КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 592321 томов
Объем библиотеки - 898 Гб.
Всего авторов - 235693
Пользователей - 108240

Впечатления

Stribog73 про Энджел: Практическое введение в машинную графику (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Ай, мэ мато, мато, мато мэ,
Ай, мэ сарэндыр, ай матыдыр,
Ай, мэ сарэндыр, ромалэ, матыдыр,
Пиём бравинта сарэндыр бутыдыр!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Переяславцев: Негатор (Фэнтези: прочее)

Сперва читал нормально, но затем эти длинные рассуждение о том на чем спалился ГГ с каждым новым попутчиком загнали меня в тоску и я понял, что ничего интересного меня в продолжении не ждёт кроме кроме детективных рассуждений на пустом месте. Детективы не читаю. В большинстве они или очень примитивны, или не логичны вообще и высосаны авторам с потолка для неожиданность выводов в конце книги. У детективов нужно читать начало и конец,

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Левадский: Побратим (Альтернативная история)

нормальная книга, сюжет, правда, достаточно уже похожий на подобные, кто побратим, не понял. м.б. Автор продолжение пишет

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Крайтон: Эволюция «Андромеды» (Научная Фантастика)

Почему-то всегда, когда пишут продолжение чего-то стоящего, получается "хотели как лучше, а получилось как всегда".

У Крайтона была почти не фантастика :), отлично написанная почти "производственная" литература.

Здесь — буйная фантазия с вырастающим почти мгновенно космическим лифтом до МКС, которую заносит аж на геосинхронную орбиту, со всеми роялями в кустах etc etc.

Не пошлó. После оригинала — не пошлó...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Awer89 про Штерн: Традиция семьи Арбель (Старинная литература)

Бред пооеый

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Шабловский: Никто кроме нас (Альтернативная история)

Что бы писать о ВОВ нужно хоть знать о чем писать! Песня "Землянка" была сочинена зимой при обороне Москвы. Никаких смертных жетонов на шее наших бойцов не было, только у немцев. Пограничник - сержант НКВД имеет звания на 2 звания выше армейских, то есть лейтенант. И уж точно руководство НКВД не позволило бы ими командовать военными. Оборона переправы - это вообще шедевр глупости. От куда возьмется ожидаемая колонна раненых, если немцы

подробнее ...

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
kiyanyn про Анин: Привратник (Попаданцы)

Рояль в кустах? Что вы... Симфонический оркестр в густом лесу совершенно невозможных ситуаций (даже разбирать не тянет все глупости), а в качестве партитуры следовало бы вручить учебник грамматики, чтобы автор знал, что существуют времена, падежи, роды... Запятые, наконец!

Стиль, диалоги и т.д. заслуживают отдельного "пфе". Ощущение, что писал какой-то не очень грамотный подросток, и очень спешил, чтоб "поскорее добраться до

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Небеса чистого пламени [Денис Лукьянов] (fb2) читать онлайн

- Небеса чистого пламени 389 Кб, 40с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Денис Геннадьевич Лукьянов

Настройки текста:



Денис Лукьянов Небеса чистого пламени

…приходит ему конец,
и он погибает на глазах бога Шу,
как погибает каждый бог,
и каждая богиня, и каждая пернатая
тварь, и каждая рыба,
и каждое ползучее существо,
и каждая птица… и каждый зверь,
и вообще любая вещь…
из египетской «Книги Мертвых»
* * *
Зажги человека, как спичку — и он загорится жизнью…

Так ему всегда говорили, все детство и молодость, из раза в раз. Он видел, как загораются вокруг остальные, как начинают освещать все вокруг непонятным теплым светом, даря надежду на завтрашний день, даже зная, что ничего ровным счетом не изменится. Кто-то горел долго и ярко, кто-то быстро прогорал, затухая, и только он, видя эти вспыхивающие в душах огоньки, продолжал ходить в тени собственной души.

Когда мир открыл тайны Египта, когда сотни студентов, стариков, домохозяек и шарлатанов ринулись в библиотеки, чтобы первыми узнать о древности, он увидел, как словно бы загорелся костер из сотен разных спичек — он прогорал долго, угасая по мере того, как мистерии и таинства переставали быть чем-то новым, туго сплетались с реальностью.

И когда для всех это стало обыденностью, до этого добрался и он — погружаясь в старые тексты, страница за страницей, он даже не почувствовал, как спичка его души, уже давно, казалось, отсыревшая, постепенно стала мерцать искрами.

А потом загорелся и он, решив вновь зажечь своей идей, желанием и стремлением других.

Вот только пламя это дарило не свет, а густую тень.

* * *
Во множестве языков существует еще более множественное множество значения слова «смерть» — если открыть словари, чего только не найдешь: от глупостей до практически философских изречений.

Но нас интересует то определение, которое никогда не нравилось Алистеру Пламеню. Звучало оно как-то так: «Смерть — то, что отменяет жизнь».

* * *
У усатого господина дернулся глаз.

Когда он садился в мягкое кожаное кресло, отделанное алым бархатом, то даже представить себе не мог, что ближайшие двадцать минут пробудет как на иголках, нет, даже хуже — как на раскаленных добела иголках, которые не только колют, но и обжигают. Усатому господину рекомендовали это место все, кто только можно и нельзя: друзья, коллеги, да даже случайные знакомые, иногда краем уха слышавшие разговор, поддакивали, мол, да, да, и мы были, и мы рекомендуем! Все говорили, что это — лучшая цирюльня среброголового А́мнибуса, другой такой нигде не сыщешь, даже на самых роскошных улочках Лондона, Парижа или Праги.

Умение здешнего мастера стало легендой, одной из тех, которыми живет любой уважающий себя город. И усатому господину постепенно становилось даже как-то завидно, что все вокруг брились здесь, а он — нет. Вот мужчина собрался, накинул шляпу и дошел до цирюльни — светлой, с огромным зеркалом в серебряной раме, на которое усатый господин сейчас предпочитал не смотреть.

При мысли открыть глаза во время бритья все внутри передвигало, а иголки становилось еще острее.

Потому что руки, боже, эти руки…

Цирюльник Алексис Оссмий орудовал бритвой так искусно, что она плясала в его руках, притом сразу несколько кардинально разных танцев — от вальса до пьяной джиги. При взгляде на Алексиса в голову даже не приходила мысль, что такой человек может брить людей — руки его были настолько мощными и грубыми, что скорее напоминали чугунные валики — такими самое оно разделывать туши где-нибудь на скотобойне, работая мясником. Да и сам по себе цирюльник был весь какой-то… угловатый, что ли — будто бы сделанный из монолитного камня, мощного, крепкого, но лишенного всякого изящества и грации, обычно ожидаемых от человека, одно неверное движения которого может привести к весьма печальному исходу.

Но грубые, мясистые руки Алексиса творили невероятное — движения бритвы были мягкими, она скользила по белоснежной пене, взбудораживая ее. Цирюльник — не особо утруждаясь — будто бы играл на пианино с виртуозностью, которую нарабатывают годами опыта.

А еще, Алексис Оссмий был слегка смугл и лыс до неприличия, как побритое шутки ради яйцо. Что, в совокупности с руками, дарило ему репутацию человека, с которым лучше не спорить ни ясным днем на набережной, ни в темной ночной подворотне, ни, тем более, когда тот держал в руках бритву — лучше не то чтобы не спорить, а даже рта не открывать. А то мало ли что…

Рта, правда, обычно не открывал сам цирюльник.

— Готово, — декларировал Алексис, совершив последнее воздушное движение бритвой и содрав белое полотенчико с шеи клиента.

— Вы уверены? — слегка дрожащим голосом промямлил усатый господин, зачем-то ощупывая шею — видимо, боялся, что уже успел превратиться в безголового всадника, а это все — посмертные бредни и начало загробной жизни.

— Если мне не быть уверенным в том, когда бритье закончилось — то кому же?

Пересилив себя, гость открыл глаза.

С точки зрения стороннего наблюдателя, на лице господина, все еще усатого, ничего не поменялось — каштановая растительность все так же топорщилась в обе стороны, как кошкин хвост после двух банок валерьянки. Но усатый господин, скажем честно, был большой педант — поэтому замечал появление даже одного лишнего волоска на своем лице, как дракон из старых сказок замечает пропажу хотя бы одной монеты из сокровищницы. А потому, пригладив идеально выбритый подбородок, клиент сказал:

— Ого.

Вышло не особо содержательно, но цирюльник все равно кивнул. На его лице с ярко выраженными скулами и челюстями, которыми не то что орехи, а алмазы можно было колоть, появилась улыбка.

— Честно, я от вас такого не ожидал, — принялся усатый господин. — Простите, но ваши руки…

— Руки делают, — парировал Алексис.

— А глаза боятся? — хмыкнул господин.

— Нет. Боялись бы — не делали.

Усач уже было открыл рот, ожидая другого ответа — но благоразумно промолчал, как-то растерявшись. Вместо этого, гость перевел тему — как часто делают в таких ситуациях, чтобы не показаться подловленным или глупым, хотя все и так уже все поняли.

— Вы слышали, что они привозят в город с последних раскопок? Привозят к нам?

— Я еще не читал свежих газет. Сами в курсе, был слегка занят…

— О! Тогда это будет моим вам бонусом к оплате, — ухмыльнулся господин. — Они нашли там что-то, что перевернет наше представление о мистериях и богах старого Египта!

— Опять, что ли? — цирюльник вытер бритву полотенцем.

— Не опять, а снова! — развел руками усатый господин. Алексис поморщился — он никогда не понимал смысла этой фразы. — По крайней мере, это все, что, пишут газетчики. А вы знаете, как они умеют писать!

— Так же как вы — говорить, — подумал крупногабаритный цирюльник и улыбнулся. Вслух же он сказал: — Конечно, это же их работа.

