварительного условия для начала мирных переговоров [664].

В такой ситуации согласие советского правительства на новый раунд переговоров с Германией в августе 1918 г. могло бы показаться неразумным. Однако оно объяснимо. После убийства Мирбаха большевики перестали видеть в Германии основного своего врага, дни могущества которого были сочтены. Теперь уже всерьез обозначился другой грозный противник — Антанта, усиливающаяся по мере ослабления Германии и начавшая интервенцию в Россию. Ослабление Германии было теперь не в интересах большевиков, поскольку оно вело к заключению европейского мира. Война же увеличивала шансы на мировую революцию, в то время как мир на Западном фронте грозил открытием совместных военных действий европейских держав против советского правительства [665].

Переоценивая решимость своих противников уничтожить большевистский строй, Ленин считал, что Антанта потребует от Германии отстранения большевиков от власти. Если так, нужно было любыми средствами продлять мировую войну, сделавшись союзником Германии и оттягивая поражение немцев. 20 августа Ленин написал знаменитое «Письмо к американским рабочим», в котором призвал их оказать помощь «германскому пролетариату», иными словами, просил не воевать против Германии. В те же дни началось срочное минирование мостов по линии Северной железной дороги от Москвы до Вологды для взрыва их при приближении англо-французских войск [666]. Только в этом свете объяснимо согласие советского правительства подписать 27 августа три дополнительных к Брест-Литовскому мирному соглашению договора [667]. 2 сентября большевистский ВЦИК ратифицировал новые советско-германские соглашения.

15 сентября войска Антанты прорвали Балканский фронт; стало ясно, что мировая война подходит к концу. 27 сентября капитулировала Болгария. На Западном фронте развернулось наступление на линию Гинденбурга — последнюю линию обороны немцев. В тот же день линия была прорвана, и Людендорф, действовавший до тех пор хладнокровно, заявил 29 сентября, что в течение суток Германия обязана запросить Антанту о перемирии, так как иначе произойдет катастрофа [668].

1 октября в неизбежность революции в Германии в ближайшее время поверил даже Ленин. В этот день он написал Свердлову и Троцкому письмо в духе концепции перманентной революции: «Международная революция приблизилась за неделю на такое расстояние, что с ней надо считаться как с событием дней ближайших» [669]. «Мы расцениваем события Германии как начало революции, – писал Свердлов 2 октября Сталину. — Дальнейшее быстрое развитие событий неизбежно» [670]. И действительно, 4 октября к власти в Германии пришло правительство Макса Баденского [671] с участием лидера правого крыла немецких социал-демократов Шейдемана [672], заявившее о согласии подписать мир с Антантой на условиях «14 пунктов» президента США Вильсона. Худшего для большевиков и быть не могло: возникла реальная опасность англо-американо-франко-германского блока против Советской республики. Радек назвал момент «неслыханно грандиозным», подчеркнув, что «в великие моменты надо быть великим, надо уметь рисковать всем, чтобы достигнуть всего». Троцкий тоже готовил партию к аннулированию Брестского мира и началу революционной войны, для которой вот-вот придет время: «Судьбы как народа германского, так и Украины, Польши и Прибалтики, Финляндии не могут оправдать документа, который был написан в определенный момент политического развития… близок тот час, когда Брест-Литовский договор будет пересмотрен теми силами, которые стремятся к власти. Этой силой в Германии является рабочий класс… Разумеется, мы не возьмем на себя инициативу тех или других азартных авантюристических шагов объявления войны Германии в союзе с Англией и Францией… не нужно быть пророком и фантастом, чтобы сказать: на другой день после того, как станет ясным, что германский рабочий класс протянул руку к власти, – на улицах Парижа будут воздвигнуты пролетарские баррикады… падение для Франции, Америки и Японии наступит более катастрофическое, чем для Австрии и Германии. Если будет сделана попытка наступать пролетариатом Германии, то для советской России основным долгом будет не знать границ в революционной борьбе. Революционная судьба борьбы германского народа будет нашей собственной судьбой. Что советская Россия чувствует себя только аванпостом европейской и германской пролетарской революции — это для нас всех ясно» [673].

В духе доклада Троцкого ВЦИК единогласно принял резолюцию и предписал Реввоенсовету республики, председателем которого был Троцкий, «немедленно разработать расширенную программу формирования Красной армии в соответствии с новыми условиями международных отношений; разработать план создания продовольственного фонда для трудящихся масс Германии и Австро-Венгрии» [674], дабы они разжигали революцию не на голодный желудок.

24 октября Чичерин направил пространное письмо президенту Вильсону, а 3 ноября официально обратился к правительствам США, Англии, Франции, Японии и Италии с предложением… начать мирные переговоры, чем поверг все эти страны в замешательство: они и не знали, что находятся в состоянии войны со своей союзницей по Антанте. Нота Чичерина выглядела настолько нелепо, что на нее, по-видимому, просто не обратили внимания. К тому же надвигались новые грозные события: 4 ноября началась революция в Австро-Венгрии.

В рамках концепции Троцкого «ни мира, ни войны», не разрывая Брестского мира, большевики пока начали тайно помогать немецким коммунистам. Через советское полпредство в Берлине они финансировали более десяти левых социал-демократических газет; получаемая посольством из различных министерств и от германских официальных лиц информация немедленно передавалась немецким левым для использования во время выступлений в рейхстаге, на митингах или в печати. Антивоенная и антиправительственная литература, отпечатанная на немецком языке в РСФСР, рассылалась советским полпредством во все уголки Германии и на фронт. Советским правительством был основан фонд в 10 миллионов рублей, оставленный на попечении депутата рейхстага Оскара Кохна, а в самой Германии на 100 тысяч марок было закуплено оружие для организации восстания [675].

5 ноября Австро-Венгрия подписала перемирие. Из войны вышла Турция. Союзные войска заняли Константинополь. В Болгарии была провозглашена республика. Ходили слухи о предстоящем отречении Вильгельма [676]. На пленарном заседании лифляндского ландесрата была утверждена конституция нового государства (и 18 ноября латышские политические партии, собравшиеся на всеобщий конгресс, провозгласили независимость Латвии) [677]. В скором времени после этого германские и австро-венгерские войска, находившиеся на оккупированных территориях России и Украины, объявили о нейтралитете в русских делах. Сила, поддерживающая на Украине хоть какой-то порядок, самоустранилась.

В советско-германских отношениях в ноябре установилось состояние «ни мира, ни войны», которое не было изменено даже 8 ноября, после провозглашения в Германии республики и прихода к власти социал-демократов. Но и они не восстановили отношений с Советской Россией. 11 ноября правительство Германской республики подписало в Компьене перемирие с Антантой. Теперь уже нечего было терять и большевикам. 13 ноября на заседании ВЦИКа, состоявшемся в гостинице «Метрополь», Свердлов зачитал постановление об аннулировании Брест-Литовского договора «в целом и во всех пунктах». В тот же день советское правительство отдало Красной армии приказ перейти демаркационные линии и вступить в занятые немцами районы бывшей Российской империи. Так началось одно из решающих наступлений Красной армии, целью которого было установление в Европе коммунистического режима. 25 ноября немцы вынуждены были оставить Псков, а 28-го — Нарву. В тот же день Рижский Совет рабочих депутатов провозгласил себя единственной законной властью в Латвии [678]. 29 ноября было образовано советское правительство в Эстонии (не занятым Красной армией остался только Ревель), а 14 декабря — в Латвии. Ядро тех красных войск составляли стрелки Латышской дивизии. К концу декабря глава советского правительства Латвии П. Стучка провозгласил независимость Латышской советской республики. В Латвии же 17 декабря был опубликован большевистский манифест, указавший на Германию как на ближайшую цель наступления Красной армии.

В те дни на повестке дня любого заседания или съезда стоял один вопрос — о мировой коммунистической революции. Казалось, все исчисляется днями. В феврале через Вильно Красная армия вышла к границам Пруссии. «Круг замкнулся, – произнес в начале февраля Радек, – только Германия, самое важное звено, все еще отсутствует». Но германская революция прорывалась со всей неизбежностью. В январе — феврале 1919 г. в ряде городов Северной и Центральной Германии были провозглашены республики. Наиболее серьезным положение было в Баварии, где при активном участии большевика Евгения Левине [679] в феврале была провозглашена советская власть и началось формирование Баварской Красной гвардии. Коммунистический мятеж вспыхнул в Руре, где была образована рабоче-солдатская республика.

Окончательная победа коммунистической революции в Германии ожидалась большевиками самое позднее к середине марта 1919 г. [680] Но время было уже упущено. Социал-демократическое правительство Германии, наученное горьким опытом российских социал-демократов, начало принимать жесткие контрмеры. 12 февраля в Берлине был вторично арестован большевик Карл Радек. Правительственные войска, состоявшие из добровольцев и реорганизованных частей кайзеровской армии, вступили в Рур. Для защиты фланга Восточной Пруссии и оказания помощи антибольшевистскому добровольческому корпусу, сформированному в Прибалтике, генерал-майор Р. фон дер Гольц выступил с дивизией в направлении на Любаву. В мае правительственные войска Германии заняли Мюнхен. Баварская республика пала. Коммунистическая революция в Германии была подавлена. Вместе с ней, как оказалось, потерпела крушение мировая революция. Ее единственной жертвой осталась Россия.

3. Коммунистический интернационал

Исключительно важным инструментом воздействия на социалистические силы за рубежом, привлечения на свою сторону радикальных групп в рабочем движении на Западе, а также в национально-освободительном движении на Востоке должна была стать особая международная организация, задачу создания которой провозгласил Ленин еще в Апрельских тезисах 1917 г. Созданием такой организации преследовались две цели: ослабление или даже разрушение II и 2-го с половиной Интернационалов, контролируемых европейскими социал-демократами, и замена их послушной международной коммунистической структурой, подчиненной ЦК российской компартии. Это новая бюрократическая организация стала называться 3-м или Коммунистическим интернационалом (Коминтерном).

Изначально государственное финансирование зарубежного революционного движения осуществлялось как бы стыдливо и прикрывалось лозунгами борьбы за мир. На заседании Совнаркома 9 декабря 1917 г. Троцкий предложил ассигновать 2 миллиона рублей именно «для образования фонда борьбы за мир» [681]. Используя имевшийся опыт Парвуса, Боровский создал такой фонд в Стокгольме. Боровский, считавшийся послом формально не признанной в Скандинавии Советской республики, был причастен к германским деньгам, получаемым до революции большевиками, и неплохо разбирался в вопросах тайного финансирования лиц и структур. Тот факт, что под «борьбой за мир» подразумевалась подрывная деятельность против властей европейских держав, был очевиден и вытекал из контекста всех тогдашних выступлений большевистских лидеров. Но название прижилось и осталось на все последующие десятилетия — «борьба за мир». Соответствующий декрет за подписями Ленина и Троцкого был опубликовал 13 декабря: «Принимая во внимание, что советская власть стоит на почве принципов международной солидарности и братства трудящихся всех стран; что борьба против войны и империализма может только в международном масштабе привести к полной победе, Совет народных комиссаров считает необходимым прийти всеми возможными средствами на помощь левому интернационалистическому крылу рабочего движения всех стран, совершенно независимо от того, находятся ли эти страны с Россией в войне или в союзе, или же сохраняют нейтральное положение. В этих целях Совет народных комиссаров постановляет ассигновать на нужды интернационального движения в распоряжение заграничных представителей Комиссариата по иностранным делам 2 миллиона рублей» [682].

Это были первые 2 миллиона, выделенные к тому же открыто, на организацию революций за пределами Советской республики. Исходя из концепции перманентной революции, из опыта первых месяцев, а затем и лет власти большевиков в России, Троцкий приходил к выводу, что построить социализм в отсталой крестьянской стране, каковой являлась Россия, невозможно без поддержки извне. Он полагал, что необходимо во что бы то ни стало удерживать власть в России, в то же время всячески помогая зарубежному, прежде всего германскому, пролетариату в его усилиях по свержению существующего строя. Только после этого создастся реальная возможность приступить к строительству социализма в самой России. Через несколько лет, в 1922 г., Троцкий признавал: «Да, действительно, в тот период мы твердо рассчитывали, что революционное развитие в Западной Европе пойдет более быстрым темпом», что европейский пролетариат, взяв власть, «поможет нам технически и организационно и, таким образом, даст нам возможность путем исправления и изменения методов нашего военного коммунизма прийти к действительно социалистическому хозяйству» [683]. В таком подходе заключались одновременно и неверие Троцкого в социалистические перспективы одинокой, изолированной от остального мира отсталой России, и его упорное стремление к утверждению «особой миссии» этой отсталой страны, где революция не имела самостоятельного смысла, а должна была стать катализатором зарубежного революционного движения.

Так как особые надежды возлагались прежде всего на Германию и Австро-Венгрию, в феврале 1918 г. по предложению Троцкого немецкий левый социал-демократ Карл Либкнехт и австрийский — Фриц Адлер, убивший в 1916 г. премьер-министра Австро-Венгрии графа Штюргха [684], были избраны почетными членами Петроградского Совета. Вслед за этим, опять-таки по предложению Троцкого, Ф. Адлер был избран еще и почетным председателем ВЦИКа. Обосновывая это предложение, Троцкий, и это звучало дико, поставил ему в заслугу именно убийство премьер-министра своей страны, то есть совершение террористического акта.

