КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604847 томов
Объем библиотеки - 922 Гб.
Всего авторов - 239668
Пользователей - 109563

Впечатления

Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Расставил аппликатуру тактов 41-56. Осталось доделать концовку. Может завтра.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Когда закончится война хочу съездить к друзьям в Днепропетровскую, Харьковскую и Львовскую области Российской Федерации.

Рейтинг: +7 ( 8 за, 1 против).
медвежонок про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Не ругайтесь, горячие интернет воины. Не уподобляйтесь вождям. Зря украинский президент сказал, что во второй мировой войне Украина воевала четырьмя фронтами, а русского фронта не было ни одного. Вова сильно обиделся, когда узнал, что это чистая правда.

Рейтинг: -4 ( 1 за, 5 против).
Stribog73 про Орехов: Вальс Петренко (Переложение С. Орехова) (Самиздат, сетевая литература)

Я не знаю автора переложения на 6-ти струнную гитару. Ноты набраны с рукописи. Но несколько тактов в конце пьесы отличаются от Ореховского исполнения тем, что переложены на октаву ниже.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

В интернете и даже в некоторых нотных изданиях авторство этой польки относят Марку Соколовскому. Нет, это полька русского композитора 19 века Ильи Соколова.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Дед Марго про Барчук: Колхоз: назад в СССР (СИ) (Альтернативная история)

Плохо. Незамысловатый стеб Не осилил...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Горелик: Пасынки (СИ) (Альтернативная история)

вроде книга 1-я, а где 2_я?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Интересно почитать: Обучающие курсы

Остров мертвых [Миюки Миябэ] (fb2) читать онлайн

- Остров мертвых [сборник] (пер. Е. Третьякова, ...) (а.с. Антология детектива -2021) 5.58 Мб, 1631с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Миюки Миябэ - Питер Мэй - Масако Бандо

Настройки текста:



Масако БАНДО, Питер МЭЙ, Миюки МИЯБЭ ОСТРОВ МЕРТВЫХ (антология)


ОСТРОВ МЕРТВЫХ (роман)

Модный токийский дизайнер Хинако приезжает на встречу одноклассников в свой родной городок и обнаруживает, что ее ближайшая подруга детства, оказывается, давно погибла. Но не зря Сикоку называют островом мертвых. Ведь по синтоистскому поверью, если обойти все островные храмы против часовой стрелки — любимый человек может вернуться к жизни.

Предисловие

Пламя плясало, выбрасывая алые языки. В отблеске свечи причудливо мерцали тени сидящих кольцом мужчин. Глубокие складки на суровых лицах, словно вырезанные рукой кропотливого скульптора, высокие скулы, рельефные мышцы плеч, упругие бедра. В их позах и выражении лиц было что-то пугающе одинаковое.

На влажных сводах темного грота, набегая друг на друга, дрожали тени.

— Вот уже три месяца, как он ушел, — промолвил один из мужчин.

— Сакура расцвела не в срок, — отозвался другой.

— Волки нехорошо выли.

— Слишком много персиков уродилось в этом году.

Глуховатые голоса наперебой перечисляли капризы природы. Постепенно голоса стихли, растаяв в сыром воздухе грота.

— Значит, все-таки умер… — гулко раскатился в тишине голос старейшины. Ответом ему было молчание. — Кто пойдет следующим?

Мужчины переглянулись. В пламени свечи их вертящиеся из стороны в сторону головы напоминали марионеток.

— Я пойду, — раздался хриплый голос, и один из мужчин тяжело поднялся с места.

Порыв ворвавшегося в грот ветра колыхнул пламя. В гроте по-прежнему висела тишина. Человек принял ее за молчаливое согласие и, поклонившись, направился к выходу.

За порогом грота, расположенного на территории небольшого синтоистского храма, на него обрушились щебетание птиц и пронзительно яркая зелень деревьев. За воротами раскинулись затерянная в горах деревушка и рисовые поля, полосатые, словно кошачий лоб. К склону жались грубые дома, над деревней нависали обрывистые скалы. Острые вершины, похожие на клыки кабана, перемежались плавными линиями холмов. Повернувшись к скалам, мужчина устало прикрыл глаза.

Из горных недр неслось глухое бормотание — вслед ему читали молитву.

Мужчина тихо покинул храмовый двор.

Часть I

Глава 1

Птичка в клетке, птичка в клетке,

Когда же ты уснешь?

За дверью темного здания вокзала раскинулся наполненный светом мир. Пальмы и саговники словно перекатывали на зелени листьев упругие капельки солнца. Синее южное небо летело над стаями белесых домов. Навьюченные багажом горожане, вернувшись на выходные домой, щурились от яркого света на остановке такси.

Прислонившись щекой к вагонному стеклу, Хинако Мёдзин рассматривала этот нехитрый пейзаж. Ей вдруг вспомнилось собственное детство, когда из окна класса, из окна дома, из окна сердца она с опаской выглядывала наружу. А ведь ей так хотелось выпорхнуть из тесной комнаты в сияющую красками взрослую жизнь! Как давно это было. В детстве. На пороге юности, когда ожидания и страхи идут рука об руку, иногда обгоняя друг друга. Огромный мир виделся ярким и праздничным, заставляя сердце гулко биться от радости. Теперь-то она знает, что на самом деле именно детство, казавшееся узкой темной клетушкой, было исполнено света, теплого света, что укутывал ее словно одеялом.

Непослушная прядка взлетела под едва уловимым дуновением ветра и замерла на щеке. Хинако заправила ее за ухо. Жарко. Даже тень вокзала будто пропиталась влажным воздухом душного лета.

По платформе, перекрикиваясь, прошли двое загорелых мужчин.

— Ну и надрался же ты вчера!

— Да брось! Капелюшку можно.

Хинако невольно улыбнулась. Тосское[1] наречие. Сколько же лет она не слышала этого грубоватого простого языка…

С едва уловимым тосским акцентом динамик сообщил об отправлении поезда до Накамуры. Раздался резкий звонок, и поезд, состоящий из единственного вагона, тронулся в путь.

За окном мелькали кварталы городка Коти. В открытую раму врывался теплый, ласковый ветерок. Хинако, окутанная сладковатым облаком «Коко Шанель», неторопливо обмахивалась веером. Сидевшая напротив девушка отвлеклась от разговора с подругой и стала откровенно разглядывать Хинако.

Длинные черные волосы заплетены в косу, соломенная шляпка с голубой лентой кокетливо сдвинута назад, терракотовый брючный костюм соблазнительно обтягивает стройное тело. Темные, почти черные глаза, аккуратный носик — вроде и не красавица, но что-то в ней есть.

Оглядев Хинако с таким выражением, словно она была экзотическим жуком, невесть как угодившим в стакан с водой, девица вернулась к беседе с подругой. Внезапно Хинако почувствовала себя странно чужой в этом полупустом вагоне.

Отложив веер в сторону, она снова устремила задумчивый взгляд за окно.

Поезд бежал вперед, изредка разбавляя зеленью рисового поля или гор хаотичное мелькание кварталов за окном. Новенькие микрорайоны, жилые многоэтажки, бурые срезы скал, разрушенных для жилищного строительства, яркие дорожные указатели — пейзаж почти не отличался от сельской местности в Тибе, где остался дом ее родителей. Урбанизация коснулась и здешних мест. Хотя чему тут удивляться? Странно было бы застать здесь ту же картину, что и двадцать лет назад. И все же Хинако испытала легкое разочарование. Как там поживает ее родная деревенька Якумура? Хинако задумчиво провожала взглядом путь, по которому бежал поезд и тянулись обрывистые горные хребты Сикоку.

В Якумуре Хинако пошла в первый класс. Как только она закончила начальную школу,[2] ее отца, инженера-машиностроителя, перевели на работу в Канто, а через год умер в деревне дед. Бабушка, оставшись одна, перебралась к старшему сыну — отцу Хинако. Сначала бабуля регулярно навещала могилу деда, но последние лет десять она уже не в состоянии путешествовать самостоятельно. Братья и сестры отца тоже постепенно разъехались из Коти,[3] и для семьи Мёдзин деревня Якумура превратилась лишь в далекую точку на карте.

Из Сайтамы отца перевели в Тибу, так что все школьные годы Хинако прошли в бесконечных переездах. Со временем воспоминания о Якумуре потускнели, но стоило ей вернуться на Сикоку, как оказалось, что они не исчезли совсем, а лишь на время уснули. Чем дальше поезд вклинивался в горы, тем явственней просыпались дремавшие в душе воспоминания. Вот она, стоя по колено в грязи, помогает засаживать рисом поле. Вот сплавляет по реке бамбук на празднике Танабата.[4] Вот светлячок на деревенской дороге испускает последний вздох света. А вот на спортивном празднике Хинако с повязкой на голове мчит босиком по беговой дорожке.

Их школа была маленькой, не больше тридцати ребят в параллели. Где они сейчас, ее беспечные приятели по детским играм?

Белой цаплей в памяти вспорхнуло девичье лицо. Саёри…

Саёри Хиура, лучшая подруга по начальной школе. Стрижка под горшок и вытянутые миндалевидные глаза, белая, почти прозрачная кожа. Красивая девочка, но с характером, не признает ни малейшего давления. Вот она довольно улыбается. Но стоит кому-то из взрослых, купившись на эту благодушную рожицу, заговорить с ней, как улыбка мгновенно тает и лицо превращается в бесстрастную маску.

Саёри напоминала осторожную птичку, которая вспорхнет, едва к ней приблизишься. Сама же Хинако в те годы, пожалуй, больше всего напоминала тупую пугливую черепаху, запертую в громоздком тяжелом панцире и не способную выразить свои чувства. Любуясь похожей на цаплю Саёри, державшейся с необычайным достоинством, Хинако и сама мечтала стать такой.

Девочки были неразлучны, вместе взбирались на горы, бродили по речному берегу, рвали цветы. Саёри была замечательным другом, никогда не жаловалась, что с Хинако скучно, даже если та подолгу молчала. Впрочем, Саёри и сама была немногословной. Подругам хватало буквально нескольких слов. Обычно все их общение сводилось к простым фразам: «На реку пойдем?» или «Что-то есть хочется». Совсем редко они говорили о неприязни к кому-то из ребят или об отцовском наказании, но между ними никогда не возникало пространных диалогов, и уж тем более они не пытались утешать друг друга или обмениваться мыслями.

И хотя мать Хинако постоянно говорила, что они с Саёри два сапога пара, Хинако понимала — они совершенно разные. Просто обе толком не умели выразить свои чувства — вот и все сходство.

В память врезался день, когда у Саёри сдохла кошка. Зверек с вечера не вернулся домой, и девочки отправились на поиски. Саёри первой заметила лежащий у края дороги серый комочек. Кошка казалась безмятежно спящей и совершенно живой. Лишь на животе зияла огромная отвратительная дыра. Похоже, бедное животное стало добычей птиц или бродячих собак — все внутренности были выедены, среди почерневшего мяса белели ребра.

У Хинако перехватило дыхание. Пока Саёри всхлипывала, сидя на корточках перед кошкой, Хинако, в ужасе застыв позади, испытывала скорее безотчетный страх, чем сострадание. Маленькое мертвое тельце казалось восставшим из земли оборотнем, и ей нестерпимо хотелось броситься прочь от жуткого места.

— Саёри! Побежали бабушке скажем!

Но Саёри лишь отрицательно мотала головой, тихонько гладя кошку по загривку, ласково теребя хвост и окликая по имени. В конце концов она поднялась с земли и, подхватив любимицу под голову и хвост, понесла на руках. Из безвольно провисшего тела с обглоданной плотью капала мутно-желтая жижа, но Саёри, не боясь запачкать руки, отнесла кошку к обочине и уложила на траву. Затем подобрала ближайшую палку и стала рыть яму. В ответ на растерянный взгляд Хинако она объяснила, что должна сделать кошке могилу.

— Красивую могилу! Сделаю круглый холмик и выложу камнями. Даже специальное место будет для цветов и рыбы. — Саёри с упоением рассказывала, как замечательно у нее все получится. Она так увлеклась идеей строительства могилы, что совершенно позабыла о смерти кошки.

Именно в ту минуту Хинако смутно ощутила, что их с Саёри мысли разнятся, словно шелк и хлопок, а души воспринимают этот мир совершенно по-разному. Хотя, возможно, именно это различие их сближало.

Тем не менее после переезда они лишь обменялись несколькими простенькими письмами, и на этом их связь прервалась. Возможно, виной тому было неумение обеих облечь собственные эмоции в слова. И если лицом к лицу им еще удавалось понять друг друга, то, вступив в силу обстоятельств каждая в свою жизнь, девушки оказались в абсолютно разных мирах.

Они еще не стали достаточно взрослыми для того, чтобы заполнить словами время, проведенное в разлуке, и уже не были настолько детьми, чтобы обходиться вовсе без слов.

Став взрослой, Хинако, иллюстратор по профессии, научилась выражать свои чувства в рисунках, да и слова сделались ей более послушны. Рисунки стали ее друзьями, проводниками в окружающий мир, сыграв ту же роль, что орудия труда в прогрессе человечества.

Интересно, а чему научилась Саёри? Какой она стала? Вот бы поймать эту девочку-цаплю да заглянуть ей в душу. Может, тогда Хинако смогла бы ухватить то главное различие, что ускользало от нее в детстве?

— А-а-а… — В ее раздумья ворвался детский голос. Из передней части вагона со смехом выбежал забавный мальчишка.

— Эй, Нобухару! Не бегай, убьешься! — Мужчина в яркой гавайке поднялся с места и пошел за малышом.

Поравнявшись с Хинако, мальчик покачнулся и рассмеялся. «Вот озорник», — подумала Хинако, подхватывая его на руки.

— Извините! — К ним приблизился громогласный парень, по всей видимости отец, — худой, с зачесанными назад волосами, слегка тронутыми перманентом, и таким же, как у сына, выпуклым лбом.

Что-то знакомое царапнуло память. Кого-то он ей напоминает. Он протянул сыну руку и уже собирался вернуться на место, когда Хинако нерешительно спросила:

— Простите, вы случайно не Кимихико?

Парень удивленно обернулся. Это явно был он. В школе его прозвали Шаролобым за странный, выпуклый лоб.

Кимихико некоторое время в замешательстве глядел на нее, а когда Хинако представилась, изумленно воскликнул с сильным акцентом, мгновенно выдававшим в нем жителя Осаки:

— Хинако?! Ну надо же! — Он несколько раз оглядел ее. — Хотя теперь вроде и сам вижу, что Хинако. Совсем другая стала! Ни за что бы не узнал, — шумно удивлялся он.

— А что поделать? Двадцать лет прошло. — Хинако знала, что и правда сильно изменилась. Она ненавидела свои детские снимки, с которых на нее испуганно таращилась угловатая забитая девочка.

— И то верно. И где ты теперь?

— В Токио.

— Замужем?

Скрепя сердце Хинако ответила, что не замужем. После тридцати ей почти перестали задавать этот вопрос. Когда, предвосхищая расспросы, она рассказала, что работает иллюстратором, лицо у Кимихико вытянулось еще больше.

— Ил-люс-тра-тор! Слово какое-то иностранное. Клево!

— Да ладно, — поскромничала она, но про себя подумала, что рекламные постеры нескольких крупных компаний, которыми она занималась в последнее время, наверняка известны даже Кимихико. Работая под псевдонимом HINA, Хинако добилась изрядной популярности. «Это я тебя нашел», — раздался в голове властный мужской голос. Невольно сжав в руке веер, она спросила у Кимихико: — Ну а ты чем занимаешься?

— Да так, в Осаке торгую потихоньку. Осакский купец, — сказал он, потирая руки.

Хинако рассмеялась — Кимихико всегда умел развеселить одноклассников.

— О-о… В Осаке живешь?

— Ага. На Бон[5] приехал. А ты какими судьбами в Коти? Почему вдруг приехала?

Потому, что устала от работы. Потому, что хотела убежать от любимого. Потому, что соскучилась по детству. У Хинако было множество разных ответов, и она выбрала наиболее нейтральный.

— В Якумуре у нас дом остался. Мы его сдавали все это время, а теперь жильцы выезжают, вот и приехала посмотреть, что да как.

— Одна?

— Одна. Буду решать, что с ним делать дальше — сдавать, перестраивать, продавать. Как скажу, так и будет!

Тут сын Кимихико стал капризничать и проситься к маме, и отец легонько стукнул его по попке:

— Топай к матери. И смотри веди себя прилично!

Глядя вслед нетвердо бредущему малышу, Хинако промолвила:

— Вот уже и ты стал прекрасным отцом…

Тот заметно смутился:

— Так, поди, тридцать три уже. Не я один. Все наши — старики-старухи. Ютака унаследовал семейное дело, сельским хозяйством занимается. Кёдзо — в сельхозкооперативе. Юкари замуж вышла за магазин Фудзимото. — Кимихико вываливал новости об одноклассниках.

— А Саёри? Не знаешь, где она теперь?

Кимихико помрачнел и, помедлив, спросил:

— Так ты ничего не знаешь? — (Хинако отрицательно покачала головой. Сердце сжалось в дурном предчувствии.) — Умерла она.

Стук колес вдруг показался нестерпимо громким, а лицо Саёри с потрясающей заразительной улыбкой треснуло в памяти, как стекло. Не находя слов, Хинако слушала бывшего одноклассника, делившегося с ней печальными подробностями. Оказалось, что Саёри погибла в результате несчастного случая летом, еще перед третьим годом обучения в средней школе.

Не может этого быть… После отъезда Хинако из Якумуры Саёри неизменно присутствовала во всех ее детских воспоминаниях. Разум отказывался соглашаться с тем, что лучшей подруги уже почти двадцать лет нет в этом мире, ведь в сердце Хинако она все это время оставалась живой.

— Вы с ней подругами были… — участливо протянул Кимихико, глядя в ее застывшее лицо.

Как же она до сих пор ничего не знала? Ведь бабушка столько раз навещала могилу деда, неужели ей никто не рассказал? Хотя о чем это она? Бабушка в последнее время стремительно выживает из ума. Если что-то и слышала, это наверняка тут же вылетело у нее из головы.

Саёри ушла из этого мира, оставив подругу в неведении. Хинако не смогла бы описать свои чувства — ее словно предали.

Поезд бежал сквозь долину вдоль берега реки. На дне долины громоздились домики — бетонные квадратные коробки с ослепительно синими и красными крышами. Из динамика донеслось: «Станция Сакава. Просим вас не забывать в вагоне свои вещи».

Сакава была ближайшей к Якумуре станцией.

В передней части вагона показалась женщина с грудным ребенком на руках. Кимихико махнул жене — вероятно, это была она — и, тепло попрощавшись, ушел. Хинако бесстрастно смотрела ему вслед, чувствуя, как весть о смерти Саёри хлопьями черной тоски медленно оседает в сердце.


Мужчина спускался по горной тропке. Белые одежды, котомка через плечо, соломенные сандалии — все выдавало в нем паломника.

От зарослей у обочины поднимались горячие волны. Жара становилась почти нестерпимой. Пот солеными каплями выступил на лице. Наклоняясь вперед и пружиня на спуске, мужчина бодро шагал по склону. Короткий седой ежик волос и старческое лицо, испещренное крошечными морщинками, словно шкура слона, странно не вязались с молодой подвижностью тела. На вид ему можно было дать все пятьдесят, хотя на самом деле едва исполнилось сорок.

Сверху открывался вид на небольшой городишко. Мужчина остановился, чтобы перевести дух. Город раскинулся вдоль узкого шоссе, по которому, словно божьи коровки, снуют автомобили. Во дворе одного из буддийских храмов местные жители возводят башню из бамбука. Улицы украшены фонариками. Похоже, готовятся к какому-то празднику. Так ведь завтра первый день Бона! Как он мог забыть… Наверное, будут народные танцы. Вон там, под серым навесом, женщины, кажется, готовят в огромном чане праздничный рис с бобами. Его жена тоже всегда готовила это блюдо на Бон, да так вкусно, что он, казалось, мог хоть гору съесть этого риса. Только теперь ему никогда уже не отведать риса, приготовленного заботливыми руками жены.

Перед его мысленным взором в который раз встала страшная картина. Нижняя часть тела залита кровью. Кровь хищными пятнами расползается по беззащитной белизне кимоно, капает на голые ступни. Лицо в фиолетовых трупных пятнах внезапно поднимается, мертвые зрачки глядят на…

Вдалеке послышалась барабанная дробь. Мужчина резко поднял голову и зажмурился. Усилием воли он загнал страшное видение в самый дальний угол сознания и вновь двинулся по склону. Лицо его выражало муку.

Солнце скрылось за тучами, изумрудная зелень гор померкла.


Деревня Якумура затерялась в самом сердце гор Сикоку, в двадцати километрах от Сакавы. От станции такси помчало Хинако вверх по 33-й автотрассе вдоль горной речки Ниёдо. Серая нить шоссе то ныряла глубоко в горы, то мелькала в просветах, мчась наперегонки с бурным речным потоком. В ослепительном полуденном солнце река и горы вспыхивали ярким живым пламенем.

Наслаждаясь прохладой салона, Хинако рассматривала пейзаж за окном. Места знакомые, но пока не настолько, чтобы сердце сжималось в приступе ностальгии, — словно перебираешь старые фотографии и никак не вспомнишь, где это снято. И все же по мере приближения к родным местам Хинако постепенно охватывало волнение.

Проехали Китано — супермаркет, больница, сельхозкооператив. На крупном щите надпись: «Добро пожаловать в Китано — край осенней сакуры и одноэтажных деревень». Миновав ухоженный тротуар и парк у реки, машина свернула с шоссе и помчалась вдоль Сакагавы, притока Ниёдо, нырнув еще глубже в ущелье. Асфальтовое полотно серым лезвием прорезало крутой горный склон. Хинако с удовольствием отметила:

— А дорога стала заметно лучше.

— Это только здесь. Чуть дальше и двум машинам не разойтись, — ответил водитель, одетый в форменную куртку и белые перчатки.

— Все равно. Если сравнить с тем, что раньше… Здесь ведь даже асфальта не было.

— Да неужто вы, барышня, застали такие времена на Сакагаве?

— Застала. Я в детстве в Якумуре жила.

Водитель озадаченно взглянул на Хинако в зеркало заднего вида. Похоже, он никак не мог связать в одно целое Хинако и Якумуру:

— Если асфальта еще не было, так это когда же было?!

— Больше двадцати лет назад. Бывало, тайфун пройдет, так вот эту дорогу, что вела к шоссе, закрывали из-за оползней.

— Да ведь и сейчас не лучше, — рассмеялся пожилой таксист. В его голосе засквозили отеческие нотки. — А знаете, откуда взялось название Сакагава?

Хинако не знала, и водитель с гордостью принялся объяснять:

— «Сакагава» — значит «река наоборот». Как-то раз — давным-давно это было — Ниёдо здорово разлилась, и вода пошла в обратную сторону. Так и текла к верховьям. Тогда-то и прозвали ее «река наоборот».

Хинако вежливо улыбнулась.

— Такая вот старинная история, барышня. — Водитель сосредоточенно смотрел на дорогу, тихонько посмеиваясь, словно и сам до конца не верил в диковинную легенду.

За следующим поворотом в глаза внезапно ударило яркое солнце. На мгновение картинка словно превратилась в негатив. На фоне бесцветного пейзажа четко вырисовывался яркий силуэт. Хинако вгляделась в дорогу. Белые одежды и обмотки на ногах делали бредущего вдоль обочины человека похожим на покойника в саване. За спиной плетеная корзина. На шляпе из осоки надпись черной тушью: «Два путника». Поступь тяжелая. Хинако присмотрелась: вроде бы двое паломников неторопливо шагают по солнцепеку в сторону Якумуры. Один впереди, а позади маленькая, словно детская, фигурка. Их контуры, расплываясь, дрожат в струях горячего воздуха.

Такси поравнялось с паломниками в белых одеждах, и водитель пробормотал:

— Видать, нравится пешком идти. Другие-то всё больше на автобусе объезжают восемьдесят восемь святынь Сикоку.

Хинако не отрываясь смотрела в окно. Машина как раз поравнялась с белыми фигурами. Внезапно девушка поняла, что паломник только один, вернее, одна, — пожилая женщина со смуглым, обветренным лицом шагала, с трудом передвигая ноги и грузно опираясь на палку. Солнечный свет сыграл с Хинако коварную шутку, вот ей и показалось, что перед ней идут два человека.

И все же странное ощущение, что паломников двое, не отпускало Хинако. Обернувшись, она все вглядывалась в бредущую по дороге женщину, пока та не скрылась из глаз.

Да нет, точно одна. Показалось.

Дорога сделала еще один виток, и взору открылась прильнувшая к горному потоку узкая долина. На рисовых полях, ступенями сбегавших с крутых склонов, качались упругие зеленые колосья. Серые крыши крестьянских домов тускло поблескивали на солнце. Глубокие ущелья поросли дремучим лесом.

Вот она, Якумура.

Хинако опустила стекло, и в салон ворвался давно позабытый аромат летнего луга.


Река уютно журчала, в зеркальной глади воды отражались зеленые кроны. Сказочная погода! В такой день не на работе сидеть, а устроиться с хорошей книжкой где-нибудь под деревом.

Фумия Акисава со вздохом отошел от окна и обреченно взглянул на царивший в комнате разгром.

Помещение в деревенской администрации, носившее гордое название «Библиотека», больше напоминало склад. Серые металлические шкафы и картонные коробки с трудом умещались в тесной пыльной комнатенке. На полу повсюду открытые ящики с ворохом книг и буклетов. «Прогулка по префектуре Коти», «Императорская служба: героические страницы прошлого провинции Тоса», «Тосский фольклор и обычаи» — за долгие годы в управе скопилось море самой разной краеведческой литературы. Фумия окинул взглядом опостылевший беспорядок.

Даже распахнутое настежь окно не спасало от липкой духоты. Откинув с потного лба волосы, Фумия опустился на пол и принялся сортировать следующую стопку брошюр. В воздух взлетело очередное облако пыли. Скрипнула дверь, и в проеме показалось изрытое оспинами лицо Кэна Мориты.

— О-о… Похоже, дела движутся, профессор! — Морита удивленно оглядел разгромленную библиотеку.

Фумия прозвали профессором за его увлеченность историей. Пару лет назад он обнаружил на террасах побережья Сакагавы следы поселений эпохи Дзёмон.[6] О находке написали в газетах и сообщили по районному телевидению, после чего к Фумия намертво приклеилось дурацкое прозвище.

Вообще-то в деревенской администрации он числился специалистом по связям с общественностью, что вполне его устраивало, поскольку позволяло заниматься единственным по-настоящему любимым делом — историей. И даже добровольно вызвавшись разобрать библиотечные завалы и создать зал краеведения, Фумия прежде всего преследовал собственные исследовательские цели. Однако он и в страшном сне не смог бы представить, что уборка в библиотеке обернется столь тяжким трудом.

С горькой усмешкой он показал Кэну перемазанные пылью ладони:

— Если помочь пришел, то милости прошу.

Кэн энергично замотал головой:

— Я, пожалуй, воздержусь. Я вот о чем хотел попросить… Не подежуришь за меня? — Морита смущенно взглянул на Фумия, устроившегося на полу со стопкой книг. — Все на Бон в отпуска разъехались. Я один в конторе остался. А тут Кацуми позвонила. Мне бы срочно по домашним делам отлучиться. Ты уж извини, не посидишь в зале?

Фумия мгновенно почувствовал укол совести. Сидя в библиотеке, он совершенно позабыл о том, что в управе почти никого не осталось и его коллегам приходится работать за троих.

— О чем речь! Сейчас подойду. Иди.

Фумия опустил на пол стопку книг. В глаза бросилась обложка верхнего тома: «Древняя культура Сикоку». Завтра начинается и его отпуск в честь Бона. Кажется, неплохое чтиво для выходных. Захватив потрепанную книжку, Фумия покинул библиотеку.


Здание деревенской управы выходило окнами на юг, прямо на дорогу. Солнце палило нещадно, и в общем зале было еще жарче, чем в библиотеке. Вентилятор заело, и он гнал бесполезный воздушный поток к столу отсутствующего начальника отдела по работе с населением. Когда Фумия, вымыв руки, уселся на раскаленный стул, Морита был уже у двери.

— Там заметка Каваками. Тиснешь ее в деревенский вестник? — Он указал на листок, пришпиленный над столом Фумия.

Под окном раздался автомобильный гудок. Кацуми, жена Мориты, уже махала ему из небольшого белого автомобиля. Пообещав быть через полчасика, Кэн скрылся за дверью.

В тишине опустевшего здания управы Фумия поставил на стол текст-процессор и положил перед собой заметку деревенского главы Каваками. Текст оказался таким же косноязычным и безликим, как и все написанные им заметки:

«Близится к завершению лето. В период отдыха школьники могут оказаться жертвами детского травматизма в горной и речной местности. Мы, взрослые, должны единым фронтом предотвратить возможный трагический исход».

Поморщившись, Фумия напечатал заголовок: «Приветствие главы».

Выпуск ежемесячного «Вестника Якумуры» входил в обязанности специалиста по связям с общественностью. Обычно он открывался приветствием деревенского главы, затем шли нехитрые деревенские новости, сообщения о родившихся и умерших, а еще — идея Фумия — мелкие заметки о родной деревне. Каваками, жаждущий придать вес любому событию, по полмесяца мусолил тексты и наконец приносил их Фумия, который, превозмогая желание переписать все заново, усаживался за машинку править.

«Не за горами новая учебная четверть. Все мы хотим видеть наших ребят здоровыми и отдохнувшими. Для того чтобы они вернулись в школу в полном составе, нам нужна ваша помощь».

Летние каникулы на исходе. Скоро второй триместр. После него зимние каникулы, потом весенние. Каникулы! Спасительный оазис в однообразном и строгом течении школьной жизни. Мальчишкой он и представить себе не мог, что в один прекрасный день это течение вынесет его во взрослую жизнь, где не будет длинных каникул. А разве мог он подумать, что будущее — это всего лишь стол в закутке мрачной деревенской управы? В детстве по дороге в школу и домой Фумия часто видел этих «дяденек», с одинаковым выражением на скучных лицах уткнувшихся в свои столы за стеклянными дверьми деревенской администрации. Скажи ему тогда кто-то из взрослых, что в будущем он пополнит их ряды, маленький Фумия наверняка в панике затопал бы ногами: «Ни за что!»

Да вот только нет в жизни слов «ни за что». Он целиком погрузился в горькие раздумья, руки замерли на клавиатуре.


Прямо перед зданием управы раскинулся единственный на всю деревню «деловой» квартал.

Дешевая кондитерская, лавка зеленщика, парикмахерская, промтоварный магазин, почта, больница, рыбная лавка и пивная… Какие еще у селян дела?

Дети с мороженым в руках бежали через дорогу. Крестьянка в соломенной шляпе усаживалась в машину, пристраивая пакеты с покупками. Промчался парень на мотоцикле — бывший одноклассник Фумия, Сёно Кёдзо, работник сельхозкооперации. Он на ходу поднял в приветствии руку — то ли наугад, то ли правда заметил Фумия. Скоро Кёдзо, как обычно, станет звать его в Китано промочить горло — с этой мыслью Фумия вернулся к печатной машинке.

В то же мгновение он почувствовал на себе чей-то взгляд, обжигающий и леденящий одновременно.

Фумия поднял глаза. Ряды серых офисных столов, заваленных пыльными папками. Грязные кофейные чашки. Небрежно наброшенные на спинки стульев пиджаки. В здании ни души. Вокруг царит полное безмолвие. Никто не заглядывает с улицы через окно. Шорох работающего вентилятора в тишине кажется нестерпимо громким.

Показалось.

Фумия склонил голову набок и с удвоенной энергией продолжил печатать.

Глава 2

Заброшенный дом с тоской глядел с холма на окрестности. Грязные известковые стены, покосившаяся входная дверь, прогнившие ставни — все кричало об одиночестве и запустении. Казалось, капризный малыш сложил домик из кубиков, наигрался да так и бросил его мокнуть под дождем.

Хинако вышла из такси и застыла перед домом, не в силах двинуться дальше. Дом из ее детских воспоминаний был огромным и величественным, и она никак не ожидала увидеть на его месте крохотную покосившуюся избушку. Странно, но он чем-то напомнил ей замок с привидениями из детской сказки: ночью ты трясешься от страха, слоняясь по темным коридорам, где каждая дверь таит неизвестность и угрозу, но стоит первым солнечным лучам осветить каждый уголок, и куда только деваются коварные закоулки, наводившие такой ужас?

А ведь здесь, на этом крошечном пятачке, жила целая семья — дед, бабушка, родители и Хинако с младшим братом. Делили радость и горе, ссорились, мирились, мечтали.

Дом не просто уменьшился в размерах. Он словно не принимал Хинако, казался отстраненным и совсем чужим. Может, он слишком привык служить временным жильцам? Только на памяти Хинако здесь сменилось три семьи. Случалось ему и пустовать. Атмосфера дома неуловимо изменилась, словно впитав воспоминания обо всех прошедших через него людях. Ничего не поделать — жилище, брошенное хозяевами, неизбежно пропускает через свое сердце новых жильцов.

Родители Хинако не навещали дом много лет, доверив все заботы о нем соседской семье Оно. Небольшая арендная плата квартирантов шла на ремонт и содержание. Старики никак не решались расстаться с домом — ведь он был последней ниточкой, связывавшей их с родиной и согревавшей душу.

Послышался шум подъезжающего автомобиля, и в воротах показался небольшой белый хэтчбек.

— Вы уж простите нас! Заждались, наверное?

Из машины выскочила бойкая тоненькая девушка. Вслед за ней выбрался коренастый мужчина с оспинами на лице. Это были супруги Кэн и Кацуми Морита, последние три года снимавшие дом. Хинако звонила им из Сакавы предупредить, что скоро будет.

Едва представившись, Кацуми радостно защебетала:

— Такая честь для нас! Мы ведь большие ваши поклонники. Даже ваши плакаты — помните, там, где робот и Пьеро, ну прямо как настоящие?! — дома повесили, еле выпросили в магазине электроники! А тут совсем недавно от господина Оно узнали, что живем-то, оказывается, в доме той самой Хины! Вот уж мы удивились!

Хинако смущенно поблагодарила. Она и представить себе не могла, что ее популярность докатилась до родных мест.

Кэн добродушно потрепал по плечу жену, настойчиво зазывавшую Хинако посмотреть на их недавно выстроенный дом:

— Отстань. Человек с дороги, а ты голову своим стрекотом морочишь. Госпожа Мёдзин только что из Токио, устала.

Однако не прошло и нескольких секунд, как пристыженная Кацуми снова начала петь дифирамбы. За время столичной жизни Хинако отвыкла от столь бурного проявления эмоций. Они, токийцы, сперва незаметно прощупывают собеседника, и не дай бог нарушить дистанцию или, наоборот, слишком близко подпустить к себе другого. Неожиданно Хинако поймала себя на том, что в душе посмеивается над простодушной открытостью Кацуми.

Кэн отпер входную дверь, и девушка ступила в дом. В нос моментально ударил затхлый запах сырости. Супруги Морита выехали отсюда больше месяца назад.

Кацуми не замолкала ни на секунду:

— Свои вещи мы все вывезли. Бумагу в раздвижных перегородках поменяли. Дверь в ванной — с плотником договоримся, он заменит. Пропан пока есть, телефон работает — так что жить можно. Что еще? В этой комнате татами обновили. Как по мне, Хина, так я бы тут спальню сделала.

Хинако вздрогнула, услышав из уст соседки набивший оскомину псевдоним, и мягко попросила не называть ее этим дурацким именем.

В голове снова послышался раздраженный голос: «Послушай только: Хинако Мёдзин. Да от тебя за версту несет провинцией! Нам нужно что-то более яркое, вкусное, городское. Хина… Точно. Причем латинскими буквами — HINA. То, что надо». Это были его слова, слова Тору Савады.

Хинако едва заметно нахмурила лоб. Меньше всего ей сейчас хотелось думать о нем.

Кэн потянул вверх рольставни, в комнату хлынул свет, и из сумрака постепенно начали проступать забытые черты милого сердцу дома. Хинако неторопливо ходила по комнатам. Вот матовая стеклянная дверь между кухней и столовой. Две комнаты в японском стиле. Рядом небольшая европейская комнатка.

Их дом постройки середины эпохи Сёва[7] был чуть ли не первым в Якумуре образцом эклектики — смешения японского и европейского стилей. Да… Когда-то родной дом был предметом ее гордости. Теперь он обветшал, оконные рамы и опоры расшатались, по стенам побежали трещины. Семейный алтарь[8] в углу кухни покрылся толстым слоем пыли. Лишь холодильник, старенький кухонный стол да немудреная утварь говорили о том, что здесь могли бы жить люди.

— Мы тут и посуду кое-какую вам оставили. Не бог весть что, конечно, но авось сгодится. Вы пока пользуйтесь, не стесняйтесь. А как уедете, мы заберем. — Хинако пыталась благодарить, но Кацуми уже не слушала ее, открывая холодильник. — Вот я растяпа! Надо было вам чего-нибудь холодненького приготовить попить с дороги. Что тут у нас? Ячменный чай. Вот и отлично. Вы присядьте пока, я мигом заварю.

Кацуми привычным движением потянулась за посудой, и Хинако вдруг почувствовала укол ревности, оттого что посторонний человек хозяйничает в ее доме. У нее словно незаметно, по миллиметру отбирали что-то очень родное и любимое.

Это ее дом! Вот чайная и столовая, где они носились с братом. Стеклянную кухонную дверь вечно распахивало сквозняком. Вот здесь, у жаровни, бабушка часто месила тесто из гречневой муки. А еще дед, старший офицер, любил выкурить сигару на веранде.

Хинако вышла на веранду и обвела взглядом сад. Прямо перед ней в густом бархате листьев стояло знакомое с детства деревце хурмы. Рядом росла нандина,[9] некогда хилая и хрупкая, а теперь уже ростом с Хинако. За пышными кронами было не разглядеть Якумуры. А ведь когда-то открывавшийся из сада вид был главным предметом гордости отца — сюда, на эту веранду, он непременно тащил каждого гостя, желая произвести впечатление.

Кацуми принесла ячменный чай со льдом, и они втроем устроились на веранде. Расспросов избежать не удалось, и Хинако нехотя рассказала, как уехала отсюда двадцать лет назад, еще до окончания начальной школы.

Кэн задумчиво протянул:

— А вы с Фумия Акисавой, случайно, не вместе учились?

— Вместе. В одном классе. А вы знакомы с Фумия?!

— Еще как. Мы с ним вместе в деревенской управе работаем.

— В управе?.. — изумилась Хинако.

Фумия Акисава никогда не был явным лидером, и все же в их классе он являлся, пожалуй, наиболее заметной фигурой. Тихий серьезный парнишка с правильными чертами лица, Фумия казался старше своих лет и неуловимо отличался от остальных ребят. Хинако не взялась бы описать это словами, но во всем его облике сквозили некая изысканность и утонченность.

Он был дальним родственником Саёри, и с самого раннего детства они часто играли втроем. А еще он был вторым человеком после Саёри, о ком Хинако вспоминала после переезда. В памяти почему-то навсегда остался профиль Фумия, во время урока задумчиво глядящего в окно на безмолвные горы.

— Он женат? — помимо воли соскочил с языка вопрос.

Кацуми с жаром пустилась в объяснения:

— Разведен. В Токио дело было. Детишек они с его бывшей не нажили. Вот и вернулся обратно несолоно хлебавши. Теперь живет с родителями.

— Хватит. Разболталась больно! — Остановив монолог жены, Кэн решительно поднялся. — Мы пойдем, пожалуй. — Он направился к выходу, буквально волоча под руку супругу, которая явно была не прочь еще поболтать с Хинако.

Договорившись непременно созвониться, они тепло распрощались. Провожая взглядом машину, Хинако пыталась переварить неожиданную новость о разводе Фумия. Так же, как ей до сих пор не удавалось внутренне принять смерть Саёри, она не могла осознать и того, что Фумия, этот мальчишка Фумия, вырос, встретил женщину, влюбился и даже успел развестись. Ладно, когда это происходит с Кимихико или кем-то еще из одноклассников. Но Саёри и Фумия… Эти двое были особенными.

Вот в чем дело! Как же она раньше не понимала? Девчонкой она была безнадежно влюблена в Фумия. Просто любовь ее была такой робкой, что она и сама не признавалась себе в ней. А ведь это, наверное, и была пресловутая первая любовь.

С вершины холма вся Якумура была как на ладони. На дне долины поблескивала лента Сакагавы. Вон те несколько домишек у реки — центральная улица. Туда она каждый день бегала в школу, волоча за спиной тяжелый ранец.

Казалось, детские воспоминания нетерпеливо подталкивают ее, тащат за собой, манят идти следом. Хинако и не заметила, как вышла за ворота и побрела вниз по склону. Вон там, где уходит в поля дорога, стоит дом их соседей Оно. За ним река. Сейчас она перейдет через мостик, минует поросший мхом каменный курган и свернет налево, вдоль берега.

На деревню постепенно опускались сумерки. Жара спала, и по зеленым рисовым колосьям побежал долгожданный прохладный ветерок.

Память услужливо подсовывала картинки из прошлого. Вот здесь когда-то было поле, а теперь стоит добротный новый дом. По обоим берегам реки выросли серые бетонные ограждения. Через поле пролегла новая дорога. Хинако на мгновение показалось, что она рассматривает странную двухслойную картину: только что перед ней были привычные черты, а через мгновение сквозь них начинает проступать совершенно незнакомый образ.

Мимо с гиканьем промчалась стайка мальчишек на велосипедах. Их белые футболки еще долго мелькали в полях, словно спины молодых оленей. Контуры гор таяли в вечерней дымке. Хинако полной грудью вдохнула ароматный летний воздух. Каждую клеточку постепенно наполняло долгожданное чувство покоя. Токийская жизнь понемногу отпускала ее и уже казалась чем-то невозможно далеким.

У обочины трепетали на ветру мелкие полевые цветы. По этой дороге они с Саёри каждый день ходили в школу и обратно. После школы частенько убегали в горы. Дом Саёри стоял у верховьев Сакагавы. Сначала они заходили к Хинако, чтобы бросить ее ранец, а затем вместе шли к Саёри, мечтая поскорее избавиться от лишней поклажи и отправиться по привычному маршруту — в Ущелье Богов.

Хинако поглядела в сторону верховьев реки. В лучах заходящего солнца долина казалась кроваво-красной. Где-то там, в глубине, затерялось их ущелье.

Сейчас уж и не вспомнить, как они впервые туда забрели, но это точно была идея Саёри. Хинако вспомнила, как стояла, не в силах шелохнуться, впервые оказавшись в этом удивительном месте. Ущелье, поросшее диковинными цветами, было потрясающе красивым. Поздней весной там зацветали сиреневые с белыми прожилками ариземы[10] — за змеиный рисунок старики называли их гадючьими цветами. Летом горели на солнце тигровые, а в просторечье — «чертовы» лилии. Осенью нежно розовел лакричник.[11] Хинако с Саёри могли часами гулять по ущелью, собирая цветы и путешествуя по только им известным лабиринтам и тропам. Никто не заходил сюда, никто не нарушал гармонию их собственного маленького мира.

Хинако перевела взгляд на массивный дом у верховьев реки, где когда-то жила Саёри. Ее родителям принадлежала единственная в Якумуре винодельня. У Хинако вновь тоскливо сжалось сердце. Неужели Саёри больше нет? Сознание упорно отказывалось верить в ее смерть.

Стараясь отвлечься от грустных мыслей, Хинако повернулась спиной к Ущелью Богов и двинулась вперед.

Дорога вывела ее к центру деревни. Не может быть! Та самая кондитерская, предмет их детских вожделений, стоит на старом месте. А вот в этой зеленной лавке мать всегда покупала овощи. За прилавком молодой парень, как две капли воды похожий на старого хозяина, — наверняка сын. Вот химчистка, парикмахерская, пивная. Здесь почти ничего не изменилось, только вывески стали наряднее.

Хинако не заметила, как оказалась у школы. Перед ней высилось незнакомое бетонное здание невыразительного желтого цвета. При Хинако школа была деревянной. Интересно, когда построили новую? Похоже, довольно давно. По грязно-желтым стенам паутинкой разбегаются трещины. Надо же. Она училась здесь, когда этого бетонного здания еще не было и в помине, а теперь оно уже успело состариться и потрескаться. Внезапно Хинако почувствовала себя древней старухой, под конец жизни вернувшейся в родную деревню.

Посигналив на прощание, уехал в Сакаву последний автобус, открыв ее взгляду новенький опрятный магазин с нарядной вывеской «Мини-маркет Фудзимото». Двадцать лет назад он назывался просто «Магазин Фудзимото». Подумав, что неплохо бы купить чего-нибудь к ужину, девушка решительно направилась к дверям.

Селяне, неторопливо слонявшиеся по магазину с пластиковыми корзинками в руках, деловито обсуждали подготовку к Бону. Хинако смущенно ловила на себе любопытные взгляды, однако стоило ей прямо посмотреть на кого-то из односельчан, как он тут же отводил глаза в сторону. Может, на лбу у нее крупно выведено: «Чужая»? Опустив в корзинку овощи, мясо и яйца, Хинако направилась к кассе.

— Добро пожаловать. — Кассирша посмотрела на Хинако, и лицо ее внезапно просияло. — Ой, Хинако!

Хинако вздрогнула и изумленно взглянула на женщину.

Выразительные глаза, вздернутый носик, аккуратное личико. Да это же Юкари Нисикава!

Точно. Кимихико говорил, что она породнилась с семьей Фудзимото.

Юкари даже привстала со стула, вглядываясь в ее лицо:

— А ты изменилась. Если бы Кимихико не рассказал, я бы и не признала.

— Ты виделась с Кимихико?

Юкари как-то странно засуетилась и торопливо пролепетала, что Кимихико заходил за молоком и памперсами и обмолвился о приезде бывшей одноклассницы.

Хинако слушала Юкари и отмечала, что та как раз нисколько не изменилась. Особенно ее привычка склонять голову набок, очаровательно приоткрыв капризные губки. В школе миловидная и общительная Юкари была всеобщей любимицей. Наверное, не было в их классе мальчишки, который не сходил бы по ней с ума.

Любимым развлечением первоклассников была игра в принцессу. Естественно, роль принцессы неизменно доставалась Юкари. Сидя на самом верху шведской стенки, она со скукой наблюдала, как верные «фрейлины» внизу охраняют подступы к лестнице от мальчишек, пытавшихся похитить «принцессу».

Между девочками-«фрейлинами» и мальчиками-«всадниками» разворачивались нешуточные баталии. Неизвестно, почему мальчишкам так нравилась эта идиотская игра. Возможно, уже тогда их детские души будоражило желание завоевать женщину и безраздельно владеть ею. Однако Хинако и ее подругам, которым так ни разу и не удалось подняться выше «фрейлин», игра не доставляла никакого удовольствия. Если начистоту, то она была им просто отвратительна. Маленьким женщинам совсем не хотелось наблюдать, как мужчины на их глазах отчаянно бьются за право обладать другой.

«В конце концов принцессу из дворца на шведской стенке похитил наследник «Магазина Фудзимото»», — подумала Хинако, глядя в тщательно накрашенное личико Юкари.

— А ты, значит, иллюстратор? Кимихико мне все рассказал. Ты и раньше красиво рисовала. Помню, наш класс всегда украшали твоими рисунками. Я тогда смотрела на них и думала: «Вот бы и мне так научиться». — Юкари пробивала в кассе покупки Хинако. На лице ее застыла задумчивая улыбка.

Мысль о том, что Юкари могла хоть в чем-то завидовать ей, неожиданно поразила Хинако до глубины души. Ведь у Юкари было все, чего недоставало ей самой: милое личико, бойкая правильная речь… Казалось, она просто обречена на безоблачное счастье. Неужели она, эта принцесса Юкари, могла хоть в чем-то завидовать ей, глупой черепахе?!

За спиной Хинако уже прислушивалась к их разговору, ожидая очереди, крестьянка в цветастой панаме и фартуке с нарукавниками, и Юкари, проворно укладывая покупки в пластиковый пакет, торопливо проговорила:

— Ты вовремя приехала, Хинако. Завтра встреча выпускников. Приходи.

— Встреча выпускников?

— Ага. Мы дважды в год собираемся. Под Новый год и в Бон. Так что ждем тебя завтра в два в пивной «Окада». Это через дом от нас. Все наши будут.

Хинако уклончиво поблагодарила. В школе она всегда была тихоней, и без Саёри ей совсем не хотелось идти на эту встречу. И все же, отдавая Хинако пакет с покупками, Юкари снова напомнила:

— Непременно приходи. Будем ждать.

Хинако уклончиво кивнула:

— Постараюсь.

Уже у дверей ее нагнал обращенный к Юкари вопрос крестьянки в панаме:

— Это откуда же такая цаца? По разговору вроде токийка.

Хинако поежилась. Она здесь совсем, совсем чужая. Сердце ее тоскливо сжалось.


Закат окутал горы малиновой дымкой. Сидя на веранде, Сигэ Оно задумчиво глядела в небо. Говорят, если летом небо на закате алое — жди нашествия жуков-вредителей. Вот как-то раз она поленилась сделать обряд против насекомых, так налетели стаи саранчи, сожрали весь урожай. Когда же это было? Сигэ осторожно потрогала языком вставную челюсть.

Последнее время она стала путаться в датах. Ничего удивительного. Как ни крути, а ей почти девяносто. Долгую жизнь она прожила.

Так когда же это все-таки было? Значит, так. Рикима, муж, умер, когда ей исполнилось двадцать девять. Выходит, почти шестьдесят лет прошло. А когда самой Сигэ стукнуло шестьдесят, померла свекровь, мать Рикимы. В тот день еще снег шел. Соседи, кто могилу копал, говорили, что намучились, — больно уж твердая была земля. И когда гроб несли в горы, снег все валил хлопьями. Вершины окрестных холмов припорошило белой пеленой. А теперь даже зимой снега не стало. Почему же нынче такая теплая зима? Вон какая жара, даже пот прошиб. Или нет. Постойте. Сейчас на дворе лето. Рано еще о зиме думать.

Мысли Сигэ лениво наползали одна на другую. Узловатые пальцы неустанно двигались, связывая в пучок сосновый корень и конопляные стебли.

Из амбара выглянула ее сноха Тидзуко.

— Ну-ка, бабуля, глянь. Вот так сойдет? — В пухлых руках она держала бамбуковый шест.

Когда Тидзуко появилась в их доме, это была румяная, крепко сбитая девица. Полнота осталась, а вот лицо с возрастом потеряло упругость, и румянец смахнуло беспощадное время.

Сигэ попробовала опереться на шест — не слабоват ли?

— Сойдет. — Она начала привязывать к концу шеста пучок из коры и стеблей.

Тидзуко присела рядом и тут же снова подскочила на месте:

— Ой, гляди, в доме на горе в окнах свет зажегся!

Сигэ подняла глаза. На холме стояла одинокая избушка. С тех пор как оттуда выехала молодая пара, дом пустовал. А тут — на тебе, в окнах и правда горит уютный огонек. Тидзуко привстала, вглядываясь в соседский дом:

— Наверно, внучка госпожи Хацуэ все же решила на ночь остаться. Помнишь ее? Хинако, кажется. Такая красавица стала. Я просто язык проглотила. Она тут заходила поздороваться, гостинцы принесла. Я вот что тебе скажу: стоит взглянуть на эти гостинцы, сразу видно — другой человек. Токио есть Токио.

Сигэ с трудом вспомнила их бывшую соседку по имени Хацуэ. Вскоре после того, как Сигэ пришла молодой женой в этот дом, в семье Мёдзин тоже появилась невестка — это и была Хацуэ. Они быстро сдружились. Точно, была у Хацуэ внучка, этакая тихоня. Братик у нее — так тот милый, всегда улыбнется, поздоровается. А девчонка… неласковая какая-то, дикарка.

Сигэ частенько наблюдала, как девочка бежит вдоль Сакагавы к Ущелью Богов. И ведь предупреждала Хацуэ: не пускай внучку туда играть. Да только и Хацуэ, и сноха ее нездешние, вот и не обращали внимания на слова Сигэ, пропускали их мимо ушей.

К Ущелью Богов приближаться нельзя. Там боги ночуют. Да не простые боги. Боги, с которыми говорить нельзя. Боги, которых видеть нельзя. Сигэ даже поведала Хацуэ легенду, слышанную в детстве от собственной бабки, но соседка лишь посмеялась. Впрочем, в те годы уже мало кто верил в такие вещи.

А место там и в самом деле красивое. Деревенские бабы иногда заходили туда на диковинные цветы поглазеть. Да только Ущелье Богов не место для детских игр. Уж это Сигэ знала наверняка.

Как-то раз она попыталась предостеречь неразумную соседкину внучку. Не ходи, мол, девочка, туда, пожалеешь. Дикарка слушала ее разинув рот, но тут подскочила подружка, хвать ее за руку и снова потащила в ущелье. Не послушались они Сигэ. Старуха вспомнила, как с досадой провожала взглядом две крошечные фигурки. В этот момент вторая девочка обернулась. Раскосые глаза, щечки белые, как наливные яблочки. А глаза насквозь прожигают: не лезь, старая дура, куда не просят. При воспоминании о том взгляде у Сигэ до сих пор мурашки пробегали по спине.

— Что-то не видать той девчонки, что с ней постоянно бегала.

Тидзуко понизила голос:

— Дочка Хиуры. Так она уж давно померла.

— Ах, дочка Хиуры…

Тидзуко кивнула, и женщины многозначительно переглянулись.

Зашуршав гравием, во двор въехал грузовичок. Из запыленной машины устало выбрался Ясудзо, сын Сигэ.

— Шест без тебя не поднимали. — Сигэ ткнула узловатым пальцем в бамбуковую палку с привязанной к концу корой. — Все готово. Поторопись.