Потом они оба, почти одновременно, посмотрели в распахнутое окно — видимо, их привлек ворвавшийся внутрь медовый запах сирени, который колокольным звоном напевал о том, что на улице вовсю разыгралась весна, даря жизни новые краски. Хотя, вернее сказать, возвращая былые — затяжная зима пожирает уж слишком много буйства цветов, оставляя лишь белый, серый, черный и серебряный. А монохром в большом количестве опасен для здоровья.

За окном, вдалеке, за чередой ажурных тонких домов, дымом возносящихся кверху и блестевших в мерцании серебра; домов с цветным стеклами, сияющим жидкими оттенками, над всем возвышались два огромных искрящихся купола собора Вечного Осириса из изумрудного стекла, как два оазиса нависающие над городом.

— Прошу прощения, — вдруг проговорил усач, отвлекая цирюльника от видов города. — У вас не будет крема?

— Простите? — не сразу сообразил Алексис.

— Крема, — повторил господин, когда цирюльник повернулся к нему лицом. — По-моему, у меня на щеке небольшой порез.

Ерундовая царапина — да даже не царапина, а просто пшик — и вправду осталась на щеке гостя. На ней проступила капелька крови — малюсенькая, меньше и представить сложно. На свою голову, Оссмий эту капельку крови увидел.

И свалился в обморок.

Потому что Алексис Оссмий не переносил вида крови.

* * *
Алистер много спал.

Но сон был для него не полной наслаждения прихотью, а инструментом изучения, как микроскоп в руках ученого и сера на столе алхимика.

В глубокой дреме он всегда видел сны. Так и должно было случиться, ведь иначе ничего бы не вышло, все застлала бы черная безжизненная пелена временного, но небытия.

Потому что уснуть — все равно, что умереть.

* * *
Когда среди раскаленных песков Египта впервые начались раскопки, никто и подумать не мог, как тряхнет мир — его может быть и вовсе не тряхнуло бы, если бы Жан-Франсуа Шампольон, отец египтологии, не откопал больше, чем следовало. Хотя, странно говорить, что ему что-то сделать следовало — просто судьба распорядилась так, а не иначе, хотя при каких-нибудь иных обстоятельствах мир бы даже не узнал сокровищ древности. Лишь по той причине, что они остались бы не найденными.

Но из-под песков извлекли столько магического, что самые консервативные академики еще долго плевались, откровенно смеясь над коллегами, которые взялись это дело изучать. Мол, да что там в этих иероглифах такого может быть — наверняка какие-нибудь инструкции по взращиванию пшеницы и правильному рациону вола, чтобы плуг хорошо тащился.

Но Шампольон с коллегами не сдавался. Они долго и упорно пытались расшифровать письмена, а когда наконец нашли ключ к разгадке и перевели иероглифы, то поняли, что только что изменили мир.

Из гробниц извлекли своды правил, заклинаний, постулатов и текстов, которые доказали миру, давно ушедшему от магии к паровым технологиям — Египетские мистерии и вправду работали. Все эти обереги, взывания, ритуалы — все это взаправду, и теперь инструкции по применению попали в свободный доступ. Но, что важнее всего…

Люди поняли, что боги древнего Египта — реальны, живы и рады подарить свое благословение.

Мировые столицы охватила лихорадка: среди храмов одного бога, а иногда и вместо них, начали строить святыни божеств Египта, которые становились драгоценными жемчужинами мегаполисов. На дирижабли — главный транспорт всех крупных городов — стали наносить кресты-Анкхи и Солнечных Скарабеев, магию применяли в практических целях, паровые технологии слились с волшебством. Теперь сэры в атласных костюмах и цилиндрах, дамы в ажурных платьях стали носить обереги, которые сперва казались такими чужими в Европе, а потом как-то прижились, и никто, даже те самые консервативные профессора-академики, уже не понимал, как же раньше все жили без магии Египта…

Так вот, отвлекаясь от краткого экскурса — полезного, но не самого динамичного, — нужно все же еще немного понудить и отметить вот что: среди всех городов, А́мнибус — его уже давно никто не называл Санкт-Петербургом на старый манер, — стал центром бога Осириса. Об этом можно было не знать, это просто чувствовалось среди улиц среброголового города, ну а для самых невнимательных всегда мерцали два грандиозных купола собора из изумрудного стекла, огибаемые шумными дирижаблями.

Дирижабли, кстати — главный транспорт не только для путешествий между странами и городами, но и для передвижения по самому А́мнибусу. Некоторые из летающих машин были поменьше и побыстрее, некоторые — помассивней, ведь везли груз, а некоторые выполняли роль общественного транспорта.

И вновь кстати — один грузный транспортный дирижабль только что причалил к посадочной платформе, где его уже ждала целая делегация, в основном из стариков и тех стариков, что помоложе, но не особо. Собрались все «сливки города», у которых хватило времени и сил встретить дирижабль. Людей могло быть больше, но вот только газетчикам веры не было — а они, бедные, так старались заинтриговать побольше народу.

Первым с дирижабля сошел мужчина в костюме, в цилиндре с крестом-Анкхом и в красных очках-гоглах. Прибывший остановился, осмотрел собравшихся, кивнул будто бы всей толпе разом, а потом отошел в сторону, освобождая путь четырем рабочим в простеньких костюмах, которые несли на удивление маленькую коробочку — такую и школьник спокойно может дотащить в одиночку. Но эти четверо опускали деревянный ящик так медленно, словно там лежала либо взрывчатка, либо, что хуже, тетушкина любимая хрустальная ваза, которую ни в коем случае нельзя разбить и даже поцарапать, иначе условная тетушка внесет тебя в черный список. А черный список любой тетушки на свете — вещь страшнее любой преисподней.

Ожидавшие дирижабля пожилые сэры окружили четверых, несущих коробку. Те не думали останавливаться, а потому со стороны все выглядело весьма забавно — словно мама утка решила поиграть с утятами в какую-то издевательскую игру, замедлив шаг, а те окружили ее и плелись, переваливаясь с ноги на ногу.

Мужчина в красных гоглах такого интереса не проявил, ведь знал, что было в ящике. Он только машинально задрал рукава, но тут же опомнился и спустил вниз — если бы кому-то удалось в этот момент посмотреть на руки господина, то это кто-то очень удивился бы, обнаружив налитые глубоко-фиолетовым вздутые вены. Мужчина подметил какое-то резкое движение в стороне — и улыбнулся.

Один чиновник из процессии тоже обратил внимание на непонятное движение. Посмотрев по сторонам, он не приметил ничего, кроме невнятной тени, которую списал на обнаглевшую чайку.

— Да, чайки, — подумал чиновник, — беда этого города. Надо бы с ними что-то решить на законодательном уровне…

Тень и вправду была, но только отбрасывал ее Алистер Пламень — тот, кто собирался разжечь огонь. Он точно знал, что и зачем сегодня днем прибыло в А́мнибус — и как оно его покинет.

* * *
Молодой человек в кресле цирюльника говорил, как заводной, без устали — причем обо всем, о чем только можно было: начиная городскими сплетнями, в правдивость которых не поверил бы даже ребенок с очень бурной фантазией, и заканчивая нынешними политическими делами. И ладно бы, если клиент все это просто говорил — подумаешь, болтун, тоже новость, пусть себе трепет языком, — но этот молодой человек задавал вопросы и хотел дискуссии.

— И что вы скажете о последнем решении гранд-губернатора? Официально разрешить магию Анубиса! — молодой человек хотел было всплеснуть руками, но тут же вспомнил, что его подбородок щекочет острая бритва.

— А ничего плохого, — ответил седой и сухой старик с лицом, похожим на плавленый сырок. Он сидел в углу, в гостевом кресле, рядом со стеклянным газетным столиком, и потягивал кофе. Его взъерошенные усы и забавная, словно постоянно дрожащая бородка, подпрыгивали вместе с фарфоровой чашкой. — Анубис и Анубис, все правильно — напомню вам, что это не злой бог, а то, что его последователи постоянно ходят полу-иссохшими, так это эмоциональная отдача такая. Когда играешь со смертью, гуляешь с ней рука об руку — она много отбирает. К тому же, у нас тут Собор Осириса — а они с Анбуисом… эээ… скажем так, одного поля ягоды.

Молодой человек краем взгляда — большее ему не позволяла все еще идущая процедура бритья — уставился на мужчину, темно-синий костюм которого был оделен черно-серебряными египетскими символами, на шее висело несколько амулетов, а правый глаз украшала черная татуировка. Конечно, в форме ока Гора — такие использовали те, у кого со зрением была совсем беда, магический символ помогать видеть отчетливей.

Гость недовольно нахмурился — это был уже десятый вопрос, на который вместо цирюльника ответил этот странный тип, не собиравшийся уходить. Сам Алексис за все время не обронил ни слова — даже под нос себе не насвистывал, а так ведь делает каждый второй, это общеизвестный факт.

Бредэнс Невпопадс свалился на голову цирюльника не то чтобы как снег среди летнего неба, а скорее как чугунная наковальня — удар принес такие же серьезные последствия, но Алексису они даже нравились. Старичок, сухой и какой-то дерганый, служил в Жандармерии, но теперь уже ушел в отставку на пенсию, и однажды зашел в цирюльню Алексиса побриться по совету коллег. Бредэнс разговорился, пока Оссмий рассекал бритвой белую пену, но быстро понял, что говорить во время работы цирюльник не собирается — все-таки, полицейская смекалочка — это вам не хухры-мухры, и в каждом, даже самом заурядном служителе закона, на самом деле живет гениальный сыщик.

Когда жандарма наконец побрили, он возобновил диалог, и хоть вполне себе мог претендовать на роль предводителя городских сумасшедших, оказался человеком очень душевным — Алексису почему-то всегда казалось, что от Невпопадса пахнет карамелью и лавандой. Может, конечно, потому что любимый кофе жандарма был лавандово-карамельным, но всегда хотелось видеть в этом какую-то мистику. Будто бы в египетских мистериях ее было мало.