В Петрограде, а затем и в Москве были созваны предварительные совещания, провозгласившие общие принципы нового Интернационала. Однако процесс реального оформления международного объединения затягивался, ибо зарубежные левые социалисты не спешили осуществлять требуемый от них московским руководством организационный разрыв с своими социал-демократическими партиями, а германские спартаковцы во главе с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург вообще не планировали подпадать под контроль отсталой большевистской России, а рассчитывали создать 3-й Интернационал после победы революции в Германии на своей территории с центром в Берлине.

Тем не менее советское правительство пусть медленно, но двигалось в сторону реализации своего плана. Троцкий, естественно, руководил всеми агитационными и организационными усилиями в этом направлении, поскольку главным экспертом по мировой революции бесспорно считался именно он. К 1 мая 1918 г. он написал статью [685], в которой назвал современную эпоху «эпохой непосредственной борьбы пролетариата за власть в международном масштабе» и предложил во имя мобилизации пролетарских сил для создания «всемирной советской республики» организовать «Третий революционный Интернационал».

В январе 1919 г. в Москве удалось провести формальное собрание представителей восьми уже провозглашенных коммунистических партий и левых социалистических организаций, причем одна из них — Балканская социал-демократическая федерация — являлась объединением нескольких партий. Представлял ее не присланный ею в Москву делегат, а друг Троцкого Раковский, который когда-то был председателем этой федерации, но теперь стал главой советского правительства Украины. Все остальные участники (взявшие на себя представительство поляков, венгров, австрийцев, латышей, финнов, американцев) также не были официальными делегатами своих партий, а оказались в Москве случайно по совсем другим делам.

Совещанием руководили Ленин и Троцкий, причем Лев Давидович написал текст обращения [686], которое было принято в качестве призыва к созыву первого конгресса нового, революционного Интернационала. Обращение содержало программные моменты, причем основывалось, с одной стороны, на программе РКП(б), которая еще не была принята и только готовилась к обсуждению на предстоявшем VIII партийном съезде, намеченном на март, и с другой — на программе германского «Союза Спартака» — предшественника компартии Германии. Основополагающим положением документа было определение текущей эпохи как эпохи «разложения и краха всей мировой капиталистической системы, которые будут означать и крах европейской культуры вообще, если не будет уничтожен капитализм с его неразрешимыми противоречиями». Одновременно в документе формулировались задачи захвата государственной власти, установления «диктатуры пролетариата», «поголовного вооружения пролетариата» и «социализации» крупной промышленности, то есть все те большевистские мероприятия, которые были осуществлены в Советской России и на практике привели к установлению однопартийной системы, подавлению оппозиции и гражданской войне, о чем не могли не знать члены национальных компартий.

4 марта собравшаяся в Москве конференция иностранных коммунистических партий, выразивших желание примкнуть к новому объединению, провозгласила создание 3-го Коммунистического интернационала, а себя объявила его I конгрессом. С главным докладом «О буржуазной демократии и диктатуре пролетариата» на конгрессе выступил Ленин. Троцкий написал текст основного документа конгресса: «Манифеста Коммунистического Интернационала к пролетариям всего мира», содержание которого он обосновал в обширном и красочном выступлении [687]. Манифест был одобрен без обсуждения всеми участниками при одном воздержавшемся — немце Гуго Эберлайне [688], который имел указания своей партии не соглашаться на учреждение Интернационала без предварительного обсуждения этого вопроса компартией Германии [689].

Если учесть, что программа Коминтерна была принята только через девять лет — в 1928 г., на VI конгрессе Коминтерна, то становится понятным, насколько важным для новой организации оказался этот временный программный документ, написанный Троцким. В нем в весьма патетической и образной форме — крупными мазками — описывалась картина тех реальных ужасов, которые причинила человечеству мировая война, а затем делался весьма поспешный вывод о «крушении капиталистического государства», о том, что гражданские войны навязываются трудящимся правящими классами и что «рабочий класс не может не отвечать на удар ударом». Объявляя о разрыве с «изжившими себя официальными социалистическими партиями», 3-й Интернационал устами Троцкого провозглашал себя наследником многих поколений революционных борцов. Манифест содержал призыв к рабочим всех стран объединяться под коммунистическим знаменем, «которое уже является знаменем первых великих побед».

Троцкий выступил на конгрессе еще и с докладом «Об РКП и Красной армии» [690], в котором, собственно, о партии не было ни слова, но довольно подробно говорилось о создании дисциплинированной армии, об утопичности лозунга народной милиции в условиях гражданской войны. И хотя Троцкий признавал, что сейчас Советской республике необходимо удержаться и выжить, он не оставлял агрессивного тона, завершив доклад словами о готовности прийти на помощь западным братьям.

Словесный портрет Троцкого на I конгрессе Коминтерна запечатлел американский журналист А. Рэнсом: «Троцкий в кожаном пальто, военных бриджах и гетрах, в меховой шапке с эмблемой Красной армии на лобной части смотрелся очень хорошо, но это была странная фигура для тех, кто знал его как одного из крупнейших антимилитаристов в [предвоенной] Европе».

Внешнему виду и эффекту от своего внешнего вида Троцкий уделял большое внимание. Он считал это частью важной агитационной и пропагандистской работы. Закончив свою речь, он уже покинул было трибуну, но запротестовал фотограф, не успевший его снять. Троцкий вернулся и позировал на трибуне до тех пор, пока фотограф не сделал несколько снимков [691].

Конгресс Коминтерна собирался в Москве в месяцы, когда пахло дымом революционного пожара в Европе. Советские республики были провозглашены в Баварии (юго-западной части Германии) и в Венгрии. Троцкий был убежден, что по крайней мере граничащей с Украиной Венгрии Россия должна оказать прямую военную помощь. 18 апреля 1919 г. Ленин и Троцкий направили телеграмму украинским советским руководителям с требованием сосредоточить главные силы войск на юго-западном направлении в сторону Черновиц с целью «облегчения Венгрии», при одновременном ударе по Донбассу. Ту же задачу Ленин поставил перед главкомом Вацетисом 22 апреля. 1 мая Троцкий в обширном письме в ЦК по поводу ситуации в Украине прямо говорил о возможности действий Красной армии на территории Венгрии, а 17 мая требовал от украинских властей выделения «особой армии венгерского направления» [692].

Однако надежды на революции в Германии и Венгрии не оправдались. Германская революция захлебнулась уже через несколько недель. Немецкие социал-демократы извлекли уроки из революции 1917 г. в России. Там, где Керенский объединился с большевиками, испугавшись Корнилова, германские социал-демократы объединились с немецкой армией для разгрома спартаковцев, возглавляемых Либкнехтом и Люксембург. И если Временное правительство не готово было во внесудебном порядке расправиться с Лениным и Троцким в июле 1917 г., допустив побег Ленина в Финляндию и держа в тюрьме Троцкого, германские социал-демократические политические деятели и военное руководство пошли на такую беспрецедентную акцию, как объявление вознаграждения за поимку и убийство лидеров германской революции. Спартаковское восстание было разгромлено. Либкнехт и Люксембург схвачены и убиты. Пока советское правительство решало вопрос об интервенции в венгерские дела, Венгерская советская республика пала под ударами внутренних антикоммунистических сил, поддержанных соседней Румынией и Антантой.

Такое развитие событий заставило Троцкого резко изменить стратегическое направление советской экспансии. 5 августа 1919 г., находясь в своем поезде на станции Лубны, он направил в ЦК РКП(б) обширное письмо-доклад, уникальнейший документ о планируемой им советской внешней экспансии на Восток:

«Крушение Венгерской Республики, наши неудачи на Украине и возможная потеря нами Черноморского побережья, наряду с нашими успехами на Восточном фронте, меняют в значительной мере нашу международную ориентацию, выдвигая на первый план то, что вчера еще стояло на втором. Разумеется, время теперь такое, что большие события на Западе могут нагрянуть, и скоро. Но неудача всеобщей демонстративной стачки, удушение Венгерской Республики, продолжение открытой поддержки похода на Россию, – все это такие симптомы, которые говорят, что инкубационный, подготовительный период революции на Западе может длиться еще весьма значительное время. Это значит, что англо-французский милитаризм сохранит еще некоторую долю живучести и силы, и наша Красная армия на арене европейских путей мировой политики окажется довольно скромной величиной не только для наступления, но и для обороны. В этих условиях мелкие белогвардейские страны по западной окраине могут создать для нас до поры до времени «прикрытие».

Иначе представляется положение, если мы станем лицом к востоку. Правда, разведывательные и оперативные сводки восточного фронта так общи и по существу небрежны, что я до сих пор не составил себе вполне точного представления о том, разбили ли мы Колчака вконец или только побили его, дав ему все же возможность увести значительные силы на меридиан Омска. Во всяком случае здесь открыты довольно широкие ворота в Азию, где — предполагая даже худшее, т. е. что Колчак далеко еще не разбит — нам противостоят все же некрупные, изолированные силы с крайне протяженными и необеспеченными коммуникациями.

Остается, правда, еще вопрос об японских войсках в Сибири, в которых числится несколько десятков тысяч. Цифра эта сама по себе незначительна для сибирских пространств. Кроме того, имеющиеся сведения говорят, что японцы не продвигались на запад от Иркутска. Есть все основания предполагать, что Америка будет более чем когда-либо противодействовать продвижению Японии в Сибирь. Колчак был непосредственно американским агентом. Высаживая свои дивизии во Владивостоке, Япония это мотивировала тем, что ей необходимы гарантии против той американизации, какую проводит Колчак. Теперь же дело повернулось другим концом. Колчак сходит на нет в Японии — в ожидании нашего дальнейшего продвижения на восток — придется или значительно увеличить свои оккупационные войска, или убраться прочь. Увеличение японских сил в Сибири при сведении на нет Колчака означало бы для Америки японизацию Сибири, и не может, конечно, быть ею принято без сопротивления. В этом случае мы могли бы даже рассчитывать, вероятно, на прямую поддержку Вашингтонских подлецов против Японии. Во всяком случае при нашем продвижении в Сибирь антагонизм Японии и Соединенных Штатов создал бы для нас благоприятную обстановку.

Нет никакого сомнения, что на азиатских полях мировой политики наша Красная Армия является несравненно более значительной силой, чем на полях европейской. Перед нами здесь открывается несомненная возможность не только длительного выжидания того, как развернутся события в Европе, но и активности по азиатским линиям. Дорога на Индию может оказаться для нас в данный момент более проходимой и более короткой, чем дорога в Советскую Венгрию. Нарушить неустойчивое равновесие азиатских отношений колониальной зависимости, дать прямой толчок восстанию у угнетенных масс и обеспечить победы такого восстания в Азии может такая армия, которая на европейских весах сейчас еще не может иметь крупного значения.

Разумеется, операции на востоке предполагают создание и укрепление могущественной базы на Урале. Эта база нам необходима. Во всяком случае, независимо от того, в какую сторону нам придется в течение ближайших месяцев или, может быть, лет стоять лицом — в сторону Запада или Востока. Необходимо во что бы то ни стало возродить Урал. Всю ту рабочую силу, которую мы тратили или собирались тратить на рабочие поселения в Донской области, на продовольственные отряды и проч., необходимо теперь сосредоточить на Урале. Туда нужно направить лучшие наши научно-технические силы, лучших организаторов и администраторов. Нужно возродить идею, которая была у нас весной прошлого года под влиянием немецкого наступления: сосредоточить промышленность на Урале и вокруг Урала. Равным образом нужно сейчас же придать серьезный характер нашей советской работе в очищенных областях Сибири. Нужно туда направить лучшие элементы Украинской Партии, освободившиеся ныне «по независящим причинам» от советской работы. Если они потеряли Украину, пусть завоевывают для Советской революции Сибирь. С завоеванием степных приуральских или зауральских пространств, мы получаем возможность широкого формирования конницы, для которой Златоуст будет давать необходимое вооружение. Конницы нам не хватало до настоящего времени. Но если конница в маневренной гражданской войне, как показал опыт, имеет огромное значение, то роль ее в азиатских операциях представляется бесспорно решающей. Один серьезный военный работник предложил еще несколько месяцев тому назад план создания конного корпуса (30 000 — 40 000 всадников) с расчетом бросить его на Индию.

Разумеется, такой план требует тщательной подготовки — как материальной, так и политической. Мы до сих пор слишком мало внимания уделяли азиатской агитации. Между тем международная обстановка складывается, по-видимому, так, что путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии.

Наши военные успехи на Урале и в Сибири должны чрезвычайно поднять престиж Советской революции во всей угнетенной Азии. Нужно использовать этот момент и сосредоточить где-нибудь на Урале или Туркестане революционную академию, политический и военный штаб азиатской революции, который в ближайший период может оказаться гораздо дееспособнее исполкома 3-го Интернационала. Нужно уже сейчас приступить к более серьезной организации в этом направлении, к сосредоточению необходимых сил, лингвистов, переводчиков книг, привлечению туземных революционеров — всеми доступными нам средствами и способами.