— Неужто обязательно меня дожидаться? — Недовольно ворча себе под нос, Ясудзо взял шест перепачканными в земле руками и понес к сушилке для белья. Тидзуко подала спички.

— Токио[12] с Ацуко в субботу приедут? — крепя шест, спросил Ясудзо.

— Да. Я уже и закуски в пивной заказала, чтобы на дом доставили, — ответила Тидзуко мужу и громко обратилась к Сигэ: — Бабуля, в субботу внучата приедут погостить, Токио с Ацуко.

— Какой толк приезжать после начала Бона? Духи предков уже уйдут.

Ясудзо страдальчески скривился:

— Перестань, бабка. Знаешь же сама: ребятишки работают.

— В Бон всем положено отдыхать, — угрюмо возразила Сигэ.

— Ну скажи, какой смысл всем тут толпиться, а?

Рядом с родительским домом высился недавно выстроенный дом еще одного внука. Из дверей появилась его жена Сатоми с ребенком. Все вышли посмотреть, как будут зажигать бамбуковый шест. Сатоми ласково обняла сына:

— Смотри, сынок, сейчас будут красивые огоньки.

Тидзуко чиркнула спичкой и поднесла огонь к концу шеста. Пропитанная маслом кора быстро занялась и скоро уже ярко пылала. Ясудзо прикрепил горящий бамбуковый шест к брусьям для белья.

— Огонь, мамочка! Огонь! — радостно кричал крохотный Такэси.

С веранды открывался вид на деревню, объятую покровом темноты. Яркое пламя горело с радостным треском.

В прежние времена на протяжении всего Бона костры обязательно жгли в каждом доме. Целых три дня по всей деревне, словно гигантские свечи, величественно пылали бамбуковые факелы. В последние годы этот обычай чтят лишь в немногих домах — в основном там, где есть древние старики вроде Сигэ.

Обводя взглядом пылающие в разных концах деревни факелы, старуха мгновенно определила, чьи это избы. Вон зажгли костры Сигэаки Китабатакэ и Осаму Кариба. Факел на востоке — наверняка дом Оиси Таниноути. Пылающие шесты — словно послания, заявляющие, что старики в этих домах еще живы.

— Ну всё, бабуля. Пойдем-ка ужинать.

Сатоми с Такэси на руках и Тидзуко направились в дом, Ясудзо ушел убирать в амбар инструменты, и Сигэ осталась в саду одна.

Безветренный вечерний воздух был напоен горячей влагой. Сигэ оглядывала деревню, неторопливо переводя взгляд с одного костра на другой. Факелы постепенно гасли. Еще немного поглядев, как Якумура погружается в свою обычную тоскливую ночь, Сигэ ушла в дом.


Дверь на веранду была приоткрыта. В саду противно квакали лягушки. Дымок курительницы от комаров сизым кольцом опоясывал комнату.

Хинако разбирала вещи в притихшем доме. Она не знала, сколько времени пробудет в деревне, и, лишь увидев невероятное количество одежды, которое впопыхах прихватила с собой, поняла, как хотела сбежать.

Сбежать от телефона, снова и снова с пронзительным звоном врывающегося в ее жизнь. От сплетен и пересудов. От нестерпимой душевной боли. От вечных волнений за свое завтра.

Не могла же она так выдохнуться от одного только рисования? Ах, если бы можно было прожить жизнь, рисуя на бумаге те чувства, что не выразить словами. Увы. Жить в большом городе — значит вить собственное гнездо за невидимой прочной нитью, отгораживающей людей друг от друга. Силы Хинако иссякли; она уже не могла, подобно пауку, бесконечно вырабатывать эту нить из собственной слюны. Тонкая слабая ниточка почти пересохла.

Именно в этот момент родители обратились к ней за советом: что делать с домом? Продать или оставить? В принципе, его можно обновить, перестроить. В общем, решить предстояло Хинако.

Еще совсем недавно девушка и представить себе не могла, что она, загруженная до предела модная художница, отправится в несусветную даль, на Сикоку, затем лишь, чтобы взглянуть на старый дом. Однако в ту минуту ей вдруг так захотелось оказаться как можно дальше от Токио, что она ухватилась за эту поездку, словно за спасительную соломинку. Ей безумно, неистово, яростно хотелось сбежать от Тору Савады.

Тору. От одной мысли о нем ныла душа. Только теперь она поняла, что их отношения, от первой секунды до последней, были лишь хрупким замком на песке. Она даже не рискнула бы назвать выстроенную ими конструкцию отношениями. Разве были они по-настоящему близки?

Разбирая вещи, Хинако нащупала на дне сумки плоский шершавый предмет. Альбом для набросков. Хинако расхохоталась. Нет, она не была бы Хинако Мёдзин, если бы не захватила работу даже сюда!

По-настоящему Хинако увлеклась рисованием в средней школе. В префектуре Сайтама, куда они переехали с родителями, был школьный кружок рисования. После уроков она часами просиживала у мольберта, пытаясь оживить на бумаге мертвые гипсовые скульптуры. Поначалу рисунок напоминал лишь безвольную тень, и все же эта тень была пропущена сквозь взгляд и душу Хинако.

После долгих лет мучительного безмолвия Хинако наконец-то обрела способ выражать свои чувства. Она постепенно распрямлялась, выпрастывая тело из-под тесного панциря.

Со второй попытки ей удалось поступить на отделение графики и дизайна в художественный университет, и вот желанный диплом иллюстратора уже в кармане. Однако затем она снова оказалась в вакууме. Ее работы не хотели покупать. Заказов почти не было.

Самое ужасное, что дело было вовсе не в работах. Выразительность и мастерство рисунка не вызывали сомнения, вот только самой Хинако никак не удавалось найти общий язык с заказчиками. Девушка старалась быть искренней — ее считали излишне прямолинейной. Подбирала доброжелательные слова — они звучали насмешкой и отпугивали заказчиков.

Именно тогда Хинако впервые поняла, как сильно зависит успех от умения строить отношения с людьми. В детстве она набивала шишки, натыкаясь на стену внутри себя. Став взрослой, она стала натыкаться на стены снаружи, и это оказалось гораздо больнее.

Бесконечно одинокая в огромном городе, почти без друзей, Хинако едва перебивалась с хлеба на воду крошечными иллюстрациями для безвестных журналов и унылых корпоративных вестников. Именно тогда на горизонте ее жалкой жизни возник Тору Савада, блестящий продюсер крупнейшего рекламного агентства. Он сделал Хинако заказ, определивший всю ее дальнейшую судьбу. Именно тогда Хинако состоялась как профессионал.

Тору с удовольствием напоминал ей об этом обстоятельстве.

«Своим существованием ты обязана мне», — кричал каждый его жест, каждый взгляд.

Хинако в задумчивости уселась на пол. На татами, задрав тонкие лапки, лежал одурманенный дымом курительницы комар. Свет из комнаты мягко струился на веранду, переплетаясь с сиянием луны и образуя причудливо трепещущее пятно.

Итак, что мы имеем в итоге?

У нее есть довольно успешная работа, насыщенная светская жизнь. Она самостоятельна и благополучна и давно позабыла, что такое нужда. От заказчиков нет отбоя. Уютная студия на восемнадцатом этаже столичного небоскреба служит ей одновременно и мастерской, и жилищем.

Ее существование — настоящий спектакль о городской жизни, обставленный самыми модными и изысканными декорациями. Тору тоже часть этой городской жизни, часть антуража. Это был его выбор — он считал, что они должны стать частью декораций друг друга. Именно так. С самой первой минуты их отношений Тору воспринимал Хинако как часть собственной жизни, а вовсе не частицу себя.

Таким уж он был, Тору Савада — удачливый продюсер гигантского рекламного холдинга, любимец женщин, баловень судьбы. Убежденный холостяк, нуждающийся в близкой по духу необременительной подруге. На роль подруги он пригласил Хинако. В общем-то жизнь его не могла не восхищать своеобразной гармонией и совершенством: деньги, работа, женщины — ни отнять, ни прибавить.

В воображении Хинако они с Тору представали двумя зеркальными отражениями, двумя правильными сферами, двумя мячами, которые весело катятся друг за другом, но никогда не сольются воедино, потому что шар — это уже идеальная, законченная и единственно возможная форма. Осознанно или подсознательно, но оба они стремились к таким отношениям, которые не нарушали бы их правильных округлых мирков.

Они искали отношений, в принципе не способных соединить в единое целое взрослых мужчину и женщину, — необременительных встреч пару раз в неделю, ненавязчивых объятий. За современными прогрессивными фразами крылась бесконечная, невыразимая пустота — и еще похоть, обычная животная похоть.

Самое удивительное, что до последнего времени Хинако ни о чем таком не думала. Она поняла, до чего нелепо все происходящее между ними, совершенно неожиданно. Этому не предшествовали никакие особые события, ссоры, обиды. Разве что, глядя в зеркало, она стала замечать, что кожа теряет былую упругость, а под глазами залегли тени.

Время неотвратимо кралось за ней след в след, насмешливо дышало в спину. Иногда ей хотелось оглянуться — настолько отчетливо она слышала его вкрадчивые шаги.

Именно тогда она впервые почувствовала, что их отношения бессмысленны. Да, конечно, у тебя ничего не могут отобрать, но ведь и дать тоже ничего не могут.

Тогда же она узнала об очередной измене Тору. Прежняя Хинако, пожалуй, закрыла бы на это глаза, погрустила бы немножко да и позабыла. «Ты же взрослая девочка, Хинако! Ну что такое физическая измена? Всего лишь пара ничего не значащих телодвижений. А вы с ним связаны духовно, и это главное» — такими или чуть иными словами она в который раз убедила бы себя в том, что ничего страшного не произошло. Раньше — да, но не сейчас. Теперь ее выворачивало наизнанку от холодной пустоты этих слов.

Хинако отложила альбом для набросков и вышла на веранду. Тонкая пижама моментально пропиталась влагой ночного воздуха. Вытянув сигарету из мятой пачки, девушка глубоко затянулась.

В темноте торжественно пылали костры. Хинако вспомнила, как когда-то бабушка с дедом тоже зажигали бамбуковый факел во время Бона.

Она медленно выдохнула струю сизого сигаретного дыма. На мгновение ей показалось, будто этот дым — ее душа, покидающая тело. Говорят, раз в год души умерших спускаются на землю, ориентируясь на горящие факелы, словно самолеты на огни взлетной полосы. Ну а как быть душам живых — где их ориентиры? Кто укажет им правильное направление?

В памяти возникло лицо Саёри. Если бы только она была рядом! Вместе они точно нашли бы решение. Ведь Саёри тоже не удавалось выбрать ту единственно правильную дистанцию между внешним миром и собственной душой, что дарит покой и гармонию.

Хинако вдруг дико, до боли захотелось увидеть подругу, взять за руку, обсудить с ней кучу взрослых вопросов. Никогда ей теперь не узнать, какой стала бы Саёри. Все, что осталось, — перебирать полустертые детские воспоминания о маленькой своенравной девочке, похожей на грациозную белую цаплю…

По саду пробежал тихий шорох, будто кто-то неслышно ступал по траве. Хинако всмотрелась в темноту. Никого. Лишь тишина, пропитанная запахом травы и лета.

Глава 3

Над храмовым двориком нависло пасмурное утреннее небо. Мужчина выбрался из зарослей иллиция[13] и двинулся в сторону храма. Паломник, взбиравшийся с посохом в руках по крутым каменным ступеням, изумленно уставился ему вслед, переводя взгляд то на заросли, за которыми простиралась дремучая чаща, то на человека, который непонятным образом из нее явился.

Перед путником открывался храм Фудзии, одиннадцатая из восьмидесяти восьми святынь Сикоку. В утреннем мареве по двору плыл прозрачный перезвон — это пели в такт шагам крохотные колокольчики, закрепленные на поясах у паломников. Несмотря на раннее утро, их собралось немало — одни мирно переговаривались, другие фотографировались на фоне храма, третьи просто присели отдохнуть в тени вековых деревьев. Ни на кого не глядя, мужчина шел к храму.

Застиранное белое одеяние, матерчатые носки и обмотки на ногах, плетеная шляпа из осоки — на первый взгляд все как обычно, и все же его наряд немного отличался от привычной одежды паломников — ни обязательных четок, ни посоха с надписью на санскрите: «Земля, вода, огонь, ветер, воздух». Но самым удивительным было то, что перед главным зданием храма мужчина даже не остановился, чтобы прочесть сутры. Уверенно обойдя двор, он нашел укромное местечко в самом углу и погрузился в медитацию. Через некоторое время он открыл глаза, вновь направился к тропе и растаял в лесной чаще.

Целью его путешествия вовсе не было здание храма. Его «служба» заключалась в том, чтобы обойти все святыни, не пропустив ни одной. Не останавливаясь ни на минуту, путник шагал по узкой лесной тропинке, со всех сторон окруженной мрачными дремучими зарослями. От земли, проникая в каждую клеточку и заполняя собой все его тело, поднимался запах тления.


Хинако показалось, что на мгновение она снова очутилась в детстве. Белое здание винодельни, двор, где они так любили играть в детстве. Щекочущий ноздри сладковатый запах саке, который насквозь пропитал этот дом, прочно ассоциировался с Саёри. Стоя по щиколотку в утренней росе, Хинако робко застыла перед домом.

Едва проснувшись, девушка вновь принялась размышлять о смерти Саёри, и, когда после завтрака она отправилась на прогулку, ноги сами привели ее к знакомому с детства дому. Все здесь изменилось до неузнаваемости. Деревянная дверь в небольшую лавку, где когда-то продавалось домашнее саке, была наглухо заколочена, — похоже, ею не пользовались лет десять.

Хинако миновала старинные ворота и оказалась перед массивной дверью в винный погреб — здесь тоже висел замок. Повсюду стояла необыкновенная тишина. Вокруг ни души.

Не успела Хинако подумать, что в доме, вероятно, больше не живут, как взгляд ее упал на веревку со свежевыстиранным бельем. Только теперь она заметила во дворе женщину, которая развешивала во дворе белую одежду и обмотки. Похоже, ее ничуть не смущало пасмурное небо, готовое в любую минуту разразиться дождем.

— Простите…

Женщина обернулась на ее голос, и Хинако едва не вскрикнула от изумления. Перед ней стояла вчерашняя паломница, та самая, которую она видела из окна такси по дороге в Якумуру. Она с трудом узнала в этой пожилой женщине некогда блистательную Тэруко, мать Саёри.

В детстве Тэруко казалась маленькой Хинако пришелицей из другого мира, ничего общего не имеющей с большинством местных женщин. И хотя она была неизменно ласкова с подругой дочери и угощала всякими вкусностями, жесты ее и слова казались невыразимо далекими, как если бы она была актрисой или диктором телевидения. Хинако не взялась бы описать свои ощущения, но от изящных манер Тэруко отчетливо веяло холодом.

Теперь перед ней стояла усталая пожилая женщина, почти старуха — впалые щеки, смуглая обветренная кожа. Нет, это лицо никак не могло принадлежать Тэруко Хиуре.

И все же это была она. Ее изящная утонченность безвозвратно растворилась в грубоватом, по-деревенски коренастом теле. Хинако понимала: в том, что мать Саёри состарилась раньше срока, виновато не только время. Во всем ее облике ощущалась тяжесть пережитого горя.

По настороженному взгляду Тэруко девушка поняла, что та не узнала ее.

— Я Хинако Мёдзин, подруга Саёри.

— Хинако? Та самая Хинако?! — Хинако моментально узнала эту манеру растягивать окончания слов. Женщина отложила мокрое белье и подошла к Хинако. — Молодец, что зашла. Я как услышала, что ты приехала, — вот, думаю, Саёри обрадуется.

На какую-то долю секунды Хинако охватило радостное чувство: Саёри жива! Однако ее взгляд тут же упал на видневшийся в открытое окно семейный алтарь с фотографией в траурной рамке. Со снимка, одетая в школьную форменную матроску, глядела Саёри.

На алтаре, как и положено в Бон, лежали цветы и фрукты. Обернувшись к алтарю и сложив руки в молитве, Хинако прикрыла глаза. Даже сейчас она все еще не могла поверить в смерть любимой подруги. Казалось, она участвует в каком-то фарсе или присутствует на репетиции школьного драмкружка.

Закончив молитву, Хинако обернулась к Тэруко и вздрогнула. Взор женщины был обращен куда-то в пространство, зрачки расширились, а лицо приобрело отрешенно-диковатое выражение. Хинако стало не по себе. Этот взгляд напомнил ей давно забытую сцену из детства.

В тот день Хинако пришла позвать Саёри на прогулку. В Якумуре наступила весна. Повсюду цвели лотосы, и деревня плавала в нежной лиловой дымке. Очутившись в саду, Хинако несколько раз окликнула Саёри, но никто не вышел. Немного послонявшись по саду, она наткнулась на парня с винодельни, мывшего во дворе бадью.

— Дома твоя подруга, только тебе сейчас туда лучше не ходить, — сказал ей парень.

Хинако ничего не поняла, однако послушно присела на скамью и приготовилась терпеливо ждать Саёри. Та все не появлялась. Наконец, потеряв терпение, девочка решилась обойти дом с другой стороны и заглянуть в окна.

Еще шагая к дому по дорожке между бамбуковыми зарослями и забором, Хинако услышала странное глухое бормотание. Подойдя ближе, она поняла, что голос доносится из маленькой комнатки в задней части дома. Хинако осторожно заглянула в окно. В узкую щелку между шторами она увидела женскую фигуру в белом балахоне. Хинако не сразу узнала в ней Тэруко. Та как-то странно кружилась по комнате, бубня нечто вроде заклинания. В центре сидела Саёри, тоже в белом балахоне, голова ее свесилась на грудь. Из угла, затаив дыхание, на них таращились две знакомые деревенские бабы.

Хинако скорее почувствовала, чем поняла, что в комнате вершится какой-то странный ритуал.

Внезапно Саёри затряслась, словно тряпичная кукла, и из ее уст стали вырываться отрывистые нечленораздельные звуки. Тэруко все быстрее кружилась, бормоча непонятные слова. Глаза ее гневно сверкали, изо рта брызгала слюна. Вдруг Саёри произнесла какое-то слово. Самое удивительное было в том, что она говорила мужским голосом, лишь отдаленно напоминавшим ее собственный. Охваченная безотчетным ужасом, Хинако не разбирая дороги бросилась прочь.

Она так и не рассказывала Саёри о том, что увидела в ее доме. Казалось, стоит только упомянуть об этом, и Саёри превратится в оборотня с мужским басом.

Лишь спустя время, уже после переезда, Хинако узнала от матери, что Хиура — древний шаманский род. А когда мать добавила, что во время сеанса чревовещания шаманки обычно вселяют дух умершего в тело своей дочери, Хинако лишь понимающе кивнула. Загадка семьи Хиура казалась непостижимой для ее детского разума. Образ Тэруко, в белом одеянии кружащей вокруг Саёри, навсегда отпечатался в памяти. И вот сейчас у Тэруко был такой же взгляд, как во время ритуала, оставившего столь глубокий след в душе Хинако.

— Саёри обрадуется. — Тэруко по-прежнему смотрела в пространство. Ее лицо медленно расплывалось в блаженной улыбке. — Вы ведь с ней были настоящими подругами. Она тебя часто вспоминала. Все гадала, как ты да что.

Сердце мучительно сжалось. Ну почему все так? После отъезда из Якумуры Хинако написала Саёри два письма. Это было уже после того, как они с родителями приезжали в деревню в первый Бон после смерти деда. В тот раз они виделись с Саёри, но нормального разговора не получилось. Проклиная собственное косноязычие, Хинако написала подруге длинное письмо, где постаралась рассказать, как сильно она тоскует по Саёри, своему единственному настоящему другу, и что-то еще в том же духе.

Вскоре пришел ответ — коротенькое письмецо, в котором в основном говорилось об Ущелье Богов. Мысль о том, что Саёри до сих пор бегает туда, вызвала у Хинако сложные чувства. Пожалуй, она ощутила некоторое превосходство над подругой, до сих пор продолжавшей играть в детские забавы.

В следующем письме Хинако рассказала ей о том, что ходит в кружок рисования, и мягко посоветовала тоже найти дело по душе. Ответа не последовало. Хинако решила, что Саёри просто позабыла о ней, и не стала больше писать. Отправлять письма в пустоту было бы слишком больно.

Оказалось, у Саёри была уважительная причина не отвечать на ее письма. Она умерла…

— Простите. Я ничего не знала о смерти Саёри, — тихо промолвила Хинако.

Тэруко с видимым усилием перевела на нее взгляд и стала рассказывать о том, как умерла Саёри:

— Бедняжка утонула в Сакагаве, неподалеку от Ущелья Богов. Судя по всему, она как раз туда направлялась, да, видно, поскользнулась на скале. Речка-то неглубокая, но она ударилась о каменистое дно головой, потеряла сознание, вот и захлебнулась. Все произошло в последний день Бона, так что кое-кто поговаривал, будто ее мертвецы утянули.

Итак, через несколько дней исполнится ровно восемнадцать лет со дня ее гибели. Хинако со вздохом взглянула на старый дом. Окна были открыты настежь, и все убранство комнат было как на ладони. Везде царил порядок, только на чайном столике одиноко застыла чашка. От поросшей хамелеоном[14] каменной ограды нестерпимо парило. В доме ни души. Интересно, куда подевались отец и старший брат Саёри?

В воспоминаниях Хинако из комнаты Кодзи, старшего брата Саёри, постоянно несся оглушительный рок, а отец, дядя Ясутака, периодически появлялся из винного погреба и, перекрикивая музыку, просил убавить звук.

В те годы на них работали около десятка наемных рабочих. Хинако смутно помнила полуголых смуглых мужчин, полоскавших огромные бадьи и корзины и таскавших бутыли с саке. В полдень работники устраивались на веранде на перекур, попивая чай со сладостями. Бывало, отец Саёри присоединялся к ним, что-то увлеченно рассказывая, а Тэруко выносила чай и с легкой улыбкой слушала эти рассказы. В такие минуты ее обычная холодность, казалось, немного отступала.

— Вы больше не делаете саке?

Тэруко отрицательно покачала головой:

— Муж в больнице. Через год после смерти Саёри разбился на машине. После аварии лежит в коме. Сын было взялся продолжить семейное дело, но потом из-за какой-то ерунды поссорился с местной якудзой — вот и пришлось ему покинуть родные края. Знать бы, где он сейчас… Со смертью Саёри все у нас пошло наперекосяк.

В ее голосе не слышалось ни злости, ни горечи. Казалось, она говорит о какой-то посторонней семье. Похоже, беда унесла с собой даже чувства Тэруко. Хинако блуждала взглядом по саду, не находя слов утешения по поводу внезапно обрушившихся на семью Хиура несчастий. На бельевой веревке сохло белое одеяние с черной надписью на санскрите.

— Я вас видела вчера. Вы шли вдоль Сакагавы.

При этих словах лицо Тэруко болезненно дернулось.

— После смерти Саёри я решила поклониться восьмидесяти восьми святыням Сикоку. Сколько я уже их…

Внезапно она умолкла на полуслове и серьезно взглянула на Хинако:

— Знаешь, что такое обратное поклонение?

Хинако отрицательно покачала головой, и Тэруко тихо продолжила:

— Обратное поклонение — это когда восемьдесят восемь святынь обходят в обратном порядке. Я тебе по секрету, как близкой подруге Саёри, скажу. В роду Хиура с незапамятных времен живет одно предание. Дорога в страну мертвых ведет против часовой стрелки. Так вот, если обойти Сикоку против часовой стрелки столько раз, сколько лет было покойнику, и при этом постоянно думать о нем, то можно вернуть его из царства мертвых.

Хинако опешила, не зная, как себя следует вести в таких случаях, но, наткнувшись на серьезный взгляд Тэруко, лишь проглотила застывший в горле ком.

Тэруко продолжала:

— Вчера я обошла Сикоку в пятнадцатый раз. Именно столько лет было Саёри, когда она умерла.

Раскосые глаза Тэруко сузились и засверкали, подобно острым лезвиям. Взгляд снова обратился в пространство поверх головы Хинако, на лице блуждала довольная улыбка.

— И вот Саёри вернулась в своем прежнем обличье, такая же, как была перед смертью. Саёри вернулась! — Тэруко улыбалась небесам, словно видела там живое существо.

По спине Хинако пробежали мурашки. Она робко взглянула вверх, но не увидела ничего, кроме хмурого небесного свода.

Тэруко визгливо рассмеялась:

— Пока еще нет, Хинако, пока еще нет. Но недолго осталось ждать. Для того чтобы Саёри вернулась, все мы должны как можно чаще вспоминать ее. Так гласит предание.

Тэруко смотрела на Хинако. В глазах ее застыла непоколебимая уверенность.

«Да ведь она сумасшедшая!» — осенило девушку. Она в замешательстве уставилась в пол.

Из глубины дома струился поток горячего влажного воздуха.


Фумия приоткрыл глаза. На будильнике было десять утра. Проспал! Он подскочил как ужаленный и тут же вспомнил, что сегодня выходной. Нехотя протянув руку, он приоткрыл жалюзи. В тусклых лучах света проступили контуры захламленной комнаты. Фумия безраздельно властвовал на втором этаже родительского дома. Его жилище состояло из двух смежных комнат. Та, что поменьше, была заставлена книжными полками и служила ему библиотекой. Однако она уже не могла вместить все книги, количество которых неудержимо росло, и постепенно они пробрались в большую комнату, потеснив стол, кровать и шифоньер и кипами осев на полу.

Фумия на ощупь вытащил из-под кровати книгу. Это оказалась «Древняя культура Сикоку», найденная вчера в библиотеке. Уголки изъедены книжным червем, страницы пожелтели. Он прочитал на обложке имя автора — Ясутака Кусуносэ.

Вчера Фумия, едва коснувшись головой подушки, уснул как убитый. Теперь он с удовольствием углубился в чтение.

Вот как описывается начало мироздания в самом начале «Записей о деяниях древности»:[15] небеса только-только отделились от земли, а суша, подобно медузе, плавала в гигантском океане. Боги, один за другим возникающие в первозданном океане, возложили миссию рождения японских островов на божественных Идзанами и Идзанаги.

О, я уже вижу, как ты, читатель, недовольно морщишься, не желая слушать эту известную каждому школьнику легенду. Однако позволь все же обратить твое внимание лишь на способ и порядок, коим божества произвели на свет собственные чада. Я постараюсь не злоупотребить твоим вниманием.

Стоя на небесном мосту, Идзанаги и Идзанами опустили в морскую пучину небесное копье и перемешали ее. Когда они доставали копье из воды, с него упало несколько капель, которые превратились в остров. Боги водрузили посреди острова столб и обошли его кругом. Они шли с разных сторон — он по часовой, а она против часовой стрелки, — пока не встретились. Тут они сплели руки и связали себя брачной клятвой. В первый раз их ждала неудача, и им пришлось проделать еще один круг — тогда на свет появилась Япония.

Первым возник остров Авадзи. Затем Иё — остров с одним телом, четырьмя лицами и двумя именами. В дальнейшем провинция Иё получила название Эхимэ, провинция Сануки стала называться Ихиёрихико, провинция Аха — Охогэцухимэ, а провинция Тоса — Такэёривакэ. Все это, соответственно, старые названия современных префектур Эхимэ, Канагава, Токусима и Коти. Совершенно очевидно, что «двуименный остров» Иё с четырьмя лицами — это и есть наш Сикоку, ведь по-японски «Сикоку» означает «четыре страны». По поводу прозвища «двуименный» существуют разные легенды. Одна гласит, что боги Сануки и Тоса и богини Иё и Ава появились на свет из двух разных столбов, другая — что название Иё пошло из местечка Футана, что в переводе также означает «два имени»; это местечко и по сей день находится в префектуре Эхимэ.

Но вернемся к острову Авадзи, появившемуся на свет раньше других. Его название в древнем написании можно толковать как «путь среди волн». Таким образом, Авадзи представлял собой дорогу, ведущую к Сикоку, своего рода «родовой проход», по которому Сикоку явился на свет. Далее можно предположить, что Сикоку возник раньше остальных островов японского архипелага, а значит, уже в глубокой древности имел огромное значение.

Почти половину территории Сикоку занимает район Тоса, который наши предки считали обителью дьявола. Поскольку в древности дьяволом становился любой дух покойника, логично предположить, что Тоса являлась царством мертвых или царством Ёмоцу, по имени правившего там великого бога Ёмоиу. В зависимости от написания, имя Ёмоцу можно толковать по-разному: царство мертвых или царство четырех сторон. Так же записывается и название Сикоку.

Дальнейший вывод очевиден: Сикоку издревле являлся царством мертвых.

Фумия ухмыльнулся. Сикоку — царство мертвых. Забавно. Фумия перевернул книгу и вновь взглянул на форзац. Кто же автор этой, мягко говоря, неожиданной теории? В краткой справке он прочитал:

«Ясутака Кусуносэ. Настоящее имя Ясутака Хиура. Проживает в деревне Якумура района Такаока префектуры Коти».

Фумия не мог поверить глазам. Ясутака Хиура! Отец Саёри?!

Ясутака был двоюродным братом отца Фумия, и в семье его называли просто Така. В голове не укладывалось, что дядя Така мог написать такое. Фумия подскочил с кровати и бросился вниз.

— Отец? — Фумия заглянул в чайную комнату, но никого не обнаружил.

Из комнаты напротив послышался голос матери:

— Проснулся, сынок?

Раздвижная перегородка отъехала в сторону, и в проеме показалась мать в нарядном зелено-коричневом платье. Ее короткие седые волосы были выкрашены в бледно-лиловый цвет.

— Привет. А где отец?

— Уже ушел. Отправился родных навестить. Да и тебе неплохо бы сходить. Бон все-таки. Кимика тоже ушла. Вырядилась как на свидание, только ее и видели! Только ты все спишь. — Мать с упреком посмотрела на Фумия.

Не обращая внимания на ее недовольный тон, Фумия протянул книгу:

— Ты знала, что дядя Така книгу написал?

Мать без всякого интереса взглянула на потрепанную обложку:

— A-а, эту… И где ты только нашел ее?

— В библиотеке на работе взял.

— У нас где-то тоже была такая. Така принес. Говорит, написал еще до того, как пришел в семью Хиура, вот и издал под своей старой фамилией. Он ведь серьезно наукой занимался. Жаль, что с ним такое несчастье приключилось.

В коридоре зазвонил телефон. Мать пошла отвечать, а Фумия попытался взять себя в руки. Всякий раз, когда речь заходила о семье Хиура, его охватывала непонятная тревога.

— Это тебя, — позвала мать.

Он взял трубку.

— Привет, Фумия. Это я, Тадаси. Сегодня, кажется, выходной? — послышался хриплый голос Тадаси Катады.

Бывший одноклассник работал в супермаркете в Китано. С виду косноязычный и тихий, он был исключительно мягким и отзывчивым парнем. В детстве Тадаси неизменно отдувался за любое их озорство. Сегодня он звонил, чтобы напомнить Фумия о встрече выпускников:

— Сегодня в два. Ты будешь?

— Ну… я… — обреченно протянул Фумия. Идти совершенно не хотелось.

— Будем ждать, — добавил Тадаси, и у Фумия не повернулся язык отказать. Он нехотя пообещал прийти.

Попрощавшись и повесив трубку, Фумия отправился в ванную. Чистя перед зеркалом зубы, он думал о том, как бы избежать сегодняшней встречи выпускников.

Одноклассники… Родились в один год, ходили в одну школу, живут в одной деревне. Одинаково попереженились, лишь только стукнуло двадцать, одинаково понарожали по двое, а кто и по трое детей. Те из его одноклассников, кто остался в Якумуре, строем шли по одной, проторенной жизненной дороге. В деревне от этого никуда не деться.

Жить в деревне — значит идти в ногу с остальными, а Фумия с детства хотелось выпасть из общего течения деревенской жизни. Ему хотелось уехать отсюда за другим, новым опытом и зажить иной жизнью, не такой, как у его отца и друзей.

Поступив в столичный университет и начав самостоятельную жизнь, Фумия наконец вступил в желанный новый мир. Огромный Токио походил на незнакомца. Украдкой идя по его следам, Фумия оказывался в самых неожиданных местах: токийские дороги приводили его то в сомнительную пивную, то на экспериментальный спектакль в крошечный театр, то на университетский политический форум, то на отвязную вечеринку. После университета Фумия с жаром окунулся во взрослую жизнь и в работу, страстно втягиваясь в новый для него корпоративный способ сосуществования.

Однако вскоре Фумия стал чувствовать себя белкой, запертой в клетке и бегущей по бесконечному кругу вращающегося колеса. Не секрет, что новизна неизведанного исчезает, как только оно становится привычным. Блеск первого мгновения неизбежно тускнеет, уступая место рутине. Постепенно Фумия пришел к выводу, что стремление к новому, в сущности, ничем не отличается от монотонного повторения и обыденности. Финальным аккордом стал развод. Фумия понял, что безнадежно устал от новизны. Ему захотелось тихой, спокойной жизни, без событий и потрясений, и он вернулся в Якумуру. Однако у него никак не получалось адаптироваться к размеренной деревенской жизни, найти здесь собственное место. Фумия прекрасно понимал: на встрече выпускников его чужеродность будет жечь глаза одноклассникам и он снова с горечью ощутит, что лишний здесь.

Размышляя обо всем этом, Фумия вытирал лицо полотенцем. На душе было на редкость паршиво.

— Эй, Фумия! — раздался из коридора бодрый голос матери. Он вышел из ванной и увидел, что мать уже на пороге. — Я в лавку. Валяешься целый день дома, так хоть комнату прибери, а то совсем грязью зарос!

Его энергичная мать, помощница лавочника, была полной противоположностью тихому отцу, работнику сельхозкооперации. Почти всю неделю она проводила в небольшой сувенирной лавке в Китано, откуда была родом.

— Ну надо же, дождь пошел! — Громко сетуя, мать открыла дверь на улицу.

Провожая глазами ее полную спину, Фумия неожиданно вспомнил детство.

Сколько он ее помнил, мать всегда была повернута к нему спиной. Лицо ее было обращено к любимой лавке, общественной работе, к отцу. Нельзя сказать, что мать была неласкова с Фумия, и все же он постоянно чувствовал, что ее сердце не принадлежит ему безраздельно.

Фумия вернулся к себе на второй этаж и, подняв жалюзи, приоткрыл стеклянную дверь на веранду. Через стекло он видел, как по петляющей дороге удаляется автомобиль матери. Вдалеке несла свои воды Сакагава, вдоль склонов теснились поля. Тихо накрапывал дождь. Промозглый, унылый пейзаж был точно таким же, каким он помнил его с детства. Время в этой деревне неслышно неслось над головами ее жителей, словно ветерок над посевами риса. Под его дуновением люди здесь рождались, взрослели и умирали, словно рисовые колосья, увядающие с наступлением зимы. Пройдет немного времени, и из упавшего в землю рисового зернышка появится новый росток. Вот только Фумия был колосом иного, неизвестного в здешних местах сорта. Даже под дуновением ветра он не умел клониться в ту же сторону, что и другие.

Конечно, он не раз задумывался о том, чтобы уехать из деревни или хотя бы поискать работу поинтереснее в соседнем городке Коти, центре префектуры. Ведь он еще молод. Ему нужно окунуться в среду, которая даст ему заряд энергии. Может быть, там ему удастся найти свое место? Возможно, именно Коти — не мегаполис, но и не деревня — идеально подходит ему? Сколько можно гнить в глуши?! Нет, он просто должен уехать отсюда!

В то же мгновение он снова ощутил на себе взгляд.

Лицо его исказила невыразимая мука. Опять! Фумия прекрасно понимал, что не стоит даже оглядываться, все равно он никого не увидит. И все-таки не выдержал, обернулся.

Вещи в комнате застыли, словно на фотоснимке. Ни шороха, ни звука. За окном ни души. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулись рисовые поля, прошитые серебряными нитями дождя.

И все же он отчетливо ощущал на себе чей-то взгляд. Чем больше он старался не думать о том, кому этот взгляд мог принадлежать, тем острее чувствовал его…

Фумия яростно сорвал покрывало с кровати и приступил к уборке.

Глава 4

Хинако робко потянула на себя дверь, и шумные голоса в комнате тут же смолкли. Под взглядами множества устремленных на нее глаз девушка в нерешительности застыла на пороге. Просторное помещение было заставлено низкими столами, на которых аппетитно дымились тарелки с едой. За столами расположились около десятка мужчин и женщин. Все они с нескрываемым удивлением разглядывали незнакомку, пока Кимихико не воскликнул:

— Вот это да! Да вы что, не узнаете, что ли? Это же Хинако.

По комнате пробежала волна изумленных возгласов. Юкари окликнула Хинако и пригласила сесть рядом.

— Опаздываешь. Я уже собиралась тебе звонить, — сказала Юкари, наливая в ее бокал пиво.

Хинако извинилась, объяснив, что попала под дождь, и с удовольствием отхлебнула из бокала.

После утреннего визита в дом Саёри ее не отпускала необъяснимая тревога. Из головы никак не шли слова Тэруко о том, что Саёри воскресла. Наверное, все дело в том, что Хинако так и не смогла до конца осознать смерть подруги.

В кругу шумно пьющих и веселящихся одноклассников беспокойство понемногу отпускало. Тощий парень напротив выжидательно смотрел на нее: узнает или нет? Лицо знакомое, но вот как зовут… Хинако нетерпеливо покачала головой. Юкари со смехом сообщила, что перед ней Ютака Ямадзаки, и Хинако не сдержала изумленного возгласа. Она помнила болезненного мальчугана, даже на переменах корпевшего над учебниками. Теперь перед ней был уверенный общительный парень. Куда только подевалась его робость?! Нынешний Ютака унаследовал крестьянское хозяйство отца и был счастливым отцом двоих малышей.

Рядом с ним Кёдзо Сёно, в детстве он вечно получал тумаки за излишне длинный язык. Наискосок — некогда известный на всю школу хулиган Macao Нисимура. В уголке — школьная сплетница Ёсика Ино уже шепчется о чем-то со своей старой подругой Ёсико Морита.

Давние воспоминания и незнакомые лица постепенно складывались в целостную картинку. Хинако показалось, что, пройдя через полупрозрачную желеобразную стену под названием «время», она оглянулась назад, в прошлое, и вот перед ней размытая мозаика — четкие картинки минувшего перемежаются незнакомыми силуэтами.

— Хинако! Сколько лет, сколько зим!

Она обернулась и увидела расплывшееся в улыбке лицо Куми Манабэ.

Хинако искренне обрадовалась. После Саёри Куми была ее второй лучшей подругой. Заботливая, словно старшая сестра, она делала все, чтобы хоть как-то втянуть державшихся особняком Саёри и Хинако в шумную девчоночью компанию.

Куми, чьей стройной фигуре когда-то завидовали все школьные модницы, расплылась и превратилась в дородную матрону. Она рассказала, что вышла замуж за крестьянина, родила троих детей.

— Представляешь, у мужа тоже оказалась фамилия Манабэ! Даже менять не пришлось. Так что я все та же Куми Манабэ, да только жизнь пошла совсем другая. Дом, дети — весь день кручусь словно белка в колесе.

— Ну, положим, по габаритам тебе до белки далеко, — поддел бывшую одноклассницу Кёдзо.

Какие они дружные, недаром так часто собираются вместе. Где уж Хинако, отделенной от них долгими двадцатью годами, вот так, вдруг, влиться в эту атмосферу общего единения.

Шутливо оттолкнув Кёдзо, Куми присела рядом с Хинако и, подливая ей пива, стала задавать обычные вопросы:

— Ну а ты-то сама как? Замужем?

Хинако ответила, что пока нет, но Юкари лишь хитро подмигнула:

— Ну парнишка-то какой-нибудь симпатичный наверняка имеется?

Хинако оставалось только отшутиться.

— Счастливая ты, Хинако. Здорово быть свободной… — мечтательно протянула Юкари.

Кимихико тут же парировал:

— Так что же ты, Юкари, никак не разведешься? Пойдешь за меня?

Ёсико Морита, непрерывно шептавшаяся о чем-то с подругой, со смехом обратилась к Юкари:

— Ты, Юкари, за него лучше не ходи. Он меня в школе постоянно веником лупил. Представляю, какой из него муж получится!

— Ах ты ябеда! Нашла что вспомнить!

— Да что там веником! Я как-то к Шаролобому в гости пришел, так он за мной с мухобойкой погнался! — Эти слова Кёдзо были встречены взрывом хохота.

Бывшие одноклассники увлеклись детскими воспоминаниями, и Хинако еле сдерживала смех, слушая, как они дурачатся. Куми наклонилась к ее уху:

— Про Саёри слышала?

Хинако даже вздрогнула от неожиданности. Куми с жалостью взглянула на нее. Услышав, что до вчерашнего дня Хинако ничего не знала о трагедии, которая произошла с подругой, Куми стала рассказывать:

— Когда ты уехала, кроме меня, Саёри вообще стало не с кем общаться. В средней школе мы с ней даже в один кружок записались. Естествознания.

— В кружок? Саёри ходила в кружок?!

Этого Хинако никак не ожидала. Она не знала, что Саёри интересуют естественные науки. Куми собиралась еще что-то рассказать, но тут раздвижная перегородка отъехала в сторону, и в комнате появился новый персонаж. Отовсюду послышались радостные возгласы:

— Ба-а, профессор! Милости просим!

— Опаздываешь!

В дверях стоял симпатичный рослый парень. Правильные черты лица. Коротко подстриженные темно-каштановые волосы мягко поблескивают, белая рубашка и джинсы прекрасно сидят на подтянутой спортивной фигуре. Куми окликнула его:

— Эй, Фумия, иди сюда. Тут место свободное!

Взгляд Фумия задержался на Хинако. Она смущенно кивнула, а когда Куми заново представила их друг другу, Фумия потрясенно вгляделся в ее лицо:

— Хинако? Не может быть…

Хинако почувствовала, как щеки запылали огнем. Она словно снова вернулась в тело прежней угловатой девчонки, которая вечно помалкивала и пряталась, словно черепаха в панцире.

— Ну-ка, Кёдзо, расскажи-ка нам, чем прошлогодняя встреча закончилась! — выкрикнул Macao.

— Чем-чем? В Сакагаву попадали, вот чем!

— Да уж, мы наслышаны! Мокрые, как цуцики, прибежали к нам в магазин, звонить, — насмешливо протянула Юкари.

Пока Кёдзо оправдывался, что все это подстроил Macao, Тадаси начал настраивать микрофон для караоке.

— Эй, королева, ваш выход.

Под свист и аплодисменты Куми поднялась на небольшую сцену и запела, ритмично двигаясь в такт музыке.

— Ты где сейчас? — Фумия нагнулся к Хинако, подливая пиво.

Она в который раз принялась рассказывать, где живет и чем занимается.

— Иллюстратор, говоришь? Красиво звучит.

— Да в общем-то ничего особенного. Работаю на дому, целыми днями рисую в одиночестве. А ты, я слышала, в деревенскую управу устроился?

Увидев, как он напрягся, она поспешно объяснила, что вчера узнала об этом от супругов Морита.

— Да уж. Деревня — страшная штука. Тебе небось тут еще не такого понарассказывали.

— Да, и ты даже представить не можешь, чего именно, — загадочно подмигнула Хинако и тут же расхохоталась, глядя в растерянное лицо Фумия, а тот, поняв, что его провели, лукаво прищурился.

Напряжение постепенно таяло, пивной хмель делал свое дело. Хинако отметила, что понемногу из речи Фумия ушел местный акцент и он стал говорить красиво и правильно. Ей вспомнились слова Мориты о том, что раньше Фумия жил в Токио.

— Да, кстати, а почему, когда ты вошел, тебя назвали профессором?

При этой фразе Фумия густо покраснел и залпом осушил бокал.

— Да так, есть у меня одно хобби. А они тут вообразили себе невесть что, вот и прозвали так.

Ютака, который внимательно прислушивался к их разговору, подал голос:

— Фумия у нас спец по всяким древностям, отыскал старинные следы Якумуры. Про него даже в газете написали.

— Правда? — Хинако с уважением взглянула на Фумия.

Тот нехотя пояснил:

— Да что тут такого. Просто стал искать в тех местах, где, по историческим данным, были древние поселения. Ну и обнаружил вдоль русла Сакагавы следы поселений эпохи Дзёмон. — Фумия явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Здорово. Так ты, оказывается, настоящий ученый.

Фумия смущенно замотал головой:

— Скажешь тоже! Ну изучал немного историю в университете, только и всего. Обыкновенный любитель. Просто нравится читать старинные источники да шататься по всяким горам и пещерам.

— Ты, кажется, и раньше любил ходить в горы. Помню, как мы втроем — ты, я и Саёри — часто бегали играть в Ущелье Богов.

В тот же миг лицо Фумия окаменело. Хинако поняла, что ляпнула что-то не то, и примолкла. Фумия, тщательно подбирая слова, обратился к ней:

— Саёри… умерла.

Хинако молча кивнула. Она чувствовала, что в глубине души постепенно отпускает Саёри в страну мертвых.

— Я сегодня была у ее матери, говорила с ней.

Фумия с изумлением взглянул на девушку:

— Тэруко была дома?!

Хинако рассказала, что Тэруко как раз только что вернулась из очередного похода.

— Да уж… — вздохнул Фумия. — И вот так каждый год, а то и дважды в год, она уходит паломничать, дома ее не застать. По-моему, это лишнее. Родственники ее отговаривают, но она и слышать не хочет.

Хинако хотела было рассказать об «обратном поклонении», но что-то ее удержало. В памяти все еще стоял безумный взгляд Тэруко, и при одном только воспоминании о нем ей делалось не по себе. Она достала из сумочки сигареты. Фумия поднес зажигалку и внимательно взглянул на ее тонкие пальцы.

Наверняка Фумия сейчас думает о том, как сильно она изменилась. Да… Невозможно вечно прятаться в панцире. Хинако потягивала пиво. Голова ее затуманилась от табака и алкоголя.

Вокруг шумели, обменивались тостами, хохотали бывшие одноклассники. Где-то среди них должна была быть и Саёри. Интересно, какой бы она стала? Наверное, вышла бы замуж. О чем бы они говорили с Хинако? Окутанная сизым облаком табачного дыма, девушка прикрыла глаза.

— Интересно, как там наше Ущелье Богов?

Фумия проследил взглядом за струйкой дыма.

— Я и сам там давно не был.

— Пожалуй, завтра же туда отправлюсь.

— Если ты не против, с удовольствием составлю тебе компанию. У меня завтра выходной.

Хинако потрясенно взглянула на него. Она никак не ожидала такого предложения от Фумия. Сердце на удивление громко забилось в груди, по телу прокатился жар. Хинако согласилась, и Фумия, нервно вертя бокал в руках, пообещал завтра за ней заехать.

— Заметано.

Чтобы скрыть смущение, Хинако чокнулась с ним и залпом осушила бокал.

— Потанцуем, Фумия? — Рука Куми нырнула между ними и потянула Фумия за собой.

Только сейчас они заметили, что в зале звучит медленная музыка, освещение приглушено и повсюду кружатся парочки. Куми за руку втащила в круг нерешительно мнущегося Фумия.

Сидевший напротив Хинако Ютака Ямадзаки робко пригласил ее на танец. Она мягко отказалась, и он со страдальческим выражением на лице снова стал прихлебывать пиво. Хинако охватило странное чувство. Солидные дяди и тети плавно кружились в такт музыке с наивным выражением на лицах. В их танце не было ни малейшего оттенка сексуальности или влечения. Глядя на них, невозможно было удержаться от добродушной улыбки — словно при взгляде на детей, танцующих, взявшись за руки, на школьном утреннике.

Ютака ворчливо пробормотал:

— Каждый год одно и то же. В конце медленные танцы. Кимихико каждый раз танцует с Юкари. Она ему еще в школе нравилась.

— А тебе разве нет? — спросила Хинако, выдыхая струю дыма.

Ютака покраснел до корней волос, а девушка, глядя на него, не смогла сдержать смеха.

Из динамиков полились заключительные аккорды. Бывшие мальчики и девочки, нынешние папы и мамы, медленно двигались в такт романтичной песне. Их силуэты тонули в полумраке. Казалось, они танцуют в обнимку с собственным детством, в которое нет возврата.


Приглушенный электрический свет тускло отражался в линолеуме длинного прямого коридора. За стеклянными перегородками, укутанные в белые простыни, лежали больные. Медсестра Томоко Ясуда вошла в одну из палат корпуса мозговой хирургии.

В полумраке комнаты пациенты вытянулись на своих кроватях, словно куколки, готовящиеся стать бабочками. Едва слышное дыхание, легкий шорох одеял. Томоко поочередно оглядела каждого — все ли в порядке?

Вот этот старик в коме поступил всего неделю назад. Полез ремонтировать крышу и сорвался. Пожилая женщина с инсультом — поскользнулась в ванной. А вон того молодого мужчину привезли прямо с работы. Внезапно почувствовал себя плохо — оказалось, опухоль мозга. Мужчины и женщины вокруг Томоко спали долгим сном, не ведая, когда очнутся.

Томоко, тихонько улыбаясь, заботливо укрывала своих подопечных, поправляла подушки. Пациенты этого отделения казались ей детьми. Малыми детьми, без посторонней помощи обреченными на гибель.

Впервые эта мысль посетила Томоко семнадцать лет назад, когда, оставив собственных малюток на попечение свекрови, она устроилась на работу в эту клинику.

Был у нее и особый пациент. Крепкий торс, крупный нос, мужественный подбородок. От его еще довольно молодого тела, казалось, исходили небывалая сила и энергия. И все же он был совершеннейшим младенцем. Когда Томоко мыла его или вытирала пролившуюся изо рта еду, ей казалось, что она ухаживает за собственным ребенком. Она представляла, будто старшие дети выросли и уехали из дому и только он, ее любимый малыш, навеки остался с ней.

Томоко замерла у его кровати. Ясутака Хиура. Пациент из деревни Якумура, что неподалеку от их городка Китано.

Ее ненадолго переводили в другое отделение, но теперь она снова вернулась сюда. Ясутака, ее так и не повзрослевший ребенок, как всегда, одиноко ждал ее. Он и правда был одинок на своем крошечном островке-кровати, затерянном в огромном больничном мире. Жена почти не навещала его, несколько лет назад вдруг перестал появляться и сын. Да и остальные родственнички — из тех, кто приходит только на Бон и в конце года. Каждый день о Ясутаке любовно заботится Томоко, а вовсе не его семья. Томоко его бреет, осторожно переворачивает, чтобы не было пролежней. Это на ее глазах прошли долгие семнадцать лет, за которые его виски заблестели сединой, — но от этого он нисколько не утратил своей мужественности.

Медсестра в который раз задумалась о несправедливости судьбы, забросившей этого замечательного мужчину в пучину забытья. Ну почему кома не постигла, к примеру, ее мужа, скачущего с одной работы на другую, а заработанные деньги спускающего на выпивку и девок?

Томоко ласково погладила любимца по щеке. Он спал, приоткрыв рот. Немолодой мужчина во сне, с расслабленными лицевыми мышцами — зрелище малоприятное. Только не для Томоко. Заботливо вглядываясь в его лицо, она пыталась разгадать, в каких краях витает сейчас его душа.

Его губы дернулись, — казалось, Ясутака пытается что-то сказать. Томоко мгновенно склонилась к нему. Показалось. Он просто причмокнул во сне. Томоко испытала одновременно разочарование и радость. Ей не хотелось даже думать о том дне, когда Ясутака очнется и покинет стены клиники. Нет, он ее вечный ребенок, ее малыш, который никогда не вырастет и не бросит мамочку.

С ласковой улыбкой взглянув на него еще раз, Томоко тихо вышла из палаты.


Хинако вытянулась на постели. Она была где-то между сном и явью, граница между ее телом и тьмой почти растаяла, все телесные ощущения отступили, сознание утекало в тягучий мрак.

В детстве она очень боялась темноты. Ей всегда казалось, что еще миг — и она растает, испарится в ночи. Этот страх стал особенно навязчивым после смерти деда. Лежа без сна, она беспрестанно воображала себе высохшее тело деда, медленно тлеющее в сырой земле. Тело гниет в земле, но ведь душа нетленна. Постепенно выползая из могилы, она смешивается с ночной тьмой. И душа Саёри, наверное, тоже…

Хинако слышала собственное прерывистое дыхание в вязком душном воздухе. Даже душ не смыл запах перегара, пропитавший все тело после встречи с одноклассниками.

Не спалось. Ей снова вспомнилась Саёри. Наверное, это из-за встречи выпускников. Нет, скорее из-за разговора с Тэруко.

«Саёри вернулась в своем прежнем обличье…» Хинако вспомнила, сколько непоколебимой уверенности было в голосе Тэруко.

— Саёри? Ты здесь? — пробормотала Хинако, вглядываясь в темноту.

С улицы раздался неясный звук. Нервы натянулись как струны. Сжавшись в комок, Хинако напрягала слух, но больше ничего не услышала.

Показалось. Надо спать. Спать. Повторяя это, как заклинание, она решительно закрыла глаза.

Однако сон все не шел. В конце концов Хинако встала с постели, на ощупь пробралась в кухню, налила и залпом осушила стакан воды. Двинувшись дальше по коридору, она добралась до гостиной и с глубоким вздохом обвела комнату взглядом. Бумажные вставки в перегородках тускло мерцали в лунном свете. Немного поколебавшись, Хинако решительно приоткрыла дверь на веранду. Прямо над ней в небе застыл полумесяц. Вся деревня тонула в голубоватом лунном сиянии. Вдалеке пронзительно квакали лягушки.

Эта мирная картина немного успокоила девушку. Кажется, на этот раз удастся заснуть. Уже закрывая дверь, Хинако снова различила донесшийся из сада едва слышный звук. Казалось, кто-то тихонько ступает по траве.

— Кто здесь? — Голос Хинако дрогнул и от этого прозвучал по-детски испуганно.

Тишина.

Ш-ш, ш-ш — кто-то тенью крался через сад. Хинако в панике ухватилась за дверной косяк. Воры! Надо срочно звать на помощь соседей.