Теперь Бредэнс Невпопадс заглядывал в цирюльню периодически просто так, в свободное время болтал с Алексисом о том, о сем, а когда тот работал — отгонял назойливых клиентов, вернее, разговаривал с ними, отвечая на все вопросы. Невпопадс стал такой рыбой-прилипалой для Оссмия, иногда немного надоедливой, но в целом весьма приятной и полезной.

А еще жандарм обычно очень вовремя оказывался рядом с нашатырем.

— Но ведь служители Осириса, — парировал молодой человек в кресле, — тоже занимаются смертью и загробной жизнью. Но они-то выглядят очень свежо, а не как умирающие от жажды мумии…

— У них есть какая-то там мистическая подземная вода, — махнул рукой Бредэнс, поправляя кожаную полицейскую фуражку с крестом-Анкхом. На пальцах жандарма блеснули перстни.

— Да, но…

— Готово! — огласил Алексис, убирая бритву.

— Уже? — удивился гость.

— Я брил вас около часа.

— Как быстро время пролетело, даже не заметил!

— Ага, — хихикнул жандарм и тут же спрятался за чашечкой кофе.

Когда молодой человек ушел, расплатившись, Бредэнс выдохнул.

— Фух, какой, однако, в этот раз болтливый, — Невпопадс залпом осушил кружку с кофе. — У тебя еще этой дивной жижи не найдется?

— Найдется, — ответил цирюльник, руками-бревнами протирая бритву. — И спасибо еще раз.

— За что конкретно?

— За нашатырь и разговоры, сегодня прямо друг за дружкой что-то происходит.

— А, да было бы за что! Люблю заговаривать зубы, — пока цирюльник возился с кофейником, жандарм продолжил заниматься своим любимым делом. — Ты же уже видел, что к нам в город привезли? Половина в восторге, половина — в ужасе! Ну, главное, что гранд-губернатор радуется как малый ребенок. Какая честь, слияние двух богов загробного мира и все такое.

— Мне сказали об этом рано утром, но тогда никто не знал, что привезли. Они что, уже всем рассказали?

— Ну так время уже к обеду! Мой дорогой, ты, как всегда, заработался и потерял счет вообще всему. Уже и рассказали, и даже показали.

— И что же там такого интересного? — Оссмий поставил на газетный столик две чашки кофе. — Я ведь выберусь и посмотрю, если это интересно!

— Интересно? — фыркнул Невпопадс. — Алексис, они притащили сюда сердце Анубиса. В смысле, настоящего Анубиса.

Бредэнс сказал об этом таким же обыденным тоном, каким домохозяйки делятся новенькими рецептами, подсмотренными в модной поваренной книге. Алексис такой информации, тем более с такой подачей, явно не ждал — и открыл рот, превратившись не просто в скалу, а в горную шахту.

* * *
Механики очень любили заглядывать в один маленький, но весьма полезный магазинчик, который и заметить-то было сложно: он как-то приютился между больших имперских домов с их навороченными механическими дверными замками и трубами, из которых вверх валил пар от внутренних механизмов, поддерживающих все самые модные причуды — от автоматических часов до задвижек на дверях.

А этот магазинчик выглядел пигмеем на фоне голиафов, но все знатоки своего дела уже выучили сюда дорогу — потому что отличные цены, высокое качество и готовый поторговаться хозяин из века в век делают свое дело.

К тому же, в моде были маленькие механические аэропланы и другие механизмы, наборов для сборки которых тут на полках ютилось множество.

Ладно, если говорить на чистоту — это и был магазинчик для миниатюрных моделек, что вполне объясняло размер самого здания. Все остальное продавалось здесь… подпольно. Но в контрабанде уже никто не видел ничего плохо, если товар был законным — за так называемый «песок Сета», наркотик цвета куркумы, в бараний рог скручивали безжалостно, потому что эта дрянь вызывала такие галлюцинации, что от них можно было избавиться единственным способом — избавившись попутно от жизни. Хотя особо верующие считали, что «песок Сета» — способ по-настоящему пообщаться с богами.

Но господин Шпендель, хозяин магазинчика, был человеком честным, и подпольно торговал только горючими смесями для дирижаблей, моторным маслом и запчастями.

Он стоял и протирал одну из бесконечных моделек, когда зазвенел дверной колокольчик. Обычно Шпендель сразу считывал, за чем пришел к нему человек: за моделькой или подпольным товаром, но сейчас, взглянув на вошедшего, хозяин замялся — сперва из-за щетины, которая выглядела, будто бы вросшая в подбородок тень, а потом взгляд Шпенделя упал на руки вошедшего.

И вот тут торговец вздрогнул, чуть не выронив модельку.

Без сомнения, это были руки анубисата — иссохшие словно колючие и ломаные ветки полумертвого дерева, с выпирающими костями и раздутыми фиолетовыми венами, часть из которых, конечно, оказались порезаны. Большинству богов уже не приносили жертв, не считая фруктов, масел и хмельных напитков, но те, кто верили Анубису, играли со смертью, колыхали ее черное полотно и верили, что единственная верная, соразмерная жертва — их, анубисатов, кровь.

— Ээээм, доброго вам дня, сэр. Что бы вы желали приобрести в моей скромной лавке?

Вошедший посмотрел Шпенделю глаза в глаза — хозяин магазинчика даже отшатнулся, различив цвет глаза гостя. И ладно бы они оказались просто насыщенно-черными, как бездонные озера, это полбеды — но они напоминали раскаленный вулканический камень с мерцающим, но угасающим в центре огоньком.

— Нет нужды юлить, — вздохнул мужчина. — Мне рекомендовали вас как очень чуткого человека, который с первого взгляда определяет, за чем к нему пришли.

— Сегодня я… эм… встал не с той ноги, — сказал Шпендель и прочистил горло.

— Нет, вы просто увидели, что я — анубисат, — подловил гость в потертом коричневом цилиндре. — Бывший.

От этого замечания у хозяина магазинчика как камень с души упал.

— Похоже, я прихожу в себя. Я так понимаю, что вы пришли уж точно не за модельками.

— Мне нужно машинное масло, — сухо сказал мужчина, вплотную подойдя к прилавку.

— О, сколько угодно! — заулыбался Шпендель, отчего его лицо — и так не особо гармоничное — превратилось вообще в какой-то сырой глиняный слепок руки скульптора-шизофреника.

— Вы не выслушали, сколько, — одернул мужчина.

— Я же говорю, сколько угодно…

И тогда вошедший анубисат назвал количество.

— Осирис меня дери… Зачем вам столько?

— Нужно, просто нужно. Как вы там сказали: сколько угодно?

Шпендель нахмурился, что-то проворчал под нос, но ответил:

— Найдем.

Когда они рассчитались — гость доплатил за перевозку и попросил сделать это «как можно скорее», намекнув, что вместо него товар примут другие, — Шпендель, довольный выручкой и щедрыми чаевыми, которых незнакомец оставил чересчур много, хотел было скрыться где-то за ширмой, отделявшей магазинчик от складского помещения. Но гость сказал:

— Алистер Пламень.

— Что-то? — не понял хозяин магазина.

— Алистер Пламень. Я забыл представиться.

— О, ну, гхм, очень приятно, господин Алистер.

— Запомните это имя, — хмыкнул незнакомец и вышел вон.

Эта часть разговора Шпенделю совсем не понравилась, но он рассудил верно: в конце концов, какое ему дело до странностей клиентов, которые платят за товар, да тем более — сверх цены? Пусть хоть именами богов называются и просят их запомнить, у кого ж ныне с головой не все в порядке.

Но внутри у торговца все равно что-то кольнуло.

А Алистер Пламень, пытаясь укутаться в тенях домов, проговорил про себя:

— Запомните это имя, потому что оно толкнет вас на новые свершения и разожжет все, что потухло.

Уголек в странно-красивых глазах мужчины, казалось, самую малость, но угас.

* * *
Изумрудные тени клубились над Невой, над рекой с холодными и серыми водами, которые неумолимо текли вперед, огибая набережные и наполняя теплый воздух живительной прохладой.

А тени и проблески света плясали вокруг, таки разные: алые, лиловые, желтые и пурпурные. Они вихрями собирались здесь либо от витражных окон домов с серебренными шпилями и куполами, из которых паутиной сплетался город, либо от цветного дыма, несшегося сюда со всех ближайших опиумных кварталов. Дело шло к вечеру, а с заходом солнца, подсвеченный желтыми газовыми фонарями, А́мнибус напоминал лунный камень — именно в это время в городе просыпалась неподдельная мистика, каждый темный уголок был готов нашептать какую-то тайну, и сам город становился одним большим сгустком мистицизма. Таким понятным и знакомым, но в то же время — чужим и непостижимым.

В небе трещали и жужжали дирижабли, не прекращая свое движение ни на минуту — транспортная сеть гудела ульем трутней, но все уже давно привыкли к этому фоновому шуму, научились его игнорировать, переключаясь на что-либо другое.

Алексис Оссмий смотрел на холодные воды Невы и наслаждался жизнью в перерыве между работой.

— Так что, — спросил он у Бредэнса, нервно дергавшего головой туда-сюда, словно бы жаба, приметившая аппетитную, но очень уж быструю мошку, — они действительно привезли сюда Анубиса? В плане, настоящего. Хоть убей — я не понимаю, как такое возможно.

— Они привезли сюда его сердце, — поправил пожилой жандарм. И, поймав на себе все еще удивленный взгляд цирюльника, добавил: — Да я сам не знаю, как такое возможно! Но сердце, ты понимаешь, м… бьется. И оно черное. И все анубисаты единогласно сошлись на том, что от него, как там в газетах писали, кхм, пахнет Анубисом, пахнет смертью.