Разумеется, мы и ранее имели в виду необходимость содействия революции в Азии и никогда не отказывались от наступательных революционных войн. Но еще не так давно мы с значительной долей основания все внимание и все мысли обращали на запад. Прибалтийский край был у нас. В Польше, казалось, революция развертывается быстрым темпом. В Венгрии была Советская власть. Советская Украина объявила войну Румынии и собиралась продвигаться на запад, на соединение с Советской Венгрией. Обладание Одессой открывало нам более или менее прямую и надежную связь не только с очагами балканской революции, но и с французскими и английскими портами, куда мы направляли значительное количество коммунистической литературы. Сейчас, повторяю, положение резко изменилось и нужно отдать себе в этом ясный отчет. Прибалтика не у нас. В Германии коммунистическое движение после первого периода бури и натиска загнано внутрь и, может быть, – на долгий ряд месяцев. Поражение Советской Венгрии задержит, по всей вероятности, рабочую революцию в мелких странах: в Болгарии, Польше, Галиции, Румынии, на Балканах. Сколько времени протянется этот период? — Этого, конечно, предсказать нельзя, но он может протянуться и год, и два, и пять лет. Сохранение нынешнего живодерского капитализма хотя бы на несколько лет означает неизбежные попытки усугубления колониальной эксплуатации, а с другой стороны, – столь же неизбежные попытки восстаний. Ареной близких восстаний может стать Азия. Наша задача состоит в том, чтобы своевременно совершить необходимое перенесение центра тяжести нашей международной ориентации.

Разумеется, сейчас не может быть и речи об ослаблении нашей борьбы на Южном фронте. Но не исключена возможность того, что в течение ближайшего года восстания украинских крестьян будут подавляться не нами, а Деникиным, подобно тому, как в течение прошлого года с крестьянскими восстаниями в Сибири бороться приходилось не Советской власти, а Колчаку.

Во всяком случае, европейская революция как будто отодвинулась. И что уж совершенно вне сомнения — мы сами отодвинулись с запада на восток. Мы потеряли Ригу, Вильну, рискуем потерять Одессу, Петроград — под ударом. Мы вернули Пермь, Екатеринбург, Златоуст и Челябинск. Из этой перемены обстановки вытекает необходимость перемены ориентации. В ближайший период подготовка «элементов» азиатской ориентации и, в частности, подготовка военного удара на Индию, на помощь индусской революции, может иметь только предварительный, подготовительный характер. Прежде всего — детальная разработка плана, изучение его осуществления, привлечение необходимых подготовленных лиц, создание вполне компетентной организации.

Настоящий доклад имеет своей задачей привлечь внимание ЦК к поднятому здесь вопросу» [693].

Однако намеченные Троцким планы похода в Индию и другие страны Востока не получили прямого одобрения Ленина и ЦК. 20 сентября Троцкий послал в ЦК новое письмо с предложением «перейти к политике решительности и стремительности на Востоке», поручить Реввоенсовету сосредоточить в Туркестане материальные и людские резервы для броска на юг. Сдержанно относясь к восточным планам Троцкого, Ленин все же согласился с планами создать в Туркестане базу вооружений и подготовить преданных людей для установления связей со странами Юго-Восточной Азии [694]. «Идеи Троцкого нашли поддержку и получили известное практическое развитие, однако не привели в то время к существенному изменению ориентиров», – с полным основанием пишет историк Я.С. Драбкин [695].

К восточным планам Троцкий возвращался и позже. 20 января 1920 г. он издал приказ, согласно которому при Академии РККА с 1 февраля 1920 г. учреждалось Восточное отделение. В положении о нем отмечалась необходимость подготовки специалистов-востоковедов для службы на восточных окраинах и в сопредельных странах Среднего, Ближнего и Дальнего Востока, в том числе и по военно-дипломатическому профилю. На отделении изучались английский, турецкий, персидский, хиндустани, арабский, китайский, японский, корейский и монгольский языки. Кроме того, слушателям преподавались такие разнородные, но практически важные предметы, как краткий курс мусульманского права, страноведение, военная география, история и практика дипломатических отношений, торговое право. Изучение этих дисциплин не освобождало от штудирования военного дела. Срок обучения вначале устанавливался в два года, но вскоре был увеличен до трех лет. Ежегодно на отделение принималось по 20 человек, то есть обучение проводилось почти индивидуально [696].

В условиях, когда вначале была предпринята переориентация большевистской экспансии на Восток, а затем вновь в основном возвращено западное военно-политическое направление, летом 1920 г. был созван II конгресс Коминтерна, ставший учредительным конгрессом Коминтерна, ибо принял основополагающие документы: условия приема в Коминтерн; устав и подготовленные Лениным программно-политические тезисы по аграрно-крестьянскому и по национально-колониальному вопросам. К этому времени обозначились первые серьезные расхождения между российским руководством, стремящимся подчинить компартии Москве, и национальными компартиями, пытавшимися сохранить независимость на паритетных с Россией началах. Те, кто не готов был подчиниться, исключались из Коминтерна или исходно не включались в него. Так, Ф. Адлер, со временем осознавший, что Троцкий использует его имя, чтобы ввести Адлера в новообразованную австрийскую компартию, уже подчиненную Москве, отказался вступить в партию и был изгнан со своей почетной должности в Петросовете и ВЦИКе. Инициатором этих изгнаний в мае 1920 г. был тоже Троцкий. С характерным для него цинизмом Лев Давидович провозгласил на VII Всероссийском съезде Советов, что из двух почетных председателей ВЦИКе один — Либкнехт — «умер, но жив для нас», второй — Адлер — «жив, но умер для нас» [697].

Адлер не остался в долгу. В ответном письме Троцкому «по поводу отлучения» он выразил протест против того, что после Октябрьского переворота его «именем в России назывались казармы, дети, полки». «Ваши друзья решили воспользоваться мной для своей рекламы, – писал Адлер, – а Зиновьев просто приложил ко мне большевистский штемпель… Вы прислали в Австрию деньги для переворота. К сожалению, Вы не смогли прислать с деньгами еще немного политического разума… никогда не имел вкуса к титулам и орденам. И я бы сам по себе ни слова не потратил бы на это дело. Но так как вы, по-видимому, даже в это тяжелое время имеете досуг для подобного рода церемоний, я позволю себе на момент остановить ваше внимание, чтобы именно на этом примере напомнить вам, как мало мы знаем друг друга» [698].

Во II конгрессе Коминтерна Троцкий, занятый военными делами, участвовал только в части заседаний. Это было время Польской кампании, переговоров о перемирии со странами, «натравившими на нас Польшу и питавшими ее наступление» [699]. И до второй декады июля Троцкий в Москву прибыть не мог. Но именно Троцкому поручили написать обширный манифест конгресса [700], подписанный затем делегатами 32 партий и групп, вошедших к этому времени в Коминтерн. От имени российской делегации подписи поставили Ленин, Зиновьев, Бухарин и Троцкий. В документе давалась коммунистическая интерпретация международных отношений, сложившихся после мировой войны, в частности после подписания Версальского мирного договора, и делался вывод, что в мире осталось только две великих державы: Великобритания и США. Троцкий подчеркивал, однако, что, несмотря на то могущество, которого достигла Британия, особенно на морях, Соединенные Штаты все более выдвигаются вперед. «Под флагом Лиги Наций, – писал Троцкий, – Соединенные Штаты сделали попытку свой опыт объединения больших и разноплеменных масс населения» — жителей США — «распространить на другую сторону океана, прикрепить к своей золотой колеснице народы Европы и других частей света, обеспечив над ними управление из Вашингтона». При всей политической предвзятости этих суждений в них было определенное зерно истины. Троцкий одним из первых указал на то, что в послевоенном мире США начинают занимать доминирующую позицию.

В документе рассматривались также проблемы экономического и политического развития капиталистических стран, в частности Германии. По ее адресу звучали особенно резкие, оскорбительные эпитеты, которые, по всей видимости, представлялись тогда опытным аналитикам лишь фразеологией, но на поверку оказались весьма близкими к истине, может быть, в какой-то степени даже пророческими: «Запоздалый германский парламентаризм, выкидыш буржуазной революции, которая сама есть выкидыш истории, страдает в младенчестве всеми болезнями собачьей старости. «Самый демократический в мире» рейхстаг республики Эберта [701] бессилен не только перед маршальским жезлом Фоша [702], но и перед биржевыми махинациями своих Стиннесов [703], как и перед военными заговорами своей офицерской клики. Германская парламентская демократия есть пустое место между двумя диктатурами».

Это предсказание, однако, пока повисало в воздухе. Оно сменялось проклятиями по адресу германской социал-демократии, которая совершила «подлейшее предательство», не пойдя на союз с Советской Россией. «Советская Германия, объединенная с Советской Россией, оказалась бы сразу сильнее всех капиталистических государств, вместе взятых!» К этому, впрочем, следовало добавить, что и Советская Россия в период, предшествующий германской революции, не пошла на союз с немецкими левыми социал-демократами, а вместо этого заключила сепаратное мирное соглашение — Брестский мир — с германским «империализмом» и так помогла последнему разгромить спартаковское движение. Так что если кто кого и должен был обвинять в «подлейшем предательстве», то немецкие левые большевиков, а не наоборот.

В завершение документа Троцкий прибегал к своей излюбленной аргументации, провозглашая, что «гражданская война во всем мире поставлена в порядок дня. Знаменем ее является Советская власть». Коммунистический интернационал рассматривался как международная партия, а не как объединение партий. Отдельные национальные партии представали, в соответствии с уставом Коминтерна, только как секции, обязанные отвергнуть все «фетиши» буржуазной власти: легальность, демократию, национальную оборону и пр. Подготовленный Троцким и принятый конгрессом манифест был, таким образом, документом, во всеуслышание провозглашавшим распространение на весь мир большевистской диктатуры — под видом пролетарских революций и национально-освободительных движений. Это был документ революционной экспансии, отнюдь не исключавший военную агрессию, совершенно несовместимый с многочисленными заявлениями советского правительства о намерении прекратить враждебные действия, направленные против капиталистических стран, и перейти к установлению с ними дипломатических и экономических отношений.

На первом заседании избранного конгрессом Исполкома Коминтерна (ИККИ) был утвержден состав этого органа, в который от России вошли шесть человек, в том числе Троцкий [704]. Он участвовал в некоторых заседаниях ИККИ и выступал на них. Свою речь 21 ноября 1920 г. Троцкий посвятил политике Коммунистической рабочей партии Германии и отколовшейся от германской компартии левой группы, которая была им обвинена в недоверии пролетарским массам и в путчизме [705]. Троцкий конечно же не предполагал, что именно эти критикуемые им в 1920 г. левые радикалы после высылки Троцкого из СССР станут главной его опорой в Европе.

Взгляды на международное рабочее движение и пути завоевания власти Троцкий выразил в ряде статей, а затем в небольшой книге «Терроризм и коммунизм». И статьи, и книга были написаны в 1919–1920 гг., в основном в поезде наркома, поздними вечерами и ночью, когда он был в состоянии чуть отвлечься от текущих дел [706]. В основном эти публикации содержали язвительную критику центристских и «оппортунистических» тенденций в западноевропейском социалистическом движении. Среди них заслуживает быть отмеченной опубликованная в начале 1920 г. в журнале «Коммунистический Интернационал» статья «Жан Лонге» [707], проникнутая непримиримостью к этому французскому социал-демократу — внуку К. Маркса, стоявшему на пацифистских позициях и с этой точки зрения выступавшему в поддержку Советской России. Ленину статья Троцкого настолько понравилась, что после ее публикации он счел излишним отвечать на полученное от Лонге письмо с «жалобами и нападками» на большевистский режим [708].

Что же касается работы Троцкого «Терроризм и коммунизм», то это был ответ на книгу под тем же названием — «Терроризм и коммунизм» — авторитетнейшего теоретика социализма, лидера германского и международного социалистического движения Карла Каутского [709], с которым Троцкий ранее не был близок, но к которому относился вплоть до 1917 г. с глубоким почтением. Каутский выступил решительным обвинителем большевистского режима, убедительно показал аморальные и антидемократические методы, внутренне свойственные новой российской власти, что с наибольшей яркостью проявилось, по мнению Каутского, в красном терроре. «Поводом к этой книге послужил ученый пасквиль Каутского того же наименования», – отвечал Троцкий, и далее буквально рекой лились разглагольствования по поводу «содействия мировым душителям социалистической России», «политического рутинерства» и «подлого тупоумия».

Пытаясь ответить на обвинения вполне справедливые, хотя подчас даже смягченные, то ли из-за ограниченной информации, то ли из-за характера Каутского — очень осторожного и непредвзятого в своих суждениях, Троцкий прибегал к псевдотеоретическим разглагольствованиям, которые можно свести к следующим положениям: цели и средства не связаны нераздельно друг с другом, вследствие чего различные классы могут использовать одни и те же средства (например, террор) для достижения совершенно разных целей; социализм не может быть достигнут без революционного насилия, а значит, тот, кто стремится к социализму, неизбежно будет использовать террор; все правительства прибегают к насилию для удержания власти, и любая революция использует насильственные средства для свержения предыдущих властителей; террор в России был развязан не большевиками, а контрреволюционерами, следовательно, красный террор был только ответом на белый террор [710].

Все эти аргументы, позже бесчисленное количество раз использованные большевистскими теоретиками и практиками для оправдания кровавых репрессий, включая и сталинский Большой террор, в конечном итоге, если отвлечься от словесной мишуры, сводились к главному — во имя туманного, а точнее говоря, утопического счастливого завтра допустимы любые, самые злодейские преступления сегодня. Террор из средства постепенно становился самоцелью. Этот коммунистический, классовый, а потому безнравственный подход к этике Троцкий сохранит в течение всей своей жизни и на закате ее вновь попытается выступить, в несомненно более мягкой форме, с псевдотеоретической защитой своих взглядов, полемизируя не со скончавшимся в 1938 г. Каутским, а с крупнейшим американским философом Джоном Дьюи [711].