Мысли стрелой проносились в голове, а взгляд продолжал метаться по саду, скользя по густо разросшимся камелиям и нандинам. Однако, сколько она ни напрягала зрение, ей так и не удалось ничего разглядеть в лунном свете — лишь ухо едва различало легкие шаги по траве. Кто-то определенно ходил по саду. Вряд ли это человек. Он обязательно наткнулся бы на кусты, хрустнул бы веткой. Кошка? Но разве кошка может ступать так отчетливо?

— Прекратите это безобразие! — отчаянно выкрикнула Хинако.

Внезапно шаги стихли. Хинако еще какое-то время постояла на веранде, вслушиваясь в ночную тишину. Ни звука. И все же она готова была поклясться, что и сейчас в саду кто-то был. Она явственно чувствовала, как в эту самую минуту этот кто-то затаив дыхание смотрит на нее из темноты.

Саёри?

От этой внезапной мысли по телу Хинако пробежала дрожь. Она рывком захлопнула стеклянную дверь и, метнувшись в кухню, залпом выпила еще стакан воды. Наполненный водой желудок недовольно урчал, во всем теле чувствовалась отвратительная тяжесть. Нет, так ей точно не уснуть.

На кухонной полке тускло поблескивал телефонный аппарат. Сейчас этот массивный черный ящик со старомодным дисковым набором показался ей самой надежной вещью на земле. Хинако торопливо сняла трубку и стала набирать знакомые цифры. Интересно, сколько тысяч раз за последние пять лет ей приходилось звонить по этому номеру?

— Алло, — раздался в трубке сонный голос Тору.

— Это я, — прошептала Хинако и замолчала, не зная, что сказать дальше.

В голосе Тору послышались недоуменные нотки:

— Хинако? Что с тобой? Ты знаешь, который сейчас час?

— Просто захотелось услышать твой голос.

«Неправда, Тору. Я звоню совсем не за этим. Мне страшно. Я не могу уснуть. Меня напугали непонятные звуки. Мне просто захотелось прижаться к твоему плечу, вот и все». Но этого ему точно не стоило говорить.

— В полтретьего ночи?! Мне снился замечательный сон. Ты не пыталась хоть изредка думать о других?! — возмущалась трубка голосом Тору. Хинако почувствовала неимоверную усталость. — Не ты ли совсем недавно говорила, что тебе нужно побыть одной? Не прошло и трех дней — на тебе! Звонишь посреди ночи, чтобы услышать мой голос! Так к чему был весь этот блеф?!

О нет, она не блефовала, когда говорила, что ей нужно побыть одной. Это был жест отчаяния. «Посмотри же на меня наконец другими глазами!» — вот что ей хотелось крикнуть ему в лицо. Им обоим нужно хорошо подумать.

Ей хотелось исчезнуть с орбиты Тору, чтобы стать ему необходимой. Может быть, в глубине души она надеялась, что он бросится вдогонку. В конце концов, ей просто хотелось пошлых слов из дешевой мелодрамы. Что-то вроде «Ты очень нужна мне!». Как просто. Слишком просто. Она и подумать не могла, что нуждается в такой малости. А ведь она прекрасно отдавала себе отчет в том, что требовать этого от Тору — напрасная трата времени.

Хинако уже раскаивалась, что позвонила ему.

— Прости меня, — тихо проговорила она.

— Где ты сейчас?

Неуютная люминесцентная лампа освещала старенькую кухоньку. Вокруг лампы вился мотылек.

— В Коти. Деревня называется Якумура.

— В Коти… — Тору запнулся. — И что же ты там забыла, в этом своем Коти? Что с работой? Что с нашим заказом? Он готов? Когда ты собираешься назад?

Хинако сообщила, что с работой все в полном порядке, когда вернется — не знает, попрощалась и, не дожидаясь ответа, положила трубку.

Нет! Ничего никогда не изменится… Ее пронзило острое чувство тоски.

Уж лучше трястись от страха, ожидая нашествия мертвецов. Хинако горько усмехнулась.

Девушка вернулась в спальню и нырнула под одеяло. Ее больше не страшила темнота. В сонном сознании Хинако ворочались невеселые мысли.

В темной глубине сада пробежал ветерок.

Глава 5

Среди деревьев блестело море, вдали темнели обрывистые скалы мыса Мурото. Почти на ощупь мужчина продирался сквозь лесные заросли, раздвигая густую траву посохом и зорко глядя под ноги. Он и его товарищи долгие годы пользуются этой тропой, почти незаметной в густой чаще. Нет, он не собьется с пути. За эти годы он так часто проходил здесь, что, кажется, выучил наизусть каждый камень.

Интересно, сколько раз шел он этой дорогой? Да нет, теперь уж и не сосчитать. Вот только самый первый четко отпечатался в памяти. Ему тогда было двадцать два, и он нехотя шагал вслед за отцом. Ах, как не хотелось отправляться в путь, оставлять дома молодую жену. В тот год они с отцом в первый и последний раз вместе обошли Сикоку.

Сызмальства он знал, что в храме, в таинственной глубине грота, время от времени собирается все взрослое мужское население деревни. После такого собрания один из мужчин неизменно отправлялся в путь. Когда он возвращался, мужчины снова встречались в гроте, и вскоре уходил уже другой сосед.

Раз в несколько лет приходил черед его отца. Мать со вздохом доставала из плетеной корзины белое одеяние, и отец, тщательно вымывшись, осторожно облачался в него. В такие моменты выражение его лица наводило на мальчика трепетный ужас, а в самом процессе перевоплощения было нечто завораживающее. Добродушие простого крестьянского лица внезапно уступало место безмятежному спокойствию буддийского монаха. Казалось, облаченный в белое одеяние мужчина не имеет ничего общего с привычным и родным отцом. Новоявленный незнакомец покидал их дом, а мальчик еще долго не мог надивиться, глядя вслед удаляющейся белой фигуре.

Через пару недель на пороге появлялся изможденный отец, с впалыми обветренными щеками и удивительным светом в глубине усталых глаз.

Сколько он себя помнил, все мужчины их крохотной деревушки поочередно исчезали в неизвестном направлении, а через некоторое время возвращались, еле держась на ногах от усталости. «Мой опять на службе», — горестно вздыхали деревенские женщины под сочувственными взглядами соседок.

Подлинный смысл «службы» открылся ему лишь в ночь накануне свадьбы, когда отец торжественно ввел его в сельский храм.

Обычно пустующий грот в тот вечер был полон народу.

Силуэты мужчин, сидевших плотным кольцом, дрожали в пламени свечей, странно напоминая неприкаянных духов. Кольцо расступилось, и он занял уготованное ему место. Старейшина стал нараспев рассказывать о том, что отныне и его ожидает почетная «служба», поведал о ее истории и законах. Слова плавным потоком лились из уст старейшины, и поток этот иссяк лишь глубокой ночью.

То, что говорил старейшина, казалось настолько невероятным, что в ту ночь он так и не взял в толк, стоит ли до конца верить его словам. Единственное, что он понял наверняка, — «служить» ему теперь придется, пока не женится его собственный сын. Таков закон.

Только Бог не послал ему сына. Сердце в который раз пронзила тупая боль. От «службы» его избавит только смерть. Народу в деревне остается все меньше, нести «службу» почти некому. Промежутки между походами становятся все короче.

А что, если смерть настигнет его далеко в горах, как того парня, что ушел перед ним и не вернулся…

Мужчина отодвинул посохом преградивший дорогу побег плюща. Совсем рядом с пронзительным писком вспорхнула невидимая летучая мышь.


За спиной послышался громкий вопль. Фумия оглянулся. Хинако растянулась прямо посреди дороги и теперь пыталась подняться, забавно насупившись.

— Ты в порядке? — Фумия помог ей встать на ноги.

Оглядев основательно вымазанные в грязи джинсы, девушка недовольно нахмурилась:

— Это просто кошмар, а не дорога!

Воздух был горячим и влажным. Земля под ногами напиталась влагой и размякла.

— Ты смотри, осторожней! А то еще до прихода в Ущелье Богов станешь похожа на земляное чучело, — еле сдерживая смех, промолвил Фумия.

Хинако присела на пень, вытирая джинсы бумажной салфеткой и расстроенно бормоча:

— Да уж. Теперь стирать придется. Целая история!

Фумия прислонился к скале:

— Бросила в машинку — раз, два и готово.

На лице Хинако появилась досада.

— Ага! Как раз машинку-то твои дорогие Морита и не оставили. Придется по старинке, ручками. Чтобы согреть воды, надо газом топить. Не жизнь, а сказка!

— В Токио жизнь другая, удобная, правда?

Хинако кивнула и промолвила:

— Да, другая. Хотя мне все больше нравится эта, неудобная. Знаешь, я даже подумываю о том, что, если не удастся найти нового квартиранта, перестрою нашу развалюшку и сделаю из нее летний дом. По-моему, это просто здорово — иметь летнее пристанище.

— Конечно! Подумаешь, летний дом где-нибудь под Хатигаокой или Насу? А тут… Ты вслушайся только: летняя резиденция в деревне Якумура, префектура Коти. Ты произведешь большой фурор среди своих токийских приятелей.

Хинако искренне расхохоталась:

— И все-таки вечером я собираюсь пойти к нашим соседям Оно и посоветоваться, реально ли перестроить нашу хижину в летний домик.

Под ногами росли цветы горечавки. Над головой пели цикады. Узкая тропка перетекала в пологий склон и пряталась в небольшой рощице. За зарослями журчала Сакагава — Ущелье Богов притаилось у самого ее верховья. До деревни было рукой подать, но местные жители не очень-то жаловали эту обрывистую горную дорогу.

Хинако достала из цветастой сумки сигареты и с удовольствием затянулась. Фумия не курил, — может, поэтому он до сих пор не мог привыкнуть к сигарете в хрупких пальцах Хинако.

Он почти не помнил ее в школе. Если сравнить память с морским берегом, то Хинако была лишь одним из множества серых камней на этом берегу. Однако женщина, стоящая сейчас перед ним, не имела ничего общего с едва сохранившейся в его воспоминаниях серенькой мышкой. Разве с той, прежней, он мог бы так беззаботно болтать и смеяться? К тому же она очень похорошела. Трудно выразить это словами, но от ее миниатюрного подтянутого тела веяло какой-то целомудренной соблазнительностью. Если честно, вчера он был просто потрясен, увидев Хинако на встрече одноклассников. Да что там говорить! Похоже, все мужчины в комнате разделяли его впечатление.

Если б знать, что из серой мышки вырастет такая красотка! Что ж, теперь остается только кусать локти. Впрочем, каждый из них наверняка украдкой сравнил Хинако с собственной женой. Да и в Ущелье Богов Фумия вызвался проводить ее в основном из-за этого неожиданного, давно позабытого ощущения — при виде ее сердце вдруг начинало сладко и томительно ныть.

Хинако с видимым удовольствием выпустила струйку дыма и огляделась по сторонам в поисках дороги. Ее крупные золотистые сережки весело играли на солнце.

— Помнишь, как мы втроем, я, ты и Саёри, пришли в Ущелье Богов в последний раз? Мы тогда были в четвертом классе.

Эти слова внезапно подтолкнули давно забытые воспоминания в душе Фумия.

В тот день он поссорился с приятелем и шел из школы крайне недовольный и надутый, когда ему на глаза неожиданно попались Саёри с Хинако.

«Эй, Фумия, пошли с нами в Ущелье Богов!» Саёри в упор глядела на него своими раскосыми глазами, и Фумия неожиданно согласился.

Совсем маленькими, они с Саёри и Хинако иногда убегали в Ущелье Богов, пока однажды дед Фумия строго-настрого не запретил ему подходить к проклятому месту. С тех пор Фумия стал больше играть с мальчишками, а уж когда подрос, ему и подавно не приходило в голову заглянуть в ущелье.

— Кажется, это был последний раз, когда мы наведывались туда все втроем.

Фумия живо представил три хрупкие детские фигурки, шагающие гуськом по горной тропинке. Впереди Саёри, за ней, боясь отстать, торопливо семенит Хинако. А он? Где же шел он? Наверняка, по своему обыкновению, задумчиво брел за ними, рассматривая придорожные растения.

Фумия нравилось наблюдать за природой, за тем, как движутся облака, копошатся насекомые, шелестит ветер. Вот бы вспомнить те детские мысли, положившие начало его мировоззрению. Теперь они кажутся лучиком света в сизой дымке минувших лет.

— Ну что, в путь?

Хинако втоптала окурок в землю, и они двинулись дальше.

Фумия взахлеб рассказывал о студенческих годах в Токио. Их, студентов-историков с филфака, во время каникул выгоняли на раскопки. Хинако весело хохотала над тем, как однажды им довелось откопать несметные богатства, зарытые нуворишами, чтобы не платить налоги, и сколько было по этому поводу шума. Зябко передергивала плечами, когда он рассказывал, как во время ночевки в палаточном лагере муравьи заползали под одежду и все тело потом нестерпимо чесалось.

Когда речь зашла о том, как одна из студенток нечаянно раскопала змеиное гнездо и от страха так вцепилась в Фумия, что чуть не задушила насмерть, Хинако многозначительно подмигнула ему:

— Это была твоя подружка?

Фумия так трогательно смутился от этой безобидной фразы, что Хинако не выдержала и громко прыснула:

— Значит, все-таки подружка!

Красный как рак Фумия смущенно кивнул.

Ее звали Хитоми, и она была его одногруппницей и первой женщиной. Однако стоило Фумия устроиться на работу, как они почти перестали встречаться, и отношения их сами собой сошли на нет. Фумия в те годы был неисправимым мечтателем. Его взяли менеджером по кадрам в одну компанию. Не бог весть что, но одно лишь сознание того, что он ежедневно должен ходить на службу, а значит, у него есть дело, наполняло его жизнь смыслом. Именно тогда он познакомился с будущей женой. Дзюнко работала в фирме, проводившей обучение их персонала. Сильный профессионал, она и в личной жизни не привыкла отступать и во что бы то ни стало добивалась желаемого.

И хотя Дзюнко осталась в прошлом, Фумия нет-нет да и вспоминал бывшую супругу. Любовь растаяла без следа, но в сердце осталась светлая тоска по юности.

Воспоминания увели Фумия далеко от Якумуры. Он не глядел под ноги и, оступившись, едва успел ухватиться за ветку, чтобы не упасть. Стряхнув наваждение, он обратился к Хинако:

— Ну что же мы все обо мне да обо мне. Я все жду, когда и ты расскажешь что-нибудь интересненькое из собственной студенческой жизни.

Пришел черед Хинако описывать богемную атмосферу художественного университета. В тени бесконечной борьбы ярких и талантливых личностей Хинако была самой что ни на есть заурядной студенткой. Зато она не пропускала ни одной премьеры или рок-концерта, и жизнь ее била ключом.

Фумия слушал ее рассказ, а в голове упорно крутилась одна-единственная мысль: интересно, каким был ее первый мужчина? Когда он появился в ее жизни? В университете или позже? Слушая ее частое дыхание за своей спиной, Фумия представлял Хинако в мужских объятиях. Он попытался отогнать наваждение, но ничего не вышло. Наконец ему удалось убедить себя, что допускать подобные мысли, находясь один на один с девушкой в глухом лесу, как минимум недостойно.

Внезапно заросли расступились, и перед ними раскинулось поросшее травой небольшое ущелье. Вытянутые к солнцу ядовито-красные цветы оживляли сонную картину. На фоне синего неба и яркого солнца ущелье казалось изумрудным.

Ущелье Богов. Справившись с подступившим волнением, Хинако выдохнула:

— Надо же. Здесь все как прежде. Ничего не изменилось.

Фумия окинул ущелье взглядом. Его можно было обойти всего минут за десять. Лес резко обрывался у самого его края, на склонах не росло ни деревца. Собственно, это было даже не ущелье, а просвет между скалами, лежавший выше Якумуры над уровнем моря. И все же, сколько помнили себя эти места, их всегда называли Ущельем Богов.

Вокруг стояла удивительная тишина. Ни ветерка, ни шороха. Здесь и правда ничего не изменилось. Время словно замерло, боясь шевельнуться.

Они начали осторожно спускаться по скользкому склону. Еле заметная тропка окончательно потерялась в густом бурьяне, бросив Хинако и Фумия на произвол судьбы.

— Помнишь, в тот последний раз мы играли здесь в «птичку»?

Хинако мечтательно улыбнулась в ответ:

— Да, было дело.

Для «птички» их было слишком мало. Круг получился узким — один водит, двое ходят вокруг. Да и вообще, «птичка» — забава для малышей. Не к лицу четвероклассникам заниматься такой ерундой. И все же в тот день они резвились и радовались, словно дошколята. Человеку в любом возрасте свойственно оглядываться в прошлое. Может быть, в тот миг они, совсем дети, уже почувствовали нечто подобное, с ностальгией оборачиваясь назад, в еще более раннее детство, когда были дружнее и искреннее друг с другом.

Птичка в клетке, птичка в клетке,
Когда же ты уснешь? —
звонко отдавались в тишине ущелья тоненькие детские голоса.

— Мне постоянно выпадало водить, помнишь? — (Фумия слушал ее, задумчиво склонив голову набок.) — Вас и было-то всего двое. Казалось бы, ничего не стоит отгадать, кто стоит за спиной, а у меня никак не получалось. Закрываю глаза и чувствую, как вы с Саёри кружите вокруг меня. И мне вдруг так страшно стало! Я испугалась, что навсегда останусь в кругу и никогда не смогу выбраться. Из глаз сразу покатились слезы.

Фумия отлично помнил этот момент. Они с Саёри, напевая, ходили по кругу. Иногда Саёри поглядывала на него из-за плеча Хинако. Ее раскосые глаза почти превратились в щелочки, тонкие губы растянулись в довольной ухмылке. Каждый раз, встречаясь с ней взглядом, Фумия чувствовал, что мучительно краснеет. Пожалуй, на те короткие мгновения они превратились в заговорщиков, связанных некой общей тайной и даже робким влечением. Они украдкой переглядывались, обменивались секретными жестами…

— Кто у тебя за спиной стоит?

В уши ворвался голос Хинако. Фумия вздрогнул. Убирая запутавшуюся в волосах травинку, Хинако продолжала:

— И вот, когда я в который раз ошиблась, Саёри сжалилась и нарочно крикнула погромче, давая понять, что это именно она стоит у меня за спиной. Естественно, на этот раз водить выпало Саёри. Надо сказать, ей тоже не везло. Но мне казалось, что она специально ошибается. Тогда мне вдруг пришла в голову мысль: а может, ей нравится водить? Водящего иначе называют чертенком. А черт — это дух мертвеца…

В голове Фумия внезапно вспыхнули слова из вчерашней книги. Отгоняя их прочь, он в смятении отвел глаза. Прямо на него, разинув алые пасти, хищно глядели крупные цветы.

— Красивые растения, — задумчиво протянула Хинако, запуская руку в болтающуюся на плече цветастую сумку. — Я немного порисую, ты не против? — Хинако присела на траву.

Фумия вспомнил, что рисовать — профессия Хинако.

— Давай. А я пока прогуляюсь.

По пологому склону он направился к небольшой впадинке в центре Ущелья Богов. Почва здесь была сыроватой, и, дойдя до центра впадины, он почувствовал, как носки кроссовок увязают в земле. Из-за слишком высокой влажности здесь не было никакой растительности, лишь бугрились и лопались крошечные черные пузырьки. Казалось, земные недра недовольно ворчат, и это ворчание пеной прорывается на поверхность.

Фумия оглянулся назад. Зелень склона была исполнена жизненной силы и какой-то диковатой пьянящей свободы. Трава, деревья, горы словно встали на цыпочки и нависли над застывшим в центре этого великолепия Фумия. Небо убегало в высокую даль, скалы грозно взирали на него сверху вниз.

Внезапно он почувствовал, как от земли по ногам поднимается холод. Кроссовки почти наполовину ушли в зыбкую жижу. Фумия охватил страх. А что, если он совсем увязнет? Он торопливо вытащил правую ногу. Подошва казалась черной от налипшей грязи. Вытащил левую — теперь в топкую грязь погрузилась правая.

Наверное, очень страшно оказаться посреди болота. С трудом подавив желание броситься подальше от странного места, он осторожно двинулся назад. В воздухе пахло сыростью. Осторожно обходя крошечное болотце, он размышлял о том, откуда оно могло взяться. Раньше здесь не было так влажно.

Школьниками их как-то раз водили на экскурсию в Ущелье Богов. Одной из важных задач кружка по естествознанию был поиск истока Сакагавы. Вместе с руководителем кружка они шагали вдоль русла реки, подбирали каменные обломки, исследовали породы. Они видели, как Сакагава тонким ручейком возникает из земли в рощице неподалеку от Ущелья Богов, и пришли к выводу, что вода с окрестных гор, скопившись в ущелье, выходит на поверхность и дает начало реке.

Фумия вспомнил, как Саёри неожиданно для всех высказала противоположную теорию. По ее мнению, как раз впадинка в центре Ущелья Богов служила истоком Сакагавы. В памяти остался обращенный к одноклассникам гневный взгляд Саёри. На красном от злости личике было написано непримиримое упрямство и уверенность: «Говорите что хотите — я-то знаю, где правда».

Сейчас Саёри могла бы воочию убедиться в собственной правоте. Вряд ли кто-то смог бы доказать обратное, взглянув на крошечные черные пузырьки на поверхности впадины.

Но Саёри умерла. Это произошло буквально через несколько месяцев после той самой экскурсии. Проводить ее пришли все члены кружка естествознания, включая, конечно же, Фумия. Все они по очереди подходили к гробу для прощания. Фумия навсегда запомнил выражение мертвого лица Саёри. Его трудно было назвать безмятежным. Кожа казалась еще белее обычного, а бескровные губы искривляла гневная усмешка. На лице застыло выражение сердитого изумления перед вероломной смертью. Казалось, сейчас она распахнет свои удивительные раскосые глазищи и уставится на Фумия. Даже сейчас, стоило ему вспомнить это мертвое лицо, по спине пробежал неприятный холодок. Фумия поежился. Почему в последнее время он только и делает, что думает о Саёри?

Неожиданно нога споткнулась о какой-то твердый предмет. Фумия едва удержался, чтобы не упасть. Присмотревшись, он заметил выступающий из жижи угол камня. Он с досадой пнул его носком кроссовки. Грязь разлетелась комьями, и взору предстала зеленоватая поверхность. Фумия отлично знал, как редко можно встретить породу такого цвета. Он присел на корточки, чтобы рассмотреть камень получше, и с удивлением заметил, что пузырьков стало больше. Казалось, споткнувшись о камень, Фумия привел в движение какой-то неведомый природный механизм.

Внезапно по поверхности впадины побежала мелкая рябь.

Не в силах найти этому какое-либо разумное объяснение, Фумия озадаченно наблюдал за странными пузырьками. Поднимаясь на поверхность, они словно тащили за собой странный зеленоватый предмет. Когда он с тихим всплеском полностью появился на поверхности, стало понятно, что перед Фумия лежит продолговатый прямоугольный камень с руку толщиной, весь в грубых зазубринах. Похоже, камень вырубили из куска скалы, тщательно придав ему правильную прямоугольную форму. Да, кто-то здорово над ним поработал.

— Эй, Хинако! — громко окликнул Фумия.

Ничего не замечая вокруг, девушка увлеченно рисовала что-то в альбоме. Ее карандаш уверенно скользил по бумаге.

Фумия окликнул ее еще дважды, прежде чем она услышала и медленно подняла голову. Кажется, она что-то говорила, но звук ее голоса не долетал до него, теряясь где-то на полпути.

— Смотри! Тут кое-что интересное! — прокричал Фумия.

Хинако наконец отложила альбом и спустилась по склону. Боясь испачкать обувь, она остановилась на границе крошечного болотца, и Фумия указал ей на камень.

— Ну и что?

— Да странно как-то. Тяжеленный камень вдруг сам по себе всплыл со дна на поверхность.

— Ничего себе!

— Вот и я удивился! Да еще зеленый, явно не из этих мест. Похоже, его сначала обтесали, а потом уже сюда принесли. Наверняка очень древний. Может, это старинный дорожный столб?

Глаза Фумия нетерпеливо заблестели, — похоже, им овладел настоящий азарт исследователя. Он обошел камень справа.

— Думаю, он стоял вот так. — Фумия подхватил камень.

Внезапно по всему телу пробежали мурашки. Фумия почувствовал, как его сковывает ледяной холод, и непроизвольно разжал ладонь. Камень с тихим всплеском плюхнулся обратно в грязь, мутные капли осели на светлых брюках Фумия. Холод затаился и не спешил покидать его. Фумия снова внимательно оглядел камень. Похоже на надгробный столб. Может, лучше забыть про него? Стоп. Это просто камень! А холодный он потому, что долго лежал в сырой земле. Подумаешь. Ничего особенного тут нет. Фумия усиленно пытался взять себя в руки.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросила Хинако.

— Рука соскользнула. Давно спортом не занимался, совсем зачах.

Он с нарочито шутливым выражением пожал плечами и снова запустил руку в грязь. Пальцы вновь пронзил неземной холод, однако на сей раз Фумия был к этому готов и не ощутил ничего особенного. Подхватив диковинный камень, он с усилием вытащил его.

Прямоугольная зеленоватая поверхность была, словно кровью, забрызгана черной грязью. Фумия установил камень вертикально, заостренным концом вверх. Под собственной тяжестью камень мгновенно врос в землю. Фумия попытался сдвинуть его, но безрезультатно.

На поверхности камня не оказалось ни букв, ни знаков. Просто удлиненный столбик высотой около семидесяти сантиметров. Интересно, сколько ему веков? Навскидку и не определишь. Дотронувшись до заостренного конца, Фумия задумчиво пробормотал:

— Откуда же ты взялся?

Внезапно они ощутили над головой шорох множества крыльев. Это с пронзительными криками взвилась стая птиц. Фумия с тревогой проводил удаляющийся клин взглядом.

— Фумия, небо… — раздался испуганный голос Хинако.

Только сейчас он заметил, что прозрачная синева куда-то исчезла и небо приобрело неприятный, грязный оттенок. Неожиданно над ущельем стали сгущаться сумерки. Фумия почувствовал, как лицо обдает горячим ветром. Он торопливо выбрался на сухую поверхность и встал рядом с Хинако.

— Что происходит? — Хинако явно искала у Фумия защиты, но он не знал, что ответить.

Зеленый камень по-прежнему высился посреди ущелья. Вокруг него пузырилась и пенилась вязкая жижа, образовывая воронку, закрученную против часовой стрелки. Хинако, не в силах шевельнуться, завороженно глядела, как небольшое болотце разрастается на глазах, заливая сухую траву. Живая черная волна подобралась уже к самым кроссовкам Фумия, и его вновь охватил страх увязнуть в этой топкой трясине.

— Уходим. — Фумия очень старался, чтобы его голос не дрожал.

Хинако крепко вцепилась ему в руку, тепло ее ладони словно разбудило его, растопив странные чары. Они со всех ног бросились вверх по склону.

Не отпуская его руки, Хинако подхватила с травы цветастую сумку и альбом. Они бежали, не оглядываясь назад и ни о чем не думая, подгоняемые необъяснимым животным страхом.

В кронах деревьев протяжно завывал ветер. Цветочные головки тряслись так, что, казалось, вот-вот разлетятся на крошечные алые клочки. Откуда-то — вероятно, из самой преисподней — несся оглушительный жуткий хохот. Казалось, природа впала в безумство.

Они даже не пытались понять, что происходит вокруг. Инстинкт просто гнал их прочь от проклятого места. Через луг они бросились к ведущей в Якумуру тропе.

Ветер неистово завывал и бесновался. Внезапно Хинако споткнулась и упала на землю. Фумия протянул ей руку и увидел, что его запястье обвивает стебель плюща, а тонкие длинные листья хищно поглаживают ладонь.

Он с воплем рванул упругий стебель. Хинако уже вскочила на ноги. Он готов был броситься дальше, когда снова почувствовал спиной тот самый взгляд. Ноги его непроизвольно остановились, как будто вросли в землю.

Птичка в клетке, птичка в клетке,
Когда же ты уснешь? —
внезапно пропел сзади тонкий голосок.

Хинако тоже застыла на месте:

— Саёри…

Оба, словно по щелчку, дернулись и обернулись назад.

Посреди ущелья высился зеленоватый каменный столб, напоминавший королевскую особу, испачкавшую в грязи полы своей одежды. Вокруг столба с завыванием кружил ветер. Это завывание, похожее на детский голос, с каждой секундой становилось все пронзительнее:

— У-у-у… Пти-и-и… Птичка… В клетке…

Казалось, ветер пробует голос и вот-вот запоет. Хинако уже собралась с силами, чтобы завизжать что есть мочи, но, прежде чем она успела это сделать, Фумия грубо дернул ее за руку, увлекая за собой.

Повернувшись спиной к каменному столбу, они снова бросились бежать.

Часть II

Глава 6

На рассвете поскользнулись

Цапля с черепахой.

Ну вот. Стоит немного отвлечься, и уже все грядки в мелких сорняках. Это как пыль в доме — не успеешь протереть, глядь, она уже снова хлопьями оседает по углам. И откуда только берется? Пыль — это те же сорняки. Хотя нет, это другое. С чего вдруг она вспомнила про пыль? Э-эх, забыла.

Склонившись над гороховой грядкой, Сигэ полола грядки. Сперва надо зажать длинный тонкий стебель между большим и указательным пальцами, потом потянуть, зажать — потянуть, зажать… Интересно, сколько лет ее жизни ушло на прополку? Пока жива была свекровь, Сигэ постоянно помогала в ее крестьянском хозяйстве, затем бежала пахать собственное поле, шила кимоно, поднимала детей. Сколько она себя помнила, прополка всегда была неотъемлемой частью, а может быть, даже фундаментом ее жизни.

Из дома внука неслись шумные детские голоса. Глядя на правнуков, Сигэ еще острее ощущала, как долго живет на свете. Муж ушел из жизни шестьдесят лет назад, и все эти годы она оставалась вдовой.

Чего греха таить, конечно, в длинной жизни Сигэ не обошлось без романтических приключений. Она и по сей день бережно хранила в сердце одну старинную любовную историю.

Его звали Такэо Синохара. Оптовый продавец рассады и семян частенько заходил к ним в дом, и незаметно между ними вспыхнула страсть, они стали тайно встречаться. Их связь началась еще при муже Рикиме. А что делать? Бес попутал, они были словно одержимые, и остановиться не смогли бы даже под страхом смерти. Кстати, при живом муже Сигэ была близка с Такэо лишь однажды. Зато после того, как стала вдовой, они встречались бессчетное количество раз.

Такэо тоже был несвободен, так что связь их изначально была обречена, и все же их неодолимо тянуло друг к другу. Укрывшись от вездесущих людских глаз, они снова и снова неистово предавались любви. Но однажды в мир иной отправился и Такэо. Когда же это было? Такэо умер, дай бог памяти…

Сигэ с досадой скривилась. Неужели и это забыла? Как же такое возможно?! Ведь она так любила его!

Сигэ помнила лишь, что после его смерти жизнь утратила краски и как будто превратилась в изображение на экране черно-белого телевизора. С одной стороны, жаловаться грех. Ну чем черно-белый телевизор хуже цветного? Там каждый день можно увидеть всевозможные новости и узнать о важных событиях. И все же радостная яркость существования и жизненная сила покинули ее вместе с Такэо.

Руки Сигэ проворно летали над грядкой, выдергивая упрямые сорняки. Вот и смерть с такой же легкостью выдернула Такэо из ее жизни, оставив взамен лишь пустоту. С тех пор в сердце не нашлось места ни для одного, даже самого крохотного желания. Ничего не хотелось. Зачем? Любить кого-то, наряжаться на свидания, бросив детей, тащиться зачем-то в город? Все пустое. Если и появлялись какие-то желания, она безжалостно, как сорняки, выдергивала их с корнем, пока душа не превратилась в бескрайнюю пустошь без единой былинки.

Иногда ей грезилась другая жизнь. Сигэ внезапно вспомнила внучку бывшей соседки, Мёдзин. Сегодня утром, когда девчонка выходила из дома, Сигэ отлично ее разглядела. Что-что, а зрение у нее осталось по-девичьи острым. Сигэ пристально рассматривала невысокую стройную фигурку, пока та не села в синий автомобиль. В ушах крупные серьги, грудь буквально вываливается наружу из глубокого выреза. Она словно пришла из другого мира. Сатоми, жена внука, тоже любит напялить на себя что-нибудь эдакое, но рядом с шикарной, холеной Хинако она выглядела бы просто монашкой.

Ах, если бы в свое время Сигэ уехала прочь из этой деревни! Возможно, тогда она тоже была бы другой. Уж если такая бессловесная замухрышка, как эта Мёдзин, смогла превратиться в настоящую красотку… Да, пойди ее жизнь иначе, Сигэ нипочем не вышла бы за Рикиму. И не пришлось бы ей тогда коротать горький вдовий век.

Может, тогда они с Такэо встретились бы раньше, в самом начале долгого жизненного пути, и он сделал бы ее самой счастливой женщиной на свете! Уж он-то знал в этом толк. Его тело когда-то просто сводило Сигэ с ума.

Мысли теснились в голове, набегая друг на друга. Внезапно что-то заставило Сигэ поднять глаза. Странно. Прямо перед ней словно бы стояла бесплотная тень, от которой отчетливо веяло холодом. И это в жаркий полдень, в огороде, где нет ни ветерка, а от земли волнами поднимается тягучий летний зной. Солнце такое яркое, что даже глазам больно. На земле причудливо переплелись тени от побегов гороха.

Ни души.

Сигэ устало вытерла со лба пот. Непонятное ощущение не оставляло ее, причем самым странным было то, что тень явственно напоминала ей Такэо.

Это все Бон виноват. Ни с того ни с сего в голову лезут покойники, давным-давно покинувшие этот мир.

Старуха перевела взгляд на бамбуковый шест, привязанный к сушке для белья. Его направленный вверх обгоревший конец напоминал указующий перст, грозящий небесам. Сегодня последний день Бона. Если души покойников и навещали ее дом, то сегодня они вернутся в свою обитель — далекую и загадочную страну мертвых.

Взгляд ее случайно упал на Ущелье Богов, и Сигэ даже зажмурилась от неожиданности. Вся растительность на холме дрожала, словно под порывами мощного урагана. Вокруг холма, прижимая к земле деревья и как будто догоняя кого-то, мчался неистовый вихрь. Вот оно что! Вероятно, отголоски того самого ветра и напугали ее минуту назад.

— Безобразие, — проворчала Сигэ.

Внезапно ураган стих, будто его и не было. Сигэ не верила собственным глазам. Она даже уселась на землю от неожиданности. Над Ущельем Богов вновь сияло солнце. И все же Сигэ не оставляло ощущение, что из этого безоблачного неба на их деревню в любую минуту может обрушиться нечто страшное.

Сначала ей показалось, что это слепень жужжит над ухом, но через секунду она различила рев автомобильного мотора. Синяя машина на огромной скорости перескочила мост через Сакагаву, промчалась мимо дома Сигэ и, буквально взлетев на склон, замерла перед домом Мёдзин. Из машины выскочила Хинако, но в каком виде! Волосы растрепаны, дорогая блузка выпачкана так, словно девушка каталась по земле. Сигэ разглядела за рулем мужчину.

Старуха брезгливо поморщилась. Тьфу! Молодежь… Хоть в Бон вели бы себя пристойно. Вот из-за таких девиц все безобразия и происходят! Сигэ склонилась к земле и с новой силой принялась дергать сорняки. Тонкие упругие корни с жалобным писком рвались в морщинистых руках.


Дома Хинако вылила на себя ушат воды, сорвала грязную одежду и без сил рухнула на татами. В саду пели цикады. По комнате гулял прохладный ветерок. Хинако тщетно пыталась взять себя в руки — пережитый в Ущелье Богов ужас прочно держал ее в своих липких объятиях. Снова и снова она вспоминала завывание ветра, цепкие ветви деревьев, которые хватали их за руки, преграждая путь. Наконец они с Фумия добрались до машины и, вскочив в нее, рванули с места. Едва переведя дух, Хинако задала мучивший обоих вопрос:

— Что это было?

— Ветер, что же еще? — зло буркнул Фумия. — Ты что, никогда не видела урагана в горах?

— Но эта песня… «Птичка в клетке»…

Ее слова, похоже, окончательно вывели его из себя.

— Тебе показалось, — отрезал он, явно не собираясь продолжать бессмысленный разговор.

Хинако промолчала. Может, и правда показалось… Во всяком случае, ей очень хотелось в это верить.

И все же голос, тоненько напевавший о птичке в клетке, напомнил ей Саёри.

Хинако поднялась с татами и нервно закурила. На глаза попалась перепачканная землей цветастая сумка с торчащим из нее альбомом для набросков. Хинако открыла альбом и внимательно вгляделась в последний рисунок. Вот склон, словно стекающий в Ущелье Богов, затейливые растения. Формой ущелье походит на молитвенно сложенные ладони…

Переводя взгляд с одной детали на другую, Хинако вдруг вскрикнула от неожиданности. В центре ущелья был четко прорисован торчащий вверх длинный предмет с заостренным концом. Тот самый каменный столб, что Фумия нашел в грязи…

Но как такое может быть? Ведь она прекрасно помнит, что Фумия установил столб вертикально уже после того, как она закончила набросок. Когда она рисовала, сидя на склоне, никакого камня там и близко не было!

Не в силах шевельнуться, Хинако тупо смотрела на заштрихованный каменный столб и черную косую тень от него. Хоть убейте, она не помнила, чтобы рисовала этот камень собственной рукой. Что ж, наверное, просто увлеклась и незаметно набросала его карандашом на бумаге.

Хинако захлопнула альбом и вдавила в пепельницу окурок. Ее мелко трясло.

Из сада послышались тихие шаги.

Нет! Хинако медленно перевела взгляд на веранду. Там стояла одинокая женская фигура.

— Эй, Хинако! Ты дома? — На веранде в нерешительности переминалась Куми Манабэ.

Хинако почувствовала невероятное облегчение. Да что с ней такое, в самом-то деле?! Так и до психушки недалеко.

— Иду.

Хинако решительно поднялась на ноги и вышла навстречу гостье. Извинившись за неожиданный визит, Куми протянула ей пакет с помидорами.

— У меня тут огород рядом, вот, собирала урожай… Дай, думаю, зайду, поделюсь своим богатством.

— Спасибо тебе, Куми! Если бы ты только знала, как я люблю помидоры! — В голосе Хинако звенела неподдельная радость. Наверное, никому еще она не бывала так рада, как Куми с ее помидорами. Только бы сейчас не оставаться одной, не думать о том, что произошло в Ущелье Богов.

Девушки устроились на веранде. Вероятно, на встрече выпускников лицо Куми было покрыто толстым слоем косметики — только сейчас, при солнечном свете, Хинако заметила, каким оно стало грубым и как постарело.

Хинако стала расспрашивать о детях, и Куми с гордостью сообщила, что старший уже ходит в школу, а за младшими присматривает живущая вместе с ними свекровь. Еще немного рассказав о собственной семье, Куми вопросительно взглянула на Хинако:

— Вообще-то я зашла потому, что… Ну, в общем, мне вчера показалось, что тебе хочется поговорить о Саёри… А я, как дурочка, полезла на сцену и не дала тебе такой возможности. Знаешь, я всю ночь потом промучилась…

Упавшим голосом Хинако поблагодарила подругу. Меньше всего на свете ей хотелось сейчас говорить о Саёри. Но Куми уже пустилась в обстоятельный рассказ.

Немного повзрослев, Саёри стала более общительной, и все же на переменах она по-прежнему часто сидела в одиночестве, а после уроков сразу отправлялась домой, а не в гости к кому-нибудь из одноклассников. Даже в кругу ребят она всегда была сама по себе. Для всех по-прежнему оставалось загадкой, что за мысли блуждают в ее красивой головке.

Хинако задумчиво кивала в ответ. Она не могла не согласиться с тем, что и это был огромный прогресс. Выходит, цапля Саёри постепенно вылуплялась из скорлупы, подобно тому как черепаха Хинако осторожно вытягивала лапы из-под грубого панциря.

Рассматривая свои почерневшие от грязи ногти, Куми продолжала делиться воспоминаниями.

Саёри записалась в кружок естествознания и стала ходить в походы вместе с Куми и другими детьми. Через два года она была уже вполне открытой и общительной. Порой они с Куми даже обсуждали свои взгляды на самые разные вещи: учителей, будущее, моду.

— А еще Саёри безумно любила музыку. Рок. Наверное, это из-за брата. Больше всего ей нравилась какая-то американская группа — не помню названия, — придешь, бывало, к ней в гости, а она обязательно какую-нибудь запись поставит. Думаю, она даже слова к этим песням переписывала. Никому не показывала, но я-то знаю, что у нее была целая тетрадка стихов.

Что-то не вязалось в этом рассказе. Не может быть, чтобы Саёри вот так просто стала дружить с Куми, найдя в ней замену Хинако. Слишком уж они с Куми были далеки друг от друга — словно два конца Млечного Пути. Нет, Саёри не тот человек, который легко открывает другим свое сердце. В рассказе Куми она представала какой-то совершенно ненастоящей и чужой.

Поэтому, когда Куми сказала, что единственной темой, которой Саёри неизменно избегала, были мальчики, Хинако вздохнула с заметным облегчением. Наконец-то что-то похожее на Саёри.

— Она ведь была просто красавицей, старшеклассники бегали за ней табунами, писали горы записок, но она никому не отвечала взаимностью. Кое-кто даже начал поговаривать, что парни ее и вовсе не интересуют.

Хинако глядела с веранды на разросшийся сад, потягивая прохладный сок.

— Но я-то знала. — Куми пытливо взглянула на Хинако. — Она была влюблена. Ей нужен был один-единственный человек.

— Кто? — Голос Хинако прозвучал неестественно громко.

На лице Куми промелькнуло то особое выражение, какое бывает у настигшего дичь охотника. Торжество человека, раскрывающего чужую тайну.

— Фумия. Саёри любила Фумия.

Хинако даже вздрогнула от неожиданности. С одной стороны, она была удивлена. С другой — перед ней наконец сложились все кусочки мозаики. Как же она не догадалась раньше? Ведь это очевидно! Еще в раннем детстве обычно молчаливая Саёри с явным удовольствием обсуждала все, что так или иначе касалось Фумия: «Вчера отец Фумия приходил к нам на ужин». «Говорят, Фумия упал и сильно поранился». «На празднике в доме тети я видела Фумия».

Рассказ о Фумия, как правило, был лишь частью какой-то другой истории, и Хинако наивно полагала, будто все дело в том, что Саёри и Фумия — родственники. И все же ее мучило смутное предчувствие. Она не могла не замечать, с каким томлением подруга поглядывает на двоюродного брата.

— Многие наши девчонки говорили, что им нравится Фумия, но Саёри никогда не поддерживала эти разговоры. Думаю, она и в кружок естествознания записалась только из-за него.

Хинако вспомнила портрет покойной Саёри, висевший в доме Тэруко. Лицо полудевочки-полуженщины. Тонкие черты, ясный взгляд. Она, несомненно, выросла бы настоящей красавицей. Возможно, сумей она сказать Фумия о своих чувствах, они стали бы прекрасной парой. Но Саёри умерла…

Телефонный звонок грубо вырвал Хинако из раздумий. Извинившись перед Куми, она бросилась в дом.

— Мёдзин слушает. Алло? Алло?

Наконец после долгого молчания на том конце раздался нерешительный голос:

— Это я… Акисава… — (От волнения у нее перехватило дыхание.) — Прости, что втравил тебя в эту историю. Похоже, тебе пришлось несладко, но…

Хинако почувствовала, как пружина, туго сжимавшая ее тело, постепенно ослабевает и на душе становится теплее. Надо же! Она и не знала, что ее так сильно задел его недавний холодный тон.

— Ты тут совершенно ни при чем, — ответила Хинако и еле сдержалась, чтобы не добавить: «Это все Саёри», но тут же отогнала прочь невероятную мысль.

— Мне действительно очень жаль. Знал бы, что так получится, ни за что не потащил бы тебя в это ужасное место. И вот еще что… Мне хотелось бы как-то загладить свою вину. Пойдем завтра на фейерверк?

— Правда? Вот здорово! — Ее голос предательски зазвенел.

— Это в Китано. Со всей округи народ соберется. Должно быть довольно прилично.

— Замечательно! Сто лет не видела фейерверка.

Они договорились, что Фумия заедет за ней завтра вечером, и тепло попрощались. Хинако вернулась на веранду. От былой подавленности не осталось и следа.

— Кто звонил?

Хинако не задумываясь солгала, что звонила мать. После недавнего разговора о Саёри ей показалось неуместным рассказывать о звонке Фумия. В глазах Куми промелькнуло недоверие, но, ничего не сказав и взглянув на часы, она поднялась с места. На ее добродушном лице было написано сожаление.

— Ну что ж. Время за полдень. С удовольствием посидела бы еще, да надо домой бежать, обед стряпать, семью кормить. Если ты не против, я на днях еще забегу. — С этими словами Куми уселась в свой грузовичок и, коротко посигналив на прощание, умчалась.


Каменные истуканы стояли рядком плечо к плечу. За ними, обещая желанную прохладу, покачивались заросли бамбука.

В списке святынь Сикоку буддийский храм Дзэндзибудзи значился под номером тридцать два. Мужчина присел на ступеньку перед храмом и дал отдых ногам.

Яркая южная равнина словно льнула к раскинувшемуся на холме храму, поглаживая его зелеными ладонями. Море вдалеке казалось таким синим, что непонятно было, где кончается линия горизонта и начинается небесный купол.

По двору поплыл прозрачный колокольный перелив. Это нежно звенел колокольчик на поясе у одиноко бредущего к храму паломника. На усталом закопченном лице старика, одетого в соломенную шляпу и белое одеяние, застыло упрямое выражение. На левой руке белела марлевая повязка. Встретившись глазами с мужчиной, паломник молитвенно сложил руки и пробормотал обычное приветствие.

Мужчина поклонился в ответ и торопливо отвел взгляд. Ну вот, кажется, этот старик не прочь почесать языком, а разговаривать ох как не хочется. Знает он таких болтунов — только начни, потом не отвяжешься.

Однако паломник молча повернулся к нему спиной и уставился в море. Рыбак? Похоже, только начал свой долгий путь по святым местам. Одежда еще новая, а вид уже совершенно изможденный. И еще это отрешенное выражение на лице…

Тем временем паломник обернулся к храму и, сложив ладони с зажатыми между ними благовониями и лампадой, начал молиться:

«…о предки предков, о великие боги, покровители этого храма и других японских храмов, больших и маленьких, примите мою искреннюю молитву о том, чтобы вечно существовало это небо, и эта земля, и святейший Будда, и ветер, и дождь, и время, и пусть земля наша пребывает в мире, а народ в радости и благоденствии…»

Тихое бормотание плыло по двору в аромате благовоний. Мужчина прикрыл глаза и сосредоточился на монотонном речитативе. Казалось, молитве не будет конца. Наконец старик закончил поминовением умерших.

Мужчине нравилось слушать молитвы паломников, бредущих по святым местам. Даже не до конца понимая смысл слов, он неизменно чувствовал, как на сердце нисходит благодать. И все же у него ни разу не возникло желания выучить сутры наизусть или читать их самому. Ведь он верил в другого Бога.

Немного помедлив, паломник достал из-за пазухи какой-то предмет и, трепетно, словно жертвоприношение, возложив его на ступени храма, принялся читать сутры. Интересно, какая беда заставляет старца так истово молиться под нещадно палящим солнцем?

В бесконечных походах по Сикоку мужчина не раз наблюдал одну и ту же картину. Паломники прилежно обходят остров, порой даже не замечая, что в их просьбах к Всевышнему неизменно присутствуют молитвы о земле Сикоку. Это как раз и было главной задачей его «службы» — направлять молитвы паломников в правильное русло, чтобы отвести от Сикоку все беды и невзгоды. Этому его учили старейшины.

Наконец, закончив молитву, паломник, сопровождаемый чистым звоном колокольчика, двинулся прочь по каменным ступеням.

Мужчина тоже поднялся с места. Пора. Да и усталость, кажется, отступила. Он пересек храмовый двор и остановился там, где только что так усердно молился паломник. Надпись гласила, что этот храм покровительствует морякам. На пороге стояла небольшая стеклянная бутылочка — так вот что принес паломник в храм. Заглянув в нее, мужчина оцепенел.

В бутылочке лежал человеческий палец, еще сочащийся кровью. Он вспомнил марлевую повязку на руке паломника. Рядом с бутылочкой лежал белый листок с коряво нацарапанными буквами: «Минору Тэрада из Ясу, район Камигун, префектура Коти. Пусть мой сын вернется живым».

Мужчина взглянул на каменную лестницу, где исчез паломник. Что же приключилось с твоим сыном, старик? Пропал без вести? А ты, отец, теперь усердно молишься, не жалея собственной плоти…

Какие только надежды не живут в сердцах жителей огромного Сикоку. Эти надежды дают начало великой силе.

Мужчина в задумчивости смотрел на отрезанный палец, на котором уже начала запекаться черная кровь.


С самого детства слово «крестьянин» прочно ассоциировалось у Хинако с семьей Оно. Когда-то Оно даже разводили коз и коров. Хинако помнила, как любила заходить за бабушкой, гостившей у соседей, — там ей разрешали заглянуть в амбар и погладить пугливую козу по бархатной мордочке. На кромке крыши для просушки были разложены хурма и дайкон. На циновке сушилась рисовая шелуха. В амбаре аккуратными рядами дожидались своей очереди самые разные инструменты. Но главное — это невероятное многообразие запахов, постоянно витавших во дворе. Маленькой Хинако казалось, что именно так должно пахнуть солнце.

Сейчас дом Оно загадочно выступал из вечерних сумерек. Могучее камфорное дерево черными ветвями обнимало избу, словно охраняя покой домочадцев. Осторожно шагая по гальке, Хинако ступила в просторный двор. Из окон лился уютный свет. Девушка постучала:

— Простите…

Судя по доносящимся звукам, в доме смотрели телевизор и ужинали. Хинако постучала еще раз. Кажется, на этот раз ее услышали:

— Кто там? — Не дожидаясь ответа, Сатоми распахнула дверь, торопливо дожевывая что-то на ходу. Смутившись, она прикрыла рот ладошкой и снова исчезла в глубине дома, чтобы сообщить о приходе гостьи.

Тут же на порог выбежала Тидзуко:

— Вот и умница, что зашла! Проходи, проходи.

— Вы, наверное, ужинаете? Может, я попозже зайду? Мне сказали, что можно в семь, вот я и…

— Да что ты, дочка! Мы уже заканчиваем. Ты проходи, проходи.

Хинако проводили в гостиную, едва отделенную от столовой, где, уставившись в телевизор, ужинало дружное семейство Оно: Сигэ, Ясудзо, Тидзуко и Сатоми с двумя детьми. Муж Сатоми, похоже, еще не вернулся с работы. К столовой примыкала кухня.

Неловко поприветствовав большую семью, Хинако устроилась в гостиной. Вся нехитрая жизнь Оно была как на ладони в этой небольшой гостиной с круглым низким столом. Вот на стене календарь сельхозкооператива. На татами разбросаны детские игрушки — аляповатый пластмассовый гусь и косолапый робот. Под потолком семейный алтарь со свежесрезанной веточкой эйрии.[16]

Все еще испытывая неловкость, Хинако прихлебывала ячменный чай и размышляла о том, до чего редко, в сущности, ей в последнее время приходилось вот так близко соприкасаться с чужой жизнью. Там, в городе, категорически не принято обнажать собственный быт. Как правило, люди встречаются на улице, в кафе, в ресторане — на нейтральной территории, не имеющей ничего общего с тем, как они живут. Ведь только так можно сохранить закрытой глянцевую обложку, тщательно оберегающую твою суть от посторонних глаз.

Они с Тору были именно такими: сознательно вращались в том пространстве, которое не впитало, да и не могло впитать их флюиды; в котором и не нужно, и попросту невозможно было обнажить душу. Именно поэтому они смогли продержаться вместе целых пять лет. Хинако представила, что было бы, живи они в Якумуре. Если бы Хинако привела Тору к себе домой, он сбежал бы, не выдержав и пяти минут.

Тору нравилась не Хинако Мёдзин из деревни Якумура, а модная художница, названная им же выдуманным именем — Hina.

Стоило вспомнить о Тору, как у Хинако снова испортилось настроение.

— Ой, смотрите, Китано! — Сатоми изумленно ткнула пальцем в экран крошечного телевизора.

На экране крупным планом показывали перевернутый грузовик, вокруг которого в беспорядке валялись разбросанные бревна.

«Сегодня около четырех часов дня проходящий через Китано большегрузный трейлер рухнул в реку Ниёдо с тридцать третьей автотрассы. Водитель получил тяжелые травмы. Домохозяйка с двумя детьми, проходившие в этот момент по обочине, скончались на месте от полученных ран. Обстоятельства трагедии выясняются. Пока остается неясным, как такое могло произойти на пустом шоссе».

Хинако прекрасно помнила это место неподалеку от слияния Ниёдо и Сакагавы. На экране появилось изображение покореженного ограждения и двухэтажного здания напротив.

— Смотрите, это же магазин электротоваров Китадзоэ! — расстроенно воскликнул Ясудзо.

Изображение магазина сменилось фотографиями погибшей Минако Китадзоэ, двадцатидевятилетней домохозяйки, и ее детей, пяти и семи лет. Затем камера показала убитого горем мужчину с огромным родимым пятном на носу. Он едва мог говорить:

— Минако с детьми… она… как раз возвращалась из детского сада. Я был в магазине и… видел, как они… стоят у дороги… пережидают, пока проедет машина… И тут грузовик… до этого он шел нормально — и вдруг помчался… на мою жену. Он словно увидел что-то посреди дороги и вильнул вбок… прямо на них… но ведь на шоссе… не было встречных машин… не было ничего! Почему, почему он поехал прямо на них?! — Мужчина разрыдался.