— Знаешь, после того как мир перевернулся, в плане, когда мы открыли для себя Египет по-новому, такое уже не особо удивляет, а скорее…

— Напрягает? — подсказал Невпопадс.

— Смущает, — нашелся со словом цирюльник. — А́мнибус всегда был городом Осириса, и странно привозить сердце другого бога, пусть тоже имеющего отношение к смерти, сюда, а не в Прагу, где стоит ониксовый храм Анубиса. Это все равно, что привезти это сердце в Венецию, где хрустальный храм лучезарного Ра ловит свет зеркалами…

— Ну, это повод навести шуму и немного поднять статус города, — пожал плечами жандарм. — Я не удивлюсь, если гранд-губернатор лично на этом настоял.

— Мне не нравится, что в наш город привезли смерть, — четко сказал Алексис, поправив свой небольшой амулет бога Ра — солнце, зажатое в лапках скарабея. Оссмий глянул на Бредэнса — усы того чудно подергивались на ветру.

— Да брось, — махнул рукой жандарм. — Вот это уже точно предрассудки. К тому же, не переживай, твои руки тебя не подведут из-за какого-то там сердца Анубиса.

Он знал — один из немногих. Знал, что Алексис Оссмий, прекрасный цирюльник с абсолютно неподходящими для своей работы руками и габаритами, больше всего на свете боится вида крови, даже нескольких капель, при виде которых мгновенно теряет сознание.

А еще, Алексис боялся убить.

Каждый раз он орудовал бритвой, ее холодная острота сверкала и скользила так близко к шеям приходящих мужчин. Они были разными: кто-то милыми и добрым, кто-то просто надоедливым до чертиков, а кто-то оказывался такой гадиной, таким лицемером, от одного присутствия которого становилось тяжело дышать… Становилось тяжело осознавать, что такой человек — точнее, лишь гнилое подобие человека — ходит по тем же мостовым, пьет ту же воду и дышит тем же воздухом. А бритва всегда была так близка к горлу…

Не то чтобы Оссмий постоянно задумывался о том, чтобы убить кого-нибудь. Но мысли, что он, потеряв контроль, может такое учудить, залетали в голову — так, мимолетом, но все же залетали, впечатываясь в сознание. К тому же, с его руками — умелыми, легкими, но такими массивными…

Алексис постоянно делал выбор, выбор не быть убийцей, выбор оставлять все, как есть, и пусть Боги играют с судьбой, а он просто посмотрит в сторонке, стараясь даже не думать о галлонах брызжущей крови.

Однажды, когда цирюльник только учился, он случайно задел шею клиента бритвой — ничего серьезного, но какая-то вена очень долго кровоточила, не жутким фонтаном до потолка, а слегка, как струйка полуиссхошего родника. Но гостю стало дурно, позвали медика, тот измерил его ка — жизненную силу — и срочно повез в госпиталь.

Кровь остановили, но мужчина почему-то скончался. Алексис винил в этом себя и только о себя, а при виде крови — даже самого крохотного пятнышка — впадал в ступор, перед глазами начинали плыть алые, тушью текущие пятна…

И потому Алексис Оссмий работал ювелирно.

— Ай-ай! — из глубины раздумий выплыть цирюльника заставил комариный писк жандарма. Тот с выпученными глазами смотрел на серебренные карманные часы, испачканные чем-то желтоватым и инкрустированные крестом-Анкхом — говорят, его изображение не только делало ход дирижаблей плавнее, но и не давало сбиваться часам. — Вот же засада, я тут с тобой заболтался, а мне пора!

— Ну, ты любитель поболтать, — улыбнулся Алексис.

— Был бы ты не таким амбалом, врезал бы за такое отношение к старшим, — хихикнул Бредэнс, пряча часики в карман.

Оссмий, тем временем, полез в карман своих черно-белых, на два размера больше полосатых брюк — достав часы, цирюльник присвистнул.

— Да уж, и мне тоже пора. Прогулки — это замечательно, но очередей никто не отменял. А бриться всем почему-то постоянно хочется! Ума не приложу, почему.

Алексис рассмеялся.

— Ну тогда увидимся! — крикнул уже сверкающий пятками вдалеке жандарм, для своего возраста слишком прыткий.

* * *
Поток желающих побриться и подправить себе бородку сбавился лишь ближе к вечеру, когда за окнами уже начало темнеть, а горизонт постепенно заливался бледно-зеленым — никакой магии, просто игра света, намекающая на теплое завтра, слегка ободряющая и восхищающая, конечно.

После бури клиентов, как оно обычно и бывает, наступило затишье — до следующей бури, — и народу не появлялось вообще. Алексис, наконец-то добравшись до газет и попив свежего кофе, заскучал. Цирюльник подумал, что пора бы закрываться — и ничего, что работать он должен еще час, в конце концов его цирюльня — его правила, а людей и так нет.

Но дверной колокольчик — очень коварный — ехидным звоном оборвал все планы.

— Вы уже закрываетесь? — осведомился пока лишь голос. Алексису очень хотелось сказать «да», сделав так, чтобы голос остался лишь голосом, и не пришлось бы смотреть на клиента, уж тем более брить его. Но совесть взяла свое.

— Нет, просто никто не заходил уже пару часов, — признался цирюльник.

— Мне надо побриться перед одним очень важным событием, — сказал остановившийся в дверях человек. — А то моя щетина выглядит как засохшая зола…

— Красиво сказано, — кивнул Оссмий, разворачивая махровое полотенце и натаивая фартук. — Присаживайтесь.

Алистер Пламень сел в мягкое кресло словно заурчал. Алексис, как обычно, изучил, с чем ему предстоит работать — очень неопрятная смольно-черная щетина — судя по всему, крашеная. Взгляд цирюльника постоянно срывался с подбородка и щек на глаза гостя, которые будто бы дотлевали свой век — словно фениксы перед тем, как вспыхнуть вновь.

— У вас очень красивые глаза, — признался Алексис, моя бритву и нанося пену. — Никогда таких не видел.

— Они уже почти угасли, как и все остальное, — вздохнул Алистер. — А у вас очень… сильные руки для цирюльника. Такими бы мясные туши разделывать.

— Слышу это от каждого второго, — отмахнулся Оссмий, почесав лысый череп. В мире есть три фундаментальных вопроса: кто правит правителем, кто сторожит стражника, и кто бреет цирюльника — последний во время первой встречи с Алексисом всегда оказывался особо актуален, но задавать его как-то не решались.

Алистер Пламень был не из тех людей, кто постеснялся бы спросить — к тому же, он пребывал в прекрасном расположении духа. Наконец-то, на несколько минут бритья, можно расслабиться, перестать бродить на грани сна и яви, держать нервы в напряжении, чтобы все прошло, как надо. Потому, гость сказал:

— А голову вы сами себе бреете?

Алексис не ответил бы, начни он работать, но он только тянулся за каким-то кремом.

— Нет, что вы, я бы не дотянулся. А теперь, если позволите…

Цирюльник принялся за бритье — вокруг словно бы образовался вакуум, даже дышать Оссмий стал еле-еле. Алистер понял, что сейчас не время для разговоров, и почему-то ощутил себя в храме — но не Осириса, Ра, Тота или любого другого нового бога, а в какой-нибудь старой церквушке, где все пропахло паленным воском и обожженными фитилями, а священник, один на всю округу, по-настоящему слушает людей, успокаивает их и отпускает грехи лишь за то, что они покаялись.

И Алистеру Пламеню захотелось поговорить — со стороны могло показаться, что мужчина решил исповедаться, но Пламень о таком даже не подумал.

— Вы ничего не сказали о том, что я — анубисат, хотя наверняка заметили. Впрочем, бывший, — сказал мужчина в кресле. Алексис просто продолжал работать. — Я понимаю, что вы не будете отвечать мне, но я и не прошу. Мне надо выговориться, мне просто нужен слушатель, чтобы слова не пожирала пустота — для этого я вполне мог бы поговорить с Анубисом, ха… С учетом того, как нежно бритва сейчас скользит по моему подбородку, думаю, монологом я вас не отвлеку.

Цирюльник промолчал, даже не кивнул — но Пламень удивительно точно понял суть этого молчания. Научись трактовать разные формы молчания — станешь щелкать людей, как орешки.

— Я очень устал, — вздохнул мужчина. — Столько всего сделано, осталось так немного… да, и тогда все запомнят меня, как террориста — хотя, правильно сделают. Другого вывода быть и не может, и именно такой вывод нужен. Надо быть готовым к неприятным последствиям во имя благого дела.

Не будь Алексиса Алексисом, рука его дернулась бы — но цирюльник вовремя собрался.

— Да, я террорист, террорист, террорист, — каждое словно Алистер произносил все протяжнее и протяжнее. — И через несколько часов я снова сделаю так, чтобы глаза людей разгорелись. Только сначала все должно быть слегка… ха, прозаичнее.

Смешок напоминал звон разбитого стекла.

— Сначала должны загореться небеса А́мнибуса, чтобы каждый дирижабль пылал всепожирающим огнем. И пускай сам Анубис наслаждается эти и страдает — вы же слышал, что его сердце привезли сюда? Пусть стонет, потому что он тоже знает, что смерти… впрочем, неважно. А вместе с ним будет плакать от ужаса Осирис… Как, однако, удачно застать всю смерть разом.