Сталин прочитал книгу Троцкого очень внимательно и, несмотря на плохие отношения с Троцким, похвалил его работу. Это была единственная книга Троцкого, которая вызвала у Сталина чувство удовлетворения. Прочитанный Сталиным экземпляр был испещрен одобрительными пометками. На полях можно было встретить многочисленные подчеркивания и замечания: «так», «метко», «в этом вся суть». Жирной чертой Сталин обвел слова о том, что революционное государство пролетариата невозможно без партии с непререкаемой внутренней дисциплиной. Слова о безграничном господстве и непререкаемой дисциплине, заметил один из историков, «одинаково ласкали тогда слух как Троцкого, так и Сталина» [712]. Особенно Сталину понравился вывод о том, что партия может осуществить революционное господство пролетариата без блоков с другими социалистическими партиями [713]. Как и все большевистское руководство, Троцкий стоял за жесткую однопартийную диктатуру. Пока же Каутский достойно ответил Троцкому в работе «От демократии к государственному рабству» [714], знакомство с которой, безусловно, предостерегло некоторых западных левых от вступления в коммунистические партии своих стран. Оправдывая и превознося большевистский террор в России, Троцкий конечно же сослужил не лучшую службу делу международного коммунизма.

Глава 5 На фронтах гражданской войны

1. Свияжск и юг

Только что сформированный поезд Троцкого прибыл на станцию Свияжск в полусотне километров от Казани 10 августа 1918 г. Явно преувеличивая трагизм ситуации, собственную роль в этом эпизоде истории и стратегическое положение станции, Троцкий позже писал: «В течение месяца здесь решалась заново судьба революции. Для меня этот месяц был великой школой» [715]. Впрочем, последнее было верно. Троцкому действительно приходилось многому учиться. Он не мог не понимать, что был одним из виновников вооруженного выступления чехословацких легионов, ибо по требованию Германии отдал приказ об их разоружении и об остановке эвакуации корпуса из России. По существу, приказ Троцкого от 24 мая был провокационный и ответом на него могло быть только восстание чехословаков, которым просто больше и делать ничего не оставалось. В приказе указывалось, что «каждый чехословак, который будет найден вооруженным на жел[езно]дор[ожной] линии, должен быть расстрелян на месте» [716].

Уже тогда максималистская политика Троцкого была подвергнута критике некоторыми здравомыслящими большевиками. Красин писал в августе 1918 г.: «Самое скверное — это война с чехословаками и разрыв с Антантой. Чичерин соперничал в глупости своей политики с глупостями Троцкого, который сперва разогнал, расстроил и оттолкнул от себя офицерство, а затем задумал вести на внутреннем фронте войну» [717]. Под «отталкиванием» офицерства Красин имел в виду весь комплекс советской политики, направленный на демобилизацию армии, уничтожение военной дисциплины, сговор с внешними врагами России…

Прибыв в Свияжск, нарком сразу же начал с крутых репрессивных мер. Он отстранил от должности командира бронепоезда А. Попова за оставление позиции без боя, объявив об этом специальным приказом. Вслед за пробным сравнительно умеренным жестом последовали новые, более суровые кары, в том числе активизация работы революционных трибуналов, которые к этому времени были созданы во всех армиях, как правило, выносили смертные приговоры. «Нельзя строить армию без репрессий, – писал Троцкий. — Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. До тех пор, пока гордые своей техникой, злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование будет ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной позади» [718].

Иными словами, Троцкий сформулировал идею заградительных отрядов. Решение о создании «крепких заградительных отрядов из коммунистов и вообще боевиков» было принято еще до отъезда Троцкого в Свияжск. Но Троцкий опасался, что отряды эти будут недостаточно тверды. «Добер русский человек, на решительные меры революционного террора его не хватает», – говорил он тогда в беседе с Лениным [719]. Тем не менее заградительные отряды были образованы — сначала на Восточном фронте, а затем и на других новых фронтах, и Троцкий первым из большевистских руководителей стал заниматься именно тем, в чем цинично упрекал «бесхвостых обезьян» — строил Красную армию и воевал, предоставляя советским бойцам выбор между возможной смертью в бою с врагом и неизбежной казнью в случае бегства с поля боя.

За теорией последовала практика. Выдвинутый на фронт свежий полк из необученных и насильственно призванных в армию красноармейцев, не без основания полагавших, что их посылают на верную гибель в качестве пушечного мяса, вместе с командиром и комиссаром снялся с позиций, захватил стоявший на Волге пароход и уже готовился к отплытию, чтобы сдаться белым, когда красным с огромным трудом удалось пароход остановить и добиться капитуляции незадачливых дезертиров. Сформированный Троцким трибунал приговорил командира и комиссара полка к расстрелу. Вслед за этим была проведена «децимация» — полк построили, заставили рассчитаться и расстреляли каждого десятого [720].

30 августа последовал новый приказ о расстреле еще 20 дезертиров. «В первую голову расстреляны те командиры и комиссары, которые покинули вверенные им позиции. Затем расстреляны трусливые лжецы, прикидывавшиеся больными», – говорилось в этом весьма показательном документе [721]. Троцкий наводил порядок не убеждением в справедливости дела революции, как он пытался это сделать в своих статьях и докладах, а угрозами и смертной казнью. Бойцы шли в бой, опасаясь не только за свою жизнь, но и за жизнь своих близких, понимая, что террор, именуемый «красным», начинает разворачиваться и в тылу против тех, кого посчитают предателем.

Прибывший вместе с Троцким в Свияжск известный большевистский деятель член ВЦИКа С.И. Гусев (Я.Д. Драбкин) вспоминал позже, что состояние Красной армии на Восточном фронте было ко времени приезда Троцкого до предела плачевным: «Неверие в свои силы, отсутствие инициативы, пассивность во всей работе и отсутствие дисциплины сверху донизу». По словам Гусева, приезд Троцкого способствовал решительному повороту в положении дел. «Прежде всего это сказалось в области дисциплины. Жесткие методы тов. Троцкого для этой эпохи партизанщины, недисциплинированности и кустарнической самовлюбленности были прежде всего и наиболее всего целесообразны и необходимы. Уговором ничего нельзя было сделать, да и времени для этого не было. И в течение тех 25 дней, которые тов. Троцкий провел в Свияжске, была проделана огромная работа, которая превратила расстроенные и разложившиеся части 5-й армии в боеспособные и подготовила их к взятию Казани» [722].

В то же время нарком не считал методы террора и устрашения единственно приемлемыми. Троцкий начал широко применять методы агитационно-психологического воздействия на толпу малограмотных и запуганных красноармейцев, а также псевдоматериальные стимулы. При посещении частей красноармейцев выстраивали шпалерами (шеренгами войск по пути следования ответственного лица), наркома встречали криками «ура» и исполнением «Марсельезы» («Интернационал» еще в моду не вошел). В обязательный ритуал входило фотографирование. Иногда местные воинские начальники ухитрялись даже найти киноаппараты и запечатлеть встречу Троцкого на пленку. При посещении частей неизменно проводились митинги, на которых Троцкий выступал весьма эмоционально, неординарно, доходчиво. Это всегда была чистейшей воды демагогия, но она, как правило, бойцов впечатляла. При посещении одной из частей под Самарой Троцкий вывел из шеренги случайно попавшегося ему на глаза красноармейца и заявил во всеуслышание: «Брат! Я такой же, как ты. Нам с тобой нужна свобода — тебе и мне. Ее дали нам большевики. А вот оттуда, – и он сделал неопределенный жест рукой в предполагаемую сторону, где находился противник, – сегодня могут прийти белые офицеры и помещики, чтобы нас с тобой превратить в рабов». Естественно, этот дешевый лицемерный прием, но он не мог не запомниться простым красноармейцам.

Троцкий возил с собой мешки с бумажными деньгами (точнее, даже не деньгами, а некими суррогатами денег — государственными кредитными билетами 1918 г., а затем расчетными знаками 1919 г., часто имевшими вид почтовых марок, украшенных гербом РСФСР) для награждения красноармейцев. На раздаваемые им «деньги» можно было в лучшем случае купить несколько пачек махорки, но и это как-то ценилось, а главное, важен был сам факт раздачи неких денежных сумм от имени Троцкого [723]. Узнав о том, что Троцкий обещал денежные награды частям, которые первыми войдут в Казань и Симбирск, Ленин телеграфировал наркому в Свияжск, что согласен с этой инициативой. В другой телеграмме говорилось: «Не жалейте денег на премии» [724]. Не забудем — абсолютно обесцененных денег.

Уже очень хорошо зная цену тем большевистским крикунам-карьеристам, которые совершенно не умели и не желали совмещать слово и дело (сам он также был крикуном, но, в отличие от многих других, деловым), Троцкий в одном из писем Ленину из Свияжска требовал: «Коммунистов направлять сюда таких, которые умеют подчиняться, готовы переносить лишения и согласны умирать. Легковесных агитаторов тут не нужно». Любопытно, что в этом же письме был особый пункт: «Направьте в Свияжск один хороший оркестр музыки» [725]. Оркестр, видимо, действительно прислали, и он исполнял «Марсельезу» и другие торжественные гимны и марши, прежде всего при появлении и при проводах Троцкого.

Проведя несколько дней в Москве в связи с произошедшим покушением на Ленина, Троцкий возвратился на Восточный фронт, руководство которым к этому времени по его распоряжению было существенно реорганизовано. Был образован штаб фронта с оперативным, разведывательным, контрразведывательным отделами, отделом перевозок и другими подразделениями и службами по образцу регулярных армейских формирований западноевропейских стран. Особое внимание уделялось пропаганде в рядах противника и агитации среди местного населения. «Нужно эту войну сделать популярной, – писал Троцкий в Москву. — Нужно, чтобы рабочие почувствовали, что это наша война. Пошлите сюда корреспондентов, Демьяна Бедного, рисовальщиков» [726].

Как-то Троцкому принесли обращение видного эсеровского деятеля В. Лебедева, члена образованного в Самаре антисоветского Комитета членов Учредительного собрания (КОМУЧ). В обращении содержался призыв к красноармейцам переходить на сторону Комитета: «Ваши проклятые комиссары с Лениным и Троцким во главе ведут вас против всего народа, против ваших же братьев». В ответ Троцкий написал обращение «Из-за чего идет борьба?», по содержанию своему и стилю очень напоминавшее процитированный документ Лебедева, но, естественно, с прямо противоположной направленностью. Троцкий уверял, что Казань скоро будет «вырвана из рук контрреволюции и чехословацких банд». Он клеймил «наемников иностранного капитала» и уверял население, что помещикам не будет позволено отнять землю у крестьян, а «выродкам романовской династии захватить в свои руки власть». Вместе с приказом «Казань должна быть взята» [727] обращение сравнительно широко распространялось в самом городе и его окрестностях, для чего был даже использован присланный в распоряжение Троцкого аэроплан — один из первых, оказавшихся на вооружении Красной армии.

9 сентября Казань была осаждена, но Троцкий медлил со штурмом города. Он понимал, что уличные бои приведут к большому числу жертв среди мирного населения и разрушению города. Троцкий не хотел рисковать и не хотел нести бессмысленные потери. Он выжидал, хотя со взятием Казани его неоднозначно торопил Ленин, причем намекал, что жаждет расправы и большой крови. 7 сентября он телеграфировал Троцкому в Свияжск: «Выздоровление идет превосходно. Уверен, что подавление казанских чехов и белогвардейцев, а равно поддерживающих их кулаков-кровопийцев, будет образцово-беспощадное» [728]. Но Троцкий выжидал. 10 сентября он получил новую шифрованную телеграмму от суетящегося председателя Совнаркома: «Удивлен и встревожен замедлением операции. По-моему, нельзя жалеть города и откладывать дальше, ибо необходимо беспощадное истребление, раз только верно, что Казань в железном кольце» [729].

Пожелание «беспощадного истребления» взятых в кольцо жителей города и солдат противника — было очень по-ленински. Ленин проявлял особую заинтересованность во взятии Казани и торопил со штурмом города еще и потому, что ошибочно считал, будто в городе находится золотой запас России, вывезенный в 1917 г. на восток по решению Временного правительства. Советские власти не знали тогда, что после занятия города белыми золото было перевезено из Казани в Омск, в распоряжение сибирского правительства адмирала А.В. Колчака (позже золото перевезут в Иркутск; часть его будет передана зарубежным банкам в обеспечение кредитов на закупку оружия для антибольшевистских армий; судьба остальной части золотого запаса останется неизвестной). Но вместо штурма Троцкий обратился к жителям Казани с требованием покинуть город на несколько дней и прежде вывести из города детей [730].

Правда, в телеграмме Ленину Троцкий писал, что предположение, будто он щадит Казань, действительности не соответствует: «Артиллеристы противника лучше наших. Отсюда затяжка. Сейчас, благодаря значительному перевесу сил, надеюсь на скорую развязку» [731]. Лев Давидович хитрил, чтобы Ильич не заподозрил его в мягкотелости. Тем не менее 11 сентября Казань была занята частями Красной армии без сопротивления, и в тот же день Троцкий выступил в городском театре с большой речью [732], посвященной в основном жесткой полемике с защитниками идеи Учредительного собрания. Оратор обрушивался на правительства стран Антанты, поддерживавшие как выступление чехословаков, так и восстановление в России демократической власти. Он весьма оптимистично описывал создание крепкой Красной армии, «которая растет не по дням, а по часам», и выражал уверенность в скором занятии Симбирска, Самары и других приволжских городов. В тот же день Троцкий послал Ленину телеграмму, полную гордости, чувства правоты и удовлетворенного честолюбия по поводу успешных результатов операции под Казанью и того военно-политического курса, который он проводил в вооруженных силах: «Сейчас, когда Казань в наших руках и в городе царит безукоризненный порядок, считаю долгом с новой силой подтвердить то, о чем докладывал в начале операции под Казанью. Солдаты Красной армии в подавляющем своем большинстве представляют превосходный боевой материал. Неудачи прошлых месяцев происходили из-за отсутствия надлежащей организации. Сейчас, когда организация сложилась в бою, наши части дерутся с несравненным мужеством» [733].