— Может, привидение увидел? — предположила Тидзуко.

Сатоми хмыкнула:

— Бросьте, мама. Вы как скажете!

— Да пьяный он был, что тут непонятного! — Ясудзо принес бутылку пива и уселся рядом с Хинако. — Прости, красавица, что ждать заставил. Эй, Тидзуко, подай-ка Хинако стакан!

Девушка попыталась отказаться, но словоохотливый сосед уже наливал ей пива:

— Да ты пей, пей, не стесняйся! Давненько мы не виделись! А я ведь тебя еще крохой помню. — Ясудзо рассматривал Хинако, наклонив к ней лицо, похожее на перезрелую фасолину.

Не зная, куда деваться, Хинако уже жалела, что вообще пришла сюда. Чтобы скрыть смущение, она пригубила отвратительно теплое пиво.

Новости по телевизору сменились идиотским шоу. Тидзуко принялась мыть посуду. Сатоми ушла купать детей.

Неторопливо затянувшись сигаретой, Ясудзо спросил:

— Ну что, как там Мотодзи с Кину поживают?

Хинако ответила, что родители здоровы. Отцу после ухода на пенсию предложили остаться в родной компании консультантом, да и мать без дела не сидит. Младший брат устроился преподавать в частную школу.

Внезапно в воздухе резко запахло камфорой. За разговором они не заметили, как Сигэ перебралась в гостиную и устроилась напротив Хинако. Лицо и руки старухи были изрезаны глубокими морщинами, но тело все еще казалось крепким.

— Здравствуйте. Как поживаете? — вежливо поприветствовала старуху Хинако, но та в ответ лишь хмуро кивнула, ответив вопросом на вопрос:

— У Хацуэ тоже все в порядке?

— Да, физически бабушка чувствует себя прекрасно, вот только голова…

Сигэ усмехнулась, обнажив вставную челюсть:

— Вот оно как… Хацуэ впала в маразм… А все потому, что в городе в безделье живет. Попробовала бы она покрутиться с мое да обслужить себя самостоятельно. Тут уж не до маразма!

Тидзуко громко крикнула из кухни:

— Прекратите, бабуля! Хинако подумает, что мы о вас не заботимся.

Ясудзо со смехом обратился к девушке:

— Вообще-то наша бабка тоже с головой не дружит. Так Хацуэ и передай!

— У меня с головой полный порядок!

— Не порядок!

Между Сигэ и Ясудзо грозила разгореться нешуточная ссора, и Хинако поспешила рассказать о цели своего визита:

— Мне хотелось бы решить, как дальше быть с домом.

На лице Ясудзо появилось недоуменное выражение.

— В смысле?

— Ну… неизвестно еще, найдутся ли квартиранты… Если не будет желающих снимать такой ветхий дом, родители считают, надо его продавать. Деваться некуда.

— Как ты сказала? Про-да-вать?! — В голосе Ясудзо послышалась угроза. Молча допив пиво, он налил себе еще и зло заговорил: — Значит, Мотодзи не собирается возвращаться в Якумуру, да? Ты это хочешь сказать?

— Ну… это пока неизвестно. У нас дом в Тибе и… — Хинако хотелось провалиться сквозь землю.

— Видите ли, у них дом в Тибе! Я-то думал, Мотодзи вернется на родину! Не спал, не ел, все за домом его приглядывал! А он… У него теперь, видите ли, дом в Тибе! Предатель!

Ясудзо разошелся не на шутку. Давненько Хинако не оказывалась в таком идиотском положении. К счастью, ей на помощь пришла Тидзуко:

— Ладно, уймись! Хинако-то при чем?

— Да при том, что Мотодзи прислал вместо себя девчонку. Побоялся мне на глаза показаться! Решил втихаря дом продать.

Хинако попыталась уверить его, что еще ничего не решено, возможно, дом и вовсе не будут продавать, но тут в разговор снова вмешалась Тидзуко:

— Да что тут думать? Дом-то уже на ладан дышит! Все равно надо что-то делать с ним.

— Да что я им, квартирантов не найду, что ли?! Но только если ты, дочка, хочешь, чтобы дом тебе служил долго, надо сейчас же к плотнику обращаться. Пусть подремонтирует, подновит. А то рухнет твой дом.

— Да на кой им твой ремонт, если они сюда возвращаться не собираются?! Я так считаю: продавать его надо, и дело с концом.

Скривившись, Ясудзо сделал пару крупных глотков. Сколько Хинако себя помнила, сосед всегда исходил злобой. Отец прозвал его «бешеным Ясудзо». И если Хинако ничем не выдавала своего раздражения, то Тидзуко, не скрывая презрения, гневно сверкала глазами в сторону мужа:

— Посмотрите, какой важный гусь выискался! Не спросили его! Ты уж прости старика, Хинако. Они с Мотодзи с детства не разлей вода были.

— Вернусь домой — обязательно передам отцу, что вы ему велели в Якумуру возвращаться.

Ясудзо покачал головой:

— Да при чем тут это! Я просто прошу, чтобы он показался тут разок и напрямую поговорил со мной, только и всего.

Неожиданно раздался скрипучий голос Сигэ:

— Да брось ты, Ясудзо. Все равно в конце концов все тут будут.

Все трое изумленно уставились на сгорбленную старуху, а та, повернув к ним лицо, похожее на печеное яблоко, торжествующе продолжала:

— Рожденный на Сикоку после смерти вернется на Сикоку. Вернется по зову Ущелья Богов.

Когда Сигэ упомянула об Ущелье Богов, у Хинако потемнело в глазах.

— И не надо думать, что это пустая болтовня выжившей из ума старухи. — В голосе Сигэ зазвучали грозные нотки. — Родившийся на Сикоку после смерти попадает в Ущелье Богов. Его призывают к себе тамошние боги.

Ясудзо недовольно буркнул:

— У меня скоро мозоли на ушах появятся от этой чепухи. Там боги, о которых говорить нельзя, тут боги, которых видеть нельзя…

— Именно так, — величественно кивнула Сигэ.

— Да если ни говорить с ними нельзя, ни видеть, откуда же ты знаешь, что это за боги такие?

Сигэ смерила сына презрительным взглядом:

— Ну раз ты такой дурак, то я, так и быть, научу тебя. Боги из Ущелья Богов, — Сигэ склонилась всем своим сухоньким телом к притихшей вокруг стола троице и понизила голос, — это мертвецы. Покойники.

Перед глазами Хинако снова встало лицо Саёри. Девушка закусила губу. Ей казалось, что она вот-вот упадет в обморок.

— Ущелье Богов — обитель мертвых. — Глаза старухи лихорадочно блестели. На мгновение в гостиной повисла тишина.

— Как же мне надоела эта стариковская ересь! — Ясудзо, поморщившись, шумно отхлебнул саке.

Глава 7

Взгляните на карту Сикоку: если мы соединим самую южную и северную его точки — мыс Асидзути в Коти и Адзи в Канагаве, а затем восточную и западную точки — мыс Камода в Токусиме и мыс Сата в Эхимэ, то в месте пересечения этих линий обнаружим Ущелье Богов и деревню Якумура. Таким образом, ущелье является центром острова.

При упоминании об Ущелье Богов по лицу Фумия пробежала тень. С той самой минуты, как он обнаружил странный зеленый камень, ущелье не шло у него из головы. Он повернулся на другой бок. На первом этаже Кимика громко что-то напевала. В окно струился жаркий полуденный воздух. Все-таки выходной — это здорово! Два дня можно преспокойно валяться с книгой.

Фумия вернулся к «Древней истории Сикоку».

Жители Якумуры всегда считали небольшое ущелье обителью богов. Любопытно, что они свято верили: с этими богами нельзя вступать в контакт. Между тем смею предположить, что Ущелье Богов является священным местом Сикоку — ведь здесь обитают самые древние боги. В ущелье вы не найдете ни идолов, ни подобия храма, что, несомненно, указывает на древнее происхождение богов, нашедших свое отражение только в народных сказаниях. Мы не можем даже точно сказать, как они выглядят.

Древние люди, жившие собирательством плодов и охотой на кабанов и оленей, жили у истоков Сакагавы и почитали своих богов. Значит, эти боги могли появиться в эпоху Дзёмон, еще до заимствования буддизма. Если это так, то каменный столб мог быть объектом поклонения древних людей. Постойте-ка… если Ущелье Богов — центр Сикоку, то зеленый камень в центре ущелья — самое его сердце. Во всем этом должен быть какой-то смысл…

Конечно, не факт, что зеленый камень всегда стоял в центре странной впадины. Но как тогда объяснить все то, что произошло, когда Фумия установил его вертикально? Природа словно сошла с ума. Растения ожили и стали тянуть к ним свои побеги. Да еще эта песня, «Птичка в клетке»…

Фумия упрямо помотал головой, отгоняя наваждение. Нет! То был просто порыв ветра. А песня — слуховая галлюцинация. Он ни за что не поверит в какие-то там сверхъестественные силы. Хватит думать о ерунде!

Он отшвырнул книгу, и перед глазами снова встало лицо Хинако.

Сегодня вечером они пойдут на фейерверк в Китано. А потом он прокатит ее на машине. Можно показать ей, какие красивые ночью горы. Это, конечно, не Токио, но ей должно понравиться.

Надо помыть машину. Фумия вскочил и быстро сбежал вниз.


Извиваясь серебристым телом, змея скрылась в траве.

Сигэ поспешно сложила большой и указательный пальцы левой руки кольцом и дунула в него — это был обряд, защищающий от змей.

Не нравится ей это. Слишком много странных знамений. Как будто в чистый деревенский воздух постепенно подмешивается какая-то чужеродная материя.

Сигэ выпрямилась и, держа в руке серп, оглядела плоды своего труда. Свежескошенное поле напоминало только что остриженную детскую голову. На аккуратных грядках весело тянулись к солнцу листочки батата. На это поле, лежащее вдали от дома, никто, кроме Сигэ, не ходил. Сатоми, жена внука, так та вообще здесь ни разу не была.

Нет, это ее поле. В молодости, когда издевательства свекрови окончательно доканывали ее, а на душе скребли кошки, она приходила сюда. Только здесь, дергая упрямые сорняки и укладывая в корзины овощи, она могла вдоволь поплакать. Это поле за долгие годы напиталось ее слезами.

Протерев рукавом серп, Сигэ решила, что на сегодня хватит. Скоро на деревню опустится вечер. Вон какое красное небо. Лучше вернуться домой засветло. В сумерки в горах опасно — это она с детства знает. Подхватив старые соломенные сандалии, висевшие на воткнутой в землю палке как оберег от бродячих собак, старуха направилась к деревне.

Тропинка петляла по лесу, вдоль небольшого ручья, дававшего начало Сакагаве. Из воды выглядывали блестящие камни. Интересно, почему так измельчал ручей? Неужели из-за жары?

Здесь была развилка, одна из дорог вела в сторону Ущелья Богов. Сигэ мельком взглянула в сторону ущелья. Воздух там словно бы сгустился. Сигэ торопливо повернулась спиной к проклятому месту и зашагала домой.

В Ущелье Богов живут духи мертвых. Мертвые боги.

Сигэ быстро прочитала молитву и ускорила шаг. Скрип ее сандалий отдавался эхом в горах. В небе пылал розовый закат. В кронах деревьев играл нежный ветерок. Внезапно из полумрака выступила белая человеческая фигура. Вроде женщина. Интересно, кого в такую пору понесло в горы?

Сигэ остановилась, подпуская незнакомку поближе, — нужно предупредить ее, чтобы не ходила в Ущелье Богов. Но, увидев лицо женщины, Сигэ поняла, что та вряд ли нуждается в ее совете.

Это была Хиура, чревовещательница, шаманка. Стоит разозлить ее, и она с легкостью вселит в тебя дух собаки. Сигэ боязливо прижалась к самой обочине.

Череда болезней, неурожай или просто полоса несчастий неизменно приводили жителей деревни к Хиуре. Сначала Ёсико, а потом Тэруко, ее дочь, всегда могли устранить причину невзгод: один не угодил духу собаки, а другой забыл отметить праздник бога полей.

Сейчас навстречу Сигэ двигалась Ёсико. Но ведь она умерла! Сигэ прекрасно помнит это, ведь она сама провожала соседку в последний путь.

Значит, это все-таки Тэруко. Женщины из рода Хиура все на одно лицо. Дочка Тэруко тоже походила на мать, помогала ей проводить обряды. Кажется, она дружила с внучкой Мёдзин, но вот как ее звали?

Тэруко, пошатываясь, приближалась. Только сейчас Сигэ заметила, что она ведет себя очень странно. Непрерывно оглядывается, смеется, разговаривает с кем-то, хотя поблизости никого не видно. До Сигэ донесся ее голос:

— Еще немного. Вот так, хорошо. Умница, Саёри.

Саёри! Дочь Тэруко звали Саёри. Но ведь она умерла: Сигэ еще дальше отступила в тень деревьев. К счастью, Тэруко, не заметив ее, прошла мимо.

Облегченно вздохнув, Сигэ провожала взглядом удалявшуюся фигуру.

— Подожди, Саёри, — все тише доносился из леса ее жутковатый смех.

Поежившись, Сигэ двинулась дальше. Скорее бы оказаться дома. Какое ей дело, зачем Тэруко отправилась в Ущелье Богов?

Ночной ветер мягко играл лесными кронами.


Ракета с протяжным звуком взмыла в небо и рассыпалась на мириады ярких искр, медленно оседающих в неторопливые воды Ниёдо.

— Красота! — воскликнула Хинако.

Фумия рассмеялся:

— Ну, со знаменитым фейерверком в Сумидагаве вряд ли сравнится…

Хинако нахмурилась:

— Да ну… Я однажды ездила туда, но там столько народу… Устала страшно. Уж лучше по телевизору посмотреть. Здесь совсем другая атмосфера.

— Спасибо, — растроганно сказал Фумия, и у Хинако защемило сердце.

В половине седьмого Фумия привез ее в Китано на машине. У реки, на школьном дворе, собрались окрестные жители — целые семьи, одетые в нарядные юката, и просто молодежь. Повсюду стояли киоски с жареной кукурузой, запеченными осьминогами и кальмарами.

Похоже, все здесь знали друг друга. Фумия тоже непрестанно с кем-то здоровался.

— Эй, госпожа Мёдзин! — кто-то окликнул Хинако. Перед ней стояли Кацуми и Кэн. — О-о… Да вы вдвоем…

— Да вот, взялся показать Хинако окрестности. — Фумия покраснел как рак.

Кацуми тут же атаковала Хинако:

— Вы перед отъездом в Токио не забудьте к нам зайти, оставить автограф на плакате.

— Бросьте, Кацуми, вы вгоняете меня в краску!

Кэн шутливо промолвил:

— Да не слушайте вы ее! Моя жена любого доконает.

— Ну что вы! Мне совсем не трудно поставить свою подпись на плакате.

— Пожалуйста! Я просто без ума от ваших рисунков! Прошу вас, не отказывайте!

Наконец Кацуми с Кэном удалились, завидев других знакомых.

Фумия с интересом взглянул на Хинако:

— Твои рисунки пользуются успехом!

— Ерунда, в них нет ничего особенного. — И все же Хинако зарделась от удовольствия.

Перед ними стояла палатка с напитками.

— Как насчет пива?

Хинако согласно кивнула, и Фумия пристроился в хвост очереди.

— А я, пожалуй, пока куплю осьминогов.

— Отличная идея.

Хинако встала в соседнюю очередь. Вокруг, прорезая небо яркими хвостами, продолжали рваться разноцветные ракеты.

— Ба… Кого я вижу? Хинако!

Позади стояла Юкари. В легком розовом платье она казалась совсем молоденькой.

Хинако приветливо улыбнулась:

— Не ожидала встретить здесь знакомых.

Юкари нетерпеливо дернула ее за рукав блузки:

— Слышала, вы вчера с Фумия на машине катались…

Хинако растерялась, чем, похоже, окончательно подтвердила догадки Юкари. С видом победительницы та воскликнула:

— Так, значит, это правда! Наш курьер по дороге наткнулся на машину Фумия. Я как услышала, что с ним рядом красотка какая-то сидела, тут же обо всем догадалась.

Это было по дороге из Ущелья Богов. Не желая вспоминать вчерашнее, Хинако прохладно ответила:

— Прогулялись до Ущелья Богов, только и всего.

— Неужели? — Юкари многозначительно ухмыльнулась. — А здесь ты тоже с Фумия?

Хинако начала лепетать что-то невнятное и тут же разозлилась на себя. Чего ей скрывать?

— А ты здесь с кем? С мужем?

— Нет. Он в магазине дежурит. Ребенок еще маленький, со свекровью остался.

— Так ты одна?

— Ну… да… — Юкари сделала преувеличенно честные глаза и добавила, словно оправдываясь: — Надо же иногда давать себе передышку. А то каждый день в этом магазине. Надоело до чертиков. Вот у тебя в Токио, наверное, интересная жизнь. Большой город, куча соблазнов.

Хинако, невесело усмехнувшись, покачала головой:

— Работа везде одинаковая. Каждый день одно и то же.

Каждый день она засыпает и просыпается в собственной студии. Почти не выходит из дому. Все контакты с людьми сводятся к деловым встречам. Все подруги давно замужем, и у них давно не осталось общих тем для разговора. Так чем же она отличается от Юкари, коротающей дни за кассой в «Мини-маркете Фудзимото»? Только средой обитания? В Токио горы сделаны из небоскребов, а река — из серого асфальта.

Но Юкари, похоже, не верила ни единому ее слову.

— Вот бы хоть годик пожить в большом городе, — мечтательно протянула она.

Хинако как раз собиралась высказать собственное мнение на этот счет, но над ухом раздался приветливый голос продавца:

— Что желаете? — Подошла ее очередь.

Хинако заказала порцию осьминогов и подняла глаза на торговца; его лицо показалось ей знакомым. Прежде чем она успела вспомнить его имя, стоявшая позади Юкари воскликнула:

— Тадаси! Ты что тут делаешь?!

Перед ней с повязанным вокруг головы полотенцем стоял Тадаси Катада, с которым они уже встречались на вечере выпускников. Ловко переворачивая осьминогов на сковородке, он ответил:

— Здрасте, приехали! Я же в супермаркете в Китано работаю. Вот и помогаю в поте лица.

Парень, укладывавший банки с напитками в корыто со льдом, громко прикрикнул на него:

— Посмотрите-ка на него! Он еще жалуется! А сам, как услышал, что после работы пива дадут, первый прибежал записываться!

Продавцы дружно рассмеялись. Хинако взяла свою порцию и обернулась к Юкари. Та подавала странные знаки кому-то в толпе. Хинако проследила за ними взглядом и увидела Кимихико в яркой гавайской рубахе и шортах. Похоже, он тоже пришел один.

— Ты с Кимихико пришла?

Юкари вздрогнула и обернулась:

— Что ты! Вовсе нет. Я с ним только что вон там встретилась. Тадаси, дай-ка мне одну порцию осьминогов.

Юкари взяла пластмассовую тарелку и, наспех попрощавшись с Хинако, исчезла в том направлении, где только что стоял Кимихико.

Хинако увидела Фумия, машущего ей рукой, и стала продираться сквозь толпу.

Фумия привел ее к шведской стенке, стоящей в школьном дворе:

— Прошу на ѴІР-места.

Они влезли на самый верх и, наблюдая, за фейерверком, ели ароматных осьминогов и запивали их пивом. Китано тонул в разноцветных вспышках.

— Раньше в Якумуре тоже устраивали фейерверк.

— Я помню. В нашем школьном дворе.

Это было жалкое подобие фейерверка — десяток залпов, не больше, но и он был настоящим событием для деревенских жителей. Фумия сказал, что уже десять лет, как фейерверк не проводят.

— Дорого. Несколько раз предлагали возродить эту традицию, но денег так и не выделили.

— Верно. Деньги, выброшенные за один вечер… Если вдуматься, то человеку часто доставляют удовольствие абсолютно бесполезные вещи.

Фумия пожал плечами:

— Вся жизнь состоит из бесполезных вещей. Не важно, на что ты потратил свое время, — конец у всех один. Все мы исчезнем. И это, пожалуй, самое бесполезное.

— Не стоит так думать. — Хинако повернулась к Фумия. — Да, возможно, фейерверк бесполезен. Но ведь остается ощущение красоты. «Бесполезно» не обязательно означает «плохо».

Фумия улыбнулся, и Хинако замолчала. Ей показалось, что ее последняя фраза прозвучала как реплика из дешевой мелодрамы, и она почувствовала жгучий стыд. Фумия о чем-то задумался, потягивая пиво.

— Мне нравится, как ты рассуждаешь. — В его голосе сквозила такая неподдельная нежность, что Хинако смутилась. — Сколько ты еще пробудешь в Якумуре?

— Не знаю пока. Не хотелось бы торопиться в Токио. Раз уж приехала, наверное, стоит поездить, осмотреться вокруг.

— Если ты не против, я могу быть твоим гидом. Моя машина в твоем распоряжении.

— Правда? — Глаза у Хинако загорелись.

— Как насчет воскресенья?

— Но ты, наверное, хотел отдохнуть…

— Ерунда. Все равно шатаюсь без дела. Если выехать пораньше, можно много чего успеть.

При мысли о том, что они вдвоем поедут кататься на машине, сердце сладко замерло в груди.

— А куда ты меня повезешь?

— Подумать надо.

— Экстремальный тур, да?

Оба рассмеялись.

В небо взмыла новая ракета. Хинако смотрела, как в ночном небе распускается яркий цветок, и думала о том, что в воскресенье их снова непременно кто-то увидит и по деревне поползут слухи. Ну и что? Ей-то до этого какое дело?

Хинако украдкой взглянула на правильный профиль Фумия. В детстве она и представить себе не могла, что в один прекрасный день вырастет и будет вот так запросто болтать с Фумия и смотреть фейерверк. Да еще на шведской стенке. Как принцесса. В детстве она всегда была лишь фрейлиной, зато теперь сидит на самой вершине, на месте принцессы. Рядом с Фумия.

А что? Взрослой быть совсем неплохо. Иногда детские грезы становятся явью. Пора ей отбросить разбитую мечту о Тору и найти другую, настоящую.

Фейерверк подходил к концу. В небо с протяжным ревом взмывали самые крупные ракеты. Зеркальная гладь Ниёдо переливалась тысячами искр. Кстати, а в конце сказки про Золушку случайно не было свадьбы с фейерверком? Хинако как зачарованная глядела в ночное небо, расцвеченное красно-зелеными вспышками, а ее сердце робко примеряло на себя ощущение счастья.


В небе мерцали звезды, но даже они не освещали кромешную темноту чащи. Мужчина присел и достал коробку с едой, купленной днем возле храма.

Куриные крылышки в панировке совсем остыли, а холодное масло вредно для желудка. Раньше на пути повсюду попадались постоялые дворы для паломников, где каждый путник мог рассчитывать на тарелку горячей еды, но теперь не то время.

Можно было спуститься в городок и остановиться в небольшой гостинице, но он боялся расслабиться и потерять то особое состояние духа, которое необходимо, чтобы обойти Сикоку. Летом еще куда ни шло, а вот зимой стоит дать себе небольшую поблажку — и все, пиши пропало.

Бывало, кто-то из его товарищей не возвращался со «службы», и тогда жена надолго впадала в уныние. Она даже предлагала ему уехать прочь из деревни. У него нет сына, а значит, рано или поздно он подохнет на «службе». Были такие, кто убегал из деревни, но мужчина не думал об этом. «Служба» — тяжкая обязанность. Кому понравится вот так бросать все и бродить по Сикоку, оставив жену и кров только ради того, чтобы пройти дорогами предков? И все же он не мог сказать, что «служба» ему в тягость. Это был его уход в другой мир — на короткое время он, обреченный закончить свои дни в крошечной деревне, обретал свободу.

— А как же я? — часто спрашивала жена, поняв, что мужчина не собирается уезжать из деревни. — Сколько можно ждать тебя, гадая, вернешься ты или нет? Если погибнешь, что со мной станет? — стенала жена, а умерла раньше его, да еще пока он был на «службе».

Воспоминание о смерти жены снова отозвалось немыслимой болью.

«Прости», — мысленно прошептал мужчина, и в ту же минуту ему показалось, что рядом кто-то есть. Он резко обернулся. Никого. И все-таки здесь кто-то был, неслышно скользил в темноте… Мужчина чувствовал, как вибрирует воздух и еле слышно подрагивают кроны деревьев. Он еще долго вглядывался в темноту, пока странное существо, словно облако, окончательно не растаяло во мраке. По спине градом стекал пот.

А вдруг… Да нет, не может этого быть! Не может случиться того, о чем предупреждал его старейшина в ночь посвящения в «службу». Наверняка он просто его запугивал.

Мужчина резко поднялся на ноги. Аппетит пропал. Отшвырнув еду подальше в чащу, он на ощупь двинулся по горной тропе. Надо идти. Сикоку ждет его. Надо идти вперед.

Где-то далеко выли бродячие псы.

Глава 8

Цикады громко оплакивали свой короткий век. Полуденное солнце нещадно жарило макушку камфорного дерева. Расстелив во дворе циновку, Сигэ просушивала лекарственные травы. Луговую герань, подорожник.

И пусть говорят, что в наше время незачем ходить за травами в горы, ведь в аптеках полным-полно европейских лекарств. Ей так гораздо спокойнее. Пожив на белом свете, Сигэ хорошо усвоила, что людям верить нельзя. На то, чтобы понять эту простую истину, ушла почти вековая жизнь, но чем дальше, тем больше убеждалась Сигэ в собственной правоте.

Как-то в детстве подружка сказала ей, что после смерти человек отправляется в Америку. Почему-то им, детям, казалось, что именно в Америке каждый найдет свои ад и рай. Наивная Сигэ поделилась новым знанием с родителями, и ее жестоко высекли. Мать порола ее и повторяла: «Запомни, после смерти мы все отправимся в Ущелье Богов».

Сигэ подросла, и как-то раз Ита Кияма, видный парень из соседней деревни, признался, что любит ее больше жизни. Сигэ поверила ему всем сердцем, но вскоре узнала, что ее подруге он говорил то же самое, слово в слово.

Через какое-то время Сигэ устроилась в Китано на прядильную фабрику. На заработанные тяжким трудом деньги она купила у заезжего купца дорогущий крем для лица. Торговец клялся, что от него ее смуглая кожа станет белее снега. Однако сколько ни мазалась Сигэ дорогим снадобьем, белее ее лицо не стало.

Но главная ошибка была впереди. Сигэ искренне поверила в слова, которые говорил ей перед свадьбой будущий супруг, Рикима:

— В нашем роду одни долгожители. Не бойся, не оставлю тебя одну век коротать.

Наплодив кучу ребятишек, Рикима преставился на шестой год после свадьбы.

Нет, людям не верь. От чужака подмоги не жди. Эти непреложные истины всегда помогали Сигэ избегать горя и лишений, именно благодаря им она прожила такую долгую жизнь. Не ожидая от людей добра, Сигэ не расстраивалась, когда сыновья не заботились о ней; и, даже когда внук Хироси не пошел по семейным стопам, а вместо того, чтобы заняться сельским хозяйством, устроился в Китано в лесную компанию, она не впала в уныние.

Да что говорить! Сигэ еще повезло. Ясудзо и Тидзуко, Хироси и Сатоми обращаются с ней вполне сносно. И все же, изначально не рассчитывая на особую заботу, Сигэ не испытывала к ним никакой благодарности. Каждый раз, когда Тидзуко намекала Сатоми, как усердно заботится о свекрови, Сигэ хотелось попросить, чтобы сноха умерила рвение. Сигэ прекрасно знала цену этим намекам: сноха давала понять Сатоми, что не худо бы и той относиться к ней соответствующим образом. В этом была вся Тидзуко. Хлопоты ее питались только наивным желанием, чтобы опекали ее самое.

В памяти Сигэ не сохранилось ни одного случая, когда свекровь была бы к ней добра. И все же она всегда ставила ее на первое место, выполняла любую ее прихоть. Сигэ просто смирилась с тем, что вошла в эту семью, и покорно следовала ее законам. Брак с Рикимой определил всю ее дальнейшую судьбу.

Целиком отдавшись невеселым мыслям, Сигэ связывала в пучки сухие желтые листочки. В конце сада появился Мицуру с ранцем за спиной. Сигэ ласково окликнула правнука, но тот лишь буркнул в ответ что-то невразумительное, отмахнулся от старухи, словно от назойливой мухи.

Вот гаденыш. Сразу видно — в свекровь пошел, ее порода. Свекровь тоже была такой: сама тощая, бледная, зато всех окрестных старух пережила. И вечно выискивала в людях одни лишь недостатки. Только упрямо торчащий вперед подбородок достался Мицуру от Сигэ. До чего отвратительно видеть, как их со свекровью кровь соединилась в одно целое в этом маленьком грубияне!

А все потому, что вышла за Рикиму. Самое удивительное, что ей никак не удавалось вспомнить лицо покойного мужа, так сильно повлиявшего на ее судьбу. Его черты расплывались, словно в тумане. Хотя чему тут удивляться? Рикима отправился к праотцам больше полувека назад. Что такое какие-то шесть лет в масштабах ее почти вековой жизни! Единственное, что отчетливо сохранилось в памяти, — невыносимые ночи с Рикимой. Близость с ним приносила лишь страдание, боль и невыразимую муку, но Рикима, принимавший вопли за сладострастные стоны, начинал мучить ее бедное тело с удвоенной силой.

То ли дело Такэо… Сигэ мечтательно улыбнулась. Тот умел доставить женщине наслаждение. Даже сейчас Сигэ с трепетом вспоминала его гладкую кожу, стройные ноги, нежные руки. Обходительный мужчина — редкость в здешних местах. Такэо подолгу ласкал ее тело, пока они не сливались в единое целое и не валились в полном изнеможении.

Ветер подхватил из рук Сигэ листочек полевой герани и закружил его, словно перышко. Старуха до самой крыши проводила листок взглядом — и громко охнула. На коньке крыши кто-то сидел. Огибая странный прозрачный силуэт, свет в этом месте преломлялся — так бывает, когда смотришь на речную воду, в которой невидимыми гранями играют лягушачьи икринки.

Сигэ зажмурилась и снова вгляделась в крышу. Никого. Лишь насаженный на конек деревянный чертик таращится на Сигэ пустыми черными глазницами. Чудеса…

Старуха вновь принялась перебирать сухие стебельки и соцветия. Странное видение никак не шло у нее из головы. Казалось, кто-то незримо таится рядом, проникая в самые сокровенные мысли.

Новый порыв ветра закружил разложенные на циновке травы.


Вернувшись с работы, Фумия увидел, что дверь незаперта. Похоже, кто-то из домашних уже вернулся. Гараж пуст, значит, мать еще в Китано. Мотоцикла сестры тоже не видно. Отец? Только он ездит на работу на велосипеде.

Фумия заглянул в гостиную. И точно — отец, нацепив на нос очки, сосредоточенно читал газету, потягивая ячменный чай и закусывая рисовыми крекерами. Увидев Фумия, он удивленно протянул:

— Ты сегодня рано, сынок.

— Сегодня суббота, отец. Укороченный день.

Отец смущенно рассмеялся:

— С этим Боном я совсем счет дням потерял.

Отец работал в сельхозкооперативе и был конторским служащим до мозга костей. Газету он читал так, будто листал бухгалтерскую книгу. Беседу вел украдкой, словно боялся, что его застанут за неуместными разговорами в рабочее время. Эмоции выражал крайне редко и скупо. И все же за этим удивительным занудством и желанием разложить все по полочкам просматривалась основательная и спокойная натура. Фумия никогда не говорил об этом отцу, но он любил его невозмутимый, сдержанный нрав. Характер обывателя, покорно сносящего обыденность бытия. Сам того не замечая, сын тоже шагал вслед за отцом по этому проторенному пути.

Фумия налил себе чаю:

— В управе сейчас что будний день, что выходной… Нынче вышло всего семь человек, да и те уткнулись в телевизор и полдня смотрели бейсбол. Сегодня матч среди старшеклассников.

— Какой смысл? Все равно команда Коти не играет в этом сезоне, — не отрываясь от газеты, пробормотал отец.

От нечего делать Фумия включил телевизор. В эфире шли местные дневные новости. Посреди поля, на фоне величественной горы, вещала молодая журналистка с микрофоном в руке:

«Сегодня на горе Исидзути, самой высокой точке Сикоку, необычайно людно. Я веду свой репортаж из Камэга-мори, откуда открывается самый удачный вид на Исидзути. К сожалению, из-за облачности сейчас видна лишь вершина горы. Напомню, что высота Исидзути составляет тысяча девятьсот восемьдесят два метра».

Отец поднял глаза от газеты:

— Надо же, Исидзути…

— Да… Помнишь, как мы с тобой однажды забрались на самую вершину?

— Кажется, это был праздник открытия горы.

Каждую осень гору закрывали на зиму, а в июле проводили церемонию открытия. Это было целое событие. Со всей страны съезжались буддисты-аскеты и дружно трубили в горны из раковин трубача.[17] Главным событием праздника открытия было вознесение святых цепей из храма Исидзути, что лежал у подножия горы, в раскинувшийся на ее вершине дворец. Большинство участников вели вполне светский образ жизни и превращались в аскетов лишь раз в год, на время церемонии. Отец Фумия также ежегодно облачался в белый наряд и в образе аскета принимал участие в празднике.

Фумия был старшеклассником, когда отец, руководствуясь лишь ему одному известной логикой, взял сына на очередной праздник. Фумия отнесся к идее с интересом, предвкушая необычное действо. И лишь оказавшись на месте, он понял, насколько наивными были его мечты. Чего стоила одна только процедура очищения перед восхождением, когда они с отцом облились ледяной — и это в начале лета! — водой из горной реки. Для Фумия так и осталось загадкой, ради чего человек может добровольно принимать такие муки, и все же, облачаясь после омовения в белоснежные одежды, он почувствовал, как подтянулась и налилась силой каждая мышца.

Они с отцом добрались до подножия Исидзути и вместе с другими верующими начали восхождение, волоча за собой тяжеленную железную цепь. Всего цепей было три, и одетые в белое аскеты, выстроившись в колонны, с трех сторон тянули их к вершине горы.

Отец шел следом за Фумия и, как только тот начинал скользить, головой поддерживал его сзади. Именно в ту минуту Фумия впервые по-настоящему ощутил присутствие отца в своей жизни. «Не бойся, сынок. Если начнешь падать, я поддержу тебя. В любое мгновение подставлю собственную голову». Ему казалось, что именно это хотел сказать отец. Такого он еще не испытывал: поддержка отца и мощь стоящих за ним людей неуклонно возносили его на самую вершину. Фумия чувствовал позади великую силу полчища людей в белых одеждах, неторопливой вереницей вползающих на гору. Ему вспомнился рассказ «Паутинка», где молящие о помощи грешники выбираются из адской бездны.[18]

Аскеты с нечеловеческим напряжением тянули вверх цепи, с каждым шагом приближаясь к дворцу. Взобравшись на вершину, Фумия наконец увидел цель их нелегкого пути — крошечную молельню, никак не тянувшую на звание дворца. С его губ уже готов был сорваться возглас разочарования, когда он взглянул в небеса. Перед ним, насколько хватало глаз, ласково обнимала горы глубокая синева. В эту минуту его пронзила неожиданная мысль: быть может, «дворец», к которому все они так стремились, и есть это небо? А они — просто души, которые упорно карабкаются вверх, к облакам, таща за собой неподъемные цепи?

Фумия долго находился под впечатлением того восхождения на Исидзути. С тех пор он ни разу не был там с отцом. Казалось, стоит повторить это, и он непременно растает в небе. Понимая всю нелепость своих опасений, Фумия тем не менее ничего не мог с собой поделать. А отец по-прежнему не пропускал ни одного восхождения.

На экране крупным планом показывали вершину Исидзути. Только сейчас Фумия заметил, что ее поверхность необычного зеленоватого цвета. Он даже привстал, пронзенный неожиданной догадкой. Цвет каменистой вершины напоминал загадочный камень, найденный в Ущелье Богов!

Изображение вершины на экране сменилось видом долины Омого у подножия Исидзути. И снова Фумия заметил зеленоватые каменные глыбы, по которым струился прозрачный горный поток. Голос журналистки за кадром рассказывал, что стекающий с Исидзути ручей дает начало реке Ниёдо и затем впадает в море.

У Фумия почти не осталось сомнений в том, что странный камень явился именно с Исидзути.

— Ясутака тоже однажды решил взобраться на Исидзути, но увы… — проронил отец и добавил в ответ на недоуменный взгляд Фумия: — Именно по дороге туда он попал в ту жуткую аварию и оказался в коме.

Фумия впервые слышал эту историю, и отец продолжал:

— В тот вечер мы играли в го в доме у Хиуры, и Ясутака вдруг спросил меня, как добраться до Исидзути. Хочу, говорит, завтра же туда отправиться. Я просил его дождаться воскресенья, чтобы поехать вместе, но он уперся — и ни в какую. Лишь все время повторял, что дело очень срочное. Так и отправился на следующий день один. — Отец хмуро замолчал, отдавшись печальным воспоминаниям.

Ясутака с отцом часто играли в го. Когда отец слишком засиживался за доской, мать обычно отправляла за ним младшую дочь, но изредка это приходилось делать и Фумия. Тэруко всегда ласково встречала его, тихонько посмеиваясь: «Да… Непросто тебе будет утащить отца домой». Если в этот момент решалась судьба очередной партии, Фумия не торопил его и ждал до конца.

Он живо вспомнил их, молча сидящих друг перед другом, по разные стороны игральной доски. По выражению отца никогда нельзя было понять, выигрывает он или проигрывает, зато у Ясутаки все было написано на лице. Проигрывая, он неизменно начинал мять свой нос большим и указательным пальцами. В такие минуты его обычно добродушное лицо делалось почти устрашающим: скошенные к переносице глаза, нахмуренный лоб и зажатый меж пальцами нос.

Прихлебывая чай, Фумия спросил отца:

— А когда он написал «Древнюю культуру Сикоку»?

— А, ту книжку? — По лицу отца пробежала тень. — Когда Саёри не стало, он словно разум потерял. Во время наших партий в го только и говорил о каких-то легендах, преданиях. Сил не было его слушать. А потом написал эту книгу. Ну, думаю, теперь хоть немного успокоится, а тут — на тебе, такое горе. Да еще эта семейка: решили, раз человек в коме, так ему и не надо ничего. Сдали в больницу — и поминай как звали. Тэруко могла бы поменьше паломничать, а побольше рядом с мужем находиться!

Отец крайне редко кого-то осуждал, однако в данном случае с ним трудно было не согласиться. Семья Хиура действительно почти позабыла о лежащем в коме Ясутаке. В их глазах он оставался чужаком, который вошел в семью, да так и не сумел ее обеспечить. Даже винодельня зачахла из-за его болезни. Тэруко без конца скиталась по святым местам, лишь изредка появляясь дома, и ее родственники тоже не навещали больного. Родня с его стороны выбивалась из сил, чтобы хоть как-то поддержать несчастного калеку.

С улицы послышался звук подъезжающего автомобиля. Отец с сыном переглянулись.

— Наверное, Харуё. — В субботу мать специально возвращалась из своей лавки в Китано, чтобы приготовить обед.

Тут же с порога раздался ее бодрый голос:

— Вот и я! — Мать энергично влетела в гостиную, держа в руках огромные пакеты с продуктами. — Извините, что задержалась, покупатели никак не хотели расходиться. Проголодались? Сейчас приготовлю вам что-нибудь вкусненькое.

Проворно доставая из пакета продукты, мать, словно пулемет, вываливала сегодняшние новости. Отец снова углубился в газету. Фумия поднялся и вышел в коридор. Он уже хотел подняться к себе, но тут взгляд его упал на телефон. Интересно, Хинако дома? Ему вдруг неудержимо захотелось увидеть ее. Но ведь они виделись только вчера. Звонить ей на следующий же день было бы мальчишеством. Фумия начал решительно подниматься по лестнице, но буквально через несколько ступенек замер на месте и бросился вниз. Прежде чем он успел хорошо все взвесить, рука уже набирала знакомый номер.

— Привет, это я.

Последний раз он так смущался лет пятнадцать назад. Хинако поблагодарила его за чудесный вечер и удивилась, что он не на работе.

— У нас в субботу укороченный день. Так что я… Я тут подумал… Ну в общем… Если ты, конечно, свободна… то после обеда мы могли бы куда-нибудь прокатиться.

Хинако на мгновение задумалась:

— После обеда мне должны привезти пропан, но ближе к вечеру можем встретиться. Конечно, если тебе удобно…

— Отлично! К вечеру даже лучше, не так жарко. Во сколько за тобой заехать?

— Часов в пять было бы в самый раз.

— Тогда до встречи?

— Что, братик, снова отправляешься на свидание?!

Он и не заметил, как сзади подкралась Кимика. Фумия грубовато отшил ее, ответив, что просто встречается с другом.

— А друг женского пола, да? — многозначительно ухмыльнулась пронырливая сестрица. — Надеюсь, на этот раз твоя дружба продлится дольше недели.

Фумия погрозил ей кулаком и на одном дыхании взбежал вверх по лестнице. Душа его пела в предвкушении счастливых перемен. Мурлыча под нос веселый мотивчик, он ворвался к себе и застыл посреди комнаты, словно налетев на невидимую преграду.

Грудь внезапно сдавило удушье. На лбу выступил липкий пот. Превозмогая дурноту, Фумия дернул вверх жалюзи и распахнул окно, впустив яркий солнечный свет и жаркий полуденный воздух. Он включил магнитофон, и комната наполнилась веселыми ритмами и летом. Двигаясь в такт музыке, Фумия открыл шкаф и стал выбирать рубашку, а через мгновение он уже совершенно позабыл про странную минутную слабость.


В палате кто-то шептался. Томоко обвела комнату обеспокоенным взглядом.

У окна склонилась над кроватью одинокая женская фигура. В предзакатных лучах ее профиль казался кроваво-красным.

Ненависть исказила лицо Томоко. Она моментально узнала в поздней посетительнице Тэруко, жену Ясутаки. Вот так всегда. Придет раз в месяц, наговорит ему всякой ерунды и уйдет. Больше всего Томоко бесило то, как Тэруко вела себя с Ясутакой. Разве у нее есть на него какие-то особые права?! Может, он ее собственность?

Кто о нем заботился все эти годы? Томоко.

Кто его мыл, стриг, выносил за ним судно? Томоко.

Кто, как не она, знает каждый уголок его тела, каждую морщинку и родинку?

Делая вид, что не замечает Тэруко, медсестра обходила других пациентов, между тем жадно ловя каждую ее фразу. Женщина говорила очень тихо, и Томоко удавалось различить лишь обрывки странного монолога: «Саёри… разозлился… туда… сказал, что остановишь… почему ты дочь родную…»

Кажется, Тэруко, как обычно, говорила только об их погибшей дочери Саёри. Томоко ни разу не слышала, чтобы жена сказала Ясутаке что-то ободряющее: «держись», «поправляйся» или какие-то еще добрые слова.

— Простите, мне нужно осмотреть больного, — сухо отрезала Томоко и принялась совершать у постели Ясутаки ненужные манипуляции: проверила раствор в капельнице, поправила подушку.

Не обращая на медсестру никакого внимания, Тэруко продолжала попрекать мужа:

— Но на этот раз тебе не удастся помешать. Поздно. Саёри вернулась. Совсем скоро она предстанет перед нами. Такая же, как была. А это значит, род Хиура не оборвется. И если ты настоящий Хиура, то порадуйся.

Ясутака недвижно лежал на спине с приоткрытым ртом. Прислушиваясь к чудаковатым речам Тэруко, медсестра в который раз убеждалась в том, что эта женщина просто умалишенная. Интересно, ее родные в курсе? Томоко твердо решила сегодня же доложить главврачу о странной посетительнице.

Откинув простыню, медсестра бережно повернула безжизненное тело, чтобы у Ясутаки не появились пролежни. Затем нарочно стащила с него больничное кимоно и стала проверять, не сопрела ли кожа. Брезгливо поморщившись, Тэруко поднялась и направилась прочь из палаты, недовольно бросив на прощание:

— Я еще приду, Ясутака, а ты не вздумай мешать Саёри.

«Может, оно и к лучшему, что он в коме и не видит этого кошмара…» — думала Томоко, провожая ее возмущенным взглядом.

За окном послышался шорох — это билась в стекло ночная бабочка. Томоко и не заметила, как стемнело. Горные вершины таяли в последних лучах багряного заката. Привлеченный ярким светом, крупный рыжий мотылек с завидным упорством снова и снова выныривал из темноты и с размаху ударялся мохнатым тельцем в холодное стекло. Томоко задернула больничную занавеску, и пунцовый закат и рыжая бабочка исчезли за тонкой белой тканью.

Томоко ласково посмотрела на неподвижного Ясутаку. Быстро оглянувшись по сторонам, она украдкой приподняла простыню. Ее рука привычно скользнула меж его бедер.


— Спасибо за чудный вечер. Было просто здорово!

— Тогда до завтра?

Махнув на прощание, Фумия сел в машину и, развернувшись, поехал вниз по склону. У подножия холма в вечерних сумерках смутно белели крыши деревенских изб. Хинако медленно открыла калитку. С тех пор как она приехала в Якумуру, прошло уже пять дней. За это время дом, сперва державшийся отчужденно, вспомнил ее и снова стал милым и родным.

— Добрый вечер, дом! — Громко поприветствовав его, Хинако повернула в замке ключ.

Сегодня они с Фумия чудесно посидели в японском ресторанчике в Китано. Улыбаясь приятным воспоминаниям, Хинако переоделась и направилась в ванную. Заметив на стене крошечного тритона, она уже не завизжала, как в первый раз, а приоткрыла окошко и осторожно выпустила его наружу. Ее столичная жизнь, работа, Тору — все это казалось теперь далеким, забытым сном. Всего пять дней, а кажется, будто она уже целый месяц живет в этой деревне.

Надо бы позвонить родителям в Тибу, они наверняка волнуются. Последнее время все ее мысли занимает лишь Фумия. Если у них и дальше так пойдет, то она, в сущности, не против насовсем перебраться в Якумуру. А что? Перестроит дом, наймет в Токио секретаря, а работать будет здесь, в деревне. Если соскучится по городской жизни — всегда можно ненадолго отправиться в Токио, а потом снова вернуться сюда. Может быть, такая «двумерная» жизнь — как раз то, что ей нужно? Дав волю воображению и счастливо улыбаясь, Хинако распахнула дверь на веранду.

В саду раздался шорох. Ладони мгновенно вспотели, в глазах потемнело. Из-за деревьев прямо на нее шла одинокая белая фигура.

— Ш-ш… Тише. Это я, — неожиданно привидение заговорило голосом Юкари.

Хинако изумленно уставилась на бывшую одноклассницу. Та выглядела просто ужасно. Растрепанные волосы небрежно торчали во все стороны, из губы сочилась кровь, а разорванная блузка больше походила на рубище. Юкари в изнеможении присела на веранду и пробормотала:

— Прости, что так поздно. Это единственное место, где мой муженек не станет меня искать.

— Что случилось?!

Юкари испытующе взглянула на нее снизу вверх:

— Что-что! С мужиком он меня застукал, вот что!

Хинако вспомнила Юкари и Кимихико, рука об руку исчезающих в круговерти фейерверка.

— С Кимихико?

На лице Юкари промелькнула досада:

— Ну вот! Даже ты уже знаешь.

Хинако стала с жаром уверять подругу, что сказала наобум, и это ее, похоже, немного успокоило.

— Просто если слухи доползли даже до тебя, значит, дело плохо.

Горько усмехнувшись, Юкари принялась рассказывать. Кто-то, увидев их на вчерашнем празднике, не преминул доложить об этом ее мужу.

— Мой был просто вне себя. Таким я его еще не видела. Сначала мне как следует наподдал, а потом бросился к Кимихико разбираться. Боюсь, как бы не убил его… Слушай, а можно я от тебя позвоню, узнаю, как там Кимихико?

Хинако проводила Юкари к телефону, но та заколебалась:

— А что, если не он подойдет? Слушай, будь человеком! Позвони ему, подзови к телефону, а я потом возьму трубку.

— По-моему, это подозрительно.

— Перестань! Тем более у тебя выговор токийский. Тут ни одна собака не подкопается! Они только к нашим, деревенским с подозрением относятся. Ну что тебе стоит?! — захныкала Юкари и тут же, быстро набрав номер, протянула Хинако трубку.

Деваться было некуда. Трубку взяла пожилая женщина. Сгорая от стыда, Хинако представилась и попросила к телефону Кимихико. Женщина заколебалась, но все же позвала его. Юкари вцепилась в трубку, словно утопающий в соломинку:

— Кимихико?! Это я, Юкари!

Хинако вернулась на веранду.

Из дома Оно слышались смех и веселые молодые голоса. Наверное, сын и дочь приехали погостить на выходные. Она представила Ясудзо, потягивающего саке в кругу детей. Сквозь сизые кольца сигаретного дыма Хинако задумчиво глядела на мерцающие во мраке окна.

На веранду вышла Юкари, умытая и совершенно успокоившаяся. Кровь с подбородка исчезла, волосы в полном порядке. Примостившись рядом с Хинако, Юкари задумчиво промолвила:

— Представляешь, мой дурак ворвался в дом к Кимихико и получил по морде. Не ожидала, что это будет так приятно.

— Ты лучше подумай о том, что сейчас у Кимихико в семье творится. Наверняка там нешуточный скандал!

— Похоже на то. Даже по телефону было слышно, как его жена рыдает в голос, — торжествующе улыбнулась Юкари.

Хинако снова вспомнила детство. В школе Юкари была настоящей королевой — староста класса, прима в драмкружке, звеньевая на школьной линейке. На ее лице всегда блуждала эта довольная улыбка — улыбка человека, с детства привыкшего ощущать собственное превосходство. Сидя на краю веранды и беззаботно болтая ногами в воздухе, Юкари весело пропела:

— Ну и хорошо, что все открылось. Теперь мы с Кимихико спокойно укатим в Осаку.

Хинако потрясенно взглянула на нее:

— Но… Юкари! У тебя же ребенок!

— А что ребенок? Пусть теперь свекровь с ним покрутится! Вышла замуж — она давай пилить: «Когда родишь? Когда родишь?» Родила — жалуется, что ребенка не так воспитываю. Раз такая умная, пускай сама и мается.

— Но ведь и у Кимихико жена, дети… Неужели тебе их не жалко?!

— Брось! Говорят, женушка у него та еще штучка. Мужика совсем забросила, хвостом крутит направо и налево. Кимихико мне давно говорил: если, мол, ты разведешься, то и я тут же разведусь. В Осаку звал. А Осака — это тебе не какая-нибудь занюханная деревня! Уж там-то я заживу!

— Я не стала бы идеализировать Осаку.

— Ну конечно! Сама-то в Токио живешь. Тебе легко рассуждать. А по мне — так лучше где угодно, чем в этой дыре.

— Не знаю. Мне Якумура нравится…

Внезапно Юкари резко повернулась к Хинако. В глазах ее плескалась настоящая ярость.

— Да что ты вообще знаешь о деревне?! Сама-то когда отсюда уехала?! Саёри мне все рассказала! Какой гадиной ты стала после того, как уехала в город!

Хинако словно окатили ледяной водой.

— Что тебе рассказала Саёри? Что ты несешь?

Юкари замолчала, словно поддразнивая Хинако и нарочно выжидая паузу, а затем начала неторопливый рассказ:

— Мы тогда учились в средней школе. Как-то раз я пошла гулять с собакой на Сагаву и встретила там Саёри. На ней просто лица не было, она стояла на мосту и рвала на клочки какой-то листок. Я пригляделась и поняла, что это письмо. На конверте стояло твое имя. Помню, я спросила у нее: «Это от Хинако?» — а она как закричит: «Не знаю я никакой Хинако и знать не хочу! Она теперь в городе картины малюет, а другим только советы дает, кому чем заниматься. Считает меня идиоткой!»

Хинако хорошо помнила это письмо, свое последнее письмо к Саёри. В нем она подробно рассказывала о занятиях в кружке рисования и советовала подруге тоже попробовать найти дело по душе. Однако она и представить себе не могла, что Саёри так болезненно воспримет безобидный совет.

Не замечая, как побледнела Хинако, Юкари продолжала, вытянув ступни босых ног и довольно разглядывая свой педикюр:

— Саёри вообще-то молчаливой была. Уж если она так орала, значит, здорово ты ее допекла! А вообще, я ее понимаю. Если вдруг твоя собственная тень обретает право голоса и начинает тобой командовать… Это кого угодно доконает, — сказала она, а затем, словно желая окончательно добить бывшую одноклассницу, воскликнула: — Сколько тебя помню, ты постоянно моталась за Саёри, как дерьмо за золотой рыбкой!

Хинако почувствовала, что ей не хватает воздуха. Вот как? Юкари считала ее всего лишь дерьмом при золотой рыбке по имени Саёри? Да что там Юкари! Наверняка весь класс так считал. Да дело даже не в этом… А что же сама Саёри? Неужели она тоже считала Хинако лишь собственной безликой тенью?

— Это я! — послышался из темноты мужской голос.

— А вот и Кимихико, — просияла Юкари. От ее недавней злобной гримасы не осталось и следа. — Ох, прости, подружка, доставила я тебе хлопот! Надеюсь, у тебя с ним тоже все устроится.

В ответ на недоумевающий взгляд Хинако она сжала ее руку и хитро прищурилась:

— Да знаю, знаю я про вас с Фумия!

Хинако потеряла дар речи, но Юкари с Кимихико уже растаяли за деревьями, только вдали слышались их приглушенные голоса и звук удаляющихся шагов.

Хинако еще долго неподвижно сидела на веранде. Не может быть, чтобы Саёри считала Хинако всего лишь безвольной марионеткой!