Алексис добривал Пламеня, и только тот, кто мог бы смотреть не на человека, а сразу в его нутро, понял бы, что прямо сейчас цирюльник делает выбор. Тот же самый выбор, который делал каждый раз, когда брил последних негодяев, подлецов и развратников, выбор, не позволявший всем самым черным тварям, что живут внутри, выскочить наружу. Но одно дело — какой-нибудь садист или изменщик, а другое — человек, который абсолютно серьезно, без нотки улыбки, говорит о том, что собирается разжечь небеса над А́мнибусом. И признается в этом первому попавшемуся цирюльнику — так могут делать только настоящие фанатики или сумасшедшие, уверенные в том, что ничего не встанет у них на пути. Люди, которым и в голову не придет, что они делают что-то не так — а раз они все делают правильно, почему бы и не рассказать об этом? Тем более, что голодная, пламенная задумка в их головах уже давно пожрала душу от одиночества.

Говорят, что, если долго смотреть в бездну, бездна начнет смотреть в тебя. Так вот, если долго говорить с бездной, этой черной пустотой — то она начнет поедать тебя.

Сейчас выбор в сознании Алексиса напоминал перепутье, обе дороги на котором вели к глубоким пропастям, но во только разным — убей и стань чудовищем, спустившем черных псов с цепи, сняв себя с предохранителя; не убей — и из-за тебя погибнет не сосчитать сколько людей, а в городе, любимом городе Алексиса, в городе с крышами серебра, в городе возрождения, случится катастрофа.

Все дело всегда в выборе, только и всего.

И Алексис, скрипя душою так, будто бы она крепилась к телу на ржавых шарнирах, сделал выбор, вытерев подбородок и щеки Алистера насухо.

— Ну вот, — Пламень провел рукой по лицу, смотрясь в зеркало. — Совсем другое дело. Увидимся, когда… когда вы зажжетесь вновь.

Клиент похлопал Алексиса по плечу, напоминающему миниатюрный горный пик, положил на столик несколько купюр и вышел вон.

Конечно, цирюльник не собирался мириться с планами Пламеня, как и любой нормальный человек в такой ситуации. Поспешно убрав инструменты, Оссмий выбежал на крыльцо, но остановился, обернувшись.

— Да… гори оно все! — вздохнул Алексис, ринувшись обратно в цирюльню. — Гори, вот именно. Гори

Положив складную бритву в карман, цирюльник Алексис Оссмий отправился в единственное место, куда добропорядочные граждане ходят в таких ситуациях — в Жандармерию.

* * *
Брендэнс понимал, что он — человек уже далеко-далеко не молодой, и всеми преимуществами своей старости старался пользоваться на полную катушку — раз уж она наступила, то пусть от нее будет хоть какая-то польза. А потому спать жандарм ложился рано, обычно ссылаясь на боль в суставах, мигрень и еще миллиард болезней, которые к пресловутой старости прилагаются.

Перед сном Невпопадс обязательно расчесывал усы с бородкой, крахмалил их специальной мятной пудрой, выпивал стаканчик виски — в конце концов, после стольких лет глоток лекарства-от-всего-на-свете на ночь Бредэнс может себе позволить — и обязательно доставал из ящика прикроватной тумбочки табакерку. После этого жандарм взбивал подушки, одеяло, открывал окна или разжигал камин (в зависимости от погоды), выпивал еще стаканчик виски, производил манипуляции с табакеркой, надевал маску для сна и наконец-то с чистой совестью впадал в дрему. От таких продолжительных сборов посходили бы с ума даже самые привередливые короли былых времен.

Сейчас Бредэнс как раз находился на стадии «провести манипуляцию с табакеркой», но алгоритм был нарушен, потому что в дверь сначала позвонили, мгновение спустя — забарабанили. И все бы ничего, но потом это повторили, словно бы запустив бесконечный математический период.

Жандарм тяжело вздохнул.

— Иду, иду! — закричал он, шаркая тапочками. Вскоре щелкнул миллиард замков, защелок, задвижек, и входная дверь отворилась.

— Мне сказали, что ты уже ушел из Жандармерии, — с порога огласил запыхавшейся Алексис, который, честно говоря, в такой час и в таком виде — с его мощными руками и лысой головой — напоминал коллектора, пришедшего за нехилой такой суммой долга. Невпопадс даже как-то машинально поник, будто уменьшившись.

— Конечно! — жандарм быстро пришел в себя. — Я старый человек, я ложусь спать рано, я вообще на пенсии и заглядываю на бывшую работу, просто потому что…

— Бредэнс, — перебил цирюльник. — Я только что брил террориста.

— Ой, не смеши меня, террористы перевелись лет через пять после того, как новая вера укрепилась…

— Он сам мне рассказал, Бредэнс. Он собирается спалить дирижабли и что-то там учудить с сердцем Анубиса. А еще он сам анубисат.

— Так, — опешил Невпопадс, и уже громче повторил: — Т-а-к. А ну-ка заходи внутрь и иди… что ли, в спальню.

Цирюльник вошел, а хозяин дома запер дверь, щелкнул всеми замками-задвижками, и протер вспотевший лоб. Террористы в А́мнибусе… Да, такого он не видел еще с молодости, когда город и назывался-то по-другому, а террористы в основном закладывали самодельные бомбы — и то, в тех местах, где появлялось Его Императорское Величие. Но когда в мир пришли тайны Египта, всех террористов как рукой смыло — люди стали слишком увлечены, и как-то стало не до этого: все, кому не лень, постигали мистерии, символику, общение с богами и тайны загробной жизни, мечтая перешагнуть порог между жизнью и… нет, не смертью, а тем, что будет сразу после. Боги Египта вернули веру в перерождение, и люди — не все, но многие — перестали панически бояться умирать, а любой террорист или маньяк так или иначе всегда апеллирует к страху смерти… Страх этот, конечно, остался — экзистенциальный ужас никуда не делся, просто его стало меньше. Лишить человека страха — все равно, что разобрать вытащить механизм из заводного солдатика.

Ну а теперь, похоже, снова здорова.

— … а сейчас расскажи мне спокойно, какого террориста ты побрил, — протянул Невпопадс. Он не услышал ответа — но, дойдя до своей спальни, увидел Алексиса с табакеркой в руках и взглядом учителя, поймавшего ученика за подкладыванием кнопки на стул.

— Брендэнс, что это? — цирюльник засунул палец в табакерку, покрутил и вытащил — весь палец покрылся желтым, цвета охры, порошком.

— А? Что? О? — конечности жандарма задергались, как у куклы, стащившей пару бутылочек спиртного из подсобки Карабаса-Барабаса.

— Это же «песок Сета»! Это же галлюциногенный наркотик! Ты что, нюхаешь его?

— Иногда развожу в воде, — забурчал Невпопадс. — Это лекарство! Мне после него снятся такие красочные сны…

Еще один безусловный плюс старости — любую дрянь можно списать на лекарство, даже если никто и не поверит.

— Эти красочные сны тебе еще наяву в гости не заглядывали?

— Ну, бывало пару раз, но у какого лекарства нет побочных эффектов…

— Ты жандарм!

— Тем проще мне это дело достать, — хихикнул Бредэнс, видимо абсолютно ничего такого не видя в потребление запрещенного наркотика, сводящего людей с ума и помогающего якобы разговаривать с богами — нет, может и с богами, конечно, но только какими-то совсем другими. Богами психодела — вполне себе.

Алексис вздохнул — старик был неисправим. Цирюльник достал карманные часы, посмотрел на время, резко отставил табакерку и вернулся к теме:

— Я хотел полоснуть его бритвой по горлу, Бредэнс, и я почти это сделал, — цирюльник затеребил в руках амулет Ра с крылатым скарабеем, держащим солнце. — Я чуть не дал себе воли… ты бы знал, как я боюсь этих мыслей. Как боюсь, что они возьмут верх.

— Ты просто боишься крови. Тебя даже от пореза трясет и валит с ног…

— Нет, все наоборот: я боюсь крови именно потому, что однажды уже убил.

— Случайно, — уточнил жандарм.

— Но убил же!

— Ты был слишком молодым и впечатлительным.

— Я…

Невпопадс вздохнул, затягивая пояс на бархатном халате.

— Знаю! И вот что я тебе скажу — черные мысли, даже самые ужасные, это нормально. Потому что оно, в смысле, зло, живет внутри каждого, просто главное не пускать его наружу. Но шептать оно все равно будет, никуда не денешься. Так что если ты желал смерти, но не убил — то все нормально. Нор-маль-но. Тем более, по твоим рассказам, этот террорист — псих ненормальный. Абсолютно и бесповоротно. Вот у него-то точно не все в порядке.

Еще один несомненный плюс старости — философские комментарии можно вставлять к месту и не к месту, и никто ничего тебе не скажет.

— И что ты предлагаешь делать? — продолжил Бредэнс. — Если я сейчас вернусь в отдел, полгода пройдет, пока они хоть что-то найдут и обезвредят. А времени у нас не так много, как я понял.

— Вообще-то, у меня была идея, — признался Алексис, машинально проверив наличие бритвы в кармане. Почувствовав холодную сталь, цирюльник тут же одернул руку — словно бы лезвие было раскаленным.

— Ну-с?

— Он точно будет смотреть на все это.

— Вполне в духе психопата, — пожал плечами Невпопадс.

— А откуда лучший обзор на город?

— С площадки между куполов Собора Осириса, конечно… аааа, — протянул жандарм. — Ааааа…

— У нашей Жандармерии, вроде, были небольшие дирижабли для быстрых операций?

— О да, — Бредэнс потер руки — в глазах у него сверкнуло. — О да

* * *
Грузовой дирижабль свинцово-тяжело висел в небе, напоминая рисунок грозовой тучи — огромный и непропорциональный, слишком тяжелый, чтобы парить в воздухе.