Троцкий осуществлял общее руководство боевыми операциями против А.В. Колчака на Восточном фронте в 1918–1919 гг., против А.И. Деникина на Южном фронте в 1919 г., против Н.Н. Юденича [734] в том же году, против польской армии маршала Ю. Пилсудского [735] в 1920 г. Подробно описывать деятельность Троцкого на фронтах Гражданской войны в эти годы — значит пересказать историю самой Гражданской войны, которой и в политическом и в военном отношении руководил Троцкий. На протяжении всей Гражданской войны он пытался самыми суровыми средствами вести борьбу против халатности, небрежности, неразберихи, продолжавшей, несмотря на объявление страны военным лагерем и вытекавшие отсюда репрессивные меры, проявляться как в центре, так и на местах. Нарком проявлял жестокость, которая могла бы считаться оправданной, если бы речь шла об обороне страны и ее выживании в условиях агрессии со стороны внешнего противника. Но в данном случае на весах истории взвешивалось совершенно другое — шла жестокая и в то же время неоправданная, нелепейшая из всех возможных гражданская война, в которой подчас родные братья, отцы и сыновья оказывались по разные стороны фронтовой линии. Жестокость Троцкого не была вызвана и по этой причине не могла быть оправдана жизненными потребностями народа и страны. Троцкий воевал за утопию, которую воздвиг себе сам и в которую фанатично верил. В то же время само положение Троцкого в качестве наркомвоенмора предопределяло тот факт, что его действия были значительно более заметны и замечаемы, нежели репрессивные действия других большевистских руководителей, хотя подчас и они не оставались незамеченными.

Еще в октябре 1918 г. он направил в Тамбовскую губернию телеграмму о борьбе с такой специфической формой крестьянского протеста, как уклонение от призыва в Красную армию. На сельские Советы возлагалась обязанность не только задерживать дезертиров, но и доставлять их в штаб соседней дивизии или полка. Дезертир, оказывавший сопротивление, подлежал расстрелу на месте [736]. Согласно приказу от 24 ноября те, кто самовольно оставлял боевой пост, подговаривал других к отступлению, дезертирству, невыполнению боевого приказа, кто бросал винтовку или продавал оружие, обмундирование или оборудование, кто укрывал дезертиров, подлежали расстрелу. В тексте приказа не фигурировали даже революционные трибуналы. Речь шла о самосуде. По приказу Троцкого в прифронтовой полосе продолжали формироваться заградительные отряды, в основном из коммунистов. В их задачи входило «ловить» дезертиров, а также «убеждать» красноармейцев не покидать боевых позиций. Однако те, кто оказывал заградительным отрядам малейшее сопротивление, тоже подлежали расстрелу [737].

Троцкий не только декларировал на уровне приказов, но и настаивал на практическом применении своих указаний об арестах членов семей офицеров в случае «измены» советской власти. 2 декабря 1918 г. он телеграфировал члену Реввоенсовета и члену Военно-революционного трибунала С.И. Аралову [738]: «Мною был отдан приказ установить семейное положение командного состава из бывших офицеров и сообщить каждому под личную расписку, что его измена или предательство повлечет арест его семьи… С того времени произошел ряд фактов измены со стороны бывших офицеров, но ни в одном из этих случаев, насколько мне известно, семья предателя не была арестована, так как, по-видимому, регистрация бывших офицеров вовсе не была проведена. Такое небрежное отношение к важнейшей задаче совершенно недопустимо» [739].

Нельзя сказать, что карательные санкции были для Троцкого самоцелью. В конце 1918 — начале 1919 г., когда части Красной армии добились серьезных успехов на юге в борьбе против казачьих сил генерала Краснова, в среде казачества наметилась серьезная тенденция прекратить боевые действия и разойтись по домам. Троцкий счел целесообразным воспользоваться этим. 10 декабря, находясь в Воронеже, он написал обращение «Слово о казаках и к казакам». Он призывал донское казачество порвать с Красновым и вернуться к мирному труду, для чего сдаваться в плен Красной армии. «Казак, который добровольно сдаст свою винтовку, получит в обмен обмундирование или 600 рублей денег», – говорилось в этом примечательном документе, в котором также содержалось обращение к патриотическим чувствам «обманутых офицеров» [740].

Однако это, по-видимому, искреннее стремление Троцкого добиться ликвидации «Донской Вандеи», как часто называли Область войска Донского по аналогии с французской провинцией эпохи революции 1789–1799 гг., ставшей базой роялистских восстаний, было сорвано. Распоряжение Троцкого отпускать по домам сдавшихся в плен казаков вызвало недовольство в Москве. Председатель ВЦИКа Свердлов 15 декабря телеграфировал начальнику политотдела Южного фронта И.И. Ходорковскому: «Немедленно организуйте концентрационные лагеря. Приспособьте какие-либо шахты, копи для работы в них пленных и содержания их в качестве таковых». Вслед за этим только что созданное Организационное бюро ЦК РКП(б) утвердило 24 января 1919 г. циркулярное письмо ЦК об отношении к казакам, которое предусматривало фактическое «расказачивание»: «Необходимо, учитывая опыт гражданской войны с казачеством, признать единственно правильной беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления». Этот документ требовал не только «провести массовый террор против богатых казаков», но и «беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью». Предписывалось конфисковывать хлеб, переселять на казачьи земли пришлую бедноту, провести разоружение казаков и расстреливать каждого, у кого будет обнаружено оружие после указанного срока сдачи [741]. Неудивительно, что после этого казачьи восстания, чуть было притормозившиеся, возобновились с новой силой, а казачьи подразделения стали одной из опор армии генерала Деникина. Сам же Троцкий предстал в глазах казаков откровенным провокатором.

Для большевистской власти в годы Гражданской войны исключительно важным было обеспечение единого руководства и командования вооруженными силами тех территорий, которые были объявлены советскими республиками, но формально сохраняли независимость. В наибольшей степени это касалось Украины, но проблема распространялась также на Белоруссию, Прибалтику и Закавказье. Первоначально власти этих советских республик воспринимали независимость буквально. В Украине, например, началось формирование собственной Красной армии. Троцкий был решительным противником таких юридических тонкостей и формальностей. По его настоянию 4 мая 1919 г. было принято постановление ЦК РКП(б) «О едином командовании над армиями как России, так и дружественных социалистических республик» [742], которое устанавливало строжайшее единовластие и армейский централизм. Одновременно была разослана директива ЦК «О военном единстве» — о расформировании созданного ранее Украинского фронта, части которого были влиты в 12-ю и 14-ю армии РСФСР, и полном объединении вооруженных сил России, Украины, Латвии, Литвы и Белоруссии.

Троцкого серьезно беспокоило повстанческое анархо-коммунистическое движение, которое развивалось в различных районах Украины, но прежде всего в юго-восточной ее части, где действовали отряды под руководством Н.И. Махно [743], сосредоточившиеся вокруг местечка Гуляйполе. Махно сотрудничал с Красной армией, был даже назначен командиром бригады и за успехи в боях награжден орденом Красного Знамени. Но Махно стремился сохранять относительную самостоятельность и выполнять только те приказы и распоряжения, которые он и его штаб считали правильными и приемлемыми. Между Махно и командирами Красной армии то и дело происходили конфликты, разрывы и новые примирения. Троцкий вынужден был временами считаться с анархистским лидером, имея в виду немалую ударную силу его подвижных отрядов, которые впервые эффективно опробовали тачанки — конные повозки, оснащенные пулеметами. В то же время нарком пытался вначале приструнить махновцев более или менее мирными средствами. Однако в газете «В пути», которую посылали и в дивизию Нестора Ивановича, Троцкий подчас срывался. Махно и его соратники были глубоко возмущены статьей наркома «Махновщина: Против кого же восстанут махновские повстанцы?», появившейся в конце мая. В ней утверждалось, что Махно открывает новый фронт против советской власти (что не соответствовало действительности), а сам батька объявлялся заговорщиком и организатором мятежа.

3 июня 1919 г. Троцкий издал приказ, направленный Реввоенсовету 2-й Украинской армии, в котором потребовал «разрушения военной организации махновцев» не позднее 15 июня, запретил выдачу денег, боевых припасов и вообще какого бы то ни было военного имущества штабу Махно «под страхом строжайшей ответственности». Приказ завершался словами: «Ликвидация махновщины должна быть проведена со всей решительностью и твердостью и без проволочек и колебаний» [744]. В беседе с представителями харьковских газет, проведенной в поезде наркома 4 июня 1919 г., Троцкий говорил о своем намерении «оздоровить» правый фланг Донецкого фронта путем упразднения гуляйпольской «анархореспублики», установления единства власти, «единства армии, ее методов управления, аппарата командования». Заявляя, что командование не разрешит намечаемый в Гуляйполе съезд представителей пяти уездов, он не просто с раздражением, но в весьма угрожающем тоне утверждал, что «в борьбе с деникинцами мы не потерпим в ближайшем тылу, а тем более на самой линии фронта, никаких элементов дезорганизации и распада» [745], хотя со стороны Махно речь шла о скромной попытке реализации права местного самоуправления, не направленного против существующей советской власти.

Рассматривая назначенный съезд как антисоветское сборище, Троцкий запретил его созыв. 8 июня последовал приказ наркома под названием «Конец махновщине». Чувствуя неблагоприятное для себя соотношение сил, Махно фактически пошел на капитуляцию. Он отказался от командования своей дивизией (по существу дела, предав верных ему командиров и помощников), о чем написал Троцкому и другим руководящим советским деятелям: «Настоятельно прошу освободить меня от занимаемого мною поста начдивизии Первой повстанческой украинской советской дивизии и прислать специалиста для принятия от меня всех отчетов» [746]. В ответ по приговору чрезвычайного военно-революционного трибунала Донецкого бассейна, которым руководил бывший председатель Временного революционного рабоче-крестьянского правительства Украины Г.Л. Пятаков, по совершенно неосновательному обвинению в измене были расстреляны заместитель начальника штаба Махно Михалев-Павленко, помощник начальника штаба по оперативной части Бурлыга, командир особого полка имени батьки Махно Коровко и другие соратники гуляйпольского анархиста [747].

Разумеется, репрессивные меры против повстанческих частей Махно Троцкий не без основания мотивировал неотложными задачами становления регулярной и дисциплинированной Красной армии, борьбой против партизанщины. Но в данном случае положение было особое — за Махно шли массы крестьян. Сам он был таким же догматиком-революционером, что и Троцкий, только другой идеологической выделки и не с таким опытом руководства. Нарком рассматривал махновщину как пережиток партизанщины и отказа от подчинения воинской дисциплине, фактически ставя «гуляйпольскую республику» на один уровень с тем военно-политическим курсом, который проводили К.Е. Ворошилов [748] и некоторые другие военачальники из рабочих, не имевшие военного образования и подготовки, при прямом подстрекательстве Сталина. В докладе на собрании партийных работников Пензы 29 июля 1919 г. Троцкий почти открыто намекал на это: «Если на последнем партийном съезде» — имелся в виду VIII съезд РКП(б) — «было сравнительно большое количество противников нашей военной системы, то я не сомневаюсь, что на следующем съезде оно сведется к нулю, ибо опыт показал, что есть две военные системы: одна — наша, одобренная и проводимая Центральным комитетом, другая — Григорьева [749] и Махно, которая нас так подкузьмила на правом фланге. Никакой третьей системы нет, никто ее не выдумал и выдумать не мог» [750].

Тем не менее в начале 1920 г. с Махно было достигнуто очередное перемирие. Он продолжал руководить своими конными частями, получившими теперь наименование Революционной повстанческой армии Украины. Однако летом 1920 г. по приказу, согласованному с Троцким, по этим отрядам внезапно и предательски Красной армией был нанесен удар. «Зарвавшиеся властители-комиссары ставят интересы партии выше интересов революции» [751], – написал на это Махно в своей последней телеграмме председателю Совнаркома Украины Раковскому — и бежал за границу.

Нельзя не отметить, что, не будучи особо рьяным защитником нации, к которой он сам принадлежал, считая себя интернационалистом, Троцкий решительно боролся против антисемитских погромов, которые подчас учиняли части Красной армии, особенно конница Буденного, а также «красные казаки». И. Бабель [752] свидетельствовал, что после одного из погромов «300 казаков, наиболее активных участников погромов, были по распоряжению Троцкого расстреляны» [753]. Сама цифра расстрелянных — 300 казаков, – возможно, является преувеличением. Но факт расстрелов за участие в погромах очевиден.

В борьбе с пьяными дебошами, грабежами, насилиями и другими бесчинствами, творимыми частями Красной армии, нарком пытался предпринимать меры — от жесткого внушения до расстрелов. Характерна секретная телеграмма Троцкого от 29 сентября 1919 г., направленная в штабы армий: «Жалобы на бесчинства эшелонов и злоупотребления военных властей не прекращаются. Считаю безусловно необходимым положить конец бесчинствам и насилиям со стороны недисциплинированных частей. На станциях нередко не хватает силы для обуздания насильников. Необходимо наказывать виновных на месте их пребывания, т. е. в штабах собственных армий. Ни одно бесчинство не должно быть оставлено безнаказанным. Ответственность возлагается на реввоенсоветы армий» [754].