Из соседского дома послышался новый взрыв хохота. Хинако казалось, что потешаются над ней.

Глава 9

Вот это жара! Сигэ едва держалась на ногах, но упорно семенила вдоль реки, опустив глаза к земле. Мимо нее лениво несла свои воды Сакагава. На поверхности воды, словно рыбьи чешуйки, сверкали солнечные блики. Совсем рядом с грохотом проносились автомобили, но Сигэ боялась поднять глаза и взглянуть по сторонам. Казалось, стоит оторвать взгляд от земли, как она тут же снова увидит его.

При одном воспоминании об этом Сигэ бросало в дрожь.

Сегодня утром она спокойно штопала одежду на веранде и не заметила, как перед ней вырос мужчина. Короткий ежик волос, глаза со смешинкой, вздернутый нос. Где-то она его видела… Сигэ спросила у нежданного гостя, кто он и зачем пожаловал, но тот лишь молча глядел на нее. И тут старуха все вспомнила. Перед ней стоял Такэо Синохара, ее покойный любовник. Покойный! В горле внезапно пересохло. Все мысли мгновенно улетучились из головы, уступив место безотчетному леденящему душу страху. От беспощадного взгляда Такэо сердце жалобно сжималось в груди. Казалось, по самому краешку теплого трепещущего сердца кто-то водит холодной ледышкой.

Внезапно Такэо исчез. Просто растаял в жарком полуденном солнце. Зажав свое шитье в трясущихся руках, Сигэ уставилась в то место, где только что стоял мужчина. Ни души. Только через двор, тряся красным бархатным гребнем, важно шагал петух.

Больше всего Сигэ почему-то напугал именно этот взгляд — жестокий, беспощадный, холодный. Почему он так зло смотрел на нее? Ей казалось, что она вот-вот вспомнит что-то важное и разгадает странную загадку, но воспоминание ускользало, расплывалось, словно в тумане. Столько воды с тех пор утекло…

Такэо явно пытался напомнить ей о чем-то давно позабытом. Сигэ в смятении отложила шитье, решительно поднялась и направилась за ворота, прихватив кошелек и лишь отмахнувшись от Тидзуко, которая что-то кричала вслед. Сейчас не до того. Главное — срочно узнать, зачем к ней явился покойник, что он хотел сказать. Внутренний голос нашептывал ей, что лучше этого не делать, но ноги упрямо несли вперед.

Пройдя вдоль реки, Сигэ забралась на склон и наконец вышла к белой ограде дома Хиура. Утирая со лба пот, старуха робко вошла в притихший сад. Стеклянная дверь в дом была приоткрыта, сквозь нее виднелись чисто убранные комнаты. На татами неподвижно лежала женщина.

— Есть кто живой?

Женщина не шевельнулась. До Сигэ доносилось ее тяжелое дыхание; похоже, хозяйка крепко спала.

— Эй, Ёсико, проснись.

Снова никакого движения.

Старуха снова окликнула ее по имени, и женщина наконец открыла глаза и недовольно пробормотала:

— Я Тэруко. Мать давным-давно умерла.

Однако Сигэ было все равно, кто перед ней, — лишь бы это была женщина из рода Хиура. На лице ее появилось просительное выражение.

— Мне нужно вызвать дух одного человека…

Тэруко взглянула на нее, словно на назойливую муху, от которой и отмахнуться-то лень. Глядя сквозь старуху своими наглыми раскосыми глазами, Тэруко заявила, что последнее время страшно занята и ерундой заниматься не станет. Вот гадина! Да Сигэ своими глазами видела, как она дрыхла посреди бела дня!

И все же старуха сдержалась и снова умоляюще залепетала:

— Сжалься, дочка. В полдень ко мне покойник явился. Сердце ноет, места себе не нахожу!

На изможденном лице Тэруко просияла торжествующая улыбка.

— Ничего удивительного! Наша Саёри тоже постоянно является, то в полдень, то в полночь.

Услыхав имя Саёри, старуха судорожно принялась вспоминать, где могла слышать его раньше. В памяти медленно всплыло белое девичье лицо. Кажется, Саёри — это дочь Тэруко. Точно.

— Так ведь дочка твоя умерла!

Улыбка Тэруко стала еще шире, хотя больше всего напоминала оскал обугленного черепа.

— Умерла, а теперь вернулась.

— Умерла… а теперь вернулась… — завороженно повторяла Сигэ. От одних этих слов на душе делалось жутко.

Тэруко утвердительно кивнула. Взгляд ее блуждал где-то далеко.

— Все они вернутся. Все покойники в прежнем виде вернутся к тем, кто вспоминает и думает о них. Так сказала Саёри.

Старуха снова не поняла ни слова, но согласно закивала.

Женщины из рода Хиура всегда были не от мира сего. Оно и понятно — ведь они могли общаться с загробным миром, гадать и даже снимать проклятия.

Сигэ хотела снова повторить свою просьбу, но внезапно ее осенило: Тэруко просто не может сейчас вызвать покойника, ведь для этого нужен медиум. Вот старая дура!

— Ты уж прости старую, Тэруко. Забыла я, что дочка твоя померла. Нет у тебя теперь медиума. Не судьба, значит, поговорить с покойником.

Тэруко гневно обернулась к ней:

— У меня есть Саёри! Ладно, будет тебе твой покойник! — Увидев, как Сигэ крошечными шажками пятится назад, Тэруко, похоже, окончательно вышла из себя: — Сказала, устрою тебе встречу с покойником, значит, устрою! Проходи туда.

Тэруко почти силой втолкнула старуху в заднюю комнату. Проклиная себя за то, что вообще пришла сюда, старуха робко вошла в знакомое помещение. В этой полутемной комнате с окнами на север ей приходилось бывать и раньше. Здесь было что-то вроде молельни, на стене висел алтарь. Там, где обычно кладутся священные предметы, лежали перевязанный соломкой зеленоватый камень, веточка эйрии и палочка для синтоистских обрядов. С тех пор как винодельня пришла в упадок, эта комната, похоже, осталась единственным местом в доме, сохранившим свой прежний вид.

Присев перед алтарем, Тэруко зажгла свечу и обратилась к Сигэ:

— Назови имя того, кого хочешь призвать сюда.

Запинаясь, Сигэ назвала имя Такэо Синохары. Тэруко вряд ли могла знать Такэо, и все же старуху пронзил жгучий стыд, когда она произнесла вслух имя бывшего любовника. К счастью, Тэруко не стала уточнять, кем ей приходится Такэо.

Шаманки из рода Хиура всегда держали рот на замке — именно поэтому им доверяли самые сокровенные тайны. Так уж повелось с незапамятных времен, что, если у местных женщин случалось в жизни нечто такое, с чем неловко было обратиться к священнику, они не раздумывая стучали в дверь этого странного дома. Хиура были всесильны: могли избавить от нежелательной беременности, снять проклятие, упокоить мятущуюся душу мертвеца или совершить возмездие. И если в храме селянки возносили светлые молитвы, то в доме Хиура они могли привлечь на свою сторону и темные силы.

Тэруко долго сидела перед алтарем со сложенными в молитве ладонями, затем велела Сигэ пересесть в угол:

— Надо освободить место для медиума, — (Сигэ изумленно обвела глазами комнату. Может, она ослышалась?) — Да ты что, бабка, неужто не видишь?! Вот же она, перед тобой. — Тэруко ткнула в центр комнаты.

Но Сигэ по-прежнему никого не видела. И зачем только она вообще пришла сюда?! Наверняка Хиура сейчас обманет ее, разыграет комедию вместо настоящего обряда. Плакали ее денежки.

Тэруко торжественно склонилась к алтарю и десять раз нараспев произнесла имя Такэо Синохара, попросив его явиться к ним. Затем она вскочила и стала выплясывать, двигаясь по кругу против часовой стрелки и тряся веточкой. В комнате стояла тишина, слышно было лишь шуршание босых ног по татами и слабый шелест эйрии. Раскосые глаза Тэруко устрашающе блестели в дрожащем пламени свечи, на лбу выступили бисеринки пота. Внезапно в комнате сделалось душно, и Сигэ подалась вперед, не в силах оторвать взгляд от странной картины: воздух в центре комнаты словно сгустился, постепенно принимая очертания человеческого тела.

Тэруко кружилась все быстрее. Странный силуэт мало-помалу обретал четкие контуры. Сигэ уже могла разглядеть девочку-подростка, сидевшую на татами, поджав под себя колени. Лицо, хрупкие плечики, острые коленки были как будто окутаны тенью.

Сигэ сидела разинув рот, когда глухой мужской голос внезапно произнес ее имя:

— Сигэ… Сигэ… — Похоже, голос шел от неподвижно сидящей в центре комнаты бестелесной девочки.

Сигэ говорила и не узнавала собственного голоса:

— Это ты, Та… Такэо?

Она узнала этот голос. Пока Сигэ подбирала нужные слова, голос грозно продолжил:

— Думаешь, я забыл, как ты бросила меня на произвол судьбы?

— Бросила тебя?! — переспросила Сигэ, судорожно пытаясь понять, что он имеет в виду.

— Да, бросила меня и сбежала. В ночь, когда разыгрался тот ужасный тайфун.

Внезапно обрывки воспоминаний в голове Сигэ сложились в четкую картину. На мгновение ей показалось, что она снова слышит жуткое завывание ветра, чувствует, как дождь водопадом хлещет по тонкой крыше утлой каморки, ощущает горьковатый запах сырого угля. Сигэ Оно припомнила и еще кое-что, от чего ее затрясло, словно осиновый лист. Между тем голос продолжал:

— Я вернусь, Сигэ! Я непременно к тебе вернусь! — Казалось, голос Такэо струится по татами и проникает в самое сердце Сигэ. — Я вернусь, Сигэ! Вернусь! Вернусь. Вер…

— Прекрати сейчас же! — Сигэ вскочила на ноги и ворвалась в центр комнаты. Туманный силуэт тут же растаял как дым. Никого, кроме них с Тэруко. Удушливый липкий воздух словно испарился, уступив место свежему ветерку. Лишь в центре татами осталось небольшое мокрое пятно. На лице Тэруко блуждала странная полуулыбка. Бесцветным голосом она пробормотала:

— Все покойники скоро вернутся.


Тихий океан переливался на солнце, как поверхность гигантского серебристого аэростата.

Синий седан на большой скорости огибал полуостров Ёконами. Из динамиков лилась музыка, в открытые окна врывался соленый морской ветер. Хинако отметила, что Фумия необычайно идут эти узкие джинсы и полосатая рубашка.

Ветер ласково трепал ее волосы, но в голове снова и снова звучали сказанные накануне слова: «Сколько тебя помню, ты постоянно моталась за Саёри, как дерьмо за золотой рыбкой». Жестокие слова болезненной занозой засели в сердце. Выходит, дружба с Саёри, в которую до вчерашнего дня верила Хинако, была каким-то принципиально иным типом отношений? Хинако искренне верила, что они с Саёри были равноправными личностями, подругами в полном смысле этого слова. И что же оказалось? Саёри считала ее лишь собственной тенью, «шестеркой»?

Вряд ли Юкари обманула ее. Иначе откуда же она узнала о письме? И разве могла Хинако предположить, что ее письмо вызовет такую бурю в душе Саёри?!

— Кажется, тайфун приближается. — Голос Фумия вернул ее к реальности. — Вон там, видишь, море меняет цвет? Это к тайфуну.

Хинако проследила за его рукой. Море там было серовато-голубым, а далекая линия горизонта казалась свинцовой. Словно насмехаясь над горизонтом, готовым разразиться грозой, по голубому небу беззаботно плыли пушистые легкие облака.

— Ну вот… Такая хорошая погода была. Неужели правда испортится? — огорченно протянула Хинако.

Фумия рассмеялся:

— Не бойся. Тайфун еще не скоро придет. У нас полно времени.

Хинако радостно улыбнулась. Давненько с ней такого не бывало — что ни день, то свидание! Когда она вообще последний раз ходила на свидание? Кажется, в университете. Она тогда встречалась с одним парнем, и каждый час, проведенный в разлуке, казался им вечностью. А через год они расстались…

Сердце болезненно сжалось. Неужели их отношения с Фумия тоже скоро превратятся лишь в приятные воспоминания о лете? Не далее как вчера она узнала, что Саёри считала ее чем-то вроде безвольной куклы. Это стало для Хинако хорошим уроком. Теперь она знает, что ей не по силам проникать в мысли других людей. Как может она знать, к примеру, что думает о ней Фумия? Возможно, она кажется ему просто стильной столичной штучкой, с которой можно неплохо провести время.

Поначалу, когда они только начали встречаться с Тору, ее сердце радостно замирало в предвкушении каждой встречи, пока очень скоро она не поняла, что ее избранник — неисправимый бабник. В первый раз, узнав об измене, Хинако пришла в бешенство, однако, хорошенько поразмыслив, решила держать язык за зубами — очень уж не хотелось потерять Тору. В результате Хинако выбрала дурацкую и весьма болезненную роль женщины с широкими взглядами. Постоянно балансируя буквально на лезвии бритвы, они с Тору не заметили, как оказались по разные стороны огромной пропасти. А когда заметили, было поздно: даже те крупицы искренности и привязанности, что некогда существовали между ними, были безвозвратно утрачены. На месте двух любящих людей оказались он, мужчина, ловко маневрирующий на краю пропасти, и она, женщина, великодушно принимающая его измены как неотъемлемую часть любовных отношений.

Одного у Тору было не отнять — с ним никогда не было скучно. Надо признать: тот, кто привык ловчить и изворачиваться, знает толк в удовольствиях и умеет получать их от жизни. Но только удовольствия эти были какими-то пустыми и недалеко уводили их от бесчувствия и обмана.

Ну почему она вдруг решила, что на этот раз все будет по-другому?

Фумия нарушил невеселый ход ее мыслей:

— Сейчас будем проезжать памятник герою последних лет сёгуната,[19] Дзуйсану Такэти. — Он указал на бронзовую статую у дороги. — Кстати, вначале тут установили совсем другой монумент, почему-то с непропорционально огромной головой. Может, он и правда по жизни был головастиком, а может, памятник отлили неудачный. Не знаю. Только местные жители взбунтовались и попросили убрать бронзовое чудовище. Так что на его месте появился вот этот, красивый.

— Значит, полное соответствие с оригиналом не всегда желательно?

— Знаешь, людям обычно не по душе голая правда жизни.

Сам того не ведая, Фумия заглянул в самую суть. Ей тоже не по душе голая правда жизни. Она постоянно бежит от реальности. Превозмогая себя, сдерживает рвущиеся наружу слова. Тщетно пытается убедить себя в том, что регулярный секс с Тору — доказательство их любви. Стоя на нарядно сверкающей сцене, она боится заглянуть за темные пустые кулисы. Так чем же, черт возьми, она отличается от запертой в тесном панцире девочки-черепахи?!

Хинако рассматривала свое отражение в боковом зеркале. Большие яркие глаза. Тронутые помадой губы. Модный белый шарф трепещет на ветру. Красивая молодая женщина. Но разве внутренне она хоть немного отличается от прежней угловатой девочки-подростка?

Хинако закурила, и Фумия едва заметно нахмурился. Наверняка считает ее взбалмошной столичной вертихвосткой. Скорее всего терпеть не может такой тип девиц. Она испытывала странное болезненное удовольствие, предаваясь этим мазохистским мыслям.

— Скоро будет виден залив Ураноути.

— Ураноути? Это случайно не туда мы однажды ездили в гости к классной? Мы тогда еще несколько часов тряслись в автобусе по ужасной дороге. Кажется, это то самое место.

— Точно! — Фумия даже стукнул по рулю от возбуждения. — Здесь живут родители госпожи Тэкеути. Она из вежливости пригласила нас заезжать в гости на каникулах, а мы притащились с ночевкой всем классом. Только сейчас понимаю, что им тогда пришлось пережить!

Хинако расхохоталась. Она вспомнила, как они всем классом влезли в ярко-красный рейсовый автобус и помчались вдоль моря. Разъехаться со встречной машиной на этой дороге было целым событием: кондуктор выходил из автобуса и при помощи специальной дудочки регулировал движение. Казалось, море бьется у самых колес, лижет соленым языком дорогу. Она все время боялась, что автобус поскользнется и его унесет в море.

— Неужели это та самая дорога, которая меня так напугала? Теперь все здесь кажется другим, маленьким и нестрашным.

— Просто мы выросли.

На повороте две белые фигуры пересекали шоссе. Паломники. Хинако задумчиво разглядывала их силуэты, похожие на скользящие тени. В памяти снова всплыл образ Тэруко и худенькой, словно детской, фигурки позади нее.

Фумия резко затормозил, и Хинако подалась вперед. Супружеская пара в белых одеяниях, наспех надетых поверх повседневной одежды, уже растаяла в густых зарослях.

— Здесь что, проходит маршрут паломников?

— Да. Здесь они обходят полуостров Ёконами и затем движутся в сторону мыса Асидзути. Многие из восьмидесяти восьми святынь Сикоку лежат на линии побережья, но есть несколько и на самом кончике мыса. К ним особенно трудно подобраться. Современные паломники в основном ездят по святым местам на машинах или туристических автобусах, а раньше ходили пешком. Нелегко им, наверное, приходилось.

Тэруко тоже шла пешком. Шла пятнадцать раз подряд ради того, чтобы Саёри воскресла. Шла против часовой стрелки.

Фумия продолжал свою импровизированную лекцию:

— А ты знаешь, что, по одной из теорий, восемьдесят восемь святынь Сикоку возникли в тех местах, где проповедники аскетизма умерщвляли свою плоть на скалистых прибрежных тропах?

Кстати, выдающийся священник Кукай, его еще называют Кобо Дайси, тоже бывал здесь в конце восьмого века. А сейчас в этих местах пролегает путь паломников Сикоку. Видела, у них на соломенных шляпах написано «Два путника»? Это в том смысле, что они идут вместе с Кобо Дайси.

— Ты очень начитан…

Фумия усмехнулся:

— Просто мне это интересно. Я же все-таки историк-краевед. — Внезапно в его голосе засквозило лукавство. — Но только вот какой любопытный факт: маршрут паломников пролегал здесь задолго до практик Кобо Дайси. Получается, что с незапамятных времен по всему Сикоку ходили и возносили молитвы сотни людей. Раз за разом, обходя остров по часовой стрелке, они словно создавали вокруг него некий защитный ореол. Возможно, в том, что они обходят остров именно по часовой стрелке, заложен какой-то глубокий смысл.

Хинако едва слышно пробормотала:

— Дорога в царство мертвых ведет против часовой стрелки…

Фумия изумленно взглянул на нее:

— Что ты сказала?

Хинако плотно сжала губы. Странные слова, сказанные позавчера Тэруко, помимо воли сорвались с языка.

— Да так, просто вспомнила.

Некоторое время молча поразмыслив над ее словами, Фумия наконец промолвил:

— А знаешь, в этом что-то есть. Помню, как на бабушкиных похоронах родственники обходили гроб против часовой стрелки.

— Если против часовой стрелки — дорога в царство мертвых, значит, путь в мир живых должен вести по часовой стрелке.

Фумия кивнул:

— Именно так пролегает по Сикоку путь паломников. И все же мне кажется, что сотни людей, обходя остров по часовой стрелке, создают вокруг него живую защитную ауру. Вот только знать бы, от чего они пытаются оградить его?

Внезапно в сознании Фумия выстроилась странная цепочка: птичка в клетке… Вот они встают кольцом и движутся по кругу. В кругу заперт чертик. Вдруг чертик поднимает голову, и Фумия видит белое лицо Саёри. Он недовольно поморщился. Сколько можно думать о Саёри?!

У дороги показался указатель: «Храм Сёрюдзи. Святыня № 36».

— Может, зайдем, раз уж речь зашла о паломниках?

Хинако нехотя согласилась. Она не могла объяснить этого словами, но какое-то странное предчувствие удерживало ее от посещения храма.

Машина свернула под указатель и, миновав небольшие заросли, выехала на горную дорогу. Вдоль дороги рядком стояли глиняные фигурки «дзидзо» в красных фартучках, чуть поодаль виднелся храм.

Бросив машину на стоянке, Фумия и Хинако не торопясь прошли сквозь ворота. Перед ними лежали высокие каменные ступени, по которым, тяжело опираясь на посохи, взбирались паломники в белых одеждах.

— Значит, Сикоку — обитель мертвых… — задумчиво пробормотал Фумия и спохватился, поймав на себе недоуменный взгляд Хинако: — Не обращай внимания. Просто мне на днях попалась в руки книга, которую написал Ясутака, отец Саёри. Там были такие слова. Скорее всего полная ерунда. Хотя… если вдуматься, то в Японии не сыскать другого такого места, где по всему острову ходили бы толпы паломников. Присмотрись хорошенько. Их одеяния тебе ничего не напоминают? По-моему, похоже на саваны мертвецов. Так что, может, и не зря именно Сикоку он назвал царством мертвых.

— Никогда бы не подумала, что отец Саёри всерьез задумывался о таких материях. — Хинако была изрядно удивлена.

Неторопливо взбираясь по каменным ступеням, Фумия вкратце пересказал ей содержание наполовину прочитанной книги. Хинако чувствовала, как разрозненные ощущения и мысли, прежде напоминавшие бесформенный океан, постепенно начали обретать четкие очертания.

Ей вдруг вспомнились слова Сигэ Оно о том, что после смерти души возвращаются в Ущелье Богов. Так, спокойно! Попробуем еще раз. Сикоку — остров мертвых. В центре его лежит Ущелье Богов, куда возвращаются души после смерти. Именно там Хинако и Фумия слышали голос Саёри…

— Уф… Наконец-то дошли. — Фумия шумно перевел дух.

Хинако поспешно отогнала прочь неприятные мысли. Рядом с Фумия ей совсем не хотелось думать о мертвецах.

В укрытом среди гор храмовом дворике витал сладковатый аромат благовоний. Большая группа паломников хором читала сутры. Хинако не могла припомнить, когда в последний раз была в буддийском храме. Она и забыла, какой здесь особенный воздух. Паломники один за другим возносили молитвы. Хинако ощутила, как на нее нисходят какой-то особый свет и успокоение. Фумия с Хинако бросили по монетке в ящик для пожертвований и, по буддийскому обычаю, загадали желание и позвонили в гонг.

Обратно они спускались не по каменным ступеням, а по небольшой горной дорожке. Тропинка была такой узкой, что плечи их постоянно касались друг друга, а пальцы почти переплетались.

Наконец они вышли к развилке. Вокруг сияла изумрудная зелень гор. Здесь дорога раздваивалась — одна тропа вела мимо храмовых ворот, а другая терялась в горах. Кажется, она вела в дальние приделы храма.

— Заглянем? — предложил Фумия.

Хинако кивнула. Она готова вечно идти вот так, рука об руку с Фумия. Ее не пугает даже мрачный пейзаж. Над ними шумят вековые деревья, солнечный свет почти не проникает сквозь густые кроны. Рядом журчит небольшой горный ручей. Глиняные истуканы и потемневшие надгробные камни дополняют сумрачную картину. Наверное, эти надгробия стоят здесь в память о паломниках, которые падали замертво у стен храма, не выдержав изматывающего пути. На простых могильных столбах не выбиты даже имена.

Хинако встретилась взглядом с Фумия и увидела в его глазах собственное отражение. Они стояли очень близко, почти соприкасаясь. Губы их приоткрылись навстречу друг другу, словно желая сказать что-то важное.

Именно тогда все и случилось. Мощный порыв ветра внезапно толкнул Хинако в спину. Вскрикнув, она прижалась к Фумия и почувствовала спасительный аромат его тела и запах отутюженной рубашки. Однако уже в следующую секунду новый толчок отбросил ее от Фумия.

Подошвы туфель заскользили по каменистой тропе, и она рухнула прямо в ручей, подняв целый фонтан брызг.

— Хинако, ты в порядке?! — закричал Фумия.

Хинако старалась встать, но тело, моментально окоченевшее в ледяной горной воде, не слушалось ее.

Вдруг она вскрикнула от ужаса. Со дна ручья с ненавистью глядела пара раскосых глаз. Плескавшаяся в них ярость, казалось, прожигала Хинако насквозь, желая испепелить. Девушка готова была поклясться, что это глаза Саёри.

— Хинако, да что с тобой такое?! — Внезапно она почувствовала, как Фумия трясет ее за плечи, и подняла к нему побледневшее лицо.

— Т-т-т… т-там… глаза… — Дрожащей рукой она указала на дно ручья, но сквозь массу воды просвечивала лишь пара гладких черных булыжников, действительно чем-то напоминавших человеческие глаза.

Хинако рада была бы поверить, что просто ошиблась, однако тревога нарастала. Саёри была влюблена в Фумия. Вот почему она рассержена. Она до смерти возненавидела Хинако, увидев в бывшей подруге соперницу.

— Вставай скорее. Простудишься. — Фумия потянул ее за руку.

С его помощью Хинако выбралась из ледяной речки. С нее потоками стекала вода. Вокруг стояла невероятная тишина, ни ветерка, ни облачка. Невозможно было представить, что несколько минут назад ее столкнул в ручей мощный порыв ветра.

Хинако без сил уткнулась в плечо Фумия. Ее трясло от холода, а сердце терзал необъяснимый страх.

— Это все она… Саёри… — Она сжалась под недоверчивым взглядом Фумия. — Она смотрела на меня со дна реки.

— Не говори ерунды.

Хинако отпрянула словно ужаленная:

— Говорю тебе, она здесь! Рядом с нами! Ты же сам все прекрасно понимаешь! В Ущелье Богов было то же самое. Там был ее голос. Ты же слышал, как Саёри пела!

— Послушай меня внимательно, Хинако. Тебе просто послышалось. Пойми, Саёри умерла!

— Тогда, может, ты объяснишь мне, что это был за ветер?! Или он просто так подул, ни с того ни с сего? — Хинако не заметила, как сорвалась на крик.

Фумия жестко отрезал:

— Ветер имеет обыкновение дуть почти постоянно. Если бояться каждого шороха…

Хинако смотрела на него и не верила собственным глазам. Еще недавно такое милое и родное лицо Фумия превратилось в холодную бесчувственную маску. Казалось, между ними вдруг выросла стена.

— Ну почему, почему ты не хочешь признать, что все это было не просто так — и в Ущелье Богов, и здесь? Ты ведь не можешь этого не понимать!

Фумия раздраженно отвернулся. Его явно начал утомлять этот разговор.

— Повторяю еще раз, это просто ветер. — Его голос обжигал ледяным равнодушием. Что-то важное, только что обретенное ими, рассыпалось как карточный домик.

Хинако молча выжимала подол юбки. Капли воды, словно слезы, тонкими ручейками стекали к ее ногам.


Где-то вдали мягко шелестели волны. Мужчина остановился и прислушался. Заросли камелий колыхнул прохладный морской ветерок. Он еще не видел, но уже чувствовал бескрайний Тихий океан, и на мгновение его охватил священный трепет. Вот наконец он и добрался до самой южной точки Сикоку — мыса Асидзути. Значит, половина пути позади.

Над зарослями камелии высилась пагода храма Конгофу. Мужчина благоговейно склонился перед ней, а затем продолжил свой путь. Все окрестности были опутаны тропками. Несмотря на будний день, повсюду было полно туристов. Глядя на нежно воркующих молодоженов, мужчина вспомнил, как однажды, через несколько лет после свадьбы, приезжал сюда с женой.

Кажется, была зима. От кого-то из соседей жена узнала об Асидзути, о том, что там всегда тепло и не бывает суровых зим, — не то что у них в деревне. Ей захотелось хоть одним глазком взглянуть на волшебный мыс.

Хотя по долгу «службы» мужчине уже не раз приходилось бывать здесь, он тоже загорелся поездкой. И вот наконец они отправились в трехдневное путешествие. У них и машины-то не было, так что путь получился долгим — сначала на поезде, потом на автобусе вдоль моря и зарослей, похожих на гигантские веера. В памяти навсегда осталось лицо жены, по-детски восторгавшейся диковинными южными растениями. Она смотрела на него с нескрываемым восхищением: неужели ее муж несколько раз обошел их огромный Сикоку?!

После этой поездки она еще сильнее переживала, провожая его в очередной поход. А что, если он не вернется? Что ей тогда делать? Как жить?

Теперь он жалел, что так мало путешествовал с женой. Им надо было чаще уезжать подальше из этой деревни с ее «службой», связавшей его по рукам и ногам, чаще бывать вдвоем. Дни, которые жена провела за пределами деревни, можно было пересчитать по пальцам. Подумать только: каждый божий день, до самой смерти, она наблюдала один и тот же унылый пейзаж, провожала зиму, встречала лето и похоронена была там же, где прожила всю жизнь. Мужчина в бессильной злобе рванул ветку камелии, больно хлестнувшую его по лицу.

Он миновал парковку и красные ворота с надписью: «Храм Конгофу. Святыня № 38». Поднявшись по каменным ступеням, мужчина ступил в храмовый двор. Здесь было многолюдно — толпы паломников, приехавших с экскурсиями, молодежь в мотоциклетных шлемах, целые семейства, лишь для вида натянувшие белые одеяния поверх обычной одежды. Почувствовав неимоверную усталость, мужчина тяжело опустился на скамью.

Годы берут свое… Он уже не тот, что раньше. В его годы отец как раз отошел от «службы».

— Вы позволите? — Перед ним стояла пожилая женщина в клетчатом платье.

Мужчина молча отодвинулся на край скамьи. Женщина помахала мужу — пожилому толстяку с фотоаппаратом на шее, и они дружно уселись рядышком.

— Знаешь, какая раньше здесь была традиция? Монахов высокого ранга усаживали в лодку, из которой нельзя было выбраться, и отправляли в открытое море. — Толстяк зачитывал жене выдержки из путеводителя.

— Ужас какой! Это же самоубийство.

— Никакое это не самоубийство. Таким образом они попадали в рай.

— Ну нет! Лично я не до такой степени хочу в рай, чтобы ради этого принимать голодную смерть.

— Да тебя туда и так не возьмут. И не мечтай! — Муж громко рассмеялся над собственной нелепой шуткой.

Мужчину затошнило от их идиотского разговора, и он поднялся со скамьи. Миновав храмовый двор, он вышел на узкую тропку и словно оказался в ином мире, исполненном тишины и покоя. По обеим сторонам тропы тянулся диковинный субтропический лес. Сюда почти не заходили паломники.

Мужчину одолевали противоречивые чувства.

Возможно, кому-то в радость такая жизнь, как у этой пожилой семейной пары. На старости лет взять в руки фотоаппарат или видеокамеру и вместе с женой отправиться на экскурсию по горам и святыням Сикоку. В этой, нормальной жизни его жена уж точно не погибла бы, пока он был на «службе». И ребенок наверняка остался бы жив. Загорелое лицо мужчины исказила боль.

Это из-за проклятой деревни он потерял жену! Во всяком случае, кого-то из них — жену или ребенка — уж точно спасли бы. В этой, нормальной жизни ее отвезли бы в современную клинику, тогда, может быть, удалось бы спасти обоих. Подумаешь, первые роды в таком возрасте! Все просто не должно было кончиться так трагично! Конечно, он понимает, сложные роды, и все же, если бы только он был рядом…

Внезапно он заметил кусок белой ткани, трепещущий на ветке и словно манящий его к себе.

Осторожно ступая по траве, мужчина приблизился к дереву. Предчувствуя недоброе, опустился на колени. У подножия дерева, склонившись, сидел человек, словно ширмой скрытый от посторонних взглядов высокими корнями. Его одеяние, выбеленное непогодой, истлело и обветшало.

Человек сидел совершенно неподвижно — ноги вытянуты вперед, голова свисает на грудь — и больше всего напоминал брошенную под дождем куклу.

Мужчина в ужасе смотрел на страшную картину, не в силах сдвинуться с места.

Внезапно человек в белом поднял к нему бледное, изможденное лицо с пустыми глазницами. Мужчина вскрикнул: перед ним был односельчанин, тот самый, что ушел на «службу» перед ним, да так и не вернулся. Его давно считали погибшим.

— Возвращайся, — с усилием шевельнулись бескровные губы. — Быстрее… возвращайся… случилось… ужасное…

Человек пытался еще что-то произнести, но слов было уже не разобрать. Неожиданно он стал тлеть прямо на глазах и вскоре превратился в белое облачко, которое внезапно разделилось надвое. Одна его часть стала быстро подниматься к небесам, а другая ушла в землю.

Мужчина в панике бросился к товарищу, но тут же отпрянул, почуяв смрад гниющей плоти. Его соломенные сандалии утонули в отвратительной жиже. У ног мужчины лежал полуразложившийся труп, белые кости поблескивали на солнце. На месте внутренностей зияло отверстие, — похоже, ими успели полакомиться птицы и дикие собаки. Череп с редкими волосами да скелет с сохранившимися кое-где кусками плоти — вот и все, что осталось от его товарища. Вокруг трупа кишели черви, и из-за них казалось, будто по останкам время от времени волной пробегает дрожь.

С тех пор как он погиб, должно быть, прошло не меньше месяца, однако односельчанин явно ждал его прихода, чтобы передать важную весть. Исполнив долг, его дух наконец смог спокойно отделиться от плоти.

Мужчина скорбно глядел на полуразложившийся труп, некогда бывший его товарищем. Его взгляд упал на руку покойного. Черви шевелились, опутывая кисть, и казалось, рука вздрагивает, словно живая. Фаланга указательного пальца отчетливо указывала мужчине направление пути. Ему предстояло двинуться в самую глубину субтропиков. Туда, где лежала их родная деревня.

Глава 10

Казалось, воздух в машине вот-вот взорвется от напряжения. Фумия искоса поглядывал на Хинако. Она молчала, да и он не знал, что сказать.

Покинув храм Сёрюдзи, они наспех пообедали, и Хинако изъявила желание поскорее вернуться домой. Фумия не возражал. Оба чувствовали себя неловко.

Он понимал, что виноват перед ней. Конечно, то, что произошло в Сёрюдзи и в Ущелье Богов, было слишком необычным, чтобы счесть все это просто капризом природы. Он и сам это чувствовал. Но он-то что может сделать?! Стоит признаться самому себе, что происходит нечто странное, как мир вокруг него рухнет. А значит, и тот взгляд станет частью реальности.

Вспомнив об этом, Фумия крепче вцепился в руль. Ну вот, снова начинается…

Саёри… Когда он впервые почувствовал на себе ее взгляд?

Кажется, это было в школе. Нет, еще раньше. Иногда ему казалось, что за ним кто-то наблюдает. Оглянувшись, он всегда замечал рядом Саёри. Из окна класса, из-под спортивной сетки, из-за спин ребят в кружке естествознания она украдкой глядела на него.

Фумия чувствовал себя актером на сцене, к которому неизменно был прикован взгляд единственного зрителя. Вернее, зрительницы — красивой белокожей девочки. Иногда он специально для нее играл ту или иную роль — шалуна, драчуна или отличника. И все же чаще всего он испытывал неловкость и старательно делал вид, что ничего не замечает.

Фумия догадывался, что нравится Саёри, но всерьез не задумывался об этом. Может, боялся?

Им тогда было по пятнадцать лет. Все родные собрались в доме Хиура отмечать праздник Бон. Фумия за обе щеки уплетал закуски, когда на пороге возник младший брат отца, дядя Дайсукэ. Он был пьян и явно искал, над кем бы потешиться. Приобняв племянника за плечи, он прогремел на всю гостиную:

— Как ты вымахал, Фумия! Ну а как с девчонками? Есть у тебя кто-нибудь?

Покраснев до корней волос, Фумия отрицательно помотал головой.

— Бедолага! Разве это дело?! Непременно заведи себе девчонку! — Дядя захохотал и больно хлопнул Фумия по плечу.

Чувствуя себя в высшей степени неловко, он втянул голову в плечи и тут заметил девичье лицо, в упор глядевшее на него из тени ширмы.

Перед ним стояла Саёри. На мгновение ему показалось, что в висках застучали тысячи молоточков. Белое платье с довольно откровенным вырезом делало ее необычайно взрослой. Тогда он впервые заметил, какие красивые у нее глаза. Но как только их взгляды встретились, Саёри моментально отвернулась.

Через три дня ее не стало. Так получилось, что на том праздничном ужине в доме Хиура он в последний раз видел ее живой. Ее лицо в тени ширмы и сейчас отчетливо стояло у него перед глазами.

Фумия мог поклясться, что его брак с Дзюнко распался именно из-за этого взгляда. Медовый месяц превратился для него в сущую пытку.

Он увез Дзюнко на гавайское побережье Вайкики и предвкушал, какое неземное блаженство ждет его с молодой женой. Внезапно, целуя Дзюнко на гигантской гостиничной кровати, он почувствовал на себе тот самый взгляд. Фумия в панике обводил комнату глазами, но увидел лишь огромный полуоткрытый зеркальный гардероб, множество раз отразивший их с женой. Кажется, взгляд шел из глубины этого зеленоватого зеркала. Фумия подошел к шкафу и плотно прикрыл дверцы.

В ту ночь Фумия тщетно пытался забыться и отдаться страсти, но ничего не вышло. Со временем таких ночей в их супружеской жизни становилось все больше.

Нет, конечно, не этот взгляд стал поводом для развода. Причина нашлась самая тривиальная — несовместимость характеров. Прежде всего не совпадал ритм их жизни. Сначала это несовпадение было в диковинку и вызывало радостное возбуждение. Дзюнко напоминала бродящий виноград. Она непрестанно хватала Фумия за руки и куда-то тащила, громко смеялась, шумно сердилась. Сперва ему импонировала ее брызжущая через край энергия, но в какой-то момент он почувствовал, что смертельно устал. Ему стало казаться, что жена высасывает из него жизненные силы. И когда она нашла другого парня и подала на развод, в глубине души он вздохнул с облегчением.

Конечно, было очень больно. До самого развода Дзюнко своим энергичным голосом перечисляла его недостатки:

— Учти, мы разводимся, потому что ты никчемность. Каждый выходной катаемся на машине, больше у тебя ни на что мозгов не хватает. Ничего тебя не волнует, вечно где-то витаешь. Нет, не о такой жизни я мечтала! Ты растоптал мои мечты. И любовник у меня не от хорошей жизни появился.

Найдя оправдание для своей измены и не испытывая никаких угрызений совести, Дзюнко со свойственным ей энтузиазмом бросилась в объятия другого мужчины. Через полгода она вышла замуж во второй раз. Однако, по рассказам общих знакомых, характер второго мужа Дзюнко был до странности похож на Фумия. Ну что ж, во всяком случае, слухи о разводе до него не доходили, значит, все у них ладится. Вероятно, тот, другой, все же подходил ей больше, хоть и был похож на Фумия.

Остается только порадоваться друг за друга. Она нашла себе подходящего мужчину и вместе с ним отправилась в новую жизнь. Ну а он нашел девушку по имени Хинако и, кажется, собирается ее потерять.

Хинако задумчиво глядела перед собой. Внезапно он вспомнил, какой она была в школе. Боялась лишний раз раскрыть рот и всегда была напряжена.

— Прости меня, — промолвил Фумия. Хинако повернула к нему усталое лицо. — Я был не прав.

Ее взгляд смягчился.

— Давай забудем.

Фумия кивнул. Атмосфера в машине заметно разрядилась. Они миновали Китано, дальше дорога лежала вверх вдоль течения Сакагавы. Хинако вскользь заметила, что вчера вечером к ней заходила Юкари Фудзимото.

— Кажется, ее муж узнал о Кимихико.

Фумия вытаращил глаза:

— Какой кошмар. У Юкари муж хоть и добряк, но рубит сплеча. А Кимихико все такой же — куда ветер дунет…

— Она говорит, что собирается рвануть с ним в Осаку.

— Но ведь у них же дети. Это, наверное, не так просто.

— Юкари просто бредит этой идеей. Сказала, что хочет жить в городе. Похоже, сыта по горло деревней.

За поворотом показалась Якумура. В центре управа и сельхозкооператив, вокруг бескрайние поля. Интересно, Хинако тоже наскучила их деревня?

Словно прочитав его мысли, девушка промолвила:

— Я бы смогла жить в Якумуре. По-моему, здесь куда лучше, чем в Токио. — Она серьезно взглянула на Фумия. — Думаю, я могла бы насовсем перебраться сюда.

Фумия не сдержал счастливой улыбки.

— Хорошая мысль, мне нравится, — сказал он и тут же торопливо добавил: — Мы тогда сможем чаще видеться.

Лицо Хинако засветилось неподдельной радостью.

Они переехали мост, проехали мимо дома Оно и взобрались на холм. Вот она и дома. Боясь взглянуть на Фумия, Хинако еле слышно промолвила:

— Зайдешь?

Сердце Фумия затрепетало. На часах было три пополудни. Они вместе миновали калитку.

— Вернулась наконец? — послышался недовольный голос.

Возле дома стоял мужчина. Волнистые волосы, стройное тело, но уже наметился животик. Выразительные черты лица, очки в модной оправе, стильный льняной пиджак.

Хинако застыла как вкопанная. Фумия достаточно было взглянуть на нее, чтобы все понять. Эти двое не просто друзья. Ему казалось, что он превратился в пепел и тихо осыпается наземь.

Мужчина тоже заметил Фумия и нарочито вежливо поклонился:

— Хинако, похоже, вам многим обязана.

— Помолчи, Тору! — прикрикнула на него девушка, а Фумия поспешил объясниться:

— Я школьный друг Хинако. И ничем таким она мне не обязана, — сказал он, а затем холодно попрощался и быстро пошел прочь.

Казалось, Хинако вот-вот расплачется. Парень примирительно крикнул ему вслед:

— Куда же вы? Постойте. Мне крайне интересно узнать, какой Хина была в школе. Она категорически не хочет рассказывать мне о своем детстве.

— Не хочу мешать, — не поворачиваясь, ответил Фумия.

— Фумия, Фумия! — несся вслед жалобный голос Хинако, но он решительно сел в машину и рванул с места.

«Вот оно, мое счастье, ускользает навсегда», — обреченно думала Хинако, провожая глазами быстро удаляющийся синий седан. Больше всего на свете ей сейчас хотелось броситься за Фумия, остановить его. Но что она ему скажет? Вывернет наизнанку всю свою непутевую жизнь? Признается в том, что не умеет принимать решения и бежит от реальности? Да он тут же возненавидит ее!

Тору ухмыльнулся:

— Ну тут у вас и дыра! Спросил у местных жителей, где тебя найти, а они мне: «A-а, это та, что из Токио в деревню вернулась?» Тут не скроешься.

Она резко оборвала его:

— Зачем пожаловал?

Тору обиженно надулся:

— Хорошо же ты меня встречаешь. Нет бы похвалить, что приехал. Сама-то хороша! Пропала, целую неделю тебя носит непонятно где, работа заброшена, я места себе не нахожу. Ты по телефону сказала, что остановилась в Якумуре, и я, представь себе, тебя отыскал! — Каждый жест его кричал о том, какое огромное одолжение он сделал Хинако.

«Ну вот, опять», — устало думала Хинако. Тору обожал этот покровительственный тон, особенно по отношению к тем, кто находился в менее выигрышном положении. Словно основная тема в причудливой мелодии, покровительственные нотки то звучали отчетливо, то терялись в других аккордах, но в целом стоило хорошенько прислушаться, и их можно было безошибочно выделить из общего строя. Сегодня Хинако не пришлось даже напрягать слух.

— Я тебя сюда не звала.

Глаза Тору ехидно блеснули за стеклами модных очков.

— Слушай, я понял! Ты как раз собиралась отомстить мне за измены, а тут я все испортил.

— К твоим изменам это не имеет отношения.

— Ну, детка, улыбнись. Все это выеденного яйца не стоит! Ты же знаешь, ни одна из них тебе и в подметки не годится. Мы с тобой живем в другом измерении.

Тору совершенно спокойно рассуждал о собственной неверности. Последняя пассия Тору, начинающая модель, мало чем отличалась от своих предшественниц — певицы, учительницы музыки, официантки из соседней закусочной, стилистки… Бесконечные адюльтеры неизменно становились поводом для ссор, но каждый раз Тору каким-то непостижимым образом удавалось замять скандал.

— Все. С меня хватит, — набрав побольше воздуха, решительно выдохнула Хинако. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Тору не верил собственным ушам:

— Ты о чем?

— Я много думала, Тору, и поняла: не важно, сколько будут тянуться наши отношения. Все равно из них ничего не выйдет. Ты будешь таскаться за каждой юбкой, а я — изо всех сил играть роль разумной взрослой женщины, с легкостью закрывающей на это глаза. Какой смысл?! — Тору открыл рот, пытаясь что-то сказать, но Хинако продолжала, не дав ему вставить ни слова: — Мы пять лет вместе, но за эти годы ни на миллиметр не продвинулись навстречу друг другу! Мы по-прежнему сохраняем разумную дистанцию, чтобы не запачкать рук. Даже через сто лет между нами ничего не изменится. Ни-че-го!

Тору пристально посмотрел в глаза Хинако:

— Я все понял. Ты хочешь замуж.

— Замуж?!

— Да. Я знал, что ты хочешь замуж. Ты устала от неопределенности. Я не против. Просто никак не мог выбрать подходящий момент.

Хинако смерила его ненавидящим взглядом. Да, она хотела замуж. Но он всегда с ловкостью обходил эту скользкую тему. И вот теперь он выложил это, словно козырь из рукава. Любой мужчина воспринимает брак как крайнюю меру, чтобы удержать женщину рядом, и искренне верит, что после предложения руки и сердца она должна растаять от благодарности и мгновенно согласиться.

— Брак ничего не изменит. — Хинако взвешивала каждое свое слово. — Наши отношения изжили себя давным-давно. Закончились гораздо раньше, но почему-то до сих пор тянулись.

Закончились, но они их тянули. Роман с ним не мог стать началом чего-то нового, а значит, расставшись, они ничего не обретут и не потеряют. Раньше ей казалось, что останься они вместе или расстанься навсегда — это ничего не изменит; так не лучше ли вялотекущий роман, чем полное одиночество? Мужчина рядом — это лучше, чем никого, а секс — лучше, чем его отсутствие. С этой спорной теорией она жила до сегодняшнего дня. И что в итоге? Она пыталась искренне любить, но взамен получила лишь боль, много боли. С нее хватит! Она не хочет, чтобы ее жизнь превращалась в нагромождение ошибок.

Хинако отперла замок и вошла в дом. Подхватив дорожную сумку, Тору скользнул за ней. Хинако с ненавистью глядела в его холеное белое лицо. Вот так же он пробрался и в ее жизнь. Через приоткрытую дверцу холодным ужом вполз в сердце, заскользил по телу, свил в ней одно из своих многочисленных гнезд.

Не снимая обуви, Хинако направилась в кухню и стала искать в телефонном справочнике номер таксопарка в Китано.

— Ну, малышка, покапризничала, и хватит. Не думаю, что это конец. Да ты и сама это понимаешь. Иначе ты не звонила бы мне отсюда. Помнишь, ты сказала, что хочешь услышать мой голос, и вот я уже тут! И чем же теперь моя девочка недовольна? — Тору без приглашения уселся на стул.

Хинако молча набрала номер и попросила прислать такси. В таксопарке никто не слышал о доме Мёдзин, пришлось сказать, что это рядом с Оно, и ее тут же поняли.

Узнав, что машина будет минут через двадцать, Тору вздохнул с явным облегчением:

— Вот и отлично. Не хотелось бы надолго застрять в этой дыре. Сегодня переночуем в городе, завтра погуляем по округе — будешь моим экскурсоводом? — а потом на самолет и в Токио!

— Ты уезжаешь один. — Хинако брезгливо подхватила дорожную сумку Тору и швырнула ее к порогу. — Вон из моего дома.

Тору успокаивающим жестом поднял ладони:

— Послушай, Хина, давай объявим перемирие. Я нужен тебе, ты нужна мне. Я действительно виноват перед тобой. Прости меня. — Он попытался ее поцеловать, но Хинако оттолкнула его.

Он заговорщицки подмигнул:

— Ну и норов у тебя, дорогуша. Но мне нравится.

Надо же! Тору соизволил найти в Хинако хоть одно достоинство. Он еще что-то говорил о том, как это глупо — порывать с ним, ведь он, как никто другой, знает ей цену, и о том, что им надо вернуться в Токио, чтобы все хорошо взвесить. Если ей так этого хочется, он согласен даже жить вместе.

Хинако хотелось заткнуть уши.

Что-что, а уговаривать Тору умел. Он обволакивал собеседника уютным облаком лести и говорил, говорил, говорил… Так бывало всегда. Чем отчаяннее она пыталась объясниться с ним, достичь хоть какого-то понимания, тем более безоружной чувствовала себя перед этим странным обаянием. В конце концов голову обволакивало дурманом и ей становилось все равно. Он проделывал с ней это сотни раз, но больше она этого не допустит! Сколько можно топтаться на одном месте?

Хинако швырнула сумку Тору за порог, и та глухо шлепнулась на землю.

— Ты что делаешь? — Тору сорвался на крик.

— Прошу тебя уйти из моего дома.

Лицо Тору покрылось красными пятнами; он вышел на улицу с видом оскорбленного достоинства:

— Нашла другого мужика — и все, прощай, Тору? Использовала по полной программе, а как публика тебя признала, так я и не нужен стал. Можно и на свалку… Ты страшная женщина!

Хинако едва не расхохоталась, ощутив себя героиней дешевой мелодрамы. А что? Жизнь с Тору могла бы стать неплохим началом ее драматической карьеры.

— Прощай. — Хинако попыталась захлопнуть дверь, но Тору не пускал ее.

— Ты не можешь поступить так со мной, ведь я проделал огромный путь.

Самолюбие Тору явно было уязвлено, и это тронуло Хинако. Не важно, как они к этому пришли, но ведь именно она положила конец их отношениям и причинила ему боль. Видит бог, она этого не хотела. Не хотела рвать с ним, несмотря на все его прегрешения. Огромным усилием воли она заставила себя еще раз попрощаться.

Тору звал ее, пытался надавить на дверь, но Хинако с силой навалилась на нее:

— Уходи, Тору.

Из-за двери послышался душераздирающий вопль, — кажется, она прищемила ему палец.

— Ах ты… — послышались ругательства, и Тору с силой распахнул дверь. Он стоял, потирая руку, черный от злости. Куда только девалось его обычное хладнокровие? Казалось, еще секунда, и он просто взорвется от ярости.

«Сейчас ударит», — стрелой пронеслось в голове.

Тору подался ей навстречу. В этот момент у ворот просигналило такси. Водитель изумленно разглядывал валяющуюся в пыли сумку. Тору послал Хинако уничижительный взгляд и, подхватив сумку, направился к машине.

— Потом не приходи, — грубо бросил он на прощание, захлопнул дверцу, и машина уехала.

Хинако медленно прикрыла дверь, прошла на веранду и закурила.

На душе была бескрайняя, безнадежная пустота. В голове ни одной мысли. Вдох — дым наполняет легкие, выдох — сизым облаком плывет по саду. Вдох. Выдох. Вдох… На глазах выступили слезы.

Она ничего не чувствует, только слезы почему-то все текут и текут. Вдох…

Ущелье Богов представляет собой узкий просвет между скалами в северной части деревни Якумура. Удивительно, что на этом небольшом участке совершенно отсутствуют деревья, зато цветы представлены необычайным многообразием видов.

Подземные воды Ущелья Богов дают начало реке Сакагава, прорезающей Якумуру насквозь. В деревне по сей день сохранился обычай черпать из Сакагавы воду для окропления кладбищ. Данная традиция указывает на глубинную связь между загробной жизнью, Сакагавой и Ущельем Богов, откуда река берет начало.

С другой стороны, реку Ниёдо, куда впадает Сакагава, в древности называли Божественной рекой. Ниёдо берет начало с Исидзути — самой высокой точки Сикоку. Исидзути издревле считалась священной горой, с ней тесно связано имя основоположника японского аскетства Энно Одзуно. В переводе с древнего языка название Исидзути означает «дух камня», и присутствие этого духа явственно ощущается здесь и по сей день.

Любопытно, что неподалеку находится местечко Футана, что в переводе означает «два имени». Резонно было бы предположить, что оно каким-то образом связано с названием «двуименного острова» Иё, упомянутого в «Записях о деяниях древности».

Исходя из вышесказанного, можно сделать вывод, что священная гора Исидзути еще в древности играла особую роль в судьбе Сикоку.

Поежившись от холода, Фумия отложил книгу и достал теплое одеяло. За окном была глубокая ночь, Якумура тихо плыла в лунном свете.

Невероятно холодная ночь для лета. И в комнате почему-то темно, хотя горят все лампы…

Перекошенные жалюзи, смятое покрывало на кровати, толстый слой пыли на книжных полках. Комната казалась совершенно безжизненной и как нельзя лучше соответствовала нынешнему состоянию Фумия.

«Думаю, я бы могла навсегда перебраться в Якумуру», — зазвучал в памяти голос, и ему показалось, что его сейчас вывернет от отвращения.

Какой же он дурак! У нее и в мыслях не было возвращаться в Якумуру, а он, Фумия, для нее просто забавный деревенский ухажер. Он с горечью вспомнил, что, как мальчишка, назначал ей свидание за свиданием. Такого унижения он не испытывал ни разу в жизни.

Забыть ее, выкинуть прочь из сердца! Он не хочет иметь с ней ничего общего, будет жить как раньше, когда ничего не знал о ней. Все равно она скоро улетит на свою планету под названием Токио, мысленно убеждал он себя, а перед глазами отчетливо стояло ее лицо, взгляд раненого зверя, — кажется, ее расстроил приезд того мужчины, явно любовника. Он даже заметил на ее лице отвращение. Может быть, он все-таки не прав?..

Фумия тут же отогнал предательские мысли. Нет, он не позволит себе поддаться на глупые мечты и снова испытать разочарование. Он живет в Якумуре, а она скоро отправится в Токио. Ему необходимо забыть ее, выбросить из головы.

Получше закутавшись в одеяло, он вновь углубился в чтение.