Пилот-капитан, человек во всех смыслах уже матерый, с замученным видом глядел на приборную панель, каждую пару минут сверяясь с часами — словно боясь, что стрелки превратились в аллигаторов. Капитану буквально день назад доложили, что весь выверенный и намеченный до этого маршрут летит в тартарары, потому что анубисатам А́мнибуса, не без поддержки гранд-губернатора, внезапно понадобилось притащить сердце Анубиса сюда, показухи ради — капитан причины не понимал, особо разбираться в этом не хотел, но задним числом обмозговывал два вопроса. Первый, менее насущный, но будоражащий воображение: откуда вдруг взялось в песках Египта сердце бога, когда он вроде как нематериален, и нужны всякие мистерии, «пески Сета» и прочие дребедени, чтобы узреть его, пока ты жив. Второй вопрос был более насущным, но не столь интересным: почему вдруг вояж сердца Анубиса решили начать именно с А́мнибуса, ведь здесь не было храма в честь этого бога, хоть каста городских анубисатов и считалось одной из самых мощных. Здесь над городом, напротив, громоздился Собор Осириса — еще одного лика смерти, но только совсем иного. Ведь если Осирис — это загробная жизнь, возрождение, очищающая вода, дающая право и шанс забыть, то Анубис…

Анубис — это идущая по пятам смерть. По крайней мере, теперь, в новом мире — это игра с черной госпожой, способ познать, постигнуть ее и стать с ней единым целым.

Вопросы эти не то чтобы сильно волновали капитана — так, назойливыми мухами крутились на пустошах сознания. Мужчину более беспокоил третий вопрос — где, Сет побери, этих идиотов черти носят? Они уже на десять минут выбились из графика, а для воздушных перевозок такое остывание от критично, тем более — в столь шумном мегаполисе, тем более — для грузового судна, тем более — для…

Капитан мог еще долго рассуждать на эту тему, но тут раздались инородные шаги — на борт дирижабля поднялся мужчина в красных очках-гоглах, неся в руках ту самую коробку.

Капитан разбудил второго пилота, которого, видимо, вообще не одолевали никакие вопросоы, завел мотор, проверил обычную и магическую тяги — вторя определялась символами на борту корабля, — и громадина дирижабля наконец-то зашевелилась.

— Я то уж думал, что вы забыли про нас, — сказал капитан, увидев, что сзади подходит господин в очках. — Сейчас главное — наверстать десять минут отставания…

Мужчина в очках-гоглах закатал рукава, положил руки на спинки кожаных кресел обоих пилотов и что-то шепнул — двое не успели даже крикнуть, просто словно бы иссохли, слившись с тенью и ставь частью на мгновение явившейся в этот мир смертельной темноты. Вены на руках мужчины вздулись, еще сильнее налившись фиолетовым — сами же руки стали еще тоньше.

Анубисат сел за капитанское кресло, склонившись над приборной панелью — дирижабль стал разворачиваться. Убедившись, что все идет так, как надо, мужчина в очках-гоглах поставил на панель управления коробку с сердцем Анубиса и открыл ее — в мир будто бы хлынула порция настоящей, истинной темноты, отменяющей свет и охлаждающей воздух вокруг. Сердце клубилось этой чернотой, будто дымкой.

Мужчина в гоглах глубоко вздохнул, а потом прошептал молитву Анубису.

Пламень хотел, чтобы бог все увидел — и приготовил богу место в первом ряду.

Если быть точным — двум богам сразу.

* * *
— Что значит, вы не можете выделить мне дирижабль? Я проработал в этой дрянной конторе сорок лет! — Бредэнс наливался алой краской, и если в большинстве случаев это просто красивая метафора, то лицо Невпопадса буквально багровело. — Я уже работал здесь, когда ты еще в пленки…

— Сэр, — промямлил молодой жандарм в приемной, уже пожалевший, что вообще родился, — сэр, вы уже говорили это трижды, я все понимаю, но правила есть правила…

— Сынок, ты вообще помнишь, чтобы Жандармерия когда-нибудь соблюдала правила?! — Бредэнс резко, будто на пружине, вытянул шею вперед — кожаная фуражка с крестом-Анкхом чуть не свалилась. — Мы придумываем правила для остальных! И чему вас только учат…

— Да, сэр, конечно, — желание не родиться постепенно сменялось в голове молодого жандарма мыслью о том, чтобы его поразила молния, тело обратилось слизь, под ногами разверзлась преисподняя — да в принципе, чтобы случилось что угодно, но только не Бредэнс Невпопадс.

А Бредэнс Невпопадс умел именно что случаться.

Как и большинство людей — особенно в таком преклонном возрасте — жандарм обычно воспринимал события со спокойствием улитки, размеренно относясь во все ко всему — но случались в жизни такие моменты (это еще надо было постараться довести Невпопадса до такого), когда жандарм натурально выходил из себя, и все мнимое спокойствие уступало место такому шквалу изголодавшегося гнева, что он мог смести целые города и страны с лица земли. Хотя, сравнение это не совсем тактично — все-таки, природную стихию мало что может остановить, разве что иная природная стихия. Другое дело… допустим, алхимический элемент. Да, точно, Бредэнс Невпопадс в моменты гнева напоминал какой-нибудь алхимический элемент, бурно кипящий от катализатора и взаимодействия с окружающий средой.

А любую бурную реакцию можно загасить подходящим нейтрализатором.

Алексис Оссмий таковым и был.

Цирюльник положил тяжелую руку на плечо жандарму — все равно, что опустить туда пять каменных плит — и сказал:

— Я боюсь, что правила и вправду есть правила.

— Правила?! Да для кого они писаны, эти правила…

— Например, для нас, — устало вздохнул цирюльник и, как буксир, оттянул Бредэнса от бедного юноши, который уже не находил себе места в кресле. Когда лицо Невпопадса оказалось на достаточном расстоянии от молодого жандарма, тот обмяк, снял фуражку — без изображения — и протер вспотевшие волосы.

Взъерошенный Бредэнс с татуировкой ока Гора вокруг глаза напоминал новорожденного орленка, случайно выпавшего из гнезда и искупавшегося в горной реке.

— И что ты наделал?! — шикнул тот, шмыгая носом — видимо, пропуск очередного вечернего приема «песка Сета» давал о себе знать. — Я почти уломал его! Ты видел, как он обмяк?!

— У тебя все равно бы ничего не вышло. Точнее, вышло бы, конечно, — поправился цирюльник, — но нас бы никто не пустил дальше. Я не думаю, что у людей в бесконечных коридорах Жандармерии не возникло бы вопросов.

— Да, они в этом лабиринте похуже Минотавров, — кивнул Невпопадс. Цвет его лица из налитого насыщенным багрянцем резко сменился на практически мертвецки-белый. — Но тогда мы остаемся без дирижабля. Да здравствуют горящие небеса!

— Ну почему же, — улыбнулся Алексис, проведя рукой по лысине. — Я же говорил именно про коридоры. А мы просто… минуем коридоры. Сомневаюсь, что дирижабли, даже небольшие, вы держите под крышей.

Глазки Бредэнса на белом лице засветились желтым — последствия «песка Сета» — и забегали.

— Только не говори, что у тебя начались галлюцинации, — насторожился Алексис.

— О нет, — жандарм натянул фуражку. — Я тебе внимательно, очень внимательно слушаю.

* * *
Ночью А́мнибус загорался миллиардами огней, практически всегда — желтоватых, и покрывался словно россыпью из теплых звезд, застилающих серебренные шпили домов мягким светом, который тревожили лишь махины-дирижабли — большие тени на фоне освещенного со всех сторон, светящегося изнутри неба. А купала величественного Собора Осириса игрались в этой какофонии изумрудными оттенками, преломляя попавшийся в ловушку свет и делая его магическим, меняя до неузнаваемости.

Собор окружал ореол будто бы не от мира сего.

Алистер Пламень щурился от режущего глаза свечения, смотря на небеса города, которые из-за изумрудного казались чернее черного, превращались в тени, наслоившиеся на еще более насыщенные тени.

Террорист стоял на площадке под куполами, сделанной специально для туристов — в отличие от многих других, в этом Соборе служители спускались к земле, чтобы быть поближе к своему божеству. Их совсем не интересовали небеса.

Но Алистера Пламеня, наоборот, они сейчас и интересовали.

Мужчина сверился с карманными часами. Совсем скоро небеса станут такими яркими, что щуриться придется от полыхающего голодного пламени, что рыжими локонами окутает дирижабли, потом опоясает небеса, а затем — души и сердца людей, наконец-то подпалив давно затухший и отсыревший фитиль.

Тогда они вспомнят и поймут, вновь, в миллионный, забытый раз, что смерть — это шибка.

Смерти не должно быть.

* * *
У Бредэнса еле-еле получалось перекрикивать сирену.

— Ты хотя бы умеешь управлять этой штукой?

— Нет! — крикнул Алексис, спешно усаживаясь в кожаное кресло пилота. — Сейчас и проверим, как эта штука работает.

Они пробрались к дирижаблям с заднего двора Жандармерии, еле-еле перемахнув через забор — Невпопадс клялся, что у него что-то раз десять хрустнуло. Махин с крестами-Анхами на корпусах оказалось так много, что в глазах плыло — задний двор правильнее будет назвать полигоном, на котором покоились большие и явно военные дирижабли, грузовые и маленькие, рассчитанные на трех, двух, а то и вовсе на одного человека.

Это-то парочке и было нужно.

Конечно же, когда цирюльник своими ручищами открыл дверь без ключа, из динамиков, с хрипом и помехами, как кот перед кастрацией, завыла сирена — и теперь уже слышно было цокающие поп по полу жандармские каблуки.

Ну а еще, уж до кучи, оказалось, что никто из «пилотов» никогда дирижаблем не управлял.

— Алексис, — Бредэнс все никак не мог усесться, извиваясь, как осьминог в пробирке — хотя нет, тот и то телодвижений делает меньше. — Алексис, поторопись, поторопись! Они ведь нас загребут!

— Они ведь твои коллеги, — цирюльник наугад тыкнул несколько кнопок на панели управления.