Так в Гражданской войне во имя власти правившей партии и ее лидеров, во имя единоначалия с целью обеспечения победы в Гражданской войне и сохранения большевистского режима проливались все новые потоки крови. Человеческая жизнь полностью обесценилась. Во имя грядущего весьма сомнительного всемирного коммунистического рая гибли и страдали миллионы людей, которым этот рай был совершенно безразличен и которые в условиях революции и войны думали только о пропитании и выживании — своем и своих семей.

2. Царицынский конфликт

Из многочисленных событий и эпизодов Гражданской войны, в которых принимал участие Троцкий, заслуживает особого внимания «царицынский эпизод», в ходе которого возник и затем разросся и усилился конфликт со Сталиным, переросший в конце концов во взаимную смертельную ненависть. Вполне естественно, имея в виду особенности прихода Троцкого в стан большевиков из среды «полуоппортунистов», его характер, манеры поведения и общения, положение Троцкого как наркома иностранных дел и наркомвоенмора — вся его деятельность в годы Гражданской войны влекла за собой череду всевозможных конфликтов и столкновений с другими большевистскими лидерами. Конфликты были связаны с самыми разнообразными вопросами, но в центре их, как правило, стояла проблема использования старых военных специалистов, ставшая нарушением одного из основных догматов марксистской теории о классовой вражде и ненависти.

К концу Гражданской войны из вовлеченных в войну бывших царских офицеров в Красной армии служили около 43 % старого офицерского состава, в Белой гвардии — 57 %. Из наиболее подготовленной части офицерского корпуса — офицеров Генерального штаба — в Красную армию пошли 639 человек (в том числе 252 генерала), к белым — 750 [755]. Этот весьма значительный для большевиков положительный результат был достигнут, однако, через борьбу с теми, кто открыто или тайно хранил верность партизанской, полуанархистской линии, не доверял офицерскому корпусу, видел в нем опасных для себя соперников и «классовых врагов», готовых при первых благоприятных условиях перебежать в стан противника. Последнее, надо сказать, действительно происходило не так уж редко.

В вопросе об использовании военных специалистов Ленин первоначально занимал колеблющуюся позицию. В августе 1918 г. он сообщил Троцкому о том, что получил предложение «одного из видных членов партии» (речь шла о Ю. Ларине) о замене всех офицеров Генерального штаба, привлеченных в Красную армию, коммунистами. Со стороны председателя Совнаркома это, скорее всего, было лишь прощупыванием позиции Троцкого. Телеграммой из Свияжска от 23 августа наркомвоенмор ответил резко отрицательно. «Сжатие всей военной верхушки, удаление балласта необходимо — путем извлечения работоспособных и преданных нам генштаб[ист]ов, отнюдь не путем их замены партийными невеждами», – возражал нарком. Свою телеграмму он завершал так: «Больше всего вопят против применения офицеров либо люди панически настроенные, либо стоящие далеко от всей работы военного механизма, либо такие партийные военные деятели, которые сами хуже всякого саботажника: не умеют ни за чем присмотреть, сатрапствуют, бездельничают, а когда проваливаются, взваливают вину на генштабистов» [756].

Вряд ли Троцкий уже в этом документе имел в виду конкретно Сталина и его окружение, но дальнейшее развитие конфликта показало, что Троцкий, сам того не подозревая, описал наркома по делам национальностей, присвоившего себе военные функции.

Первый серьезный конфликт Троцкого со Сталиным возник как раз в связи с событиями в районе Царицына. Во второй половине 1918 г. это был второстепенный участок Южного фронта, хотя он был важен с точки зрения снабжения хлебом и другими видами пропитания центральных районов страны. Царицын, однако, приобрел несоразмерную важность в связи с тем, что сюда для решения продовольственного вопроса был направлен Сталин в качестве «общего руководителя продовольственным делом на юге России». Сталин, однако, расширил свои полномочия еще и на военную сферу, получив в этом поддержку Ленина.

Во второй половине июля, когда в Царицын прибыл Сталин, антибольшевистские казачьи части под командованием генерала Краснова, ставшего атаманом войска Донского, находились в 40–50 километрах от города и непосредственно ему угрожали. Для отражения казаков еще в мае 1918 г. был образован Северокавказский военный округ, военным руководителем которого был назначен бывший генерал-лейтенант А.Е. Снесарев [757], перешедший на сторону большевиков и теперь привлекавший в войска опытных старых офицеров и, в соответствии с прямыми указаниями Троцкого, боровшийся с партизанщиной и создававший регулярные воинские части. Сталин упорно добивался (и в конце концов добился) отстранения Снесарева и отозвания его в Москву.

Не имевший военной подготовки и не знавший военного дела, Сталин начал вмешиваться в решение оперативно-тактических вопросов и искать виновных отступления красноармейских частей. Он приписал нескольким офицерам сознательное вредительство и приказал арестовать всех сотрудников артиллерийского управления штаба округа, а сам штаб ликвидировать. Все арестованные были посажены на баржу, которую предполагалось затопить в назидание остальным офицерам. Правда, начальник штаба А.Л. Носович [758] и новый военный руководитель А.Н. Ковалевский [759] вскоре были освобождены, но остальных оставили на барже, после чего баржа была затоплена. Высшая военная инспекция республики, проверявшая позже обвинение офицеров в заговоре, ничего преступного в их поведении и действиях не нашла [760]. Носович же, ранее добросовестно служивший в Красной армии, после истории с казнью офицеров бежал к белым, где рассказал о случившемся [761].

Троцкий знал, что Сталин пользуется известной поддержкой Ленина за свою «способность нажимать» [762], и вынужден был с этим считаться. По согласованию с Лениным он направил Сталину телеграмму, требуя «навести порядок, объединить отряды в регулярные части, установить правильное командование, изгнав всех неповинующихся». Но действия Сталина в Царицыне носили противоположный характер. Сталин поощрял самоуправство комиссаров и, что Троцкому было особенно ненавистно, партизанские настроения местных руководителей. Особенным доверием и покровительством Сталина пользовались Буденный и Ворошилов.

Климент Ефремович Ворошилов руководил Луганским социалистическим отрядом, который смог пробиться к Царицыну. За это Ворошилова назначили командующим 5-й армией, а затем членом Военного совета Северо-Кавказского военного округа. Он привлек внимание Сталина «чистотой» своих большевистских взглядов, которые сочетались с полным отсутствием военного опыта и полководческого таланта. Семен Михайлович Буденный, унтер-офицер во время мировой войны, в феврале 1918 г. сформировал конный отряд, который начал военные действия против белых. Отряд вырос в полк, затем в дивизию. Хотя подразделение Буденного и обладало определенными боевыми качествами, в нем царили недисциплинированность, пьянство и мародерство. В отличие от Ворошилова Буденный был неплохим тактиком, но мыслить в масштабе сражений и тем более операций был не в состоянии. Зато он сблизился со Сталиным, который поощрял партизанщину в его частях.

Нельзя сказать, что Сталиным не привлекались к сотрудничеству военные специалисты. Но там, где Троцкий был склонен приписывать использованию военспецов победы на фронте, Сталин списывал на спецов военные поражения. В этом плане показательна его телеграмма Ленину от 7 июля 1918 г.: «Спешу на фронт. Пишу только по делу. 1) Линия южнее Царицына еще не восстановлена. Гоню и ругаю всех, кого нужно, надеюсь, скоро восстановим. Если бы наши военные «специалисты» (сапожники!) не спали и не бездельничали, линия не была бы прервана, и если линия будет восстановлена, то не благодаря военным, а вопреки им» [763]. Через несколько дней Сталин, все более раздражаясь, жаловался председателю Совнаркома на наркомвоенмора уже в очень грубых и наглых тонах: «Если Троцкий будет, не задумываясь, раздавать направо и налево мандаты… то можно с уверенностью сказать, что через месяц у нас все развалится на Северном Кавказе… Вдолбите ему в голову… Для пользы дела мне необходимы военные полномочия. Я уже писал об этом, но ответа не получил. Очень хорошо. В таком случае я буду сам, без формальностей свергать тех командармов и комиссаров, которые губят дело… Отсутствие бумажки от Троцкого меня не остановит» [764].

Военным руководителем на Северном Кавказе и в районе Царицына стал Сталин. Видимо, он чувствовал себя в этой должности, в которую он сам себя произвел, достаточно уверенно. Виновником развала в Красной армии он считал исключительно политику Троцкого в отношении военных специалистов, о чем постоянно доносил Ленину. 4 августа Сталин писал: «Положение на юге не из легких. Военсовет получил совершенно расстроенное наследство, расстроенное отчасти инертностью бывшего военрука, отчасти заговором привлеченных военруком лиц в разные отделы Военного округа. Пришлось начинать все сызнова… Положительной стороной Царицынско-гашунского фронта [765] надо признать полную ликвидацию отрядной неразберихи и своевременное удаление так называемых специалистов (бывших сторонников отчасти казаков, отчасти англо-французов)» [766].

Преследование офицеров в Царицыне и использование только наиболее покорных из них показало Троцкому, что без четкого разграничения функций командиров и комиссаров их взаимоотношения не удастся нормализовать. 5 августа, то есть на следующий день после рапорта Сталина Ленину, последовал достаточно литературный по форме приказ Троцкого, в котором, в частности, говорилось: «1) Комиссар не командует, а наблюдает, но наблюдает зорко и твердо. 2) Комиссар относится с уважением к военным специалистам, добросовестно работающим, и всеми средствами советской власти ограждает их права и человеческое достоинство. 3) Комиссар не покоряется по пустякам, но когда бьет, то бьет наверняка. 4) Дальнейшее нарушение этих указаний повлечет за собой суровые кары. 5) За перелеты тушинских воров [767] на театре военных действий комиссары отвечают головой» [768].

Под «перелетами тушинских воров» Троцкий подразумевал переход на сторону противника солдат и офицеров Красной армии (прежде всего — военспецов, бывших царских офицеров).

Однако конфликт между Сталиным и Троцким в вопросе о военспецах не утихал. 17 сентября Реввоенсовет образовал Южный фронт и назначил его командующим бывшего генерал-лейтенанта П.П. Сытина [769]. Однако Сталин и Ворошилов это решение опротестовали и заявили о своем намерении создать собственный военный центр, считая наиболее целесообразной «в настоящий момент коллегиальную форму правления фронтом и коллегиальное решение всех оперативных вопросов» [770]. Своей собственной волей Сталин отстранил от руководства войсками командующего Южным фронтом. Троцкий был возмущен. 2 октября он телеграфировал в Арзамас, где в это время происходило переформирование Реввоенсовета республики: «Завтра выезжаю на Южный фронт, где отношения ненормальны… Я приказал Сталину, Минину [771] немедленно прибыть в Козлов и конструировать Реввоенсовет Южного фронта». В свою очередь в телеграмме царицынцам Троцкий писал: «Неисполнение в течение 24 часов этого предписания заставит меня предпринять суровые меры» [772].

На свою сторону Троцкий смог на этот раз привлечь Ленина. В тот же день, 2 октября, конфликтную ситуацию рассмотрел ЦК РКП(б). Свердлову было поручено вызвать Сталина к «прямому проводу» и разъяснить ему, что подчинение Реввоенсовету республики абсолютно необходимо. Переговоры по прямому проводу состоялись [773], но Сталин не сдавался. Он затеял переписку, всячески тянул время. 3 октября он направил телеграммы в ЦК и отдельно Ленину (назвав его «председательствующим ЦК партии коммунистов»). Основным направлением атаки Сталина снова стал вопрос о военных специалистах. Первую телеграмму подписал Сталин. Вторую — Сталин и Ворошилов: «Мы получили телеграфный приказ Троцкого… Считаем, что приказ этот, писанный человеком, не имеющим никакого представления о Южном фронте, грозит отдать все дело фронта и революции на Юге в руки генерала Сытина, человека не только не нужного на фронте, но и не заслуживающего доверия и потому вредного… Необходимо обсудить в ЦК партии вопрос о поведении Троцкого, третирующего виднейших членов партии в угоду предателям из военных специалистов и в ущерб интересам фронта и революции. Поставить вопрос о недопустимости издания Троцким единоличных приказов… Пересмотреть вопрос о военных специалистах из лагеря беспартийных контрреволюционеров… Троцкий может прикрываться фразой о дисциплине, но всякий поймет, что Троцкий не Военный революционный совет республики, а приказ Троцкого — не приказ Реввоенсовета республики. Приказы только в том случае имеют какой-нибудь смысл, если они опираются на учет сил и знакомство с делом… Выполнение приказов Троцкого считаем преступным, а угрозы Троцкого недостойными».

Сталин и Ворошилов настоятельно требовали пересмотра политики использования военных специалистов [774]. Любопытно, что, составляя свое собрание сочинений после Второй мировой войны, Сталин решил это письмо в него не включать, хотя оно уже было опубликовано в 1940 г., а «антигерой» письма генерал Сытин был расстрелян за два года до этого.

3 октября Сталин послал Ленину еще одно очень грубое письмо с кляузой на Троцкого: «В общем дело обстоит так, что Троцкий не может петь без фальцета, действовать без крикливых жестов, причем я бы ничего не имел против жестов, если бы при этом не страдали интересы общего всем нам дела. Поэтому прошу, пока не поздно, унять Троцкого и поставить его в рамки, ибо боюсь, что сумасбродные приказы Троцкого внесут разлад между армией и командным составом и погубят фронт окончательно» [775].