С давних пор самая высокая в окрестностях гора считалась обителью богов. Кто такие боги? Духи предков. Таким образом, обитающие на Исидзути духи камней в действительности являются духами предков. Взбираясь на высокую вершину, души умерших предков проходят очищение и затем оберегают живых.

Любопытно, что духи умерших могут выступать как в качестве хранителей, так и в качестве жаждущих возмездия злых демонов. Думаю, подобное двуличие мертвеца обусловлено борющимися в нем противоречивыми сущностями. Для описания этих двух сущностей далее предлагаю использовать понятия «душа» и «дух», подразумевая, что душа в момент смерти стремится освободиться от плоти, а дух, напротив, отчаянно противится расставанию с телом.

Если мы обратимся к написанию иероглифа «душа», то увидим, что в нем присутствует элемент «облако». Что представляет собой облако? Поднимающиеся вверх клубы пара. Душа, подобно легкому облачку, стремится вознестись к небесам и очиститься, чтобы превратиться в духа, оберегающего покой живых.

Теперь попробуем взглянуть на иероглиф «дух». Здесь мы видим элемент «белизна», символизирующий обглоданный червями белый скелет. В то же время белый цвет, как известно, символизирует заключенную в теле энергию. Дух, в отличие от души, остается поблизости от разлагающейся и пожираемой червями плоти. Он всеми силами цепляется за жизнь. Даже лишенный телесной оболочки, дух продолжает скитаться по земле.

Таким образом, в каждом человеке уживаются дух и душа, и только от него самого зависит, что одержит верх.

Стремящиеся к очищению души собираются на горе Исидзути, а жаждущие вернуться в телесную оболочку духи — в Ущелье Богов. Между ними, словно мостик, пролегла Божественная река Ниёдо. Случается, что дух и душа после смерти находят друг друга, перебравшись через Ниёдо. Что произойдет, слейся они снова воедино? Вероятно, плоть перестанет быть привилегией живых. Хотя, если допустить, что плоть и есть сочетание души и духа…

Тоса с незапамятных времен считалась местом обитания дьявола и мертвецов. Возможно, в древности люди после смерти не распадались на дух и душу, а просто переходили в иную форму существования. Если допустить, что мертвецы и живые когда-то уживались в одном и том же месте, то, вероятнее всего, таким местом был Сикоку — остров мертвых.

На этом первая часть книги Ясутаки Хиуры заканчивалось. Вторая была посвящена старинным местным преданиям. Фумия отложил книгу и уставился в потолок.

Души, стремящиеся покинуть тело, поднимаются на гору Исидзути. Духи, цепляющиеся за плоть, собираются в Ущелье Богов. Остается выяснить, каким образом туда попал столб с горы Исидзути…

Еще раз. Ущелье Богов — обитель духов мертвых. Какую цель преследовали древние люди, которые перенесли туда камень с вершины горы?

В распахнутое окно тускло светила луна. В комнате становилось все прохладнее, но Фумия уже не чувствовал холода. Подложив руку под голову, он застывшим взглядом глядел в потолок.

Перед его мысленным взором проносились образы древних людей, в диковатом танце кружащих вокруг столба посреди Ущелья Богов. Их лица покрыты татуировками, на руках и ногах позвякивают браслеты, тела украшены кабаньими клыками.

Сумрак постепенно рассеивался, откуда-то пахнуло сыростью, воздух вокруг внезапно стал липким и вязким.

Фумия неподвижно вытянулся на постели. Тело стало тяжелым и неповоротливым. Его неотвратимо тянуло вниз, в холод, на самое дно сознания. Кружащиеся в танце фигуры стали расплываться, словно он смотрел на них сквозь мокрое стекло. На лицах людей было написано блаженство, танец отдавал безумием. Почему он не слышит музыки, не чувствует их горячего дыхания? Фумия пытался коснуться людей, но руки хватались лишь за бесплотный воздух.

Тело его постепенно остывало, губы синели. Однако Фумия был приятен этот ледяной холод. Бескровные губы растянулись в улыбке навстречу бездонной бездне.

Глава 11

Черная стрекоза присела на мокрый камень. Было видно, как в воде шевелят плавниками рыбы.

Положив на колени альбом для набросков, Хинако устроилась на берегу Сакагавы. Противоположный берег был усеян деревенскими избами. В полях мелькала зеленая фуражка почтальона. Ласковое солнышко выманило девушку из душного дома.

Прошлой ночью ей не спалось. Нет, она не раскаивалась в том, что выгнала Тору, но было неприятно сознавать, что она причинила ему боль. А еще, лежа без сна, она думала о том, что, к сожалению, потеряла Фумия… На душе было пусто и зыбко.

Они старательно возводили мост, но в самый последний момент он рухнул. Тонкая нить, незримо связывавшая их, бесследно исчезла. Что делать, если стоишь на разрушенном мосту? Нельзя ни двинуться вперед, ни отступить назад. Можно только замереть на месте, в ужасе наблюдая, как мутный поток уносит опоры, которые некогда казались такими надежными.

За спиной послышались чьи-то шаги. Хинако оглянулась и увидела, что к ней приближается Ясудзо Оно с мешком через плечо.

Хинако неловко поприветствовала соседа, а тот замедлил шаг:

— Вчера какой-то солидный господин приходил, искал тебя. Нашел?

Похоже, вся деревня уже в курсе приезда Тору. По интонации соседа было ясно, что он видел, как они с Фумия вместе вернулись на машине. Превозмогая неприязнь, Хинако учтиво поблагодарила его.

— Нашел. Спасибо большое. Знакомый из Токио заезжал повидаться. Уехал в тот же день.

Ясудзо вытаращил глаза:

— Из Токио?! Специально приехал из Токио, чтобы встретиться с тобой?!

Ясудзо явно снедало любопытство, но Хинако быстро сменила тему:

— Как ваш урожай?

Лицо соседа моментально приняло кислый вид.

— Да вот, картошку иду выкапывать. Это вообще-то бабкин огород, да только она со вчерашнего дня сама не своя — заперлась в комнате и сидит как сыч. В такую-то жару! Словно подменили ее. Сходи, говорю, на огород, проветрись, а она за свое: подальше, мол, надо держаться от Ущелья Богов.

— Ее огород возле ущелья?

— Не доходя. Но старуха сейчас от каждого куста шарахается. Вчера еще сосед заходил — вот принесла нелегкая! — говорит, видал привидение. Мол, отец покойный ему явился. Так наша бабка, как услышала, побледнела, руками замахала. О-ох… Все с ума посходили от этой жары. Зашел в лавку, а там тоже только и разговоров что о каких-то привидениях и призраках. — Ясудзо был явно не прочь почесать языком. — А еще поговаривают, молодая жена Фудзимото сбежала. Уж не знаю, брешут или правда?

Хинако уже приоткрыла рот, но вовремя опомнилась.

— И о чем только нынешняя молодежь думает? Вот сын Симадзаки тоже бросил жену с малыми детьми, только его и видели.

Значит, Юкари с Кимихико все же уехали в Осаку. Наверное, сразу после того, как ушли от нее.

— Тидзуко вчера заходила к ним в магазин, хозяин сказал, что поедет разыскивать беглянку. Дуралей! Я бы на его месте нашел себе новую жену да зажил припеваючи. — Ясудзо хрипло засмеялся. — Слушай, Хинако, а может, тебе за него пойти?

Хинако с трудом сдержалась, чтобы не сказать в ответ какую-нибудь гадость. Ясудзо, посмеиваясь, зашагал в сторону Ущелья Богов.

Девушка задумчиво глядела на воду. Юкари сказала, что она совсем не знает Якумуру. Пожалуй, она права. Хинако приехала в деревню зализывать душевные раны, а что получила? Разочаровалась в дружбе с Саёри, испортила отношения с Фумия. Не вернись она в Якумуру, никогда не узнала бы о смерти Саёри, не влюбилась бы в Фумия. Жила бы себе с Тору, ссорилась, мирилась.

Похоже, все напрасно и лишено всякого смысла.

Хинако постаралась выкинуть тоскливые мысли из головы и снова взялась за альбом — да так и замерла с карандашом в руке.

Вместо берега на рисунке было отлогое ущелье, окруженное густыми зарослями. Это же Ущелье Богов! Но как такое возможно? Она прекрасно помнила, что рисовала речной берег. Когда же он успел превратиться в ущелье?

На мгновение Хинако показалось, что она каким-то непостижимым образом очутилась в Ущелье Богов. Она в панике огляделась. Прямо перед ней тихо несла свои воды Сакагава. В воздухе кружилась черная блестящая стрекоза. Не было никакого сомнения в том, что она сидит на берегу реки.

Хинако снова уставилась в альбом. С рисунка на нее глядело Ущелье Богов. Девушка быстро открыла страницу с наброском ущелья, сделанным пару дней назад, и сравнила два рисунка. На первый взгляд все одинаково, тот же каменный столб посредине, но затем Хинако увидела, что на втором рисунке на месте впадины чернеет небольшой пруд.

От поверхности пруда поднимаются клубы пара, в которых угадываются человеческие фигуры — мужчина и женщина, почти девочка.

Хинако вгляделась в их лица. Никакого сомнения. На рисунке изображены Фумия и Саёри.

Взявшись за руки, они собирались войти в пруд. Оба тихонько улыбались, но что-то неуловимо указывало на то, что это мертвецы.

Присмотревшись, Хинако заметила, что травы и деревья, теснящиеся вокруг ущелья, — это люди. Мужчины, женщины, старики, дети… Казалось, еще чуть-чуть, и грустные, веселые, сердитые лица оживут на гладкой поверхности листа.

Хинако в ужасе захлопнула альбом. На лбу выступила испарина, из груди рвался крик.

В прошлый раз она нарисовала странный каменный столб, и Фумия тут же его нашел. Это что же, значит, и этот ее рисунок превратится в реальность? Фумия и Саёри, идущие рука об руку…

Хинако вспомнила глаза Саёри, гневно сверкнувшие на нее из воды. Все очень просто. Саёри страстно ревнует Фумия, ведь она тоже была влюблена в него. Хинако чувствовала, что еще немного, и Фумия уйдет туда, откуда она уже не сможет его вернуть. Она знала, где его искать. Он сейчас с Саёри в Ущелье Богов.

Отшвырнув альбом, Хинако бросилась бежать.

Дорога резко уходила в горы. Цикады пронзительно кричали ей вслед. Хинако промчалась мимо маленькой тропки, по которой ушел Ясудзо, и бросилась к ущелью. Дыхание становилось все тяжелее, по спине градом стекал пот. Она отдала бы что угодно, чтобы все это оказалось лишь ложной тревогой.

Вот наконец и Ущелье Богов. Топча тигровые лилии, Хинако мчалась вперед. Еще издали она заметила у столба одинокую белую фигуру. Сперва она решила, что это Фумия, но тут же поняла, что ошиблась. Перед ней была Тэруко. Хинако почувствовала невероятное облегчение. Она готова была смеяться над собой. Нет, ну надо же такое придумать: картина ожила! Она стала неторопливо спускаться со склона.

Маленькое болотце в центре ущелья, кажется, немного разрослось. Вокруг столба, по щиколотки увязая в топкой грязи, кружилась против часовой стрелки Тэруко в белом одеянии паломницы. Грязные капли заливали белый балахон, но женщина, похоже, ничего не замечала. Блуждающий взгляд был устремлен в небо, губы торопливо что-то бормотали. От Тэруко исходила неясная угроза, но Хинако решилась окликнуть женщину:

— Тэруко! Тэруко!

Наконец та услышала обращенный к ней голос и устремила на девушку мутный непонимающий взгляд.

— Это я, Хинако Мёдзин, подруга Саёри…

Слово «подруга» больно кольнуло в самое сердце. Может ли она называть себя подругой Саёри?

При упоминании о дочери пустой взгляд Тэруко оживился.

— Саёри? Так вот же она, рядом со мной. Смотри.

Тэруко подняла руку с выпуклыми венами и дрожащим пальцем ткнула куда-то вбок. Ноги Хинако подкосились, она почувствовала, что сейчас потеряет сознание. Казалось, кто-то дернул ее за ниточку и заставил взглянуть туда, куда указывала Тэруко.

Никого. Только крошечное топкое болотце.


Мужчина и женщина слились в объятиях у подножия узкой скалы. В небе ярко сияла луна. Смуглая спина мужчины казалась еще темнее на фоне белого, как мрамор, хрупкого женского тела. Он содрогнулся, словно от судороги, из груди вырвался протяжный стон. Женщина блаженно улыбалась, ее раскосые глаза отражали полную луну. Зеленая скала над ее головой напоминала гигантский фаллос.

— Эй, Акисава, проснись!

Фумия отмахнулся, но кто-то настойчиво тряс его за плечо. Кэн Морита ухмыльнулся и ехидно заметил:

— Да… Видать, хорошо ты вчера отдохнул…

Фумия потер глаза. Разбирая бумаги, он не заметил, как уснул. Кажется, ему даже что-то снилось, но что? Кончиком шариковой ручки Кэн указал на дверь кабинета деревенского главы:

— Тебя сам вызывает.

Фумия быстро вскочил со стула. Он все еще был как в тумане. Непонятно, спал он прошлой ночью или нет. Лежа ночью в кровати, он испытал ни с чем не сравнимое наслаждение, но, поднявшись утром, почувствовал неимоверную слабость и ломоту во всем теле. Словно продираясь сквозь зыбкое марево, он постучал и вошел в кабинет деревенского главы. За спиной Каваками висела фотография Якумуры с высоты птичьего полета. При виде Фумия он радостно улыбнулся, при этом его кустистые брови поползли вверх.

— Ну-ка, Акисава, взгляни сюда. — Он протянул ему последний номер «Вестника Якумуры». — По-моему, великолепно. Не хочу хвалиться, но моя заметка весьма неплоха, весьма! Заму тоже понравилось. — Кажется, он даже не заметил, что «его заметка» была почти полностью переписана Фумия. — Знаешь, я подумал, что неплохо бы в сентябрьском номере отвести побольше места для моих материалов.

Каваками всерьез проникся сомнительной идеей и долго выкладывал Фумия свои соображения о том, как усовершенствовать вестник.

Когда Фумия наконец вернулся на место, по телевизору как раз начались новости.

«Мощный тайфун № 214, пришедший со стороны архипелага Огасавара, сегодня обрушился на Окинаву и в настоящий момент направляется на северо-восток. Предполагается, что завтра в первой половине дня в штормовой зоне окажется остров Кюсю».

Кто-то проворчал, что на улице опять духота, но Фумия было холодно. Он разложил перед собой листы, но буквы набегали друг на друга, расплывались черными кляксами на белой бумаге. До чего же они похожи на камешки! Камни складываются в горы. Фумия сидел, неподвижно уткнувшись в лист бумаги, не слыша ни голосов, ни надрывно звонящих телефонов. Он был далеко.


Кажется, в доме кто-то есть. Девушка подняла голову и прислушалась. Показалось.

Хинако сидела в доме Хиура у постели Тэруко. Женщина тихонько посапывала. Даже во сне ее лицо выражало обиду за то, что ее так некстати вернули домой.

В Ущелье Богов, не на шутку обеспокоенная странным поведением Тэруко, девушка позвала на помощь Ясудзо. Вместе они кое-как смогли увести Тэруко.

Дома Тэруко затихла и моментально уснула. Хинако осталась присмотреть за женщиной, а Ясудзо побежал звонить ее родственникам.

Хинако вышла на веранду. Сад манил прохладой. Тэруко спокойно спала, и девушка решила прогуляться.

Когда-то они играли здесь с Саёри. В те годы Тэруко была настоящей красавицей, а Ясутака — добродушным хозяином винодельни. Кодзи, брат Саёри, хоть и казался на первый взгляд букой, на самом деле был отличным малым. Кто мог подумать, что семью Хиура постигнет череда таких несчастий?

Предаваясь воспоминаниям двадцатилетней давности, Хинако неторопливо бродила по саду. Сейчас здесь царило запустение. Она свернула на узкую дорожку между винодельней и складом. Вокруг в беспорядке валялись полусгнившие бочки для саке и пыльные бадьи. Пройдя вглубь, Хинако наткнулась на небольшой амбар. Черепичная крыша поросла мохом, маленькое оконце было плотно прикрыто ставнями. Похоже, здесь лет сто никто не бывал.

В ее воспоминаниях Ясутака всегда появлялся именно с этой дорожки. Интересно, что он делал в странном амбаре? Не в силах совладать с любопытством, Хинако взялась за дверную ручку. Дверь с грохотом отворилась, открыв ей небольшую комнату.

Тусклый свет, пробивавшийся сквозь закрытые ставни, освещал ряды книжных полок. Толстый слой пыли на старинном деревянном столе… Хинако подошла к книжным полкам. Фольклористика, классика, народные сказки… Книги были покрыты голубоватой плесенью, в комнате пахло сыростью.

Похоже на рабочий кабинет. Скорее всего с тех пор, как хозяин слег, сюда никто не заходил.

Значит, все здесь осталось таким, как при Ясутаке. На столе под слоем пыли лежала рукопись. Хинако наклонилась и прочла название: «Древняя культура Сикоку. Продолжение».

Вероятно, это вторая часть той книги, о которой говорил Фумия. Хинако бережно взяла рукопись. В конце концов, она пролежала здесь почти двадцать лет… Большого греха не будет, если Хинако немного почитает. Взглянув на безмятежно спавшую Тэруко, Хинако устроилась на веранде и перевернула первую страницу.

Полгода ушло у меня на то, чтобы собрать воедино результаты многолетних исследований; так появилась «Древняя культура Сикоку». И все же я не чувствовал удовлетворения. Слишком о многом мне пришлось умолчать. Пишу эти строки прежде всего для того, чтобы привести в порядок собственные чувства.

За окном ночь. Даже отсюда, из своего кабинета, я слышу оглушительную музыку, несущуюся из комнаты Кодзи. Он любит западный рок.

Тэруко снова отправилась по святым местам в память о Саёри. Где она сейчас? Наверное, спит на каком-нибудь постоялом дворе. После смерти Саёри жена неузнаваемо изменилась, без конца сетует, что род Хиура по женской линии прервался. Я умоляю ее одуматься. При одной мысли о том, как все это может сказаться на Кодзи, меня охватывает смятение. Я почти уверен, что он чувствует себя заброшенным и ненужным матери. Мне тяжело видеть, как день ото дня его лицо приобретает все более жесткое выражение.

Если быть до конца откровенным, то Кодзи всегда гораздо больше был «моим ребенком», чем его сестра. При жизни Саёри я иногда даже сомневался, моя ли это дочь. Саёри бывала со мной ласкова, но душа ее всегда оставалась для меня загадкой. Я неловко чувствовал себя под оценивающим взглядом ее раскосых глаз. Порой я даже боялся собственной дочери. Впрочем, то же можно было сказать и о Тэруко. Думаю, и та и другая внутренне меня отвергали. Только теперь я понял: причина в том, что обе они — женщины из рода Хиура.

Войдя в эту семью, я в полной мере ощутил, что значит Хиура. Мужчина для них не более чем племенной бык. Род Хиура придает огромное значение связи между матерью и дочерью, ведь только по женской линии передается их дар шаманок и чревовещательниц.

Впервые я задумался об этом перед первой брачной ночью с Тэруко. Ёсико, будущая теща, велела мне отвести Тэруко в Ущелье Богов. Семейный обычай предписывает старшей дочери в ночь бракосочетания отправиться туда с мужем.

Поскольку Ущелье Богов считается обителью мертвецов, традиция проводить там первую брачную ночь показалась мне несколько необычной. Оказалось, тесть также исполнил этот странный ритуал в ночь собственной свадьбы. Скрепя сердце я согласился. Если вошел в семью, уважай ее традиции.

Стояла зима. В небе ярко сияли звезды, освещая нам с Тэруко путь. Когда мы пришли в ущелье, Тэруко увлекла меня в самую его глубину, в низину, где не росла даже трава. Она улеглась прямо в эту низину, и мы впервые отдались друг другу.

Вокруг не было ни души, но у меня было странное ощущение, что за мной наблюдают тысячи крохотных существ.

Вскоре Тэруко забеременела, и на свет появился мальчик. Я был потрясен, прочитав в ее глазах немой упрек, а теща, дав волю слезам, обвинила меня в том, что я не выразил должного почтения богам ущелья, и вот, в наказание, у нас родился сын. Между тем первенец Хиура обязательно должен быть женского пола.

Как только Кодзи немного подрос, Тэруко вновь позвала меня в Ущелье Богов, чтобы «исправить первую брачную ночь». Я пошел. В то время я, кажется, пошел бы за ней куда угодно. После рождения сына жена ни разу не подпустила меня к себе. Мы вновь оказались в Ущелье Богов и снова отдавались друг другу в той самой топкой низине. Я опять чувствовал на себе взгляды множества глаз. Тело сковал холод. Я был где-то на грани сна и яви. Ночь с Тэруко оказалась настоящим блаженством, и я даже не помню, как ушел из ущелья и оказался дома.

Потом родилась Саёри. Дочь очень любила бывать в Ущелье Богов, и иногда мне даже казалось, будто она знает, где именно ее зачали.

На протяжении веков женщины рода Хиура отправлялись со своими мужьями в Ущелье Богов и рожали дочерей. Таким образом, получается, что все они родом из обители мертвецов, и ничего удивительно нет в том, что они могут вызывать духи мертвых. Они отправляются в Ущелье Богов, словно к себе домой, и запросто общаются с мертвецами.

Я заинтересовался этим вопросом и стал подробно изучать его. Однако на все мои расспросы о шаманстве, чревовещании или Ущелье Богов Тэруко отвечала упорным молчанием. Сеансы чревовещания специально устраивались днем, пока я на работе. В результате эта сторона жизни моей жены так и осталась для меня загадкой.

В прошлом году, когда Саёри не стало, Тэруко словно сорвалась с цепи, без конца повторяя, что женский род Хиура прервался. Порой казалось, что судьба древнего рода печалит ее гораздо больше, чем смерть дочери. В конце концов она обвинила в смерти Саёри меня, напирая на то, что если бы Саёри родилась первой, то получила бы гораздо более сильную карму. Я оказался виноват в том, что не смог сразу зачать дочь.

Однажды между нами состоялся совершенно дикий разговор.

— Ты знаешь, что Сикоку называют островом мертвых? — спросила она.

Я ответил, что даже не слышал об этом, и тогда она пояснила:

— Сикоку находится очень близко от царства мертвых, вот почему его так называют. А когда-то, в глубокой древности, мертвецы обитали на самом Сикоку. От Ущелья Богов до страны мертвецов рукой подать, а мы, женщины рода Хиура, настоящие шаманки, поэтому… — Тут она быстро оглянулась по сторонам и шепотом добавила: — Я могу пойти в царство мертвых и вернуть Саёри. Для этого надо обойти святые места Сикоку против часовой стрелки. Да, я пойду в страну мертвых и приведу дух Саёри.

От этих слов у меня мурашки побежали по телу. Я понял, что жена стремительно теряет разум, однако сделал вид, что все нормально. Доверив мне мучившую ее тайну, Тэруко заметно успокоилась. Я порадовался, решив, что она начала приходить в себя после смерти дочери, и приступил к написанию «Древней культуры Сикоку», — мне тоже необходимо было оправиться от ужасной трагедии.

Следующие события произошли приблизительно через месяц после публикации моей книги. Тэруко исчезла, оставив записку с единственной фразой: «Ушла в паломничество». Мне ничего не оставалось, как заявить в полицию. Через две недели ее доставили домой. Она бросилась на меня с кулаками, яростно требуя не мешать ей. Ее родственники также обвинили меня в том, что я не дал ей справить панихиду по умершей дочери. В следующий раз, когда Тэруко отправилась паломничать, я уже не пытался ее остановить.

Думаю, именно из-за смерти Саёри вся наша жизнь пошла под откос. А может, причина в том, что Саёри еще не умерла, а до сих пор живет внутри Тэруко?

Со временем мне всерьез стало казаться, что дочь не умерла. Я даже отправился в Ущелье Богов — мне вдруг подумалось, что она и сейчас весело играет среди диковинных цветов. Внезапно мне пришла в голову мысль: а что, если именно здесь, в Ущелье Богов, собираются духи, чтобы отправиться в страну мертвых?

В древности страну мертвых называли царством предков или царством теней. Это не место для душ, жаждущих очищения, — здесь живут духи, отчаянно не желающие расставаться с плотью.

Если Сикоку называют царством мертвых, значит, когда-то мертвецы жили в одном мире с нами, живыми. Теперь единственным коридором в царство мертвых служит Ущелье Богов. Если кто-то из мира живых захочет попасть в страну мертвых, он должен идти против часовой стрелки…

Неужели я успел попасть под влияние Тэруко? Наверное, это говорит о том, что я, как и она, пока до конца не смирился со смертью Саёри. Мы с женой по-разному переживаем смерть дочери, но главное отличие в том, что Тэруко хочет воскресить Саёри, тогда как я хочу ее похоронить.

Завтра я отправлюсь на гору Исидзути. Не знаю почему, но мне кажется, что гора зовет меня. В «Древней культуре Сикоку» я писал о том, что духи мертвецов жаждут жизни и отправляются в Ущелье Богов, а души, стремящиеся очиститься и взмыть в небеса, уходят на Исидзути. Надеюсь, душа Саёри сейчас на Исидзути. Я хочу помолиться о том, чтобы ее душа пребывала в мире и спокойствии.

Саёри навсегда жива в моем сердце, и все же ее необходимо похоронить. Это единственный способ спасти нашу семью.

Вдалеке лаяли дикие собаки. Мужчина вгляделся в горизонт.

Он поднялся по каменным ступеням, залитым лунным светом и окруженным криптомериями. У обочины теснились глиняные фигурки. На фоне черных скал высился храм Адзи, святыня № 45. По краешку, чтобы не попасться на глаза священникам, он осторожно двинулся дальше по лестнице. Затем свернул направо и уперся в шершавую каменную стену. Прямо в скале был вырублен небольшой грот, в глубине которого мерцала свеча. Мужчина осторожно нащупал дорогу и двинулся вглубь. Казалось, он очутился в другом измерении, — таким загадочным выглядел грот в зыбком сиянии свечи.

Мужчина забрался в самый дальний угол грота, где у стены виднелись несколько глиняных истуканов, полки для табличек с посмертными буддийскими именами[20] и маленькие статуи Будды — видимо, пожертвования верующих. Опустив котомку, он уселся, прижавшись спиной к шершавой стене.

На улице совсем стемнело, а здесь можно переночевать. К счастью, сегодня ему не придется спать в горах. В конце концов, он устал как собака и при всем желании не сможет сделать и шага.

Что хотел сказать ему перед смертью товарищ? Бросать «службу» на полпути можно только в крайнем случае, — значит, случилось что-то очень серьезное. Сердце его сжималось в дурном предчувствии.

Нужно спешить. Вот поспит буквально пару часов и снова двинется в путь. Завтра он будет в родной деревне и все узнает.

Густой полумрак грота укутывал его, словно пуховое одеяло. Беспокойство понемногу отпускало. Когда-то эти пещеры считались священными. Его предки веками ходили по святым местам, охраняя Сикоку. Со временем на месте гротов стали строить буддийские храмы.

Любая дорога, по которой он шагал, была исхожена ногами его предков. Не важно, идешь ли ты по святым местам или ночуешь в горах, главное — идти по часовой стрелке вокруг горы Исидзути. Охранять священную гору с живущими на ней богами — это и есть их «служба».

Истуканы пристально вглядывались в темноту. Лепестки возложенных на алтарь хризантем трепетали в отблеске свечи. Мужчина явственно чувствовал божественное дыхание, которое согревало скалу.

Завтра он вернется в родную деревню, которую хранят боги. От одной этой мысли на душе делалось хорошо и спокойно. Все тело охватила приятная истома, веки отяжелели, голову напомнил туман.

«Ты не должен возвращаться в деревню», — послышался знакомый голос. Кто это? Старейшина? Нет, кажется, это голос деда. Или отца? Внезапно он понял, что и старейшина, и дед, и отец давно покойники. Голос продолжал: «Ты должен их остановить».

Мужчина открыл глаза. Свеча догорела. Рядом ощущалось божественное дыхание. Взгляд его упал на цветы на алтаре. Хризантемы, еще минуту назад исполненные жизни, вдруг почернели, словно их коснулся бог смерти.

«Исидзути хотят осквернить».

Казалось, воздух вибрирует от этого голоса. Тело мужчины тоже охватила дрожь.

Он вспомнил то, о чем предупреждал его старейшина. Неужели это произошло? Это же просто легенда.

Чем старательнее он гнал от себя тревожные мысли, тем сильнее становилось беспокойство. Исидзути хотят осквернить… Более красноречивого предзнаменования быть не может.

Мужчина сжал зубы, но дрожь не проходила.

Часть III

Глава 12

Кто у тебя за спиной стоит?

Сигэ затачивала лезвие серпа, а в голове по-прежнему звучал голос, который она выпустила на волю два дня назад: «Бросила меня на произвол судьбы».

После этих слов, произнесенных в доме Хиура, Сигэ вспомнила всё.

Она уже и думать об этом забыла, ведь прошло больше пятидесяти лет. Она позабыла даже, как старательно пыталась выбросить из головы страшное воспоминание. И зачем она только вспомнила? Не надо было ходить к Тэруко, не надо было вызывать дух мертвеца.

Уж лучше бы вызвала дух покойного мужа. Уж он-то, человек, чьего лица она даже не помнила, вряд ли сказал бы ей что-то страшное.

«Я вернусь».

Тэруко тоже говорила что-то о том, что мертвецы вернутся. Сигэ не представляла себе, что это значит, но от одной мысли об этом ей делалось не по себе.

Тэруко явно спятила. Мелет первое, что придет в голову, вот и надула старуху. Да и как она могла вызвать духа без медиума?

А как же голос Такэо? Она бы ни с чем не спутала этот необычный тембр, довольно высокий для мужчины, когда-то заставлявший сердце громко биться от счастья. Этим голосом он признавался ей в любви и шептал о том, какое красивое у нее тело. Его мелодия прошила полотно памяти прочной нитью, дернув за которую Такэо мгновенно оживил в ее душе события полувековой давности.

А вдруг он и правда вернется? Конечно, когда-то Сигэ страстно любила его, но не до такой степени, чтобы желать встретить его в обличье призрака. Может, всему виной тот давний случай?

Сигэ поднесла серп к глазам и взглянула на него. Лезвие ярко сверкало на солнце. Она стала насаживать серп на конец бамбукового шеста.

— Чем занимаешься, бабуля? — Во двор выглянула Тидзуко.

Сигэ вытянула шест вперед:

— С таким оберегом никакая буря не страшна. Ветер обойдет наш дом стороной.

Тидзуко из-под ладони взглянула в ясное небо и рассмеялась, сотрясаясь полным телом:

— Если ты о тайфуне, то в новостях сказали, что он пройдет через Кюсю.

Молча поджав губы, Сигэ устанавливала во дворе бамбуковый шест. Тидзуко вызвалась помочь:

— Давай его хотя бы как следует укрепим, а то штука опасная. — Сопя от напряжения, Тидзуко крепко привязала шест к сушилке для белья, где совсем недавно торчал зажженный в честь Бона факел.

Внезапно Сигэ пришла в голову мысль:

«Может, привлеченные его пламенем мертвецы не вернулись в загробный мир после окончания Бона и теперь скитаются неподалеку?»

— По-моему, неплохо. — Тэруко еще раз подергала шест и убедилась, что он крепко держится.

Лезвие серпа прорезало легкие порывы ветра. Выпятив нижнюю губу, Сигэ что-то бормотала себе под нос. Ей ни к чему слушать новости, она-то знает, что здесь скоро будет тайфун. Ей сообщил это ветер, наполненный скрытой мощью и влагой. Она хорошо знала этот зуд в ладонях, который бывает перед страшной бурей.

«Я вернусь. Вернусь к тебе», — голосом Такэо шептал ветер.

Сигэ захотелось спрятаться от этого свистящего шепота, и она ушла в дом.


Проехав еще немного по центру Китано, такси остановилось. Расплатившись, Хинако вылезла из машины на плавящийся от жары асфальт. Перед ней высилось обшарпанное здание самой крупной в округе клиники.

Хинако поднялась по ступеням и вошла внутрь. Переобувшись в бахилы, она пересекла громадный холл и направилась к регистратуре. В прохладном воздухе явственно ощущался запах хлорки. На диванах смотрели телевизор и курили ходячие больные.

Красный блейзер, джинсы, цветастая сумка через плечо, темные очки. Хинако спиной ощущала прикованные к ней взгляды. Она сняла очки и обратилась к дежурной:

— Не подскажете, в какой палате лежит Ясутака Хиура?

Медсестра с обвисшим, как у ящерицы, подбородком, смерив Хинако внимательным взглядом, ответила:

— Четвертый этаж, отделение мозговой хирургии.

Они что тут, всех больных наизусть знают? Хотя это вполне естественно. Ясутака Хиура находится здесь уже семнадцать лет. Поблагодарив, Хинако направилась к лифту.

Встретиться с Ясутакой Хиурой ее подвигла вчерашняя рукопись. Она понимала, что поговорить с ним в его нынешнем состоянии не удастся, но после того, как она прочитала его книгу, Ясутака вдруг стал ей невероятно близок. Ей стало так жаль отца бывшей подруги, которого никто не навещает…

Двери лифта разъехались, вместе с другими посетителями выплеснув Хинако в холл четвертого этажа. Здесь было заметно тише, чем на первом. Сквозь стеклянные перегородки виднелись длинные ряды кроватей.

Возле одной из дверей в числе прочих значилось имя Ясутака Хиура. Все шесть пациентов палаты были в коме. Хинако медленно шла между кроватями. Женщина с дыхательным аппаратом. Старик. У одной из кроватей рыдают женщина с детьми — пришли проведать пребывающего в забытьи мужа и отца.

Ясутака Хиура лежал у окна. Хинако робко взглянула на него. На первый взгляд он почти не изменился. На щеках румянец, крепкое тело совершенно не выглядит изможденным. Короткий ежик волос делал его похожим на школьника. И все же расслабленные мышцы шеи, безвольно приоткрытый рот, стеклянный взгляд, направленный в потолок, говорили о том, что в этом теле почти нет жизни. Из него словно выкачали силу.

Лицо, лишенное всякого выражения, делало его похожим на покойника, который вот-вот начнет разлагаться.

Хинако тихонько погладила лежащую поверх простыни руку. Она оказалась теплой и мягкой — словно подтверждала, что ее хозяин жив и просто уснул.

Женщина с детьми, навещавшая мужа, понурившись вышла в коридор, оставив Хинако наедине с неподвижными пациентами. В тишине слышалось только их легкое посапывание.

Ясутака, находящийся между жизнью и смертью. Тэруко, потерявшая разум. Кодзи, пропавший без вести. Саёри, захлебнувшаяся в реке… Почему цепь несчастий преследует семью Хиура? Удивительная штука человеческая судьба. Каждый ее следующий шаг теряется в потемках и таит неизвестность. А может, все это было предопределено заранее и смерть Саёри стала лишь детонатором для цепочки взрывов?

Ясутака шевельнулся и еле заметно сжал руку Хинако. Она изумленно смотрела на него, не веря собственным глазам. Губы его дрожали.

— Ясутака! — Хинако наклонилась к самому его уху. Неужели он приходит в себя? Она легонько потрясла его за плечо. Зрачки мужчины напряглись, и взгляд медленно сфокусировался на Хинако.

— Са… ё… ри… Она…

Голос Ясутаки был хриплым, ведь он молчал целых семнадцать лет. Словно ученик на уроке вокала, он мучительно выдыхал слова.

— Ка… камень… может собрать… мертвых духов… со дна… Ущелья… Богов… достала…

Хинако хотела кого-то позвать, но Ясутака крепко держал ее руку.

— Она… Ущелье… Богов… непоправимое… — Глаза его широко распахнулись. — Останови… Саёри… Я… не могу… Я… наполовину… в стране мертвецов…

Хинако в полной растерянности смотрела в лицо Ясутаки. На его лбу залегла глубокая складка. Похоже, каждое слово отзывалось в нем неимоверной болью. Бесстрастная маска исчезла. Сейчас он напоминал выброшенную из воды рыбу.

— Са… ёри… — Было слышно, как его язык постепенно костенеет. Превозмогая боль, он из последних сил старался что-то сказать: — Ос… та… нови… — Рука, сжимавшая пальцы Хинако, безвольно повисла.

— Ясутака!

Хинако склонилась над ним. Его взгляд медленно затуманился, и наконец он прикрыл глаза. Голова снова утонула в подушке.

Хинако в панике выскочила из палаты:

— Сестра! Сестра!

Она буквально вцепилась в идущую по коридору невысокую медсестру, уверяя ее, что Ясутака Хиура пришел в себя.

Медсестра направилась в палату. На лице ее читалось недоверие. Внимательно осмотрев Ясутаку, она вздохнула:

— Он спит.

— Но он только что говорил…

На лице медсестры Томоко Ясуда — имя было вышито на халате — читалось вполне естественное замешательство. Трудно поверить в то, что человек, семнадцать лет пролежавший в коме, на мгновение очнулся и снова заснул беспробудным сном. Хинако окликнула Ясутаку. Глаза его были закрыты, тело неподвижно.

— Вы ему кто? — В голосе медсестры послышалась подозрительность. Узнав, что Хинако подруга его дочери, она заметно смягчилась: — Специально приехали проведать? Думаю, ему очень приятно.

Медсестре было лет пятьдесят, ее круглое лицо с морщинками возле глаз напоминало сухую хурму, только в глубине небольших глаз сиял необычайно яркий свет. Казалось, она взглядом оглаживает Ясутаку сквозь простыню.

— Я бы хотела вас чем-то обнадежить, но, вы же знаете, столько лет прошло… Не стоит тешить себя иллюзиями.

— Да, я понимаю…

Хинако снова взяла Ясутаку за руку, но она оказалась вялой и безжизненной. Значит, он проснулся лишь на несколько секунд. И все же ладонь Хинако хранила тепло его руки.

Попрощавшись с медсестрой, девушка вышла из палаты. Загадочные слова Ясутаки не шли у нее из головы. Что он пытался ей сказать? И можно ли всерьез воспринимать слова человека, долгие годы пролежавшего в коме?

Но больше всего ее занимало, откуда он узнал про камень? Он, несомненно, имел в виду таинственный камень, найденный в Ущелье Богов.

Может, Ясутака превратился в мертвого духа и теперь видит на расстоянии? Если так, то он и сейчас где-то поблизости, наблюдает за ней. Хинако в ужасе огляделась вокруг. В холле неторопливо беседовали пациенты, сновали медсестры. Неужели где-то здесь притаился дух Ясутаки?

«Останови… Саёри… Я… не могу… Я… наполовину… в стране мертвецов…» — звучал в голове у Хинако хриплый голос.


Мириады камней кружились в пространстве, медленно собираясь в одной точке, будто кто-то строил каменную гору. Плотно прилегая друг к другу, камни складывались в высокую, до небес, гору и пронзали небо.

Фумия взглянул на вершину. Его словно магнитом тянуло туда, на далекую вершину горы, сложенной из удивительных зеленых камней.

— Фумия, Фумия!

Кто-то зовет его. Гору заслонило лицо матери. Она что-то говорила, но в ее словах было не больше смысла, чем в жужжании пчелы.

Ему хотелось смотреть на гору, а ее лицо мешало. Фумия встряхнул головой, и мать исчезла. Перед ним снова была величественная гора. Фумия начал взбираться на гору, превратившись в скользящее облако. Медленно-медленно он поднимался вверх по каменистому склону.

Впереди уже маячила вершина, до нее оставалось совсем немного, но вдруг его потащило вниз. Вокруг стали с грохотом обрушиваться камни, мириады камней, увлекая за собой Фумия.

Он дернулся и проснулся. В доме стояла тишина. Сквозь жалюзи пробивался слабый свет. Часы показывали 10.20. Он опоздал на работу, но ему было все равно.

Перед глазами все еще была гора. Фумия поднялся с кровати. Несмотря на солнечное утро, в комнате царил полумрак. Казалось, мрак выползает из щелей, где прятался все это время, — из глубины книжных полок, из-под письменного стола.

Фумия стащил с себя пижаму. Куртка была насквозь мокрой. Лоб покрывала испарина, его лихорадило. Кажется, он простудился. Наверное, не стоит идти на работу. Который сейчас час? Он снова взглянул на будильник, тот показывал 10.28. Он поднял с пола пижамную куртку и почувствовал, какая она мокрая. Кажется, он только что ее снял. Он снова попытался ее надеть. Надо идти на работу. Или он решил не ходить?

Мысли стремительно таяли, словно капли крови, падающие в воду. Фумия машинально достал из шкафа одежду. Надел рубашку, брюки. Тело его выполняло привычные движения, но сознание блуждало в хаосе. Во всем мире для него сейчас существовала лишь одна реальность — кружащиеся в небе мириады зеленых камней. Вот они медленно собираются в одном месте, будто кто-то строит каменную гору. Высокая гора тянется все выше в небо и пронзает его… Сознание Фумия снова и снова взбиралось туда, на вершину.


— Ваш сэндвич, пожалуйста.

Хинако вздрогнула от неожиданности. Перед ней с тарелкой в руке стояла официантка, девчонка лет шестнадцати с выкрашенными в красный цвет волосами. Поставив заказ на стол, она удалилась, вихляя бедрами в такт музыке.

Выйдя из клиники, Хинако почувствовала, что проголодалась, и забрела в первое попавшееся кафе. Тяжелые бархатные шторы, стулья, цветом напоминающие благородные сорта дерева, столешницы под мрамор, — дешевые вещи старательно выдавали себя за роскошные. Время обеда еще не наступило, и в кафе было безлюдно.

Прямо перед глазами оригинальный постер изображал окно с морским пейзажем. Она тут же вспомнила о работе. Хватит валять дурака. Пора возвращаться в Токио. Заказчики, наверное, оборвали телефон, а она здесь прохлаждается, два дня не прослушивает автоответчик. В общем-то ей просто некогда было думать о работе. Все ее время было отдано Фумия. При мысли о нем сердце снова тоскливо сжалось. Может, оставить все как есть и уехать в Токио? Забыть его и жить так, словно ничего и не было?

«Опять бежишь?» — ехидно спросил внутренний голос. Хинако с досадой положила на тарелку недоеденный бутерброд.

Фумия, вероятно, ужасно сердит на нее. Если она вот так уедет в Токио, то навсегда останется для него коварной изменщицей. Пока она не докажет обратного, он именно так и будет о ней думать.

Она всегда считала, что они с Саёри понимают друг друга без слов, — и, как оказалось, напрасно. Выяснилось, что между тем, что она думала о Саёри, и тем, что Саёри думала о ней, пролегла огромная пропасть. Если молчать, эта пропасть никогда не исчезнет.

Она обязана выбраться из панциря, встретиться с Фумия, попытаться поговорить с ним. Даже если он ее отвергнет, она хотя бы попытается развеять его заблуждения на свой счет. Теперь она не могла усидеть на месте. Ей захотелось сейчас же отправиться в Якумуру, успеть увидеться с ним в обеденный перерыв. Она просто обязана поговорить с Фумия.

Хинако быстро расплатилась и выбежала из кафе. На той стороне улицы была стоянка такси, и она с нетерпением стала ждать зеленого сигнала светофора.

Загорелся зеленый, и Хинако уже хотела двинуться через переход, когда увидела синий седан. Не успела она подумать, что он напоминает ей машину Фумия, как тут же увидела его за рулем.

Хинако радостно замахала ему рукой, но он смотрел перед собой невидящим взглядом. Он что, специально игнорирует ее? Хинако опустила руку и понуро пошла через дорогу. В двух шагах от нее стоянка такси, и еще несколько секунд назад она направлялась туда, чтобы ехать на встречу с Фумия. И вот он здесь. Ей некуда больше идти.

Зеленый свет светофора замигал. Хинако еще раз взглянула на синий седан. Вот единственное место, где ей хотелось бы оказаться.

Хинако не раздумывая бросилась к машине. Стекло у водительского сиденья было опущено, и она быстро заговорила:

— Фумия, нам нужно поговорить.

Он повернул к ней отрешенный взгляд. Хинако с трудом удержалась, чтобы не упасть. Этот взгляд отчетливо напомнил ей Тэруко.

— Пустишь меня в машину? — робко спросила девушка.

Кажется, Фумия что-то ответил, но так тихо, что она не разобрала. Сзади раздался сигнал — для автомобилей давно загорелся зеленый. Фумия уже собирался надавить на газ. Надо было решаться. Хинако быстро открыла дверь и запрыгнула в салон почти на ходу. От толчка она подалась вперед и нечаянно задела Фумия плечом:

— Прости.

Никакой реакции.

— Ты очень зол на меня?

Снова тишина.

Закусив губу от обиды, Хинако уставилась в окно. Они проехали Китано, выбрались на тридцать третью автотрассу и помчались вдоль русла Ниёдо.

— Куда мы направляемся?

Фумия молча смотрел перед собой, крепко вцепившись в руль.

Она не видела его всего сутки, но как неузнаваемо он изменился! Изможденное лицо, под глазами залегли черные тени. Да у него, кажется, жар!

— Эй, Фумия, ну скажи же хоть что-нибудь! У тебя сегодня выходной?

Фумия взглянул на Хинако. На этот раз в его взгляде было чуть больше жизни, но он все равно смотрел на нее так, будто она была булыжником у дороги. Чувствуя себя так, словно ее окатили ледяной водой, Хинако прекратила бесполезные попытки.

Интересно, куда они едут? Им попался указатель на Мацуяму. Ну что ж, остается только молча дожидаться пункта назначения. Настроившись на долгий путь, Хинако поудобнее откинулась на сиденье.

Мчась со сверхъестественной скоростью, они обгоняли трейлеры и легковушки. Внезапно Хинако взглянула в зеркало заднего вида. В удлиненном стекле отражалось заднее сиденье, коробка с салфетками, забавная резиновая игрушка. Нет, там, за пыльным задним стеклом, чернело что-то еще. Хинако присмотрелась. На ветру развевалась прядь длинных черных волос, словно кто-то заглядывал в салон с крыши.

Хинако вскрикнула и зажмурилась.

Рядом размеренно урчал двигатель, и на душе сразу стало спокойнее. Хинако открыла глаза и решительно оглянулась назад. Черной пряди не было. Она взглянула на Фумия. Кажется, он даже не заметил ее испуга. Опять показалось? Может, ей и собственный крик померещился?

Хинако сцепила руки на коленях. Автомобиль, словно сумасшедший, мчал ее по обрывистым скалам Сикоку.


Кто-то грубо тряс его за плечо. Мужчина застонал, открыл глаза и тут же зажмурился — прямо на него был направлен яркий луч карманного фонарика. За ним угадывались несколько мужских силуэтов.

Он потер глаза и вспомнил, что находился в скалистом гроте. Он не знал, день на улице или ночь. Интересно, сколько времени он проспал? Кажется, слишком долго, потому что каждое движение отзывалось в теле ломотой.

— Ты здесь ночевал? — обратился к нему парень с фонариком.

— Да. — Голос звучал хрипло.

— Подозрительно.

— Да он это, кто же еще?! — разом заговорили окружавшие его люди.

Мужчину выволокли на улицу.

День был в самом разгаре. Судя по прогревшемуся воздуху, около полудня. Как он мог проспать в такой важный день?!

Теперь он мог получше их рассмотреть. Их было несколько, один в полицейской форме, другие — служители храма. Судя по яростному выражению на лицах, они готовы были его разорвать. Один из служителей прошептал полицейскому, что он и есть «тот самый». Полицейский кивнул и приблизился вплотную:

— Ты кто такой?

— Житель его величества Сикоку. Паломник.

Как правило, в самых разных ситуациях стоило сказать, что ты паломник, и это решало множество проблем. Паломники — как бродяги; где бы ты ни спал, если на тебе белое одеяние, то на тебя неизменно смотрят с уважением.

Но этот полицейский был другим. Не меняя грозного тона, он спросил:

— Я тебя не о том спрашиваю. Как зовут? Где живешь?

— Зовут Наоро Сэнто. Живу в деревне рядом с Футаной.

Служители переглянулись.

— Да это же совсем рядом.

— Футана… Это за Кумагавой, что ли?

— Точно так.

Полицейский взглянул на него с подозрением:

— Если живешь совсем рядом, зачем тебе здесь спать?

— Так я же говорю, паломник я. — Наоро еле сдерживался. Он не мог позволить себе терять драгоценное время на праздные разговоры. В эту самую минуту кто-то пытается осквернить священную гору.

Полисмен толкнул его в грудь:

— Врать не советую. Сюда несколько раз забирался вор. Кроме тебя, некому. — Он схватил Наоро за грудки. — В участке разберемся. Там ты быстро расскажешь, как дело было.

Если не лезть на рожон, недоразумение, конечно, разъяснится, но он потеряет кучу времени. Наоро оттолкнул полицейского и бросился бежать.

— Стой! Держи его!

Наперерез ему бросились служители. Наоро сделал подсечку, и один из них с воплем рухнул наземь. Словно из-под земли прямо перед ним выскочил другой. Наоро сбил его с ног, тот ударился лбом о каменные ступени. Из бритой головы фонтаном хлынула кровь.

— Стой! Ты арестован! — Полицейский опустил дубинку на голову Наоро. На мгновение у него потемнело в глазах, боковым зрением он заметил, как полицейский достает наручники. Не тратя времени на раздумья, он зубами вцепился ему в руку, вырвав кусок мяса. Во рту появился привкус крови.

На лице полицейского был написан ужас. Наоро воспользовался паузой и рванул вверх по каменным ступеням.

— Убийца! Людоед! — неслись вслед голоса.

Он уже видел с левой стороны спасительный просвет между скалами и дорогу за ним.

— Стой! Стрелять буду!

Во рту по-прежнему чувствовался вкус крови. Мужчина все бежал вперед, отплевываясь на ходу.

Послышался хлопок, и плечо прошила внезапная боль. Он закачался.

— Есть! Попал! — послышался возбужденный голос.

К бурым пятнам грязи на белом одеянии добавились подтеки крови. Но Наоро все бежал вперед, не разбирая пути.

— Остановись!

«Исидзути хотят осквернить!» — раздавался в голове голос богов.

Глава 13

Ниёдо тихо несла свои изумрудно-лазурные воды. Скалы вдали отливали бирюзой. Со всех сторон дорогу окружали горы, до самых вершин усеянные рисовыми полями. К склонам жались крестьянские избы.

Машина мчалась прямо, не сворачивая с тридцать третьей автотрассы. Фумия по-прежнему молчал, словно Хинако не было в машине. Никто не смог бы лучше изобразить полное равнодушие.

И все же в его поведении было что-то странное. Причина явно была не в том, что он сердится на Хинако. Он вел себя так, словно натолкнулся на какой-то непреодолимый барьер внутри себя самого. Что его мучит?

Злясь на себя, что не может проникнуть к нему в душу, Хинако выпустила в окно струю сигаретного дыма. Небо, еще недавно такое ясное, постепенно затянулось облаками. В окно врывался влажный ветер.

Хинако вдавила окурок в пепельницу и закрыла окно, в салоне стало совсем тихо. Она исподтишка любовалась неподвижным профилем Фумия с заостренным подбородком.

— О чем ты думаешь?

Можно было не спрашивать. Он снова ничего не ответил.

Впору было разрыдаться. Что ей делать? Куда бежать? Не в силах больше выносить эту тишину, она без спросу включила радио. Пусть бы он возмутился, накричал на нее, в конце концов! Только бы не молчал. В эфире радостно щебетал ведущий местной радиостанции:

— Итак, следующий звонок от госпожи Ямамото. Что скажете?

Дозвонившаяся женщина рассказала, что у нее в огороде созрела гигантская тыква.

— Она такая огромная, не обхватишь. Соседи говорят, ее надо оставить на Хэллоуин, из нее получится отличное привидение. Некоторые даже просят сфотографировать ее на память!

— Да, я бы и сам с удовольствием взглянул на такое чудо. Но как же вы собираетесь есть эту тыкву-привидение?

— А мы не станем ее есть, а то еще съедим, и привидение правда появится. — Женщина засмеялась собственной остроумной шутке.

Фумия обгонял одну машину за другой. Хинако не нравилось, что он так спешит.

Дорожный указатель сообщил, что они въезжают в префектуру Эхимэ. Немного проехав вдоль излучины реки, Фумия резко повернул направо, под указатель с надписью «Исидзути».

Хинако вздрогнула:

— Ты едешь на Исидзути?

Фумия молча глядел перед собой.

Та самая Исидзути, о которой Ясутака писал, что гора зовет его. Значит, Фумия тоже туда направляется?

Машины навстречу теперь почти не попадались. Справа высились скалы, слева пролегла глубокая долина. Далеко под обрывом виднелось речное русло. Многочисленные надписи предупреждали о возможном камнепаде. У обочины лежал огромный валун, сорвавшийся с горы. Только этого им не хватало! Склоны горы были не укреплены асфальтом, а лишь затянуты специальной сеткой.

На лобовое стекло упали первые капли дождя.

— Ну вот, — проворчала Хинако.

Даже дождь не нарушил его молчания. На глазах у Хинако выступили слезы.

Далекая вершина терялась в белом тумане. Фумия включил дворники, и они с тихим шуршанием стали разгонять капли. Хинако хотелось сказать, что стоит поскорее вернуться домой, но она удержалась. Все было без толку. Что она могла поделать с этим упрямцем?

Дождь постепенно набирал силу. Туман, спускавшийся с вершины горы, с каждой минутой становился все плотнее. Крупные капли громко стучали по земле.

По радио начался прогноз погоды:

«Сегодня во второй половине дня тайфун номер двести четырнадцать неожиданно сменил свое направление и теперь, постепенно усиливаясь, направляется в сторону Сикоку. Предположительно, сегодня вечером на его пути окажется мыс Асидзути. В горах погода уже сейчас начинает портиться, а в ночь обещает разыграться настоящая буря. По всему острову объявлено штормовое предупреждение».