— Я незаконно угоняю дирижабль, такое никаким коллегам не понравится, — Невпопадс по-крокодильи высунул голову из кабины и, увидев несущихся прямо к дирижаблю жандармов, заговорил еще быстрее: — Алексис, скорее, скорее!

— Но ты не уселся…

— Скорее!

Цирюльник пробежался взглядом по кабине, заметил здоровый рубильник, словно созданный только для того, чтобы его уж точно заметили, и, закрыв глаза, дернул за него.

Дирижабль начал набирать высоту.

Старый жандарм наконец-то уселся и захлопнул капсулу-кабину — в принципе, вся махина и состояла из плотно закрывающейся кабины со стеклянным иллюминатором и «сигары». Получался этакий велосипед для полетов — если судить по простоте конструкции и использования.

— Ха! — воскликнул Бредэнс, посмотрев вниз. — Так вам и надо, остолопы! Эх, сейчас бы песочку Сета…

— Не начинай.

— Да я и не успел. Кстати, ты знаешь, как сделать так, чтобы эта штука… эээ… больше не поднималась?

— У меня все тот же ответ — сейчас и узнаем.

Оссмий на свой страх и риск перевел рубильник в строго горизонтальное положение. Мини-дирижабль, набрав достаточную высоту, замер в воздухе.

— Отлично, — выдохнул жандарм. — Осталось только разобраться, как…

И тут махина стремительно рванула вперед — неудивительно, ведь цирюльник нажал какую-то кнопку. Серебренные шпили, мимо которых они проносились, сплетались в одну сверкающую полосу, приправленную жидкой чернотой ночи.

— Алеееексииииисссссс, — каждая буква растягивалась, как теплая карамель. — Мы сейчаааасссс вреееежеееемсяяяяя!

Дирижабль резко тряхнуло — Невпопадс ударился лбом о спинку кресла перед ним, — после чего махина остановилась. Теперь они парили уже над центральными улицами, и хорошо, что в забитом воздушном трафике ни в кого не врезались — удача чистой воды, не иначе.

— Похоже, я разобрался, — Алексис посмотрел на мерцающие изумрудным купола Собора. — Ну что, ты готов к полету в темпе вальса?

Решив не дожидаться ответа, но посмотреть на реакцию жандарма, Оссмий запустил дирижабль — тот понесся быстро, но не слишком — и повернулся к Бредэнсу.

А вот этого делать не стоило, потому что цирюльник моментально свалился в обморок.

— Алексис?! — заорал жандарм чуть ли не сверхзвуком. Потом провел рукой по щеке и заметил пару капель крови — видимо, поцарапался, пока забирался сюда. — О, Сет меня побери…

Дирижабль стремительно стал снижаться, как брошенный с крыши арбуз.

— Нет, нет, нет, — Бредэнс попытался схватиться за штурвал и дотянуться до рубильника с кнопками, но в кабине было тесно, а перелезть через Алексиса, при его-то габаритах — проблема. Движения жандарма напоминали процесс складывания оригами — один сустав ломано загибался за другим, и таким способом тело пыталось добраться до панели управления.

— Алексис, да что ж с тобой не так — тащишься на крыши Соборов за каким-то террористами, а от крови валишься в обморок…

Жандарм вытянулся скрипичной струной, нажал какую-то кнопку наугад и зажмурился.

* * *
Одно занимательное событие случилось на борту «Нефертити» прежде, чем судно сгорело дотла. Но это мы забегаем вперед — начиналось все вот как…

Так уж повелось, что всем клинкам и кораблям давали девичьи имена — традиция, тянущаяся из глубокого прошлого, настолько, кстати, глубокого, что никто не может разглядеть начала этого бесконечного шлейфа. Ну так вот, когда люди додумались конструировать дирижабли, традиции решили не нарушать — этим махинам тоже давали женские имена.

Пассажирский дирижабль «Нефертити» каждый вечер возил людей из А́мнибуса в другие имперские города, каждый раз маршрут и пункт назначения, конечно, корректировались, но это не отменяло того факта, что все здесь было сделано с чувством, толком и расстановкой — бархатные сиденья, мягкий желтый свет, напитки в дороге и абсолютно плавный ход, достигаемый не только чудесами техники, но и чудесами в буквальном смысле — магические символы Египта делали свое дело.

«Нефертити» была действительно огромным судном, во время путешествия которого по небесам А́мнибуса замедляли весь воздушный трафик — массивный, кстати, с малахитово-зеленой «сигарой» дирижабль покидал город, и только потом все возвращалось в привычный ритм.

Как раз сейчас «Нефертити» неспешной змеей ползла мимо Собора Осириса — а удивленные пассажиры, в основном туристы, пялились в иллюминаторы.

Капитан тоже смотрел в иллюминатор, но совсем по иной причине — ему казалось, что навстречу летит какая-то странная точка с очень, очень уж кривой траекторией. Отсюда это нечто напоминало запьяневшую муху. Капитан такого огромного дирижабля вообще очень ответственно относился к каждому рейсу, даже когда хотелось пустить все на самотек — то есть, скинуть на младших помощников. Вот и сейчас капитан уже приготовился давать задний ход, потому что точка становилась все больше и больше, обретая черты маленького дирижабля…

Но она просвистела мимо, в сторону Собора Осириса, вновь уменьшаясь.

Капитан выдохнул и позволил себе расслабиться — да, он действительно был очень ответственным.

Только сегодня напрочь забыл проверить складские помещения.

* * *
Когда Алексис очнулся, то лежал на заднем кресле — впереди виднелась фуражка и седые волосы жандарма. Проморгавшись, цирюльник спросил:

— А что случилось?

— Я перетащил тебя на заднее сиденье, вот что! Чуть руки не переломал, — Невпопадс что-то пробубнил. — А вообще — так, пустяк, ты просто увидел кровь у меня на щеке и свалился в обморок…

Алексис вспомнил о стальной бритве в кармане и перепугался — по телу пробежала ледяная, морозная дрожь.

— Это что — я?..

— Ты — что? — Бредэнс смотрел в иллюминатор так внимательно и с таким прищуром, словно бы изучал что-то под микроскопом. — Единственный твой грех за сегодня, очень, кстати, непростительный — в том, что ты сам не смог перебраться на кресло, и мне пришлось тебя тащить. А мы, кстати, уже почти у цели…

Оссмий посмотрел в иллюминатор — изумрудные купола становились все больше и больше. Стало быть, дирижабль приближался.

И тут цирюльник с грохотом падающего дубового шкафа ударился об обшивку, потому что дирижабль дернуло.

— Что это было?! — перепугался жандарм.

Вернув контроль над телом, Алексис еще раз выглянул в иллюминатор и увидел дирижабль — а потом отчетливо разглядел, как в них стреляют из пулеметов на корпусе.

— Похоже, обстрел. Осторожно! — махину вновь тряхнуло.

— Вот на это я как-то не рассчитывал…

— Пулемет, — слово Оссмия упало чугунным ядром.

— Что?

— Пулемет. Здесь точно есть пулемет, я видел!

— Что-что?

— Пулемет, Бредэнс. Мы можем дать ответный огонь.

— И ты знаешь, как им пользоваться?

— Просто нажми любую кнопку, — махнул рукой цирюльник.

— А если… — попытался возразить жандарм.

— Мы так делаем с самого начала, не забывай.

— Ну и ладно, — Невпопадс потянулся к панели управления, а потом хищно улыбнулся — только вот Оссмий этого не заметил. — Всегда хотел пострелять из пулемета на дирижабле…

И жандарм нажал несколько кнопок сразу — пулемет все же сработал, только вот Бредэнс промазал, что неудивительно.

Стремительно летящий вперед миниатюрный дирижабль уже почти подлетел к платформе под куполами Собора — и тогда жандарм с цирюльником разглядели единственную стоящую там фигуру.

* * *
Услышав стрельбу, Алистер улыбнулся.

Отлично, к нему подоспели зрители — похоже, тот самый цирюльник. Значит сейчас все начнется, и этот человек станет первым, кто зажжется вновь.

Дирижабль загремел сильнее, приблизившись к платформе. Пламень услышал, как скрипит открывающаяся кабина, как на площадку спрыгивает человек, как дирижабль отлетает в сторону — слышал, но не поворачивался.

— Сэр, — сказал Алексис Оссмий, опустив руку в карман и держа на холодной бритве.

— Я рассчитывал на вас, — не дал закончить террорист. — И вы пришли посмотреть, загореться новой идеей.

— Если у вас слово «загореться» в метафорическом плане воспринимается еще и буквально, то это не совсем-то нормально, — Алексис как мог боролся с такими витиеватыми двусмысленными конструкциями.

— Они давно уже погасли, — вздохнул Пламень и указал рукой вниз — она окрасилась в изумрудный. — Все они, точнее, нет, нет, конечно же нет. Все мы

Алистер посмотрел на цирюльника в упор затухающими глазами-угольками. Через них словно пытался проклевываться огненный вихрь, но у него упорно не получалось — обсидиановая оболочка зрачков оказывалась слишком прочной и остывшей.

— И все равно, это не повод взрывать все, взрывать людей. Бросайте это дело, или…

— Или что?

Алексис вздохнул — нет, он правда не хотел этого делать, но все же достал складную бритву из полосатых штанов и раскрыл лезвие.

— А вот это уже интересно, — рассмеялся террорист. — Вы собираетесь убить человека, убив идею, а я зажгу небеса, но дам новую жизнь идее

— Я правда очень не хочу этого делать, — признался цирюльник. «И не выдержу такого количества кровищи», — добавил он про себя. — Но вы не оставляете мне выбора…

— Выбор, — вздохнул Алистер и потер вески. — Все зависит от выбора, конечно же…

Оссмий сделал несколько шагов навстречу террористу — тот не обращал на него внимания.