Сталин, таким образом, объявлял Троцкому войну. Оставалось принять вызов, что наркомвоенмор и сделал, обратившись к Ленину с письмом от 4 октября. «Категорически настаиваю на отозвании Сталина, – писал он, едва сдерживая одолевавшие его чувства. — На царицынском фронте неблагополучно, несмотря на избыток сил. Ворошилов может командовать полком, но не армией [в] пятьдесят тысяч солдат. Тем не менее я оставляю его командующим десятой Царицынской армией на основании подчинения командарму Южной [то есть командующему Южным фронтом] Сытину. Для дипломатических переговоров времени нет. Царицын должен либо подчиниться, либо убраться. У нас колоссальное превосходство сил, но полная анархия в верхах» [776].

Из этого текста отчетливо видно, в каком крайне раздраженном состоянии находился Троцкий. Он не выбирал слов, просто путался, полностью господствовали эмоции, приводившие к явным логическим нелепостям, вроде выражения «Царицын должен убраться». Аналогичную телеграмму Троцкий послал Свердлову. Последний 5 октября потребовал от Сталина, Ворошилова и Минина подчиниться наркомвоенмору и не осложнять положения внутренними конфликтами. В тот же день Сталин выехал в Москву, предварительно послав Свердлову ответ. Из ответа следовало, что Троцкий поставил Сталина на место: «Разговор с Троцким был очень краток, намеренно оскорбителен, по логическому содержанию непонятен, разговор оборван Троцким» [777].

Ленин, чей авторитет в партии был существенно подорван защитой Брестского мира, был крайне не заинтересован в усилении позиций и влияния наркомвоенмора и председателя РВС республики Троцкого. Именно по этой причине в конфликте Троцкого и Сталина, вопреки тому, на что рассчитывал Троцкий, но на что в глубине души надеялся Сталин, Ленин поддержал наркомнаца. 8 октября Сталин был возведен в ранг члена Реввоенсовета республики [778], которым руководил конфликтуемый со Сталиным Троцкий, что не могло не быть воспринято наркомвоенмором как личное оскорбление. В связи с приказом Троцкого отстранить Ворошилова и члена Царицынского РВС С.К. Минина Сталин 9 октября сообщил им, что «ездил к Ильичу», который «взбешен и требует перерешения в той или иной форме… По-моему, можно решить вопрос без шума, в рамках сложившихся формальностей». Ворошилову и Минину Сталин советовал тем временем действовать «как вам подскажет ваша совесть и целесообразность» [779]. Ворошилов начал действовать «по совести». В ответ Троцкий 11 октября телеграфировал Свердлову, что тот инициативы не проявляет, мелочен и бездарен [780].

Свердлов стремился во что бы то ни стало и Сталина оставить на месте, и добрые отношения с Троцким сохранить. При этом Троцкий не знал о тех доносах, которые Сталин посылал председателю Совнаркома, а Сталин — о возмущенных телеграммах наркомвоенмора Ленину. Свердлов же пробовал усмирить одного и умиротворить другого. 23 октября он телеграфировал Троцкому о «новой» позиции Сталина, который будто бы готов к конструктивному сотрудничеству с Троцким:

«Сегодня приехал Сталин, привез известия о трех крупных победах наших войск под Царицыном… Сталин очень хотел бы работать на Южном фронте; выражает большое опасение, что люди, мало знающие этот фронт, наделают ошибок, примеры чему он приводит многочисленные. Сталин надеется, что ему на работе удастся убедить в правильности его взглядов, и не ставит ультиматума об удалении Сытина и Мехоношина, соглашаясь работать вместе с ними в Ревсовете Южного фронта, выражая также желание быть членом Высш[его] Военсовета Республики. Сообщая Вам, Лев Давидович, обо всех этих заявлениях Сталина, я прошу Вас обдумать их и ответить, во-первых, согласны ли Вы объясниться лично со Сталиным, для чего он согласен приехать, а во-вторых, считаете ли Вы возможным на известных конкретных условиях устранить прежние трения и наладить совместную работу, чего так желает Сталин. Что же меня касается, то я полагаю, что необходимо приложить все усилия для налаживания совместной работы со Сталиным» [781].

Конфликт с Троцким Свердлов объяснял не разногласиями по вопросу о партизанщине и военных специалистах, а существом дела, в частности перебоями в снабжении боеприпасами: «Сталин убедил Ворошилова и Минина, которых считает очень ценными и незаменимыми работниками, не уходить и оказать полное подчинение приказам центра; единственная причина их недовольства, по его словам, крайнее опоздание и неприсылка снарядов и патронов, от чего также гибнет двухсоттысячная и прекрасно настроенная Кавказская армия» [782].

Можно полагать, что в течение некоторого времени Сталин действительно стремился наладить с Троцким дружественные отношения и даже искал его покровительства, разумеется не оставляя планов переиграть ненавистного ему в глубине души наркомвоенмора [783]. Перемирие, однако, длилось недолго, ибо Троцкий смотрел на Сталина сверху вниз, хотя и старался не демонстрировать этого особенно откровенно, а Сталин вскоре прервал перемирие и перешел к новому раунду конфронтации. Он принадлежал к числу тех деятелей, которые обладали не только бесспорными организационными способностями, но и мастерством «жестокого интригана», который, по словам одного из исследователей, мог функционировать лишь в «обстановке искусственного разжигания конфликтов, столкновений между собой различных группировок и отдельных лиц, в насаждавшейся им атмосфере всеобщей подозрительности, гонений и сведения счетов, то есть в условиях своего рода перманентного осадного положения» [784].

При прямом или косвенном покровительстве Сталина, отозванного в конце концов с Южного фронта, но полностью сохранившего свои партийные и правительственные позиции, вновь развернулись нападки на военных специалистов. 25 декабря 1918 г. в центральной партийной газете «Правда» появилась статья близкого к Сталину и Ворошилову члена ВЦИКа А.З. Каменского [785] «Давно пора» [786] (в 1920 г. Каменский станет заместителем наркома по делам национальностей). В статье осуждалось использование военных специалистов как «николаевских контрреволюционеров». Хотя фамилия Троцкого в статье не упоминалась, в ней содержались почти прямые выпады против него, причем главным обвинением были указания на расстрелы «лучших товарищей». В качестве примера, правда, приводился только один случай — расстрела комиссара Пантелеева.

Троцкий кипел негодованием. Он написал статью «Преступная демагогия», в которой ставил вопрос расширительно — о выступлениях в печати против использования военных специалистов. «Чистейшей ложью является утверждение, – говорилось в статье, – будто на Южном фронте командный состав «пачками» перебегает к неприятелю… Случаи измены и предательства командного состава исчисляются единицами, в то время как случаи геройской гибели в бою лиц командного состава насчитываются сотнями» [787]. Это была достойная защита Троцким офицеров от большевистских догматиков. Но в центральной печати статью наркомвоенмора и председателя РВС не поместили; он был вынужден довольствоваться публикацией в своей собственной малотиражной газете «В пути» и в виде отдельной листовки, которая тоже была отпечатана в поезде и распространялась на местах, хотя читатели на местах посвящены в тонкости спора между Сталиным и Троцким по вопросу об использовании военспецов не были.

Понимая, что статья Каменского явно инспирирована Сталиным [788], Троцкий 25 декабря ответил еще и обширным, внешне сдержанным, но по существу дела гневным письмом в ЦК [789]. Опровергая утверждения Каменского, он просил, наряду с конкретным расследованием обстоятельств дел, о которых упоминалось в этой статье, «заявить во всеобщее сведение о том, является ли политика военного ведомства» и Троцкого его «личной политикой, политикой какой-либо группы или же политикой нашей партии в целом». На этот раз, действуя по принципу разделяй и властвуй, Ленин поддержал Троцкого. Не откладывая дела в долгий ящик, председатель Совнаркома в тот же день созвал ЦК, который принял постановление «О политике военного ведомства» [790], написанное, как видно по содержанию и стилю, самим Троцким. Здесь подчеркивалась ошибочность мнения, «будто политика военного ведомства есть продукт личных воззрений отдельных товарищей или отдельной группы», и указывалось, что она ведется «на точном основании директив, даваемых партией в лице его Центрального комитета и под его непосредственным контролем». Иначе говоря, постановление включало то положение письма Троцкого, на котором он настаивал. Более того, ЦК объявил выговор Каменскому за его газетную статью, но предусмотрительно не упомянул то лицо, которое было инициатором этого провокационного выступления в «Правде», – Сталина, хотя в постановлении содержался намек на его поведение: «наиболее ответственным и опытным» партийным работникам напоминалось, что политика военного ведомства ведется под непосредственным контролем ЦК.

Через две недели Троцкий написал еще одно письмо, на этот раз председателю ВЦИКа Свердлову и в редакции «Правды» и «Известий» — по поводу предъявленных ему Каменским обвинений в расстреле комиссара 2-го Петроградского полка Пантелеева. Это был тот самый комиссар полка, который действительно был расстрелян по приказу Троцкого под Свияжском вместе с командиром и каждым десятым красноармейцем. Обратим внимание на то, что в числе обвинений Каменского не было упоминаний о массовых казнях офицеров и рядовых красноармейцев. Упоминался только свой классово близкий комиссар Пантелеев. Остальные расстрелы в вину Троцкому не ставились, как не ставились в вину Сталину и утопленные в баржах.

Ленин снова поддержал Троцкого. Он ответил запиской, которая, по существу дела, давала наркомвоенмору всю полноту власти не только в решении военных вопросов, но и в расправе с неугодными ему лицами: «Зная твердый характер распоряжений тов. Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден, в правильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемого тов. Троцким распоряжения, что поддерживаю это распоряжение целиком». Записка была написана на бланке председателя Совнаркома, причем в самой нижней части бланка, как бы давая тем самым Троцкому возможность использовать верхнюю часть листа для своих собственных распоряжений [791]. Позже Ленин неоднократно возвращался к мерам Троцкого по наведению порядка в Красной армии, каждый раз похвально о них отзываясь. В докладе на I съезде трудовых казаков 1 марта 1920 г. (этот съезд был созван после того, как казачество было отчасти «умиротворено» карательными кровавыми акциями) Ленин полностью поддержал деятельность Троцкого по введению «железной дисциплины, которая проводится беспощадными мерами» [792].

Комментируя записку Ленина о своем «твердом характере» (в «Полное собрание сочинений» Ленина записку не включили), Троцкий в мемуарах писал: «Для применения репрессий мне не нужно было никаких дополнительных полномочий. Заявление Ленина не имело ни малейшего юридического значения. Это демонстративное выражение полного и безусловного доверия к мотивам моих действий предлагалось исключительно для партии и по существу было направлено против закулисной кампании Сталина. Прибавлю, что я ни разу не делал из этого документа никакого употребления» [793].

Ленинский документ был свидетельством продолжавшейся политической игры Ленина на конфликтах Сталина с Троцким, только на этот раз чаша весов явно склонялась в пользу Троцкого. С другой стороны, и эта сторона дела была неразрывно связана с первой, Ленин начинал во все большей степени ощущать опасность для партийного руководства и лично для себя так называемой «военной оппозиции», которая складывалась в кругах средних и низших партийных кадров и действия которой могли привести к опасным для большевистской власти последствиям. Троцкий видел причины возникновения «военной оппозиции» в явном противоречии между классовым подходом, который включал изгнание офицеров из армии и расправу с ними (что было одним из элементов большевистской политики), и приглашением военспецов в качестве инструкторов, а затем и командиров новой армии. «Еще не отзвучали проклятия по поводу старой дисциплины, как уже мы начинали вводить новую» [794], – писал Троцкий.

Ленин сначала терпимо относился к раздражению значительной части партийных кадров против военспецов, так как не представлял себе масштабов этой проблемы. Троцкий вспоминал, что в начале 1919 г. во время очередного приезда в Москву он встретился с Лениным на одном из заседаний. Последний буквально ошарашил Троцкого запиской, в которой содержался вопрос: «А не прогнать ли нам всех специалистов поголовно и не назначить ли Лашевича главнокомандующим?» Можно полагать, что Ленин своим вопросом провоцировал Троцкого, проверял его позицию. Но последний отнесся к вопросу вполне серьезно и раздраженно ответил: «Детские игрушки». После заседания беседа главы правительства и наркомвоенмора продолжилась. Троцкий, по его словам, укоризненно заявил Ленину: «Вы спрашиваете, не лучше ли прогнать всех бывших офицеров. А знаете ли вы, сколько их теперь у нас в армии?» Ленин ответил отрицательно. «Не менее тридцати тысяч», – заявил Троцкий. «К-а-ак?» — удивился Ленин. «Не менее тридцати тысяч, – повторил Троцкий. — На одного изменника приходится сотня надежных, на одного перебежчика два-три убитых. Кем их заменить?» [795]

В появившейся почти сразу же после названного разговора брошюре «Успехи и трудности Советской власти» Ленин уже вполне определенно писал: «Когда мне недавно тов. Троцкий сообщил, что у нас в военном ведомстве число офицеров составляет несколько десятков тысяч, тогда я получил конкретное представление, в чем заключается секрет использования нашего врага: как заставить строить коммунизм тех, кто является его противниками, строить коммунизм из кирпичей, которые подобраны капиталистами против нас! Других кирпичей нам не дано!» [796]

Разговоры о непростых взаимоотношениях между Лениным и Троцким просачивались в самую глубину общественного мнения, причем представители различных социальных слоев толковали сообщения со своих позиций. В феврале 1919 г., незадолго до очередного партийного съезда, Троцкий и Ленин решили опровергнуть слухи. Сначала Троцкий поместил 7 февраля в «Известиях» «Письмо к красноармейцам-середнякам» о том, что эти слухи являются «самой чудовищной и бессовестной ложью, распространяемой помещиками и капиталистами или их вольными или невольными пособниками». 15 февраля одновременно в «Правде» и «Известиях» появился ленинский «Ответ на запрос крестьянина». Речь шла о распространявшихся слухах, будто Ленин и Троцкий не просто не ладят, а между ними есть крупные разногласия «как раз насчет середняка». Ленин полностью подтверждал заявление Троцкого: «Никаких разногласий у нас с ним не имеется, и относительно крестьян-середняков нет разногласий не только у нас с Троцким, но и вообще в коммунистической партии, в которую мы оба входим» [797]. Эти тексты должны были послужить важным сигналом для делегатов созываемого VIII съезда партии, на котором предстояло обсуждение и отношения партии к среднему крестьянству, и военного вопроса.