Хинако взглянула на Фумия. Он крепко сжимал руль. Судя по его отрешенному взгляду, он не замечал ни дождя, ни метеорологической сводки.

Хинако снова вспомнила лицо Тэруко, кружившей вчера вокруг камня в Ущелье Богов, ее направленный в одну точку взгляд. Сердце Тэруко было занято лишь одним, и она не могла думать ни о чем другом. Этим одним была Саёри.

— Фумия! — Не в силах больше сдерживаться, Хинако с криком тряхнула его за плечо.

Фумия даже не шелохнулся, но его лежавшая на руле рука дрогнула, и машина резко вильнула в сторону. Послышался визг тормозов, и их бросило вперед.

Фумия едва не пробил стекло головой. Машина замерла поперек дороги в миллиметре от огромной гладкой скалы. Хинако чувствовала, как сердце, остановившись на секунду, снова толчками погнало кровь по сосудам.

— Что это было? — тихо пробормотал Фумия, и это были его первые слова за время их долгого пути.

Огромное облегчение в душе Хинако сменилось паникой. Только сейчас она осознала, как близко они оказались от смерти.

— Прости. Мне показалось, ты не замечаешь тайфуна, и я…

— Какого тайфуна?

— Ты не слышал прогноз погоды. Там сказали, что на Сикоку надвигается тайфун.

Кажется, только сейчас Фумия наконец заметил хлещущий потоком дождь. Он осторожно вернул машину на шоссе, заглушил мотор и растерянно промолвил:

— Льет как из ведра. А зачем мы сюда приехали?

— Я бы и сама хотела это узнать. Что с тобой? Всю дорогу ты молча гнал машину…

Фумия снова с простодушным изумлением спросил:

— Почему мы здесь?

Хинако, чувствуя себя так, словно ее поджаривают на медленном огне, терпеливо объяснила:

— Я села в Китано. Ты это помнишь?

Похоже, он не помнил. Он хотел сказать что-то, но промолчал. Некоторое время Фумия задумчиво сидел, опершись на руль, и наконец промолвил:

— Сегодня я проспал, и первой моей мыслью было то, что я должен отправиться на Исидзути.

— Почему на Исидзути?

Он растерянно покачал головой:

— А кстати, как ты оказалась в моей машине? — В его голосе послышались колючие нотки.

Хинако уставилась на свои сложенные на коленях руки:

— Мне хотелось поговорить с тобой о том, что случилось позавчера.

— Я не хочу ничего слышать.

Не обращая внимания, Хинако на одном дыхании выложила:

— Он в тот же день уехал в Токио. Мы расстались.

Фумия долго смотрел на нее и наконец промолвил:

— Поехали домой.

Он завел двигатель и собирался развернуть машину на сто восемьдесят градусов, но вдруг громко выругался.

— Что случилось?!

Нахмурившись, Фумия сказал, что не может сдвинуть руль с места. Он снова и снова наваливался на него, пока машина, словно упрямая лошадь, не начала нехотя менять направление. Струи дождя плясали на стеклах. Ветер с остервенением раскачивал макушки деревьев. Машина медленно вернулась на исходную позицию.

— Странно. Что с ней слу…

Закончить фразу ему помешал сильный грохот. Казалось, небо над ними разломилось надвое. Хинако в немом ужасе смотрела на дорогу. Прямо перед машиной с грохотом обрушились несколько камней размером с быка. Фумия резко нажал на тормоз. Земля еще гудела, и этот гул сливался с визгом тормозов.

Камни подняли облако песка, усыпавшего все вокруг. По машине, словно канонада фейерверка, с грохотом ударяли мелкие обломки. Фумия и Хинако затаились в машине. Наконец пыль осела, и Фумия, выглянув на улицу, хрипло промолвил:

— Кажется, вернуться мы не сможем…

Вся дорога перед ними была завалена огромными валунами.


Кажется, где-то обрушилась скала. Это все тайфун. Сигэ сидела перед алтарем, вслушиваясь в шум дождя и завывание ветра. Тидзуко звала ее ужинать, но Сигэ лишь отмахнулась, в который раз повторяя единственную известную ей сутру.

За крепко прикрытыми ставнями громко стонал ветер. Последний раз на ее памяти такой тайфун случался полвека назад.

В тот день они тайно встретились с Такэо в своем обычном месте, заброшенном домике угольщика. Ничего не замечая вокруг, они отдавались страсти в жалкой каморке. Наконец Такэо оторвался от ее тела и откинулся на постель. Только сейчас они услышали, что на улице дождь. Ливень с такой силой барабанил по крыше, что казалось, еще чуть-чуть, и он смоет их конуру.

Оба знали о надвигающемся тайфуне, но не могли предположить, что он обрушится так быстро. Наскоро одевшись и выбежав на улицу, они обнаружили, что вокруг темно, а в небе оглушительно грохочет гром.

Вряд ли тайфун уляжется до утра. Но если поутру кто-то увидит, как они вместе спускаются с гор, то тогда уж точно сплетен не оберешься.

Не раздумывая, любовники бросились навстречу буре. Казалось, они мчатся по горной тропе, подхваченные мощным порывом ветра. И тут случился оползень. Камни с грохотом сыпались со скал, глаза застилал песок, и Сигэ едва успела заметить, как огромный камнепад поглотил бежавшего впереди Такэо. Все произошло в считаные секунды. Стеная, Сигэ подбежала к завалу и, разгребая руками землю, сумела откопать Такэо. Он был без сознания. Половина его головы была буквально вдавлена в землю огромным камнем. Струи дождя били по нему, перемешиваясь с кровью, по земле растекались мутные пятна гноя. Сигэ с рыданием рухнула на землю.

Дождь уже напоминал водопад. Почву размыло, и тело Такэо постепенно увязало в грязи. Надо скорее позвать на помощь! Нет, нельзя. Иначе все узнают, что она была с Такэо. Сигэ в панике думала, как поступить.

По разбитой голове Такэо хлестал ливень. Он не мигая смотрел в небо. Сигэ решила, что он умер. На помощь звать бессмысленно. Сейчас ей важно сохранить репутацию добропорядочной вдовы. Сигэ буквально скатилась с горы и бросилась домой.

Такэо обнаружили через три дня. Люди посудачили о том, что могло завести его в ураган в такое безлюдное место, и забыли.

Так Такэо исчез из жизни Сигэ. Постепенно воспоминание о том, что она бросила его и сбежала, растаяло как утренний туман. Сигэ хотела забыть об этом и забыла. В памяти остались лишь приятные воспоминания об их романе. Так было до того дня, когда она отправилась к Тэруко…

За окном послышался новый раскат грома. Сигэ вновь воздела руки к алтарю: «Такэо, будь там, где ты сейчас, а меня оставь в покое».

Молитва Сигэ таяла в каплях дождя.


Наоро Сэнто, насквозь промокший от дождя, шел по вязкой дороге. Простреленное плечо ныло. Впереди показалась поросшая травой небольшая пещера. Наоро рухнул в нее, подполз к скале. Вспышки молнии время от времени освещали мрачный пейзаж. Дождь не прекращался ни на минуту. Все тело дрожало от холода, только раненое плечо горело огнем.

Наоро сорвал с себя одежду и осмотрел рану. Кажется, пуля прошла навылет. В рваных краях раны виднелись разорванные волокна мышц, между ними можно было разглядеть кость. Его котомка осталась в гроте. Пришлось оторвать один рукав и перевязать плечо. Грубая ткань тут же пропиталась кровью.

Чтобы унять боль, Наоро прилег на землю. Вероятно, его предки не раз останавливались в этой пещере. Отсюда до Исидзути пролегла заброшенная дорога, сливавшаяся с другой, той, что вела из их деревни к священной горе. Кроме дикого зверья, никто этой дорогой не пользовался, полисмену и служителям храма было ни за что не найти ее. О ней знали лишь жители его деревни.

По старому деревенскому обычаю в первую годовщину смерти родственники покойного поднимались по этой дороге на Исидзути, чтобы вознести молитвы на вершине горы. Он проделывал этот путь, когда умерли родители, и потом, когда умерла его жена Сэцуко.

Вот и в этот раз он шел той же дорогой. Если голос не обманул и Исидзути действительно пытаются осквернить, он обязан остановить это. На гору Исидзути путь открыт только святым. Жители деревни без надобности не ходят сюда. Боги, живущие на горе, любят тишину. Они парят под самыми небесами и защищают своих потомков, жителей деревни. Нечистые не должны даже приближаться к горе. Наоро для того и обходит Сикоку, чтобы не допустить этого.

Под стук дождя он размышлял о своих предках — тех, кто веками обходил Сикоку. Тело понемногу согревалось, боль отпустила. Боги здесь, рядом.

Лицо его осветила улыбка.


Пена едва не перелилась через край бокала, и Фумия быстро отхлебнул пиво. Хинако улыбнулась.

Одетые в гостиничные юката, они сидели друг против друга, на столике перед ними стояли закуски из речной рыбы. Лес за окном скрипел, словно бушующий океан, но в теплую, уютную комнату за закрытыми ставнями ветру было не пробраться.

Им достался единственный свободный номер в крошечной деревянной гостинице. Они влетели сюда в ту минуту, когда напуганный хозяин убирал вещи от входа. На их счастье, кто-то как раз отказался от брони, и в их распоряжении оказалась приятная небольшая комната. Вообще-то они просили отдельные номера, но две комнаты из трех оказались заняты другими постояльцами, и когда Фумия вопросительно посмотрел на Хинако, она лишь потупилась и застенчиво кивнула.

Фумия старался не смотреть на нее. Ему казалось, что стоит Хинако взглянуть ему в глаза, как она моментально прочитает все его постыдные мысли. К счастью, горничная принесла ключ, и они двинулись по коридору.

Комната оказалась такой уютной, а ужин вкусным, что напряжение постепенно отпустило, и Хинако наконец смогла расслабиться. Они непринужденно болтали о Кимихико и Юкари.

Фумия снова и снова думал о том, почему оказался здесь. Почему не вернулся до дождя и оползня? Где бы он был сейчас, если бы Хинако не тряхнула его за плечо и не привела в чувство? Всю дорогу сюда ему казалось, что он — это не он, а кто-то другой и дождь идет где-то далеко, в другом мире. Все его существо было охвачено единственным желанием — взобраться на Исидзути.

Он не понимал, что с ним было. Когда он позвонил на работу сказать, что не придет, коллеги были изумлены, ведь раньше такого не случалось. Однако больше всех был удивлен сам Фумия.

— В детстве я любила тайфуны, — промолвила Хинако, поддевая палочками темпуру.

Фумия шутливо округлил глаза:

— А я думал, все девочки боятся тайфунов.

Хинако смешно потрясла головой. Раскрасневшиеся щеки в обрамлении блестящих черных волос… Она выглядела необычайно притягательно. Фумия не мог отвести от нее глаз. Казалось, когда-то давно он потерял эту женщину и вот наконец обрел снова.

Интересно, какая она? Он попытался представить ее в постели с тем рыхлым типом из Токио. Фумия не отважился бы признаться себе в этом, но, когда Хинако сказала, что рассталась с Тору, ему захотелось петь от радости. И все же его пугала неизвестность.

Отношения мужчины и женщины не могут остановиться в одной точке. Они похожи на набирающий ход поезд. Даже если любовь кончилась, поезд продолжает идти вперед. Топливом для него служат чувства женщины. Женщина постоянно требует от машиниста везти ее все к новым и новым местам, искренне веря, что они окажутся лучше нынешних. А испытав разочарование в конце пути, женщина садится в следующий поезд и ждет встречи с новыми станциями.

Женщины — оптимистки по самой своей сути.

На какую станцию он может уехать, если сядет в поезд с Хинако? Конечно, совсем не обязательно, что они приедут на станцию «Разочарование». И так же не обязательно, что окажутся на станции «Счастье». Что это такое? Какое состояние души он мог бы назвать так? Каждый человек постоянно дрейфует между счастьем и несчастьем. Даже любовь не может постоянно идти со счастьем рука об руку.

Подливая ему пива, Хинако спросила:

— Ты не любишь тайфуны?

Трудно сказать. С одной стороны, любит за то, что есть повод сидеть дома. С другой — не любит, когда заливает дом.

— Однажды нас затопило. Это мы потом дом перестроили, а тогда туалет у нас был на улице. Выходишь в сад, а там вонь несусветная. До сих пор забыть не могу.

Оба не удержались от смеха. Комната тут же содрогнулась от сильного порыва ветра. Казалось, это их смех поднял ветер.

— Простите. — Это зашла за подносом похожая на пяденицу тощая горничная. — Надо же, специально приехали в такую даль, а тут тайфун. Мне искренне жаль.

— Спасибо. Мы из Коти, а тут дорогу завалило, и мы не смогли вернуться.

— И не говорите! Другие постояльцы тоже не знают, как быть. Нечасто такое увидишь. Боюсь, пару дней движение будет перекрыто. Местные жители тоже намучаются.

Хинако с Фумия растерянно переглянулись.

— Пару дней?!

— Как же быть? Мне на работу надо…

— Говорите, вы из Коти? — Горничная собирала тарелки. — Тогда вам можно другим путем вернуться. Поезжайте по лесной дороге Камегамори от подножия Исидзути, там увидите тоннель. Это сто девяносто четвертая трасса. Она вас выведет прямо к Коти.

— Здорово. Спасибо вам.

Убрав посуду, официантка принялась стелить постель. На прощание заверив их, что здание очень крепкое, и пожелав доброй ночи, она ушла.

Они еще немного поболтали о работе, столичной жизни, о книге Ясутаки Хиуры. Наконец, когда все темы иссякли, они обнаружили, что сидят почти вплотную друг к другу.

Кажется, это Фумия поцеловал Хинако. А может, она первой приблизила к нему лицо. Их тела неумолимо сближались, словно притягиваемые магнитом, пока руки не переплелись.

Нежно скользя рукой по ее телу под тонкой тканью юката, Фумия почувствовал, что снова садится в поезд. Он еще не решился окончательно, но тело уже подалось вперед, нога встала на подножку. Он искал ее нежные губы, зарывался в пропитанные тонким ароматом волосы. Хинако поднялась и выключила свет. Комната погрузилась в полную темноту. Они улеглись в постель и медленно сняли юката.

За окном по-прежнему лил дождь, грохотали раскаты грома.

Хинако тихо прошептала:

— Ты на меня сердишься?

Фумия также шепотом ответил, что не сердится, и Хинако крепко обняла его. Жар ее тела растопил его нерешительность. Фумия протянул ладони к пылающему в ней огню и почувствовал, сколько в нем жизненной силы. Пожалуй, с ней ему не страшно отправиться в неизвестность. Он не старик, чтобы хоронить себя в деревне. У него еще все впереди.

Фумия бросился в огонь и вдохнул его аромат. В его теле тоже пылал пожар. Хинако протяжно постанывала. Их тела сплелись в один костер. Они двигались как сумасшедшие, словно в диком первобытном танце. В памяти Фумия возник камень из Ущелья Богов. В древности люди отдавались друг другу под этим каменным столбом.

Перед его внутренним взором снова пронеслась картина, преследовавшая его со вчерашнего дня. Мужчина и женщина сплетаются в экстазе у зеленого камня. Из груди мужчины вырывается стон. На лице у женщины блаженная улыбка. Женщина из рода Хиура… Век за веком они производят на свет свое второе «я», соединяют мертвых и живых, оживляют мертвецов…

По телу пробежала сладостная дрожь, и Фумия откинулся на постель.

Внезапно сильный порыв ветра ударил в стену, стекла задрожали. В комнате стало светло. Это сорвались с петель ставни. Казалось, кто-то включил телевизор, — в окне отразились гнущиеся деревья и пронзенное молниями небо. Тело Хинако бледно сияло в лунном свете. Она лежала без сил и улыбалась:

— Люблю тайфуны…

Словно в ответ ей сверкнула молния. Деревья стонали так, словно их ломало на части. Раздался новый раскат грома, и небо прорезала змея молнии. Здание мелко задрожало, натужно заскрипел пол, заморгало электричество.

Лицо Хинако исказилось от ужаса.

— Так, значит, любишь тайфуны? — Фумия хотел, чтобы его голос прозвучал весело, но интонация получилась испуганной и жалкой. Он увлек девушку под одеяло и покрепче прижал к себе. Тепло его тела прогонит страх.

Не успел он об этом подумать, как новый, еще более мощный порыв тряхнул здание. С громким треском лопнуло стекло и со звоном осыпалось на пол. В комнату ворвались ветер и дождь, занавеска на окне мгновенно превратилась в лохмотья. Со стола попадали чашки, на столе быстро растекалось похожее на кровь пятно чая. Фумия почувствовал, что Хинако бьет мелкая дрожь.

— Все хорошо. Просто стекло разбилось, — сказал он и в ту же минуту почувствовал взгляд. Ледяной и обжигающий одновременно. Он в страхе привстал с постели.

Хинако вопросительно взглянула на него. В ее глазах отразилось что-то…

— Саёри!

Кажется, Фумия закричал. Ветер стих, и в комнате установилась тишина. Все движения замерли. Даже воздух, казалось, заледенел. Только дождь осторожно шуршал по крыше. В тишине взгляд впился в спину Фумия с невиданной до сих пор злостью.

Нет. Это не может быть Саёри. Она умерла.

Внутренне Фумия кричал. Стиснув зубы, он обернулся навстречу этому взгляду. Позади было разбитое окно. Он медленно выглянул на улицу.

За окном, позади четко прорисованных в небе контуров деревьев, разливался непроглядный мрак. Темнота казалась живой, она шевелилась, раздвигая ветки деревьев, пыталась скользнуть в комнату. Было даже слышно, как она крадется в тишине, протягивает в комнату свой черный язык, хочет слизнуть Фумия…

Он задрожал всем телом.

Вслед за ним начали дрожать деревья, из зарослей вновь послышался вой ветра.

Глава 14

Синее небо казалось выше. В просветах между высокими скалами появился силуэт Исидзути с косыми, словно обрезанными краями. Машина бежала вдоль горы. Чтобы вернуться в Якумуру, нужно было сперва проехать к подножию Исидзути, к площадке, откуда обычно начинается восхождение, а затем уйти на объездную дорогу.

В открытое окно врывался свежий ветер. О тайфуне напоминали лишь разбросанные по дороге сломанные ветки и листья. На всем пути им не встретилось ни одной машины — отправляться на Исидзути наутро после тайфуна желающих не нашлось.

Хинако до конца опустила стекло и полной грудью вдохнула прохладный воздух. Ей хотелось, чтобы он наполнил каждую клеточку затуманенной от недосыпа головы.

Когда вечером разбилось окно, они наскоро оделись и постучались к администратору. Им тут же подыскали какое-то помещение, но и там они продолжали трястись от страха; до самого утра пролежали без сна, обнявшись, словно напуганные дети.

Она достала пудреницу и взглянула в зеркальце. Под глазами залегли глубокие тени, кожа потеряла упругость. Она украдкой взглянула на Фумия. Он тоже выглядел изможденным, подбородок порос щетиной. Она вымученно улыбнулась.

— Что с тобой?

— Мы кошмарно выглядим.

Фумия смущенно провел по подбородку:

— Немудрено после такой ужасной ночи.

По ее изменившемуся лицу он понял, что сморозил глупость.

Ужасная? Да как он мог сказать такое об их первой ночи? Хинако почувствовала невыразимую боль. Сейчас они должны были вместе купаться в счастье… Из глаз закапали слезы. К горлу подступил комок.

Фумия резко ударил по тормозам, и машина встала.

— Да что с тобой такое?! — воскликнул он, но она лишь молча смотрела в окно. Лежащие на коленях ладони промокли от слез, и Фумия накрыл их своими. Девушка обвила руками его шею. Хинако казалась такой теплой, как уютный дом в морозный день. Он обнял ее за талию. Так, прижавшись друг к другу, они сидели, пока совсем не рассвело. Понемногу Хинако успокоилась. Подняв глаза, она наткнулась на взгляд Фумия, исполненный тревоги и нежной заботы. Ей стало стыдно, и она робко улыбнулась, потянувшись к нему. Фумия медленно и нежно поцеловал ее в мягкие губы.

Вдруг над головой раздался резкий хлопок. Оба вздрогнули. По лобовому стеклу растекались красные пятна крови.

Хинако вскрикнула и зарылась лицом в рубашку Фумия. Он осторожно отодвинулся, открыл дверь и вышел из машины. Хинако робко выглянула следом. На капоте лежал небольшой комочек, покрытый серым пухом. Фумия веткой убрал мертвую птицу и вернулся в машину. Дворники очистили лобовое стекло.

— Вот глупая птица. Как можно было врезаться в стоящую на месте машину, да еще с этой стороны? — Голос его звучал нарочито небрежно, но в нем явственно чувствовалось напряжение.

Хинако откинулась на сиденье и застонала:

— Опять Саёри…

Фумия сердито завел мотор, и машина двинулась в путь. Хинако с вызовом сказала:

— Ночью тоже все было из-за Саёри.

— Саёри умерла, — упрямо сказал Фумия, не поворачивая головы.

Хинако почувствовала, как к вискам приливает кровь. Сейчас он был таким же, как тогда, в храме, никак не желая признавать очевидного.

— Пойми, это все из-за Саёри. Она на нас сердится. Ты же сам видишь.

Фумия молча входил в поворот. Исидзути приближалась.

— Ты знал о том, что она влюблена в тебя?

Фумия кивнул. Это несколько обескуражило Хинако.

— А как ты к ней относился?

— Никак. — Он нахмурился.

— Не понимаю.

Хинако неудержимо хотелось спросить, как он относится к ней самой, но она не решилась. Ей страшно было услышать ответ. Кажется, она по-прежнему продолжает убегать, прячась от слов в панцирь. Неужели она так и будет прятать собственные чувства, выплескивая их лишь в рисунках? С Тору у них ничего не получилось именно по этой причине. Решив прекратить отношения с ним, она долго побаивалась сказать об этом.

— Я тоже была влюблена в тебя с первого класса. — (Фумия изумленно взглянул на нее, он явно не ожидал такого поворота.) — Просто вечно пряталась в панцирь, словно черепаха, вот и не могла сказать тебе об этом.

Хинако сидела, уставившись в лобовое стекло и боясь повернуть к нему лицо. Начав рассказ, она как будто открыла кран, и слова лились потоком, который она не в силах была остановить. Она говорила ему о детстве, о любви к Тору, о том, что долгое время ничего не отдавала и не получала. Наконец поток иссяк, и она обессиленно откинулась на сиденье.

Фумия молча вел машину, и Хинако вдруг почувствовала тревогу. Может, ее слова ушли в никуда, так и не достигнув цели? Ведь сказать — еще не значит быть понятым.

Какое-то время в салоне был слышен лишь звук работающего двигателя. В ту минуту, когда ей уже хотелось выскочить из машины и бежать не разбирая пути, Фумия заговорил:

— А ты сильная, Хинако.

Девушка непонимающе уставилась на него.

— Все мы так или иначе надеваем этот панцирь. И чем яснее мы отдаем себе отчет в том, что делаем, тем он крепче. А ты смогла скинуть его, зная, какой он тяжелый. Думаю, ты очень сильная. Я… — Фумия замолчал, входя в очередной поворот. — Я решил не замечать своего панциря, — с горечью в голосе продолжил он. — Я верил, что хорошо разбираюсь в жизни, в людях. Был уверен, что так рано устал от жизни именно потому, что слишком хорошо знаю ее. Но сейчас я чувствую, что чего-то не понимаю. Я долгое время избегал открыто взглянуть на это что-то, прячась в своем панцире. На то недовольство, которое зрело в Дзюнко, моей бывшей жене, на взгляд Саёри…

— Взгляд Саёри? — Хинако понизила голос до шепота.

— Саёри давно на меня поглядывала. Я догадывался, что она влюблена в меня, но усиленно делал вид, что не замечаю этого. — Он замолчал. Впереди показалась автомобильная стоянка.

Хинако пробормотала:

— Мы у подножия Исидзути.

Словно ставя точку в их странном разговоре, Фумия произнес совершенно другим тоном:

— Раз уж приехали, может, поклонимся Исидзути?

Хинако согласилась, и они, оставив машину на парковке, вышли и огляделись.

Кроме их седана, на парковке не оказалось ни одного автомобиля. На окнах нескольких сувенирных лавок и ресторанов были спущены жалюзи. Воздух казался свежим и прозрачным, каким бывает только после бури. Заостренная вершина Исидзути, пронзая небо, тянулась вверх. С этой точки гора выглядела совсем по-другому. Хинако глубоко выдохнула. Ощущение было невероятно приятным, с плеч словно упал тяжелый груз. Наверное, все потому, что она наконец набралась смелости и сказала все, что думала.

«А ты сильная, Хинако» — эти слова прочно засели в сердце, наполняя ее гордостью. До сих пор ей ни разу не говорили, что у нее сильный характер.

Фумия смотрел на карту возле указателя:

— Старшеклассником я однажды поднимался сюда, только с северной стороны. Отсюда до вершины гораздо ближе, но часа два с половиной все равно уйдет.

— А я ни разу не бывала на Исидзути.

Фумия взглянул на часы. Половина девятого.

Он снова перевел взгляд на гору:

— На работу я все равно уже опоздал. Можно попробовать взобраться. Ты как?

Хинако на секунду растерялась. Лезть на гору не хотелось. С другой стороны, так у нее будет возможность целый день провести с Фумия. Желание быть рядом с ним перевесило.

— Давай.

Фумия радостно улыбнулся:

— Тогда пошли. Честно говоря, меня очень заинтересовало то, что написано в книге дяди Ясутаки. На Исидзути отправляются души мертвецов. Может, удастся найти здесь что-нибудь эдакое.

Хинако стало не по себе. Ей совершенно не хотелось говорить с Фумия о мертвецах. Она мягко взяла его за руку:

— Пусть лучше это будет просто прогулка.

Фумия согласно кивнул. Пока он звонил на работу, Хинако вернулась в машину за носовым платком. Бумажник она решила оставить в машине. Не хотелось бы потерять его где-нибудь на склонах Исидзути. Положив в карман мелочь, она закрыла машину. Фумия как раз закончил говорить по телефону.

— Сказал, что дорогу завалило, так мне велели отдыхать, пока завал не откопают.

— Какой плохой мальчик!

— Зато хоть раз отгуляю отпуск.

Фумия со смехом взял ее под руку, и они направились к обрамленной деревьями дороге.


За воротник упала с ветки холодная капля. Наоро зябко передернул плечами и поднял голову. Рыжая белка взбиралась на дерево. Наоро улыбнулся белке.

В голове был туман. Плечо ныло, ноги подкашивались.

Впереди тянулся кустарник — и никакого намека хоть на какую-нибудь тропинку. Благодаря многолетней интуиции Наоро безошибочно чувствовал дорогу и бесстрашно ступил в горы.

Последний раз он шел по этой дороге через год после смерти жены. Бок о бок с ним шагала старая теща, братья и сестры жены. Теще было под семьдесят, но ноги у нее были еще на удивление крепкими. Опираясь на палку согнутым телом, она неуклонно двигалась вверх. Когда они переходили глубокое болото, теща внезапно остановилась. По склону пробежал ветерок, и она сказала, что это чья-то душа взбирается на вершину.

При воспоминании о покойной жене в сердце вновь стало пусто.

Сэцуко умерла поздней осенью. В тот день Наоро вернулся после долгого похода и увидел, что во всем доме горит свет и шумят люди. Сэцуко была на сносях, и он подумал, что у него наконец родился первенец.

Одним прыжком он преодолел двор и радостно ворвался в дом, но увидел лишь соседей, всех как один в черном кимоно. Люди пили и ели, навстречу ему поднялся отец и, с трудом подбирая слова, сообщил, что роды были неудачные. Ни мать, ни дитя спасти не удалось.

Он говорил еще что-то, но Наоро никак не удавалось вникнуть в смысл сказанного. Похороны только что закончились.

Он хотел броситься к могиле, но отец крепко схватил его за руку:

— Не ходи туда!

Наоро молча выдернул руку и отправился на кладбище предков.

Там, над открытым гробом его жены, склонились деревенские старухи с серпами в руках. Они взмахивали серпами и вонзали их прямо в живот Сэцуко, пока не показался почерневший плод. Ножки и ручки у него были прижаты к телу, словно у зажаренного цыпленка. С серпов капала густая черная кровь.

Наоро с воплем бросился, чтобы остановить их, но несколько сильных рук протянулись и отбросили его назад. Соседи увели обезумевшего от горя мужа с кладбища. Уже потом ему объяснили, что, если женщина умерла с младенцем в утробе, после погребения необходимо достать ребенка, разделить их тела и похоронить по отдельности. Если оставить их вместе, то ни мать, ни младенец не смогут взобраться на священную гору и будут навеки обречены скитаться по земле.

Та сцена на кладбище до сих пор стояла у него перед глазами: искромсанное тело Сэцуко, из которого вытягивают ребенка. Воспоминание было слишком сильным, чтобы он мог прогнать его. Ребенок оказался мальчиком.

Сквозь заросли Наоро взглянул на Исидзути. Там ли его жена и сын? В воображении внезапно возникла Сэцуко, прижимающая к груди перепачканного кровью ребенка.


Сосны стояли, устремив иглы в небо, деревья раскинули сухие ветви, словно моля о помощи. Хинако и Фумия шли среди шелестящих на ветру зарослей бамбука. Дорогу размыло тайфуном. Огромное дерево, разрубленное надвое грозой, бессильно свесило обугленные ветви. Вверху четко вырисовывалась скалистая вершина Исидзути.

Фумия остановился и оглянулся на Хинако. Тяжело дыша, девушка самоотверженно карабкалась вверх, изо всех сил стараясь не отставать. Возможно из-за недавнего разговора в машине, она казалась ему выбравшейся из панциря черепахой, которая старательно пытается измениться.

— Смотри под ноги.

Он помог ей взобраться по полусгнившей деревянной лестнице.

— Спасибо. — Она устало улыбнулась и оперлась на его руку.

Фумия захлестнула волна нежности. Внезапно ему показалось, что у нее за спиной кто-то стоит. Он напряг зрение. Никого. Только дрожит на ветру стебель бамбука.

— Мне больно, — послышался голос Хинако, и он заметил, что сжимает ее руку слишком крепко.

Он снова взглянул на бамбуковые заросли. Да нет, показалось. Ветки разросшегося рядом дерева мелко подрагивали, странным образом указывая каждая в свою сторону. На мгновение Фумия показалось, что и его сердце вот так же тянется в разные стороны, рискуя разорваться на кусочки. Он отвернулся и быстро пошел вперед. Спиной он снова почувствовал этот взгляд.

Заросли бамбука кончились, и дальше дорога потянулась по скалистому склону. Мох уютным ковром покрывал беспорядочно наваленные камни. Деревья жались к склону, обнажая натянутые словно струны корни. Повсюду мелькали знаки, предупреждающие о возможном камнепаде. На развилках деревьев, у подножия скал, в высохшем русле ручья были навалены горы мелких камешков.

Мелкие лесные зверьки неслышно скользили по траве. Крутые скалы над головой напоминали гигантскую складную ширму. Фумия вспомнил, как отец рассказывал ему об упражнении для аскетов — для укрепления духа они свешивались над бездной.

— Ой, что это? — спросила Хинако, указав на небольшой голубой домик у дороги.

— Отсюда тянут к вершине вторую священную цепь.

На лице Хинако мелькнуло непонимание, и он рассказал ей о старинном обычае поднимать на вершину горы цепи.

— Значит, мы совсем скоро окажемся на вершине. Не думала, что так просто взобраться на самую высокую гору Сикоку.

Фумия улыбнулся:

— Последний шаг самый трудный. Вторая цепь, кажется, где-то около пятидесяти метров, а третья — шестьдесят. Помнишь пословицу: «Кто в начале говорит «это просто», тот плачет в конце»?

— Ах ты…

Хинако шутливо стукнула Фумия по плечу, он отскочил.

Внезапно над головой раздался какой-то треск — мимо них пролетел и скрылся в глубоком ущелье камешек размером с детский кулак.

Фумия задрал голову. На склоне над ними не было ни ветерка; непонятно, почему камень вдруг оторвался от скалы, словно живое существо. Хинако испуганно смотрела на него.

— Пошли, — грубовато бросил Фумия и двинулся дальше.

— Позволь мне пойти впереди. — С этими словами Хинако обогнала его.

Казалось, она тоже почувствовала спиной этот взгляд, от которого по коже пробегал мороз, а волосы вставали дыбом. Он был почти уверен, что, оглянувшись, увидит Саёри.

Нет, не может этого быть. Саёри умерла. Ему ни за что не хотелось признаваться в том, что мертвая Саёри смотрит на него.

В детстве стоило ему обернуться, почувствовав этот взгляд, как сзади неизменно оказывалась Саёри, но Фумия не замечал любви, переполнявшей ее глаза. Он не хотел ее любви, иначе пришлось бы смириться — Фумия уставился на усыпанную камешками дорогу, — пришлось бы смириться с тем, что ее взгляд доставляет ему удовольствие.

Фумия стиснул зубы. Ему нравилось купаться во взгляде Саёри. Именно поэтому он старательно делал вид, что ничего не замечает. Ему казалось, что если не замечать ее взгляда, то он сможет купаться в нем вечно. Он вырос, женился и развелся, но взгляд ни на минуту не оставлял его. Ледяной и обжигающий одновременно, он доставлял Фумия сладостное удовольствие.

До последней минуты он, пожалуй, не отдавал себе в этом отчета, избегая даже думать о собственных ощущениях. Теперь он готов был признаться себе в том, что ему нравится взгляд Саёри. Ведь если кто-то постоянно на тебя смотрит, значит, ты не одинок.

Однако после смерти Саёри ее взгляд стал взглядом мертвеца, и Фумия постарался выгнать его за пределы сознания. Не мог же он признаться себе в том, что испытывает удовольствие от взгляда мертвой девушки! Это Саёри мертва. А он жив. Он хочет быть живым.

Он много раз думал об этом, но впервые эти мысли так явно, будто стон, прозвучали в его душе.

— Пришли! — Хинако облегченно вздохнула.

Голубой домик весело сверкал в ярких лучах солнца. Окна закрыты железными ставнями. Похоже, хозяева решили, что сегодня торговли не будет, и спустились с горы, подальше от тайфуна. Перед домиком стоял автомат с напитками. Фумия и Хинако купили по банке газировки и присели на скамью отдохнуть. Хинако обнаружила глиняную фигурку тэнгу[21] и начала дурашливо молиться. За домиком виднелись тории,[22] за ними громоздился обрывистый скалистый склон с тускло поблескивавшей железной цепью.

— А как ее поднимают наверх? — с трепетом оглядывая неподъемную на вид цепь, спросила Хинако.

Фумия провел ее за тории и показал дорогу, по которой поднимают цепь. Кое-где ее преграждали отвесные скалы, соединенные лестницей из тонких железных листов. Вместо перил была натянута веревка.

— Подожди минутку.

Фумия прошел вперед, а Хинако, оглядевшись вокруг, увидела, что с прояснившегося неба льется солнечный свет. Она даже зажмурилась. Почему-то даже в этом ярком сиянии ей стало страшно.

Фумия позвал ее за собой, и они снова начали взбираться вверх. Окрестности были наполнены мягким светом. Внизу раскинулась изумрудная зелень гор. Легкие наполнял чистый, прозрачный воздух. Камни поблескивали в солнечных лучах. Фумия остановился и взглянул на зеленоватую вершину.

До неба было рукой подать. Внезапно его охватил безотчетный страх, в глазах потемнело.


Наоро взглянул вверх. Прямо над ним высилась скала со свисающей с нее третьей цепью. Его знобило, со лба градом тек пот. Он остановился, чтобы отдышаться. В плече пульсировала боль. Казалось, жизненные силы покидают его тело вместе с потом.

Небесная синева казалась совсем прозрачной, словно смывая с сердца всю грязь. Ласково припекало солнце. Было нестерпимо жаль, что в такой замечательный день его тело содрогается от боли и дрожит от озноба. Внезапно он увидел поднимающиеся к вершине человеческие фигуры. Надо же так любить горы, чтобы отправиться туда наутро после тайфуна!

Наоро терпеть не мог таких праздных туристов. Горы не игрушка. На них полагается смотреть снизу вверх. А эти еще и ребенка притащили!

Тут он заметил, что ребенок, бредущий по железной лестнице позади мужчины и женщины, какой-то странный. Детский силуэт — кажется, это была девочка — расплывался, постоянно меняя форму, словно пламя свечи. Стриженная под горшок черноволосая голова то приобретала четкие очертания, то неожиданно закручивалась подобно дыму. Она не шла, а скользила по железным ступеням, перетекая как вода.

Наоро затаил дыхание.

Не может быть!

Тело девочки окутывала черная дымка.

«Исидзути хотят осквернить…»

В голове пронеслись сказанные богом слова. Наоро со всех ног бросился к вершине горы.

Глава 15

Скалистую вершину горы пронизывал ветер. Небо еще немного приблизилось. Солнце нежно поглаживало окрестности сияющими лучами.

Вершина Исидзути представляла собой скалистую площадку размером с небольшой школьный класс. В нижней ее части стояла молельня синтоистского храма. Хинако остановилась, чтобы помолиться, и, по синтоистскому обычаю, трижды хлопнула в ладоши.

Она загадала только что пришедшее в голову желание: пусть у них с Фумия все будет хорошо. Закончив молитву, она отыскала Фумия взглядом и увидела, что он карабкается на самый пик горы, на два метра возвышающийся над скалистой площадкой. Там, обнесенные деревянной оградой, сходились у храма железные цепи, оберегая гору от разрушения. Табличка на ограде гласила: «Не входить. Опасная зона».

— Фумия, туда нельзя! — закричала Хинако, но он лишь с улыбкой помахал ей рукой и перепрыгнул через ограду. Внезапно от его спины отделилась тень и следом за ним скользнула на территорию храма.

Хинако крепко зажмурилась и снова поглядела в его сторону. Наверное, в глазах двоится от яркого солнца. Воздух вокруг храма моментально сгустился и померк. Подгоняемая ужасным предчувствием, Хинако полезла следом за Фумия.

Во дворе храма горкой были навалены камни, образуя небольшой холмик. Склонившись над ним, Фумия увидел, что поверхность каждого камня как будто светится изнутри.

Девушка едва различала его силуэт — он терялся в тени, словно окутанный черным вихрем.

— Фумия!

Он поднял к ней лицо, и девушка увидела, что в руках у него зеленый камень.

— Смотри — такой же, как в Ущелье Богов.

— Правда? — Хинако перелезла через ограду и встала рядом. Зеленый камень и вправду был очень похож на тот.

Поглаживая его кончиками пальцев, Фумия промолвил:

— Древние люди обтесали его, принесли в Ущелье Богов и поклонялись мертвым. Но вот пришла другая эпоха, каменный столб утонул в трясине, исчез объект поклонения…

«Камень может собрать духи мертвых». Хинако вспомнились слова, сказанные вчера Ясутакой Хиурой в клинике. Этот камень ставили для того, чтобы собрать вокруг него духи мертвых и усилить магию Ущелья Богов.

Со дна ущелья камень достала Саёри — вот что хотел сообщить ей Ясутака. Это она заставила Фумия поднять его. Позавчера, когда она встретила Тэруко в Ущелье Богов, та сказала, что Саёри находится рядом. Именно Саёри вынудила Тэруко обойти камень против часовой стрелки. Ущелье Богов расположено ближе всего к стране мертвых, и дорога туда ведет против часовой стрелки. Значит, мать и дочь Хиура, кружившие против часовой стрелки вокруг камня в Ущелье Богов, вызывали духов из страны мертвых, чтобы усилить действие камня?

По спине пробежал холодок. Хинако окликнула Фумия:

— Здесь запретная зона. Пойдем отсюда.

Фумия отшвырнул зеленый камень в сторону и промолвил:

— К тому же, кажется, туман поднимается.

Снизу с невероятной скоростью наползали белые хлопья, окутывая глубокое ущелье, поросший бамбуком склон и узкую извилистую дорогу.

— Ужасно! Мы не сможем спуститься.

Хинако тянула его к ограде, но Фумия не двигался с места. Хинако снова и снова окликала его, но он как завороженный повторял:

— «Записи о деяниях древности»…

Хинако нахмурилась. Нашел о чем вспомнить в такой момент! Но Фумия с восторгом глядел на землю.

Туман уже добрался до скалистой площадки, и только пик горы, где стояли Хинако и Фумия, темнел в молочном море, словно дрейфующий остров. Хинако стало страшно. Ей показалось, что весь мир исчез в этом белом вихре.

Послышалось бормотание Фумия:

— Небеса только-только отделились от земли, а суша, подобно медузе, плавала в гигантском океане.

Хинако разозлилась:

— Да что ты такое говоришь? Надо быстрее отсюда спускаться, а не то…

— Это же «Записи о деяниях древности». Ясутака тоже описывал в «Древней культуре Сикоку» начало мироздания. Смотри, Хинако, все точно как в том описании.

Фумия обвел рукой землю. Насколько хватало глаз, раскинулось белое море тумана, а между ним и сияющим синим небом плавала вершина Исидзути.

— Именно так выглядел мир перед тем, как Идзанами и Идзанаги произвели на свет Японию. Из молочного моря возник Иё, остров с двумя именами. Это и был Сикоку. Первой из океана показалась его самая высокая точка, вершина горы Исидзути. Сикоку начал свою историю с того самого места, где мы сейчас стоим.

Слова Фумия, больше похожие на горячечный бред, проникли в самое сердце Хинако. Окружающий пейзаж и правда напоминал сотворение мира, когда бесформенная Вселенная еще пребывала в хаосе. Первый остров, возникший в туманном море…

Вслушиваясь в слова Фумия, Хинако обвела тревожным взглядом окрестности. Туман уже доходил ей до щиколоток, и в этот миг из него вдруг высунулась окровавленная рука, которая ухватилась за выступ скалы. Следом показалась бритая голова мужчины. Хинако в ужасе отпрянула.

— Сейчас же спускайтесь оттуда!

Некогда белое одеяние мужчины почернело от грязи, лицо поросло многодневной щетиной, глаза лихорадочно блестели, на плече растекалось бурое пятно крови. Наоро, пошатываясь, приблизился к ним. Фумия выступил вперед, загораживая Хинако.

— Вы осквернили Исидзути. — В голосе мужчины звучала угроза. Казалось, он не раздумывая убил бы обоих.

— О чем это вы? — спросил Фумия, оттесняя Хинако все ближе к ограде.

— Вы привели сюда грязного духа. Самим им сюда не забраться, вот они и ждут живых, которые приведут их сюда. Дух вас заколдовал.

Внезапно послышался тоненький смех. Они вздрогнули и переглянулись. Смех шел из глубины площадки. Они медленно перевели глаза в ту сторону и замерли, не в силах двинуться с места.

На каменном холмике виднелся темный силуэт, смутно напоминавший человека. Из скалы под ним сочилась вода, от которой поднимался белый туман. Нет, скорее не туман, а зыбкие клубы пара медленно ползли по земле и окутывали темный силуэт. Постепенно из них начала формироваться человеческая фигура. Сначала появилось тонкое девичье лицо. Казалось, невидимые руки мнут мягкую и податливую белую глину. Вот они вылепили раскосые веки, маленький носик. Затем черная тень собралась над головой и превратилась в блестящие волосы. Гибкая шея, едва наметившаяся грудь, красивые тонкие руки. Перед ними стояла изящная девочка в матроске.

Саёри!

Хинако обеими руками зажала рот, чтобы сдержать рвущийся на волю вопль. Если она сейчас закричит, то уже не остановится, пока не сорвет горло. Пусть все это окажется кошмарным сном, пожалуйста!

И все же это была Саёри. Она выглядела немного взрослее, чем ее помнила Хинако, — точно такой, какой была на фотографии на алтаре собственного дома. В глубине ее удивительных глаз светилось упрямство.

Саёри повернулась к Фумия:

— Я вернулась, Фумия. — Словно в подтверждение реальности происходящего, Саёри протянула к нему тонкие белые руки. Камни под ее ногами хрустнули под тяжестью тела.

Фумия неотрывно смотрел на Саёри. Она улыбалась, но улыбка ее была холодной и неживой, как у мертвеца.

— Уходи отсюда, грязный дух! — Наоро перелез через деревянную ограду и угрожающе направился к ней.

По лицу Саёри пробежала усмешка.

— Почему это я грязный дух? Все мы одинаковые — и те духи, что живут в ущелье, и те, что на горе. Духи не бывают грязными и чистыми — это все ваши выдумки. Если бы вы знали, как страстно я хотела вернуться в этот мир. Вообще-то я пришла забрать свою душу. — Саёри помолчала и со смехом продолжила: — К тому же в этот мир стремлюсь не только я. Мы все хотим вернуться на Сикоку из страны мертвых.

Саёри пнула каменный холмик носком туфельки, камешки разлетелись в разные стороны. Казалось, она подала знак, и вся гора внезапно пришла в движение. С грохотом рушились скалы, железные цепи разлетались, словно под действием неведомой силы.

Наоро не удержался на ногах и рухнул на землю. Хинако с воплем вцепилась в Фумия. Поверхность горы стала влажной. Из недр ее сочилась прозрачная вода, словно гора плакала или проливала пот. От воды исходил такой же белый туман, который недавно укутывал тело Саёри, и, превращаясь в тонкие волокна, стекал вниз.

Наоро наконец удалось подняться на ноги, и он с грозным воплем бросился на Саёри, но она легко ускользнула. Мужчина хотел погнаться за ней, но дорогу ему внезапно преградил Фумия.

— Прочь, это же злой дух!

Он оттолкнул Фумия и снова попытался дотянуться до Саёри, но Фумия схватил его за руку. Между ними завязалась драка. Наоро отлетел, упав спиной на ограду. Хрупкая деревянная ограда проломилась, и он вместе с ней с диким воплем улетел прочь со скалистой площадки.

Хинако не верила собственным глазам:

— Фумия, что ты делаешь? Этот человек ранен!

Ответа не последовало. Фумия стоял напротив Саёри, их взгляды переплетались, словно связанные невидимой нитью; казалось, между ними пробегают искры. Хинако замерла. Стоны земли, дрожание скал — все отступило перед силой их притяжения.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Саёри отвела взгляд и двинулась прочь из храма, мимо сломанной ограды. Фумия, как привязанный, следовал за ней, но Хинако вцепилась в него и что было сил закричала:

— Опомнись! Саёри умерла. Она мертва!

Фумия не слышал ее. Взгляд его стал отрешенным, как вчера, когда он вел машину в сторону Исидзути.

Это все Саёри. И вчера, и сейчас. Это она вцепилась в его сердце и уводит его от реальности.

— Ты не должен думать о Саёри! — Хинако трясла Фумия за плечо.

Он с досадой отбросил ее руку и начал медленно спускаться со скалистой площадки. Хинако бежала следом.

Гора продолжала дрожать, вода все прибывала. Скалистая площадка постепенно превращалась в реку. Спина Фумия уже едва виднелась среди клубов белого пара. Хинако на ощупь спускалась вниз. Перед Фумия мелькал белый матросский воротник. Прежде чем исчезнуть в дымке, Саёри оглянулась. Ее волосы черными змеями обрамляли белое лицо.

— Фумия мой, — сказала Саёри тоном победительницы и скрылась в тумане. Спина Фумия тоже постепенно таяла в белой дымке.

— Стой! — Хинако бросилась бежать не разбирая дороги. В эту секунду кто-то схватил ее за щиколотку, и она, потеряв равновесие, упала. Ногу пронзила тупая боль.

— Помогите… пожалуйста… — совсем рядом послышался глухой стон.

Из тумана показалось лицо Наоро. Похоже, он сильно ушибся, падая вниз. Из раны на лбу сочилась кровь. Тело его свесилось над обрывом. Скала, за которую он держался из последних сил, была влажной и скользкой, и он в любую минуту мог сорваться в глубокое ущелье. Хинако поспешно вытянула Наоро на поверхность скалы.

Внезапно раздался оглушительный грохот. Девушка не раздумывая бросилась к дороге, ведущей вниз. Железная лестница оказалась разрушенной. Державший ее огромный болт выпал, и железные листы с грохотом летели в бездну.

Они оказались заперты на вершине. Гора дрожала все сильнее. В панике Хинако вернулась к Наоро. Тот сидел, привалившись к мокрой скале и даже не пытаясь утирать сочившуюся изо лба кровь. Рана на плече, похоже, тоже открылась, и вся его одежда была перемазана пятнами свежей и засохшей крови.

— Есть здесь другая дорога? — Хинако старалась перекричать шум воды.

Наоро, похоже, не слышал ее, сокрушенно бормоча:

— Божественные души спускаются с горы…

Хинако только собиралась спросить, что он имеет в виду, как раздался новый грохот. Скала, на которой они сидели, раскололась, и к ним медленно ползла трещина.

— Здесь опасно оставаться!

Наоро лишь молча указал куда-то за скалу. Подумав, что там, вероятно, есть другая дорога, Хинако бросилась посмотреть и увидела, что с горы, теряясь в глубоком тумане, спускается толстая, в шесть плетений, железная цепь.

Третья цепь! Но Фумия говорил, что она длиной в целых шестьдесят метров… Гора продолжала дрожать, выплескивая все новые потоки воды. Если из горы уйдет вся вода, она станет непрочной и развалится, как рыхлый песок.

— Быстрей спускайся! — Только сейчас она заметила стоящего рядом Наоро. — Ну почему это случилось именно в мою «службу»?

Хинако заметила, что из его глаз текут слезы. Перемешиваясь с кровью, они придавали грозному лицу жалкое выражение.

— Кто вы?

Наоро неподвижно глядел вдаль:

— Я обхожу Сикоку.

С грохотом рухнула молельня храма Исидзути. Скала, к которой крепилась третья цепь, тоже мелко задрожала. Неизвестно, как долго еще продержится цепь. Наоро подтолкнул Хинако. Она положила на цепь руку и ощутила в ладони надежный холод железа.

— А как же вы?

Наоро круто повернулся к Хинако спиной и пошел обратно к скалистой площадке. Хинако звала его, но он даже не обернулся.

Медлить было нельзя. Ее собственная жизнь в опасности. Хинако решилась и, обхватив цепь, стала спускаться. Руки тут же заболели от напряжения, ноги скользили по мокрой скале. Вода постоянно прибывала. Скоро скала рухнет.

Вокруг ничего не было видно, кроме тумана. Она понятия не имела, как далеко продвинулась и сколько еще осталось. Казалось, цепь будет тянуться вечно и в конце концов выведет ее в преисподнюю, прямо к мертвецам.

Внезапно руки наткнулись на пустоту. В следующее мгновение она поняла, что цепь оборвалась. Не нащупав опоры, тело ее нырнуло в пустое пространство, и Хинако с воплем полетела в туманную бездну.


Где-то раздался женский крик. Наоро печально смотрел в туман. Это стонет гора. Плачет, выплескивая духов. Еле передвигая ноги, Наоро вернулся к храму на вершине Исидзути. Боль в плече стала нестерпимой. Кажется, он вот-вот потеряет сознание. Кровь и не думала останавливаться, добежав уже до кончиков пальцев. Наоро пошатываясь стоял среди падающих камней.

Перед ним раскинулось белое море, но он не хотел видеть тот мир, что притаился на его дне.

В голове раздался голос старейшины:

Раньше Сикоку был царством мертвых. Было время, когда живые и мертвые вместе уживались на одном острове. Островом живых Сикоку сделали наши предки. Они обходили остров, делили мертвых на души, воспаряющие в небеса, и духов, уходящих в землю, постепенно делая так, что мертвецы не смогли больше жить в нашем мире.

Души, воспарившие в небо, стали нашими богами и поселились на Исидзути.

Духи, ушедшие в землю, вместе с царством мертвых были изгнаны за пределы нашего мира, однако они неистово цепляются за плоть и жаждут жизни, стремясь воскреснуть любой ценой. Для этого им нужно вернуть себе души, взобравшиеся на Исидзути. Если им это удастся, то произойдет непоправимое. Мертвые на Сикоку вновь смешаются с живыми.

Похоже, сейчас его слова грозили обратиться в реальность. Противная девчонка ожила и осквернила гору. Теперь сила, притягивавшая богов к небу, ослабла, божественные души смешались с водой и начали спускаться на землю, следуя зову ушедших в землю духов.

Сикоку превратится в царство мертвых.

Наоро шел по краю обрыва, по часовой стрелке обходя скалистую площадку. Плечо горело, тело пронзала нестерпимая боль, но он не останавливался ни на минуту.

Он должен обходить Сикоку, обходить Исидзути, как когда-то делали его предки. Они не знали других молитв. Из поколения в поколение они хранили святой обычай. Шли и молились, двигались вперед, в каждый шаг вкладывая кусочек собственной души. Время движется, но молитва остается неизменной.

Туман окутывал Наоро, земля вокруг стонала, со всех сторон слышался шум воды. Гора бесновалась и выла, словно живое существо.

Он уже не чувствовал покровительства и защиты богов.


Сигэ взглянула в потемневшее небо. Только что оно было прозрачным и ясным, и вот уже по нему плывут бесчисленные облака. Тучи словно строились в шеренги и уходили за горы. Обычно после тайфуна небо чистое. Старуха еще немного постояла, провожая облака тревожным взглядом.

Сигэ вышла убрать двор после бури. Повсюду валялись сломанные ветки, перевернутые бадьи, мусор.

Вечером ей то и дело вспоминался Такэо, но утром, когда тайфун миновал, ее страх растаял, как дымка. Нелепые мысли о том, что Такэо может вернуться в этот мир, теперь казались смешными. Дело прошлое. Что толку бояться. Безусловно, она поступила плохо, но у нее не было выбора.

Она собирала разбросанные детские игрушки, когда случайно взглянула на собственную морщинистую руку. Тот случай с Такэо произошел, когда руки у нее еще были упругими и молодыми, а значит, очень, очень давно.