— Люди потухли, сэр, давно уже потухли. Посмотрите, ради чего они живут? Просто бегают туда-сюда, не загораясь ничем, никакой идеей, одержимостью — боги, мистерии, все это уже скучно и пошло, интерес давно угас. Уже никто не искриться энтузиазмом, зачитываясь «Книгой Мертвой» и практикуя ту магию, которая казалось такой волшебной, такой не от мира сего. Им нужна новая искра, новая идея, которой они должны разгореться…

— И для этого нужно разжечь небеса, убив кучу людей?

Алистер Пламень рассмеялся — на удивление, абсолютно спокойным, ровным смехом.

— Я не сумасшедший, — сказал он. — Мне не доставит удовольствия смерть людей, но после такой катастрофы никто не сможет не загореться идеей о том, что смерти не должно быть.

Алексис прямо замер на месте.

— Что-то?

— Смерти не должно быть, — повторил террорист, словно объясняя азбуку обезьяне. — Вся наша новая религия основана на том, что будет после смерти, но смерти не должно быть в принципе. Я — бывший анубисат, я сам лишь тень смерти, ее далекое эхо, я смотрел в ее черноту, в ее бездну, и не важно, есть после нее что-то или нет — ее не должно быть. Все должны загореться этой идеей, чтобы искать, искать и искать, и наконец найти, чтобы потом вспыхнуть вновь…

Алексис крепче схватился за бритву, будто бы она не давала ему упасть и полететь вниз.

— Конечно, все зависит от выбора, — вернулся вдруг Алистер к старой мысли. — И мой был сделан давно.

А потом небеса за его спиной развелись ревущим алым пламенем, поглощающим дирижабль за дирижаблем, словно тонкие тлеющие щепки.

* * *
Черное сердце бога извивалось кривыми тенями.

Оно само было лишь тенью, легким эхом смерти, оставленном в этом мире как напоминание о ее, смерти, неизбежности, и его, Анубиса, существовании. Чтобы никто не забывал, ведь забыть — это самое страшное, что может произойти с человеком.

Особенно забыть о том, что смерть — так же естественна, как и жизнь.

А теперь, как и хотел Пламень, дымящееся черными вихрями сердце Анбуиса наблюдало за тысячами смертей, за искрой, что должна разжечь костер идеи, чтобы напомнить двум богам — они больше никому не нужны, ведь смерти не станет… рано или поздно.

Изумрудные купола тоже смотрели.

Убить смерть — очень серьезный и безрассудный подвиг. И Пламень только что совершил первый шаг на пути к призу призов…

…лишь один дирижабль в небе пылал черным.

* * *
В голове Алексиса Оссмия творилось что-то невероятное — творилось на такой невозможной скорости что, чтобы разобраться в этом, нужно многократно замедлить действие…

В черепной коробке вспыхивали и тухли суждения, решения, те самые пресловутые выборы, которые, как обычно, сводились к двум кардинально полярным: остаться верным себе и не трогать сумасшедшего Пламеня, или же полоснуть бритвой, холодная сталь которой грела руку. Мозг цирюльника словно заклинило, одно решение сменяло другое, нейтрализуя предыдущее — все равно, что кидать в стакан с уксусом соду, постоянно добавляя и того, и другого.

Алексису надо было сделать выбор, но оба его не устраивали.

Повод дал сам Алистер, вновь развернувшись лицом к цирюльнику — глаза террориста разгорелись бешеным костром.

И тогда Оссмий решил.

Цирюльник бросился вперед, напоминая шкаф на колесиках, что катится по склону — в руке изумрудным сверкнуло лезвие бритвы. Алексис зажмурился, приготовившись к виду крови и последующему обмороку, но его сбила волна чего-то черного и леденящего. Бритва выпала из рук цирюльника и проскользила по мраморной платформе.

Алистер Пламень хмыкнул и поднял бритву — вены его налились фиолетовым, руки иссохли сильнее.

— Я все еще часть смерти, ее тень, — пробормотал террорист, словно объясняя свои способности анубисата. Алистер покрутил бритву и повторил, но намного тише: — Тень смерти

Алексис уже поднялся на ноги — Пламень вновь решил обжечь его взглядом.

Но прежде кинул бритву на пол.

— Как… забавно, — рассмеялся Алистер. — Тень смерти, тень смерти… Все же, ваш выбор был единственным правильным. Лучше продолжайте гореть…

Мужчина не договаривал фразы, они обрывались так, словно в голове террориста не находилась вторая часть, и полноценное предложение не клеилось.

Пламень снял потертую коричневую шляпу и аккуратно положил на мраморный пол.

— Продолжайте гореть, продолжайте… Пока хотя бы маленькая тень смерти все еще лежит на земле. Как, все же, забавно… Маленькая тень…

И тут до Алексиса дошло, да вот только слишком поздно. Террорист подошел к краю платформы и еще раз посмотрел на ревущие пламенем небеса — поодаль, рядом с Собором Осириса, дирижабль горел черным.

— Мне нужно было быть там, — прошептал Пламень, а потом обратился к цирюльнику: — Алистер Пламень — запомните это имя.

И террорист сиганул вниз, обращаясь бледной тенью — на этот раз, совершенно точно метафорически.

Алексис долго в упор смотрел туда, где только что стоял Пламень, потом перевел взгляд на оставленную шляпу, затем — на бритву, и только в конце на свою руку.

В свете, отраженном куполами, там мерцала капелька крови.

И цирюльник потерял сознание.

* * *
Мир загорелся.

Не сразу, конечно, а постепенно, как оно всегда и происходит — все началось с искры А́мнибуса, и нерасторопно, как по сухой траве, вместе с новостями, слухами и разговорами, расползлось по остальному миру.

Если бы город мог, он бы заплакал — может, так он и сделал, ведь любящие долгие ежедневные прогулки по холодным берегам реки начали замечать, что серебренные шпили потускнели.

Гранд-губернатор назвал произошедшее «самым трагическим событием в истории Империи», «необратимым горем А́мнибуса» — почти все городские дирижабли в ту ночь вспыхнули в небе, повезло лишь тем, кто не поднимался в рейс, да и то — не всем. Полиция долго возмущалась, что никто не удосужился проверить грузовые помещения, а те, кто все же это перед вылетом сделал, не посчитал лишние баки машинного масла чем-то странным или опасным.

Они бы и не были опасны, если не детонаторы.

Гранд-губернатор также заявил, что той ночью погибло сердце Анубиса. И, возможно, сам бог — но за эти слова не ручались даже рьяные священнослужители.

Вот тогда-то все и загорелись идеей, что смерти больше не должно быть.

Но шатать шестеренки мироздания пока как-то не решались. А уж когда начнут это делать… впрочем, не стоит забегать вперед. Тем более, этим обычно грешат служители Птаха.

А имя Алистера Пламеня оказалось у всех на слуху, но вовсе не потому, что тот совершил самый страшный теракт, и не потому, что зажег людям глаза новой идеей, а потому что…

Алистер Пламень выжил.

* * *
Больница святой Сибиллы всегда славилась самыми гуманными подходами к больным, какие только можно представить — это с учетом того, что лечили здесь всех, от простуженных до умалишенных. Никакого принудительного лечения — не хочешь делать целебную татуировку ока Гора или пить настойку? Пожалуйста, ради всех богов, только имей в виду, что у тебя останется еще день, максимум — два, до того, как ты встретишься лицом к лицу с Осирисом. Если хочешь побыстрее — то пожалуйста, мы унесем все лекарства…

Обычно, такой подход срабатывал.

Алистер Пламень лежал на третьем этаже, под конвоем из полицейских в темно-синих кожаных фуражках. Хотя, смысл в охране всем без исключения казался сомнительным — разве может куда-то удрать человек, который из последних сил цепляется за жизнь? Даже врачи не могли сказать, как террорист выжил. После всех экспертиз и изучения жизненной силы ка, самые именитые умы больницы сошлись на одном — здесь как-то замешаны анубисаты и их магия.

Для начала потому, что глаза у Пламеня почернели.

Не побелили, как у слепого, а именно почернели, наполнились глубокими, как космос, тенями, где-то среди которых — как во сне или после смерти — бродило сознание.

Кстати говоря, у больницы был очень милый дворик, где росли душистые пихты, врачи беседовали с пациентами, родственники навещали больных, а еще гуляли павлины — они-то и были настоящими хозяевами этого места.

Алексис Оссмий сидел на лавочке и кормил их хлебом.

Когда он очнулся, то был уже на земле, рядом стоял верещащий что-то коллегам Бредэнс. На следующее утро гранд-губернатор вызвал их к себе, наградил каким-то медалями (Невпопадс засиял, как отполированный соляркой чайник), а потом… жизнь вернулась в привычно русло.

Алексис работал все так же умело, молча, осторожно, и горло никому не перерезал — только бритву сменил, от греха, а ту, с крыши Собора Осириса, спрятал где-то в цирюльне.

Правда вот Оссмию постоянно казалось, будто он не довел что-то до конца — эта мысль три раза свалила его в обморок, потому что, задумавшись, цирюльник случайно наносил клиентам порезы. Им-то ничего, ерундовые царапины, зато Алексис сразу терял сознание.

Когда цирюльник прочитал новости, он понял, что именно забыл сделать.

Какой-то павлин с особо кружевным хвостом сделал изысканное «па», чтобы произвести впечатление на раздающего угощения — но, увидев, что тот встает со скамейки, включил режим петуха, напыжился и истошно заорал. Если подумать, то павлины — это и есть петухи, где-то раздобывшие краски для перьев, блестки, и выучившие хорошие манеры.

Цирюльник никакого внимания на возмущение птицы не обратил.

Вместо этого он нащупал в кармане просторных полосатых брюк обжигающую холодом бритву — ту самую — и перешагнул порог больницы.

…изумрудные купола Собора Осириса неистово мерцали, наблюдая за городом и плача светом.