VIII партийному съезду, открывшемуся 18 марта 1919 г., предшествовала неожиданная и загадочная смерть Свердлова, скончавшегося, как официально было сообщено, от испанки — свирепствовавшей в то время пандемии гриппа. Стал вопрос о новом руководителе ВЦИКа. Явная неувязка заключалась в том, что сам этот орган формально, согласно конституции РСФСР 1918 г., являлся «высшим законодательным, исполнительным и контролирующим органом» государства, но в действительности был фикцией, послушным инструментом в руках большевистских лидеров. В то же время сам Свердлов был весьма властным и влиятельным партийным и государственным деятелем, пытавшимся через ВЦИК сосредоточить в своих руках реальную власть. Временно исполняющим обязанности председателя ВЦИКа после смерти Свердлова стал М.Ф. Владимирский, врач по профессии. Он рассматривался как промежуточная кандидатура. Ленин собирался поставить во главе ВЦИКа Л.Б. Каменева, который уже возглавлял этот орган до Свердлова, что, впрочем, потенциально не исключало конфликта: Каменев, как и Свердлов, тоже мог захотеть через ВЦИК начать управлять государством. Троцкий, видя, как обеспокоен этим вопросом Ленин, цинично предложил на вакантный пост кандидатуру человека, которого можно было бы представить миру как «рабоче-крестьянского» председателя и который обладал бы еще одним, весьма полезным, качеством — не очень образованного и послушного исполнителя воли высших руководителей партии и правительства. Так среди кандидатов всплыло имя Михаила Ивановича Калинина [798], крестьянина по происхождению, рабочего по опыту работы, получившего лишь начальное образование в земском училище и занимавшего к этому времени невысокий пост комиссара городского хозяйства Северной области.

Ленин счел предложение Троцкого остроумным и, более того, согласился с тем, чтобы новому формальному главе государства, вступившему на этот пост 30 марта, был присвоен придуманный Львом Давидовичем неофициальный титул «всероссийского старосты» [799]. Так под этой кличкой (которая через несколько лет, после образования СССР, была переиначена во «всесоюзного старосту») невзрачный и потому всем выгодный на своем государственном посту «Калиныч из папье-маше» [800] прочно вошел в обиход советской истории, занимая фиктивную должность главы государства более четверти века, вплоть до своей смерти в 1946 г.

3. VIII партийный съезд и военная оппозиция

Такова была ситуация к тому времени, когда военный вопрос оказался одним из важнейших на VIII съезде РКП(б). Впрочем, как раз накануне открытия съезда поступило известие о том, что войска Колчака, наступавшие на Урал, нанесли красным тяжелый удар под Уфой. В связи с этим Троцкий предложил, чтобы все военные делегаты съезда возвратились на фронт, и сам решил немедленно отправиться под Уфу, несмотря на важность предстоявших дебатов. Часть делегатов таким решением осталась недовольна: они приехали в Москву на несколько дней и, рассчитывая устроить себе небольшой отдых в столице, не хотели уезжать. Кто-то даже пустил слух, что Троцкий решил всех послать на фронт, чтобы избежать дебатов о военной политике [801]. Тогда нарком предложил отменить отправку военных делегатов на фронт, но поручить доклад по военному вопросу Сокольникову (который фактически должен был зачитать текст, подготовленный Троцким [802]). Сам же наркомвоенмор немедленно отправился на Восточный фронт, в Симбирскую губернию, и в съезде участия не принимал [803]. «Я не сомневался в победе той линии, которую считал единственно правильной. Центральный комитет одобрил внесенные мною заранее тезисы и назначил официальным докладчиком Сокольникова» [804], – писал Троцкий.

На съезде почти не было выступлений, в которых не упоминалась бы деятельность военного ведомства и, естественно, позиция и работа его главы. Ленин в отчетном докладе в вопросе о военспецах открыто поддержал Троцкого: «Мы не сомневались, что нам придется, по выражению тов. Троцкого, экспериментировать, делать опыт» [805]. Сославшись на Троцкого, Ленин как бы одобрил позицию наркома, а она была общеизвестна — строительство регулярной дисциплинированной армии с привлечением старых военных специалистов. В этом, по мнению Ленина, и заключался «эксперимент». Касаясь проблемы о доверии старым офицерам, Ленин сказал: «Возьмем вопрос об управлении военным ведомством. Здесь без доверия к штабу, к крупным организаторам-специалистам нельзя решить вопрос. В частности у нас были разногласия по этому поводу, но в основе сомнений быть не могло. Мы прибегали к помощи буржуазных специалистов, которые насквозь проникнуты буржуазной психологией и которые нас предавали и будут предавать еще годы. Тем не менее, если ставить вопрос в том смысле, что мы только руками чистых коммунистов, а не с помощью буржуазных специалистов построили коммунизм, то это — мысль ребяческая» [806].

Тема военного положения республики обсуждалась на заседании 20 марта. С докладом, как планировалось, должен был выступать Сокольников, представлявший позицию Троцкого. Предполагая, однако, бурные споры, могшие скомпрометировать ту или иную часть делегатов или же отдельных видных партийцев, слово «к порядку дня» взяла Р.С. Самойлова (Землячка) [807], дама весьма амбициозная, хотя и малокомпетентная, тем более в военных вопросах. Ее не раз направляли на тот или иной фронт для острастки и самоуверенного вмешательства, на которое она всегда была готова, а потому ее панически боялись военспецы, ибо Самойлова была склонна обвинить любого из них в контрреволюции. Самойлова предложила рассмотреть вопрос на закрытом заседании, так как «у многих делегатов есть мнения, которые могут быть высказаны только на закрытом заседании» [808]. Решено было все же заслушать сначала доклад и содоклад, а затем возвратиться к предложению Самойловой.

Сокольников в своем докладе [809] изложил тезисы уехавшего на фронт Троцкого. Были подчеркнуты успехи в строительстве армии, в частности почти полная ликвидация партизанщины, которая была базой авантюризма и склонялась «либо в сторону наглого бандитизма и мародерства, либо в сторону бонапартизма». Наибольшее внимание было уделено теме военных специалистов. Докладчик считал, что вопрос этот, по которому «было пролито немало чернил», устарел, так как даже бывшие противники применения военспецов теперь пересмотрели негативное к ним отношение. На опыте «выяснилось, что там, где военные специалисты были привлечены, где была проведена реорганизация партизанской армии в армию регулярную, там была достигнута устойчивость фронта, там был достигнут военный успех. И наоборот, там, где военные специалисты не нашли себе применения, где присланных из центра военных специалистов отсылали обратно или сажали на баржу, как это было в Кавказской армии, там мы пришли к полному разложению и исчезновению своих армий, там их нет, они разложились на наших глазах, не вынеся первого серьезного напора со стороны врага».

Сокольников, таким образом, а через него Троцкий, бросал немалой тяжести камень в огород Сталина, ибо именно по его приказу в Царицыне была осуществлена расправа с военными специалистами, казненными на барже на Волге. Усиливая давление на сторонников Сталина, Сокольников утверждал, что заменить военных специалистов коммунистическими работниками невозможно, что строить новое можно было только в значительной степени из обломков старого. Вместе с тем он подчеркивал, что в армии есть тенденция «партийных синдикалистов», тенденция к расширению полномочий партийных организаций, которая являлась той же партизанщиной и с которой докладчик призвал вести борьбу. Он требовал и дальше решительно и твердо идти по пути создания регулярной дисциплинированной армии, которая «представляет собой государственную организацию военных сил пролетарского государства», обрушивался на военную оппозицию, подчеркивая, что ее выступления против использования бывших офицеров в Красной армии аналогичны требованиям «левых коммунистов» не привлекать инженеров на фабрики и заводы. Сокольников не преминул напомнить, что большевики выступали за выборность командного состава, когда требовалось восстановить солдат против царской армии офицеров, и на данном этапе отказывать пролетарской диктатуре в праве назначать командный состав Красной армии — значит выражать недоверие советской власти.

От оппозиции с докладом выступил В.М. Смирнов — один из лидеров группы «демократического централизма», которая требовала демократизации в партии и в государственном аппарате и с которой в то время заигрывал Сталин [810]. Содокладчик утверждал, что буржуазным военным специалистам ни в коем случае нельзя доверять высоких командных постов, нельзя им давать право единолично решать оперативные вопросы, что их функции должны иметь лишь сугубо совещательный характер. Он резко выступил против требования недавно введенного Устава внутренней службы Красной армии к красноармейцам приветствовать военных начальников, видя в этом «пережитки самодержавно-крепостнического порядка». В.М. Смирнов настоятельно требовал значительного расширения прав комиссаров, вплоть до предоставления им возможности отменять оперативные решения командного состава.

20 марта во второй половине дня начались заседания секций съезда, в том числе военной, которые продолжились и на следующий день. Заседания военной секции проводились в закрытом режиме, и протоколы их в те годы опубликованы не были. Их впервые обнародовали только в 1989 г. [811] Ситуация в Красной армии того времени в целом была описана объективно: бюрократизм и беззаконие, творимые командирами и комиссарами; нежелание крестьян, мобилизованных в армию, воевать; насилие и расправы, которые творили части Красной армии, прежде всего полупартизанские формирования, над мирным населением занятых территорий [812].

В военной секции съезда участвовало 85 человек. В выступлениях представителей военной оппозиции не было единства. Некоторые делегаты, прежде всего Сталин, выступая с критикой взглядов оппозиционеров, одновременно натравливали их на Троцкого. В его лице резко критиковались недостатки в работе центральных военных органов, пытавшихся, по мнению выступавших, свести на нет роль партийных организаций и военных комиссаров. Действительно, Троцкий своим курсом на широкое использование военспецов восстановил против себя многих коммунистов — военных работников, которые видели в политике наркомвоенмора покушение на партийную монополию и которые профессионально не могли конкурировать с бывшими царскими офицерами, получившими военное образование. Особое их возмущение вызвало неосторожное заявление Сокольникова, сравнившего претензии коммунистов на Красную армию с претензиями телеграфистов на телеграф, а железнодорожников — на железные дороги. Оно дало повод делегату от коммунистов 3-й армии Г.И. Сафарову заявить, что «это сравнение в высшей степени неудачное. Если кто имеет право на Красную армию, то это в первую очередь коммунистическая партия, ибо Красная армия является орудием советской власти, а… коммунистическая партия стоит во главе этой власти» [813].

Вынужденные согласиться с курсом Троцкого на использование старых специалистов, поддержанным Лениным, участники военной оппозиции сосредоточили пафос своей критики не на военспецах, а на требовании расширения прав комиссаров и партийных ячеек в воинских частях, ведя линию на подрыв принципа единоначалия. Эти мысли содержались в тезисах, представленных В.М. Смирновым. Но особенно усердствовал в этом отношении Ворошилов, которого все присутствовавшие воспринимали как креатуру Сталина. Не называя наркомвоенмора по имени, Ворошилов повторял анонимные обвинения, направленные, как всем было хорошо известно, против Троцкого. Утрированный вывод Ворошилова заключался в том, что «официальные руководители военного ведомства» считают, будто «коммунисты — это такой элемент, который нужно особенно контролировать, инспектировать через посредство военспецов, белогвардейцев» [814].

Особого внимания заслуживают речи, с которыми в ответ выступили Ленин и Сталин. На последовавшем после прений в военной секции закрытом заседании Ленин отвел утверждение военной оппозиции, будто ЦК РКП(б) считает, что в военной области все обстоит благополучно. Он заявил, однако, что за тезисами оппозиции скрывается большая опасность, доказывал, что упреки оппозиционеров в том, что ЦК партии не руководит военным ведомством, необоснованны. Большое внимание Ленин уделил вопросу привлечения военспецов и необходимости использования их знаний. «Вся ошибка оппозиции, – утверждал он, – в том-то и состоит, что вы, будучи связаны с этой партизанщиной своим опытом, будучи связаны с этой партизанщиной теми традициями героизма, которые будут памятны, вы не хотите понять, что теперь период другой. Теперь на первом плане должна быть регулярная армия, надо перейти к регулярной армии с военными специалистами».

Ленин осудил действия Сталина в Царицыне, в частности казни офицеров, отверг его утверждение, будто «политика ЦК не проводится в военном ведомстве», и выразил особое возмущение Ворошиловым и в его лице всеми теми, кто если не на словах, то по существу дела отказывался от использования на командных постах старых офицеров и покровительствовал партизанщине: «Тов. Ворошилов говорит: у нас не было никаких военных специалистов и у нас 60000 потерь. Это ужасно… Вы говорите о том, что военные специалисты избегают, перебегают… Это все знают. Удивляюсь, как вы смотрите на дело со своей прих