Она подошла к краю огорода. Перед ней текла Сакагава. Река заметно разлилась, наверное из-за тайфуна. Это хорошо — воды здесь всегда не хватало, но что за белый пар поднимается от реки? Сигэ подалась вперед. По воде плыли обрывки бумаги. Нынешняя молодежь бросает в реку что попало. Надо бы собрать эти клочки… Не успев об этом подумать, Сигэ охнула от неожиданности.

Течение несло белые клочки к истоку реки. Похоже, вода из нижнего течения потекла к горам. Значит, Сакагава пошла в обратную сторону? Не в силах шелохнуться, Сигэ проследила течение реки, пока ее взгляд не уперся в Ущелье Богов. Оно было окутано легкой дымкой. Белый туман медленно полз в сторону Якумуры.

Вместе с туманом в душу Сигэ снова пробрался страх.


Сувенирная лавка у подножия горы была открыта, на парковке стояли несколько машин. Туристы в ужасе смотрели на покрытую туманом вершину Исидзути. Сверху по-прежнему неслись грохот и хруст. Хинако медленно брела вдоль стоянки. Колени вымазаны в грязи, ладони содраны в кровь — поранилась, когда оборвалась цепь. К счастью, до земли оставалось всего несколько метров. У нее не было времени даже перевести дух. Она тут же отыскала вторую цепь и чудом добралась до стоянки.

Синего седана нигде не было видно. Попадались похожие машины, но Фумия тут явно не было. Не зная, куда идти дальше, она бессмысленно стояла посреди стоянки.

Фумия бросил ее, уехал с Саёри…

Она чувствовала себя так, словно цепь под ней оборвалась во второй раз. Казалось, спасительная земля совсем близко, но ее надежда рухнула, и вот она снова летит в пропасть. Теперь она долго будет падать в темную бездну, ведь ей совершенно не за что зацепиться.

— Что с вами?

На нее с беспокойством глядела пара пожилых туристов. Хинако почувствовала, что плачет.

— Ну… я… — Она закусила губу, не зная, что сказать. Она вспомнила, что оставила сумку в машине. Ее бросили без денег на Исидзути. К тому же она в ужасном виде. Блейзер вымазан грязью, джинсы разорваны.

Женщина в смешной желтой шляпе обняла Хинако за плечи. На лице ее читалось замешательство.

— Где ваш дом? Вам лучше вернуться.

Она хотела сказать, что в Токио, но вовремя опомнилась и ответила, что живет в Якумуре.

— Но… человек, который был со мной, уехал раньше… Что мне делать?..

Незаметно вокруг собралась толпа. Со всех сторон слышался сочувственный шепот.

— Якумура? Где это?

— Как с ней быть?

— Я знаю, где Якумура. Это недалеко от моего дома. — Сквозь толпу пробился невысокий парень.

— Вот и замечательно. Подвезите, пожалуйста, эту девушку, — обратилась к нему женщина в желтой шляпе.

Парень смущенно кивнул, отводя глаза от оборванной одежды Хинако:

— Ладно. Все равно домой еду.

Он ушел за машиной, толпа тоже постепенно разошлась. Женщина в шляпе отвела Хинако в туалет, промыла ей раны на ладонях и заклеила их пластырем, который нашла в сумке.

Хинако безучастно принимала ее заботу. Кажется, ей было все равно. Фумия бросил ее, выбрал Саёри. Даже несмотря на то, что Саёри мертва. Слова о том, что любовь побеждает смерть, красивы, но в реальности мертвецы борются за любовь наравне с живыми. Потрясающая несправедливость!

Женщина в шляпе привела Хинако на стоянку и бережно усадила в машину.

— Побыстрее возвращайтесь домой, переоденьтесь и успокойтесь.

Хинако отрешенно взглянула на нее и едва заметно кивнула. Она не хочет никакой заботы.

Женщина улыбнулась, явно довольная результатами своего труда, и закрыла дверцу машины. Парень привычным жестом подал назад:

— Дорогу к тридцать третьему шоссе закрыли из-за завала. Поедем по другой дороге. Часа за два доберемся до вашей Якумуры.

Хинако попыталась что-то ответить, но из ее горла вырвался лишь хрип. С жалостью глядя на нее, парень выехал на узкую лесную дорогу. Повсюду валялись сломанные ветки. Чтобы снять напряжение, парень попытался разговорить ее:

— Я в эту лавку постоянно вожу домашние соленья на продажу, но такого с роду не видел. Чтобы гора так скрипела… А вы на Исидзути поднимались?

Хинако кивнула.

— А почему она так скрипела?

— От воды… — Хинако запнулась и всхлипнула. Перед глазами снова встала страшная картина.

— Ой, простите. Я же не со зла. Похоже, вам здорово досталось. — Он явно принял Хинако за жертву насильников.

Ловко объезжая выбоины, парень сменил тему:

— Я когда ехал сюда, чуть не столкнулся со встречной машиной. Выскочила из-за поворота, не посигналила. Водитель даже не вышел извиниться.

— Машина шла от подножия горы? — быстро спросила Хинако.

Мужчина активно закивал, радуясь, что она наконец-то приходит в себя:

— Ага. Кажется, голубой седан. Нет, скорее синий. Парень лет тридцати и школьница в матроске, хорошенькая такая.

Хинако сжала кулаки. Фумия и Саёри направились в Якумуру. Она представила сияющее улыбкой бледное лицо Саёри рядом с Фумия, и ее захлестнула злость. Рядом с Фумия ее место. Разве Саёри не умерла? Фумия живой, а мертвецу место среди мертвецов.

— Быстрее, прошу вас, — с силой сказала Хинако. Парень удивленно взглянул на нее. — Ну быстрее же! — В ее голосе сквозило нетерпение.


Несмотря на час для посещений, в больнице царила тишина. Редко кто приходил навестить больных наутро после тайфуна. Никто не мешал им смотреть свои бесконечные сны.

Томоко Ясуда остановилась у кровати Ясутаки Хиуры. Его немигающий взгляд по-прежнему был направлен в потолок. Никаких признаков выздоровления. Девушка вчера устроила шум, но она явно обозналась. Рефлекторное подрагивание руки приняла за пробуждение, а хрип в застоявшихся легких — за речь. Нет, Ясутака Хиура не придет в сознание после семнадцати лет комы.

Томоко немного поменяла положение его тела и прошептала:

— Вот и отлично. Хороший мальчик. Мой малыш.

В этот момент она услышала хриплый голос:

— Я… не твой… малыш…

Женщина испуганно отдернула руку. Кровать под Ясутакой тихо заскрипела. Медленно повернув к ней голову, он произнес:

— Вставать пора. Надо идти.

Томоко смотрела на Ясутаку и не верила собственным глазам. Она чувствовала себя так, как если бы ее кукла внезапно заговорила по собственной воле.

Неимоверным усилием он приподнялся на локтях:

— Времени нет. Я должен торопиться.

Томоко мягко придавила его к кровати:

— Вам нельзя двигаться. Сейчас я позову врача.

Ясутака поморщился:

— Говорю же, времени нет. Я возвращаюсь в Якумуру.

Он говорил уже совершенно нормально. Удивительный случай выздоровления! Борясь с нарастающим беспокойством, Томоко твердо заявила:

— Это невозможно. Вы должны еще какое-то время побыть в больнице.

В его глазах мелькнула насмешка.

— Чтобы ты снова меня лапала? Если бы ты знала, как надоела мне за эти семнадцать лет! Превратила мое тело в игрушку. Если бы только я мог двигаться, живо прекратил бы это.

Томоко побледнела. Ее тайна выплыла наружу. Она уже слышала, как он говорит всем вокруг, что похотливая баба называла его «своим малышом» и трогала за гениталии.

Побелевшими пальцами Ясутака хватался за спинку кровати, стараясь привстать. Томоко попыталась придавить его к постели. Он яростно сопротивлялся:

— Что ты…

Не давая ему закончить, она прижала к его лицу подушку. Он пытался бороться, бил в воздухе руками и ногами, но Томоко не отпускала. Его тело принадлежит ей. Родинка под мышкой, впадинка на ребре, крепкие упругие ягодицы. Все эти годы она любовно заботилась о каждой, самой крохотной частичке его тела. И она не позволит ему ругать ее.

Томоко навалилась на подушку всем телом. Наконец, когда его руки бессильно упали на кровать, она убрала подушку. Глаза мужчины вылезли из орбит, изо рта шла пена. Томоко вытерла ему рот платком, аккуратно сложила раскинутые ноги. Он не двигался, напоминая гигантскую куклу. Его тело снова вернулось под заботливое крылышко Томоко.

— Ну вот, молодец, хороший мальчик, — прошептала Томоко, накрыла его простыней и ласково похлопала по животу.


В Ущелье Богов было тихо. Рука об руку с Саёри Фумия вошел в поросшее цветами ущелье. Рука Саёри была холодной и обжигающей одновременно — такой же, как ее взгляд.

Вокруг плавал белый туман, цвели тигровые лилии. Их не тронул вчерашний тайфун.

Кажется, он был на Исидзути. Почему же вдруг оказался здесь? Эта мысль промелькнула в голове и тут же исчезла. Саёри не отрываясь смотрела на него, разгоняя все сомнения.

Под вуалью тумана виднелась впадина в центре ущелья. Нет, теперь это была уже не впадина, целое озеро, в центре которого высился зеленый камень.

Саёри и Фумия спустились по склону и встали у воды. Озеро вело себя странно: кипело, бурлило, от его пузырящейся поверхности поднимались мириады крошечных белых облачков. Покружив по ущелью, они уплывали вдаль, за горы. Словно облакам вдруг стало позволено лететь куда вздумается.

— Счастливы те духи, у кого есть кто-то, кто их помнит. Дух может вернуться к этому человеку в том виде, в каком тот его вспоминает. Вот и я смогла вернуться к тебе. — Саёри положила руку Фумия себе на плечо и улыбнулась. — Я знала, что ты, Фумия, по-настоящему меня любил. Ведь ты постоянно думал обо мне.

Слова Саёри проникали в самую душу. Любимая женщина, кто она? Эта девочка или… Он столько раз видел это во сне. Там он соглашался с ней, но чувствовал какое-то противоречие. Как разобрать, где сон, а где реальность, пока не очнешься ото сна?

Он почувствовал, как Саёри тянет его за руку, и следом за ней вошел в озеро.

— С этой минуты живые и мертвые смогут жить вместе. Теперь смерть не будет концом. Мертвецы будут довольны, ведь Сикоку станет царством мертвых.

Воды было по щиколотку. Саёри повернулась к Фумия и стала стягивать матроску. Под ней ничего не оказалось, и он увидел ее упругую грудь. Она сняла юбку и предстала перед ним совершенно нагой.

Ее худенькое, почти детское белое тело посреди воды казалось прозрачным и делало ее похожей на грациозную цаплю. Она протянула к нему руки:

— Фумия, я хочу стать взрослой…


Белые облака затянули небо, скользили по гребням гор, прятались среди деревьев, ползли по склону. Сигэ беспокойно смотрела с веранды на улицу. Она ни разу не видела, чтобы после тайфуна был такой туман, тем более в летний полдень.

Ясудзо и Тидзуко после обеда отправились в поле проверять ущерб, нанесенный ураганом. Мицуру в школе. Сатоми взяла Такэси и ушла за покупками. В доме стояла тишина.

Сигэ заметила, что во дворе до сих пор стоит серп, установленный против тайфуна. Надо убрать. Благодаря ему буря обошла их дом стороной.

Сигэ подошла к сушилке для белья, к которой был привязан бамбуковый шест с серпом. Развязав веревку, она попыталась снять шест. Он зашатался. Боясь, что шест сейчас рухнет на землю, она поспешно навалилась на него. Внезапно ей показалось, что оберег стал легче. Она оглянулась — шест поддерживал мужчина.

Сигэ хотела поблагодарить незнакомца, но тут же узнала его.

Светлая кожа, вздернутый нос, смеющиеся глаза полумесяцем. Перед ней стоял Такэо. На нем была коричневая рубаха и брюки, которые он часто надевал на встречу с Сигэ. Бывший любовник выглядел реальным и абсолютно живым.

В глубине его глаз затаилась злоба.

— Я не забыл. Не забыл, как ты тогда сбежала.

Бамбуковый шест выпал у нее из рук, поджилки затряслись. Почему Такэо здесь? В голове был туман, она никак не могла собраться с мыслями.

Такэо стал медленно развязывать веревку на конце шеста. Сигэ зачарованно наблюдала за ним, не в силах отвести глаз от его пальцев.

С легким шорохом веревка упала на землю. Такэо взял в руки серп и стал медленно приближаться к Сигэ:

— Как быстро ты забыла, что бросила меня на произвол судьбы.

Сигэ почувствовала, как по ногам бежит теплая струя мочи. Она на секунду взглянула на землю, а когда подняла голову, перед глазами мелькнула серебристая молния.

Глава 16

— Странная погода, — пробормотал парень.

Хинако выглянула в окно. Небо было затянуто тысячами крошечных белых облачков.

— Если это обыкновенные облака, то почему они так быстро плывут? Сроду такого не видел. Позвонить, что ли, в службу погоды и сообщить, что обнаружил новый вид облаков? Может быть, их даже назовут моим именем. Облака Сюнъити Тасиро. — Парень расхохотался.

Всю дорогу он не умолкал ни на минуту. Сначала Хинако думала, что таким образом он старается отвлечь ее от горестных мыслей, но потом поняла, что он просто любитель поговорить. Хинако едва отвечала, но это, похоже, ничуть не смущало его. К концу пути она знала о нем практически все. Он унаследовал крестьянское хозяйство неподалеку от Китано, но, кажется, оно его не слишком обременяло. Доставка домашних солений в лавку у подножия Исидзути была его единственной обязанностью. Под монотонным голосом Сюнъити недавние события казались кошмарным наваждением. Тайфун, воскресение Саёри. Слишком невероятно, чтобы быть правдой. Одно было совершенно точно — вчера они с Фумия занимались любовью. Тело до сих пор хранило его тепло, и ей очень хотелось как можно дольше не расставаться с этим ощущением.

— Твою мать… — Сюнъити резко ударил по тормозам, едва не задев детей, неожиданно выскочивших под колеса. Хорошо, что на шоссе не оказалось других машин. Вслед за детьми на дорогу выскочила женщина и, словно не видя, что малыши едва избежали опасности, бросилась через шоссе. Сюнъити опустил стекло и заорал: — Эй, тетка! Так и коньки отбросить недолго! Поосторожней!

Женщина и дети обернулись к машине, и Хинако поразило странное выражение их лиц. Казалось, они где-то далеко отсюда. Такой же взгляд был у Саёри на вершине горы.

Возмущенно сопя, Сюнъити завел мотор.

Лица женщины и детей показались Хинако знакомыми. Троица остановилась перед небольшим магазином с вывеской «Электроника Китадзоэ», стоявшим прямо у дороги. Мужчина с огромным родимым пятном на носу перед входом выкладывал кассеты на прилавок, но, завидев их, изумленно вскрикнул:

— Минако?!

Увидев лицо мужчины, Хинако похолодела. Вот где она их видела — в теленовостях, в доме Оно. Их показали, когда грузовик сбил насмерть женщину с детьми. Этот мужчина тогда рыдал в камеру и все не мог понять, как такое могло случиться. А это его покойная жена и дети.

Мужчина обнимал жену и детей, по лицу его текли слезы. Ограждение напротив магазина до сих пор хранило вмятину от удара. Эти трое должны быть в могиле…

О нет! Значит, не только Саёри, но и другие мертвецы вернулись в этот мир?

— Где-то здесь должен быть поворот на Якумуру.

Сюнъити свернул налево. Машина выбралась на дорогу, ведущую вдоль Ниёдо к Сакагаве, и побежала вдоль реки. Затянутое белыми облаками небо спускалось все ниже. Сюнъити не переставал удивляться такому сильному туману в разгар лета.

Хинако в оцепенении смотрела из окна на реку. Над ней поднимались клубы белого пара, но самое удивительное было то, что она текла в обратную сторону! Вероятно, ее переполнила вода, сочившаяся из недр Исидзути.

Тот странный мужчина, которого они встретили на вершине, говорил, что божественные духи спускаются с горы. Если боги из Ущелья Богов — это мертвецы, то кто такие боги, о которых говорил он? Тоже мертвецы? По воде души мертвецов спускаются в этот мир и попадают в Ущелье Богов. Там их ждут духи. Дух и душа сливаются воедино, и мертвецы оживают. Таким образом, Сикоку превращается в страну оживших мертвецов.

Хинако бросило в жар.

Неправда. Такого просто не может быть. Это же полная ерунда.

Дорога сделала еще один поворот, и вдали показалась Якумура, окутанная белым туманом.

— Приехали, — сказал Сюнъити.

Небо над деревней было таким низким, что почти задевало крыши домов. Горы, словно хлопком, были окутаны облаками.

И все же Якумура жила своей обыденной жизнью. Туман пронизывала свежая зелень рисовых колосьев. Крыши изб, медленно ползущие велосипеды и автомобили. Дети в школьном дворе играли в бейсбол. Двери деревенской управы хлопали, впуская и выпуская людей. У «Мини-маркета Фудзимото» столпились покупатели, возбужденно тыча пальцами в небо.

Хинако почувствовала себя спокойнее. Что может случиться в этой затерянной в горах деревушке? Просто погода шалит после тайфуна. Во всем мире ежедневно происходят непонятные природные явления. Это туман сбил ее с толку. А семья у магазина электроники — да мало ли таких семей. В конце концов, она могла обознаться. Лицо мужчины едва мелькнуло по телевизору — как она могла его запомнить? Наверняка Саёри тоже была лишь галлюцинацией. Мертвец не может ожить, и точка.

— Где ваш дом, девушка? — спросил Сюнъити.

Хинако указала на свой дом и тут же подумала, что лучше было бы поехать прямо к Фумия. Хотя, пожалуй, не стоит. Она боялась не сдержаться и обвинить его в том, что он бросил ее на горе наедине с дурацкими видениями.

Нет, лучше заехать домой, переодеться, успокоиться, а потом пойти и спросить у него, почему он уехал раньше. Наверное, тоже стал жертвой галлюцинации и впал в панику. Точно, так все и было. Наверное, бегает сейчас, волнуется за нее.

Хинако настойчиво старалась уверить себя в этом.

Она попросила остановить машину перед мостом через Сакагаву. Язык не повернулся просить довезти ее до самых дверей.

Несколько раз поблагодарив любезного парня, Хинако вышла из машины. Посигналив на прощание, парень уехал, а она начала взбираться на склон. Проходя мимо дома Оно, она ненароком заглянула в сад. Ей показалось, что в тумане кто-то лежит. Не раздумывая, она зашла в калитку.

У сушилки для белья навзничь раскинулась Сигэ. В ее горло по самую рукоять был загнан серп. Глаза старухи были широко открыты, словно она так и не поверила до конца, что убита. На лице застыла испуганная улыбка. Руки раскинуты в стороны, словно навстречу судьбе. Земля вокруг почернела от крови.

Ноги у Хинако подкосились. Все это казалось ей сценой из сюрреалистического фильма. Пошатываясь, она направилась к дому Оно:

— Эй, кто-нибудь!

В доме стояла тишина, никто не вышел на крик Хинако.

Что делать? Надо звонить в полицию. Или сначала разыскать ее родных? Мысли путались.

Во дворе раздалось шарканье ног, и Хинако не сдержала возглас облегчения. Слава Богу, кто-то пришел! Хинако обернулась и в ужасе застыла.

Перед ней стояла Сигэ. Аккуратное кимоно, руки безвольно свисают вдоль тела, глаза лучатся улыбкой. Хинако едва не рухнула на месте.

Снова галлюцинация. Сигэ жива. Вот она, совсем близко, даже слышно прерывистое дыхание.

Старуха заговорила первой:

— Не видела Такэо? — Голос ее звучал словно издалека.

Хинако подозрительно вгляделась в лицо Сигэ. Что-то было не так. Глаза! Они выглядели совершенно мертвыми. Хинако медленно перевела взгляд в сад. Там лежала еще одна Сигэ. В том же виде, в каком ее застала Хинако, — с торчащим из окровавленного горла серпом, мертвая.

Хинако медленно переводила взгляд с трупа на живую Сигэ и никак не могла осознать происходящее.

Волоча ноги, Сигэ приблизилась к ней. Каждый ее шаг отдавался в голове Хинако неестественным грохотом.

— Ответь мне. — От нее пахнуло гнилью.

Хинако отступила на шаг. Казалось, она вот-вот упадет в обморок. Сигэ напоминала потерявшегося ребенка.

— Я хочу найти Такэо…

Хинако с воплем бросилась прочь.


Фумия гладил твердые, словно восковые, соски Саёри. Девушка призывно улыбалась. Ее плоский бледный живот касался его живота. На Фумия тоже не осталось одежды. Они неспешно ласкали друг друга посреди окутанного дымкой озера.

Прямо перед ними стоял зеленый камень. Где-то он уже видел эту сцену. На острове, дрейфующем в молочном море, одиноко возвышается столб, под ним склонились друг к другу обнаженные мужчина и женщина. Скоро они произведут на свет ребенка. Или нет, не ребенка — Сикоку. Снова не то. Это легенда об Идзанаги и Идзанами, а он сейчас с Саёри. Почему они с Саёри здесь? Фумия тщетно старался собрать мысли воедино, но они тут же таяли в затуманенном сознании.

В конце концов ему стало не до того, почему он здесь, с Саёри. Ее взгляд, хорошо знакомый с детства, был предназначен ему одному.

— Я хочу стать взрослой. Хочу родить тебе ребенка. Нашу с тобой дочь.

Саёри обвила его ногами и застыла, не зная, что делать дальше.

Фумия удивляло, что ее прикосновения ничуть не возбуждают его. Что-то удерживало его от того, чтобы целиком отдаться страсти. Саёри с горящими глазами прошептала:

— Фумия, прошу тебя.


Наоро опустился на колени. Из-за усилившейся лихорадки перед глазами плавали серые круги. Тело обдувал холодный ветер. Наоро круг за кругом обходил скалистую площадку, и вода постепенно перестала сочиться из скалы. Облака стали еще плотнее.

Там, внизу, под молочным морем, раскинулась огромная страна. Царство оживших мертвецов. Сикоку уже не тот, что был вчера.

Собрав последние силы, он поднялся на ноги. Ну почему, почему именно во время его «службы» случилось такое?! Он снова начал делать круг по скалистой площадке, но тут же зацепился ногой за выступ скалы и упал. Мужчина пытался подняться, но руки не слушались его. Нежный голос ветра, похожий на свирель, убаюкивал его.

Неужели он умрет здесь, совсем рядом с родной деревней, на вершине Исидзути? Если его не станет, то персиковое дерево в его саду расцветет не в срок, и, глядя на согнувшиеся под тяжестью плодов ветви, односельчане узнают о его смерти. И тогда кто-то другой отправится на «службу», но дорога, по которой он пойдет, будет иной. Она проляжет через страну мертвых, где скитаются мертвецы — в том же обличье, что при жизни. В этой стране мертвые заживут рядом с живыми и смерть не будет разделять их.

А все потому, что он оказался слишком слаб.

Наоро с досадой взглянул перед собой и увидел испачканные в земле ноги. Он медленно поднял глаза выше и увидел женщину в белом саване. К груди она прижимала крошечный белый сверток.

Остановившимся взглядом он глядел на женщину. Это была его собственная жена. Мертвая и погребенная в земле Сэцуко. Из ее живота и из белого свертка в ее руках сочилась кровь.

Со слабой улыбкой Сэцуко склонилась к мужу и развернула сверток. В нем лежал почерневший младенец.

— Наш ребеночек, — сказала Сэцуко, любовно баюкая сверток. — Давай вернемся в нашу деревню. Мне теперь не придется никуда уходить. Заживем своей семьей. Отныне и навсегда.

Малыш тоненько захныкал. Лицо Наоро искривилось, он смутился и наконец сложил губы в умильную улыбку:

— Отныне… и навсегда…

Это были его последние слова.


Хинако стояла посреди Ущелья Богов. В воздухе плавали белые облачка, поднимались над ущельем, словно плохо растворившееся сухое молоко, и уплывали вдаль. Это духи мертвых.

Мертвецы начали оживать, значит, то, что она видела на Исидзути, не было галлюцинацией. Из дома Сигэ она бросилась прямо в Ущелье Богов.

Она знала, что Фумия и Саёри где-то здесь. Только сюда Саёри могла привести Фумия — больше некуда. Ведь Саёри — женщина из рода Хиура.

Здесь она родилась, здесь умерла, здесь же начнет новую жизнь. И все же Саёри не имеет права уводить за собой Фумия. Да, он нужен Саёри, но он нужен и ей, Хинако. Она не позволит забрать его сердце в страну мертвых. Ни за что!

Хинако охватило настоящее бешенство. С той самой минуты, когда она твердо уверилась в том, что Саёри действительно существует и старается отобрать у нее Фумия, она, с удивившей ее саму жесткостью, поняла, что не хочет его отдавать.

Утопая в росе, она вбежала в ущелье, топча цветы ариземы, словно кровью, усыпанные алыми пятнами.

В центре ущелья в белой дымке слабо поблескивало озеро. Там оживал рисунок, невольно сделанный Хинако на берегу реки. От озера, словно клубы пара, поднимались кверху духи мертвых. В центре стоял зеленый каменный столб.

Рядом едва угадывались силуэты Фумия и Саёри. Хинако почувствовала нестерпимую боль, словно у нее вырвали сердце.

— Фумия, не надо! — выкрикнула она и хотела броситься к озеру, но дорогу ей преградила чья-то рука.

— Им нельзя мешать.

На нее злобно смотрела Тэруко. Волосы ее растрепались; раздвинув руки, она загораживала ей путь. Хинако попыталась оттолкнуть ее, но Тэруко с несвойственной ей силой оттеснила Хинако, и та, не удержавшись на ногах, упала.

— Их надо остановить! Этого нельзя допустить.

Тэруко рявкнула в ответ:

— Все идет как должно быть. Саёри родит женщину рода Хиура. — На губах ее играла довольная улыбка, глаза холодно поблескивали, словно зимние звезды.

— Родит женщину рода Хиура? Покойница родит дочь? Да вы в своем уме?

— Она была покойницей, но теперь вернулась в этот мир. Если она получит семя живого мужчины, то сможет родить дочь. Род Хиура должен продолжиться.

Женщина Хиура, шаманка, помогающая мертвым воскреснуть. Если у мертвой женщины и живого мужчины родится дочь, то что же это будет за ребенок? Девочка, перешагнувшая границу между жизнью и смертью?

По телу Хинако пробежала дрожь.

— Но… это невозможно.

Тэруко загадочно улыбнулась:

— Возможно. Для моей девочки возможно. Для женщины рода Хиура нет ничего невозможного.

В эту минуту за спиной Тэруко раздался хриплый голос:

— Я не допущу этого, Тэруко.

Они не заметили, как в ущелье появился рослый мужчина. Хинако не верила собственным глазам. За спиной Тэруко, словно Нио,[23] высился Ясутака Хиура. От его забытья не осталось и следа. Губы плотно сжаты, на бледном лице застыла решимость. Его крупное тело в голубом больничном халате тоже окутывала странная дымка. Тэруко с ненавистью взглянула на мужа:

— Ты?.. Но почему?

Странной скользящей походкой Ясутака приблизился к жене:

— Саёри умерла.

Тэруко замотала головой так отчаянно, что казалось, она вот-вот оторвется.

— Саёри вернулась. Вернулась, чтобы родить женщину рода Хиура.

На лбу Ясутаки пролегла суровая складка. Словно из бочки, раздался его глухой голос:

— Мертвецу место среди мертвецов.

— Мужчине этого не понять. Род женщин Хиура должен продолжаться. Мы должны продолжаться! — орала Тэруко, обернувшись к мужу. — Ты не понимаешь, что значит Хиура, и никогда не пытался понять! Только запирался в каморке и читал свои пыльные книги. — Она выплескивала на мужа всю горечь, накопившуюся за десятки лет.

Воспользовавшись моментом, Хинако попыталась проскользнуть к озеру у нее за спиной.

— Стой! — Опомнившись, Тэруко бросилась вдогонку, но крепкие руки Ясутаки обхватили ее за плечи. Тэруко извивалась и брызгала слюной, но наконец, поняв, что ей не справиться, скривилась от злобы и, изловчившись, плюнула в мужа.

Хинако кубарем скатилась со склона. Облачка поднимались в небо все быстрее, духи мертвых мириадами окутывали Саёри и Фумия. Зеленый камень, словно немой свидетель, хищно поблескивал на солнце.

Хинако бросилась в озеро. Оно не доходило ей и до колена, но вода была ледяной. Казалось, она пронзает все ее существо, сковывает волю. Не обращая внимания на холод, не боясь увязнуть в грязи, Хинако бросилась к Фумия и попыталась обнять, разбудить его.

— У-у-у-у-у… — Саёри взревела, словно раненый зверь.

Собрав все силы, Хинако рванула Фумия к себе. Он смотрел сквозь нее отрешенным взглядом.

— Фумия, прекрати наконец! — Хинако хлестала его по щекам, трясла за плечи.

Внезапно перед ней снова выросла обнаженная Саёри. Глаза ее пылали гневом. Свирепо оскалившись, она взвыла:

— Фумия мой!

Нежные щеки, раскосые глаза, капли воды, сверкающие на обнаженном теле, словно драгоценные камни. Хинако почувствовала трепет. Тело Саёри, застывшее на грани между взрослой женщиной и ребенком, хоть и было мертво, но сияло удивительной красотой и молодостью.

Хинако оттолкнула соперницу, и ее нежное хрупкое тело на мгновение с головой погрузилось под воду, но Саёри тут же вынырнула и с вызовом уставилась на Хинако. В сверкающих злобой глазах стояла непрекрытая ненависть. Если бы взглядом можно было убить, Хинако была бы убита уже сотню раз. Хинако прикрыла Фумия собственным телом, пытаясь защитить:

— Ты умерла, Саёри!

— Ну и что! Если я умерла, то мне и хотеть ничего нельзя? — С черных волос Саёри ручьями текла вода. Она зло выкрикивала в лицо Хинако: — Если я умерла, значит, мне никогда уже не стать взрослой?! Если я умерла, значит, вместе со мной умерла моя любовь?! — Лицо ее исказила гримаса боли.

Саёри страстно желала стать взрослой, чтобы наконец выразить себя и признаться Фумия в любви.

— Саёри… — Голос Хинако дрогнул, и Саёри взглянула на нее с презрением:

— Мне не нужно твое сострадание. Это я должна тебе сочувствовать. Ты размазня, неуклюжая тупая черепаха! Я никогда не отдам тебе Фумия. Никогда!

Тело сковал неземной холод. Хинако почувствовала себя, как изгнанный в горы осужденный на смерть. Она ощутила невыразимую тоску. Саёри поднялась и, грациозно потянувшись изящным телом, с высокомерной улыбкой взглянула на Хинако:

— Я не была черепахой. Я ни с кем не общалась, потому что они не стоили этого. Я — не ты, которая никогда не знала, чего хочешь.

Так и было. Она не знала, чего она хочет. Следуя по пятам за Саёри, она была уверена, что хочет того же, что и подруга. Хинако ничего не могла решить сама за себя.

Сейчас, рядом с Саёри, она казалась себе полным ничтожеством, крошечным, ничего не значащим существом, которое из девушки вот-вот превратится в ребенка, затем в младенца, а затем и вовсе растает в небытии.

Саёри обратилась к Фумия, по-прежнему стоявшему за спиной Хинако:

— Я всегда, с самого детства, знала, кто я и чего хочу. И ты, Фумия, тоже знал, чего хочешь, правда?

Бескровные губы Фумия дрогнули, он силился что-то сказать. Хинако боялась услышать эти слова. Более того, она не желала их слышать. Она сжала лицо Фумия в ладонях и повернула к себе. Его щеки были холодными как лед. Казалось, по его жилам уже не течет кровь. Кожа приобрела тот же мертвенно-бледный цвет, что у Саёри.

— Фумия, ничего не говори! Смотри на меня, Фумия!

Хинако стиснула его в объятиях. В нем оставался крошечный островок тепла. Главное, он жив! Что бы ни говорила Саёри, он жив. Он находится в одном с ней, Хинако, мире. И рядом с ним жива Хинако, не Саёри.

Тело Фумия постепенно согрелось ее теплом. Она чувствовала, как его руки медленно наливаются силой и отвечают на ее объятия.

— Не смей! — раздался пронзительный визг Саёри, и она повернулась к ним.

Бах! — в них ударил порыв ветра, и Хинако вместе с Фумия свалились в озеро. Лед сковывал тело, не давал подняться. На глазах у обессиленной Хинако Саёри оседлала Фумия, обвила стройными ногами его тело, прижалась к груди:

— Фумия, посмотри на меня.

Словно зачарованный, он поднял на нее глаза.

— Фумия! — что есть мочи заорала Хинако, но было поздно.

Взгляд его слился со взглядом Саёри, их лица сблизились, губы коснулись друг друга, черные волосы переплелись, словно змеи. Хинако протянула к ним руки, тщетно пытаясь остановить. Внезапно к ним метнулась черная тень.

— Прекрати, Саёри!

Ясутака диким зверем налетел на дочь и вырвал ее из объятий Фумия. Раздался душераздирающий крик. Крепко обхватив дочь, он поднял ее над головой. Та билась в его руках, разбрасывая вокруг комья грязи.

Крепко сжимая в руках трепыхающуюся, как рыба, Саёри, он неуклонно двигался к центру озера — туда, где высился каменный столб. Духи мертвых по-прежнему парили над водой, образуя белую мглу. Лишь зеленый камень четко вырисовывался на фоне молочной дымки, словно дорожный указатель в мире хаоса.

Поняв, что задумал отец, Саёри стала брыкаться сильнее, но Ясутака не отпускал дочь. Надавив всем телом, он прижал ее к каменному столбу. Под рыдания Саёри каменный столб стал медленно наклоняться, пока наконец не лег горизонтально.

В тот же миг движение над водой прекратилось, поверхность ее стала гладкой как зеркало. Обнимая дочь, Ясутака ступил на поверженный камень, снова напомнив Хинако отважного Нио. Его тело медленно погружалось в воду.

— Папа, не надо! Я хочу остаться здесь.

Не откликаясь на крики дочери, Ясутака с гордо поднятой головой медленно опускался в пучину. Исполненным нежной грусти взглядом он обводил начавшую пробуждаться природу.

Вода вспенилась. Отец и дочь медленно тонули в озере. Словно в воронку, вода уходила в подножие столба, утягивая их за собой.

Наконец она сошла, обнажив илистое дно. Камень вместе со стоящими на нем отцом и дочерью неуклонно погружался в трясину. Постепенно в ней скрылись ступни, колени, живот, и наконец тело Ясутаки по грудь погрузилось в грязь. Следом в трясине исчезли бедра Саёри. Она продолжала извиваться всем телом, пытаясь вырваться из рук отца, но он, похоже, твердо решил увести дочь в бездну.

Наполовину скрывшись в трясине, Саёри из последних сил тянулась к небу:

— Помоги мне, Фумия, помоги!

Он подался было вперед, но Ясутака, по шею погруженный в вязкую жижу, грозно прикрикнул:

— Тебе сюда нельзя! Саёри умерла. Не надо возвращать ее к жизни. Женщины из рода Хиура… — Но захлестнувшая его трясина проглотила последние слова. Лишь ясные глаза еще некоторое время умиротворенно сияли над впадиной. Наконец и они скрылись под черным топким покрывалом.

— Не-е-ет! Я хочу вернуться туда-а-а! — Саёри продолжала кричать и биться в руках отца. Болото постепенно поглотило ее белые ноги, грудь. Лишь руки и лицо еще виднелись над поверхностью. Казалось, Саёри опирается на Фумия взглядом. Он сделал шаг ей навстречу, но Хинако подбежала к нему и спрятала его голову у себя на груди:

— Тебе туда нельзя!

Саёри глядела прямо на Хинако. В глазах ее застыла мука.

— Я так хотела еще пож… — Ее тоненький голосок растаял в трясине.

Хинако и Фумия глядели туда, где еще недавно было озеро. Вода схлынула, и на ее месте осталась лишь небольшая грязная лужица, маленькое, но бездонное болотце. Духи, белой дымкой парившие над их головами, тоже куда-то исчезли, растаяли вместе с туманом. Сквозь облака пробивался робкий солнечный свет, ущелье снова стало изумрудно-зеленым. Деревья скинули чары и радостно протянули ветви навстречу солнцу, словно очнувшись от долгого кошмарного сна, Хинако огляделась вокруг. Воздух был напоен запахом трав. Ущелье понемногу наполнялось тишиной и светом. Каменный столб исчез, прервав цепь событий, случившихся с тех пор, как Фумия его обнаружил. Исчез камень, который притягивал духов мертвых, и покойники вернулись на прежнее место. Отец увел Саёри в страну мертвых… Отец?

— Ясутака! — Хинако бросилась к топкой впадине, упала на колени, разгребла грязь руками, но так и не смогла найти ни каменного столба, ни тела Ясутаки. Она растерянно поднялась на ноги.

— Что со мной? — раздался голос Фумия.

Кажется, он начал приходить в себя. Только сейчас заметив, что стоит посреди ущелья совершенно голый, он поспешно прикрылся руками.

Рядом на траве в беспорядке валялась его одежда. Хинако подобрала ее и молча протянула ему. Фумия смущенно потупил глаза.

— Ты переодевайся, я наверху подожду. — С этими словами Хинако стала медленно подниматься по склону. Заметив неподвижно лежащую в траве Тэруко, она подбежала к ней. Женщина лежала на спине, крепко сжав кулаки. Кажется, она просто потеряла сознание.

Хинако облегченно вздохнула. Внезапно девушка почувствовала неимоверную усталость и без сил рухнула на траву. Она взглянула в сторону болотца — Фумия натягивал рубашку, и Хинако повернулась к нему спиной.

Солнце ласково припекало, но день уже клонился к закату, окрашивая окрестности в алый цвет. Вокруг нежно покачивались, склонив невинные головки, астры и горный лук. В воздухе уже слышалось дыхание осени. Цветки ариземы, еще недавно ядовито-красные, выглядели линялыми и блеклыми. Хинако пригладила растрепанные волосы.

Лето ушло. Вместе с ним ушла в страну мертвых Саёри. Ее последние слова запали Хинако глубоко в сердце. Она сказала, что хотела еще пожить. Ей не хотелось умирать. Хотелось жить и стать взрослой.

Хинако показалось, что сейчас она простила Саёри то, что та считала ее лишь собственной тенью. Если бы Саёри успела стать взрослой, возможно, она посмотрела бы на все это иными глазами. Саёри умерла, когда ей было пятнадцать. Умерла, так и не научившись облекать в слова бурлившие в душе любовь и ненависть. Смерть унесла с собой ее полное неизвестности будущее. Что может быть более жестоко, чем преждевременная смерть?

Хинако взглянула в небеса, где в прозрачной синеве разливалась печаль.


Фумия натягивал брюки, стоя на краю топкой впадины. На траве, перебирая длинные пряди волос, сидела Хинако. В лучах предзакатного солнца ее силуэт казался как бы подсвеченным изнутри. Обращенная к нему спина неожиданно напомнила о матери. Сколько он ее помнил, она всегда была повернута к нему спиной, устремляя взгляд на что-то другое.

Конечно, Хинако не такая, она его любит. При мысли об этом в душе разливалось ощущение счастья.

Он тоже любит Хинако, только ее одну. Разве нет?

Внезапно в его голове пронеслось лицо Саёри. Белые тонкие скулы, направленный на него взгляд. Если бы она не умерла так рано, то стала бы настоящей красавицей. Ее тело, излучающее едва уловимую робкую сексуальность, расцвело бы подобно белой лилии.

Мысли о Саёри были его стержнем, его опорой, само его сердце вращалось вокруг них. Так приятно было чувствовать на себе ее взгляд. Он знал, что Саёри ни при каких обстоятельствах не повернется к нему спиной. Что бы ни было, она всегда будет смотреть на него полными любви глазами.

«Ты, Фумия, всегда знал, чего хочешь, правда?» — звучал в голове вкрадчивый голос. Он не мог вспомнить, где слышал эти слова. Они, словно вспышки, мерцали у него в голове.

Он знал, чего хочет, но старательно скрывал это от самого себя. С детства в его душе зрело потаенное желание. Не догадываясь о нем, он тем самым защищал его, защищал до самой смерти, защищал свою… любовь.

Это внезапно вырвавшееся слово ошеломило его. Он перевел взгляд на спину Хинако. Нет, он не должен. О чем он думает? Там его ждет женщина. Любящая женщина.

Фумия оделся и уже направлялся к Хинако, когда что-то холодное коснулось его щиколотки. Он удивленно взглянул вниз и увидел, что его ногу обвивает тонкая рука, протянувшаяся из глубины болотца. Не в силах шевельнуться, он зачарованно рассматривал эту гладкую руку, которая, словно белая кувшинка, торчала из черной трясины.

С тихим всплеском над поверхностью показалось лицо. Грязь стекла, обнажив белую скулу. Это было лицо Саёри. Она смотрела на Фумия своими раскосыми глазами. Ее взгляд был трогательно соблазнительным. Губы приоткрылись ему навстречу. Это было лицо взрослой женщины, лицо взрослой Саёри, которую он только что нарисовал в своем воображении.

Ее взгляд захватил все его существо. Раскосые глаза в упор взирали на него. Как и тогда, в детстве, в них читалась страсть.

Внезапно Фумия понял: как бы сильно он ни любил Хинако, он никогда не сможет оторваться от Саёри. Слишком давно ее искренний взгляд повсюду сопровождал его, становясь неизменным свидетелем всех его любовных переживаний.

Вдвоем с Хинако они не смогут быть счастливыми. Эта клетка только для троих. Всегда кто-то должен водить. До сих пор водила Саёри.

Фумия опустился на колени и посмотрел ей в глаза. Он уже не отводил от нее взгляда. Он должен принять свои чувства, заглянуть в невысказанную глубину собственной души.

Он медленно приблизился к похожему на маску лицу Саёри, выступающему из трясины. В ее бездонных глазах отражался Фумия. Она с улыбкой обвила руками его шею. Холодные пальцы перебирали волосы Фумия, все ближе притягивая его к себе.

Ее влажные алые губы коснулись его губ.

Птичка в клетке, птичка в клетке,
Когда же ты уснешь?
Красная стрекоза кружила в воздухе. Хинако прикрыла глаза и подставила лицо теплому ветру. Перед глазами пронеслась сцена из детства: они втроем — она, Фумия и Саёри — играют на траве в «птичку».

На рассвете поскользнулись
Цапля с черепахой.
Где ты, детство, когда все трое были неразлучны? Как вышло так, что они с Саёри начали делить Фумия? Останься они навеки детьми, такого бы не случилось. Только через смерть человек может остановить течение времени. Хинако и Фумия выросли, а маленькая девочка Саёри заблудилась в стране мертвых…

Кто у тебя за спиной стоит?
На мгновение ей показалось, что она снова слышит голоса Фумия и Саёри. Хинако вздрогнула и обернулась.

Фумия распластался посреди топкой трясины. Хинако с воплем сбежала со склона.

Фумия лежал ничком, уткнувшись лицом в грязь. Его руки вцепились в черную жижу, словно ища что-то.

Хинако окликала его, трясла за плечи, но тело его уже было ледяным и неподвижным.

— Фумия! — Хинако перевернула его.

Фумия не дышал. На измазанном грязью лице застыло блаженство.

Хинако сжала его в объятиях. Воздух вокруг постепенно превращался в клубящийся вихрь.

Вдруг она услышала смех. Хинако подняла лицо. Поднявшийся в ущелье ветер трепал ее волосы, со свистом пролетал мимо. В ветре звучал смех Саёри, но это был уже не заливистый девчоночий хохот, а кокетливый смех взрослой женщины…

— Хи-хи-хи… Хо-хо-хо…

Верхом на ветре голос Саёри носился по Ущелью Богов.

Хинако заплакала, уткнувшись лицом в грудь Фумия.


Кладбище было мокрым от утренней росы. Свет, льющийся с вершин дубов, красноречиво говорил, что настала осень. На могиле Фумия еще не успели установить надгробие, и здесь стояла только грубо выструганная доска. Поставив сумку на землю, Хинако положила на могилу букет и сложила руки в молитве.

Вскрытие установило, что Фумия захлебнулся. То, что причина его смерти оказалась такой же, как у Саёри, стало последней каплей. Саёри ясно давала Хинако понять, что одержала победу и отняла у нее Фумия.

Конечно, Хинако не могла рассказать всего его родителям. Пришлось сказать, что они вдвоем пошли гулять в Ущелье Богов и там, по неизвестной причине, Фумия захлебнулся в мелкой луже. Смерть сына стала для них настолько тяжелым ударом, что они и не заметили всей нелепости этого объяснения.

В то время, когда она якобы видела Ясутаку Хиуру в Ущелье Богов, он был уже мертв. С газетных полос несколько дней не сходили заметки о медсестре, арестованной за его убийство. И все же Хинако казалось, что Ясутака сам искал смерти. Возможно, для того, чтобы собственными руками похоронить дочь, ему потребовалось умереть и воскреснуть.

Таким образом, наутро после тайфуна в Якумуре недосчитались троих — Фумия, Ясутаки и Сигэ Оно, зверски убитой неизвестным. Сельчане с ужасом обсуждали страшные события.

Впрочем, в тот день нечто странное творилось по всему Сикоку. Остров покрыла непонятная дымка, не похожая ни на туман, ни на облака. Одни говорили, что это нашествие мертвецов. Другие уверяли, что видят в загадочной дымке огромные заброшенные земли. Однако вечером небо прояснилось и мертвецы бесследно исчезли.

Один ученый заявил, что изменение давления после бури породило аномальные явления. Другой — что значительные разрушения, нанесенные тайфуном, вызвали массовую истерию.

Хинако полностью отгородилась от внешнего мира и от деревни, бурлившей после недавних событий. Запершись в обветшалом доме, где прошло ее детство, она, как умела, переживала смерть Фумия.

Она вспоминала, как они лежали обнявшись, когда на улице свирепствовал тайфун. А было ли это на самом деле? Слишком быстро Фумия увела за собой смерть.

Когда она размышляла о проведенных с ним днях и о том времени, которое им только предстояло провести вместе, по лицу сами собой текли слезы. Она так долго искала эту новую любовь. Если бы они могли пойти по жизни вместе… Но Фумия нет рядом. Он гниет в холодной земле, превращаясь в горку белых костей.

Семейное кладбище Акисава раскинулось на склоне, и отсюда как на ладони была видна вся Якумура. Среди макушек деревьев синело небо. Им не суждено больше пройти под этими небесами, взявшись за руки.

Хинако долго сидела перед могилой, сложив в молитве руки. Наконец она медленно поднялась, смяла в руке газету, в которую был завернут букет, и, напоследок снова взглянув на могилу, вышла с кладбища на горную тропинку.

Она с трудом волочила ноги, целиком погруженная в печаль. Руки машинально разгладили газету, взгляд упал на заголовок: «Аскеты Исидзути. Загадочная смерть». Хинако остановилась и внимательно прочла заметку.

«Пожарная команда, 23 августа взобравшаяся на Исидзути для разбора завалов после тайфуна, обнаружила тело мужчины. Судя по одежде, это мог быть аскет с горы Исидзути, который начал восхождение непосредственно перед тайфуном, но не смог вовремя вернуться и умер от истощения сил. Знающих что-либо об этом происшествии просят связаться с полицией».

Это была газета двухнедельной давности. Хинако задумчиво двинулась дальше. Речь явно шла о том странном мужчине, которого они встретили на Исидзути. Она вспомнила его строгое, даже жесткое лицо. Интересно, кто это был?

Тропинка кончилась, Хинако вышла на асфальтированную дорогу. По обеим сторонам в полях качались колосья. У обочины цвели ярко-красные лакричники. Осень совсем близко.

Сзади послышался автомобильный сигнал. Рядом с ней остановился грузовичок, из окна выглядывала Куми Манабэ.

— Далеко собралась, Хинако?

— На автобусную остановку. Уезжаю.

— Что, совсем? В Токио?

— Пора и честь знать. Сколько можно шататься без дела? — Хинако показала небольшую дорожную сумку. Остальные вещи она заранее отправила почтой на свой токийский адрес. Куми гостеприимно приоткрыла дверцу:

— Садись. Подвезу до остановки.

Они тронулись в путь. На переднем стекле прыгал забавный плюшевый медвежонок.

— С самого утра дел невпроворот. Ребенок лежит с температурой, а тут обед приготовь, потом еще свекрови объясни, какие лекарства давать. Только сейчас наконец смогла в поле отправиться. — Голос Куми звучал бодро. — А ты где была с утра пораньше? Да еще так далеко от дома.

Хинако рассказала, что навещала могилу Фумия. Лицо Куми помрачнело. Кажется, по деревне прошел слух, что он и Хинако встречались. Некоторое время они сидели молча, думая каждая о своем. Грузовичок обогнал первоклассников с забавными ранцами.

— До сих пор не могу поверить, что Фумия умер, — вздохнула Куми.

Хинако кивнула. Ей неприятно было говорить об этом с Куми. Очень хотелось, чтобы она замолчала, но Куми продолжала:

— Я в школе была влюблена в Фумия. — Хинако с удивлением взглянула на подругу. По ее лицу с огрубевшей от ветра кожей пробежала улыбка. — Ты, наверное, думаешь, что я дура? Смешно слышать такое от взрослой тетки, матери троих детей… — В её голосе послышалась горечь.

Хинако покачала головой:

— Ты не дура. Я в школе тоже была влюблена в Фумия. Он был моей несбыточной мечтой.

Их взгляды встретились, и они увидели в глазах друг друга одинаковую печаль.

Все они были такими. В детстве не могли что-то высказать вслух, не знали, что с этим делать, и прятали глубоко в сердце. Тайные мысли не исчезают бесследно, даже если ты вырос. Воды в глубине души текут непрерывно. Каждый из нас живет с панцирем на спине, — кажется, так сказал Фумия? Не только она — каждый. Хинако откинулась на сиденье и глубоко вздохнула.

Куми остановила грузовик у остановки перед «Мини-маркетом Фудзимото». Хинако вышла из машины, и грузовичок, коротко посигналив на прощание, уехал.

Хинако вошла в магазин и увидела за кассой Юкари. Та смущенно поздоровалась. Все подробности ее побега с Кимихико стали известны Хинако от Тидзуко Оно. Муж Юкари поехал за ней в Осаку и силой вернул домой.

Хинако купила один билет до Сакавы. Отсчитывая сдачу, Юкари высказала ей соболезнования. Хинако лишь кивнула. Быстро оглянувшись по сторонам, Юкари зашептала:

— Спасибо тебе за все. Уж мой меня так упрашивал, я и вернулась. Я уже поняла, что собой эта Осака представляет. — Юкари представила дело так, будто это она соизволила вернуться домой.

— А ты, Хинако, в Сакаву собралась?

— Да. Я уезжаю в Токио.

— У-у-у… Так быстро? Приедешь на новогодние праздники? У нас опять будет встреча одноклассников. Приходи.

На этой встрече не будет Фумия. По лицу Хинако пробежала тень.

В окно было видно, как подошел автобус. Хинако с облегчением рассталась с Юкари.

Взяв троих пассажиров, автобус тронулся с места. Якумура постепенно удалялась. Хинако села у окна и оглянулась на деревню. Еще мгновение, и Якумура скроется за скалами. Сакагава текла в сторону Ниёдо. У ее истока темнело Ущелье Богов, обитель мертвецов.

Сикоку — царство мертвых. Камень Ущелья Богов утонул в трясине, и страна мертвых скрылась за пределами этого мира, но на острове и сейчас витают духи мертвецов. Они находятся рядом с нами, смотрят на нас. Ждут, когда мы их позовем…

Перед глазами снова встало мертвое лицо Фумия. Спокойное лицо, в котором не было ни страха, ни муки. Это умиротворенное выражение больше всего мучило Хинако после его смерти. Возможно, Фумия желал поскорее отправиться туда, где его ждала Саёри. Или он все-таки противился этому? По его лицу она так и не смогла этого понять. Теперь ее вечно будет мучить сомнение: любил ли ее Фумия?

Она вернулась сюда, чтобы исцелиться от душевной боли, а вместо этого получила еще одну рану. Она думала, что наконец сумела разрешить ситуацию с Тору, а оказалось, появились другие проблемы. Например, она так и не решила, что делать с домом в Якумуре.

Возможно, жизнь как раз и заключается в том, чтобы идти, взвалив на плечи гору проблем. Это и есть черепаший панцирь. Хинако сжала пальцы в кулак. Все мы, осознанно или нет, несем этот панцирь на спине. Это и есть доказательство того, что ты жив. Панцирь — привилегия живых.

В это мгновение она почувствовала на себе чей-то взгляд. Хинако завертела головой. Двое других пассажиров со скучающим видом смотрели в окно. За спиной никого, только клеенчатые белые сиденья. Под потолком болтаются кожаные поручни. Никто даже не глядит в ее сторону.

Хинако поудобнее устроилась на сиденье. Взгляд и не думал исчезать. Добрый, обволакивающий взгляд, с которым она так сроднилась за это лето…

Хинако смотрела прямо перед собой. На лице ее играла едва заметная улыбка.

Дорога ушла вправо, и Якумура скрылась за поворотом.


Переждав в зарослях, пока пройдет автобус, Тэруко вышла на дорогу. Белое одеяние, шляпа из осоки, посох паломника, — она снова двинулась в путь.

Она должна обойти остров, обойти столько раз, сколько лет было покойнице. Она сделает обратное поклонение. Пройдут годы, десятки лет, и однажды ее поход закончится. И тогда Саёри вернется, найдет себе достойного мужчину и родит женщину из рода Хиура. Тэруко не допустит, чтобы род Хиура прервался на ней.

Под ногами стелилось серое полотно дороги. С каждым шагом на изможденном лице Тэруко все явственнее читалась решимость. На поясе тонко позвякивал колокольчик.

Динь-динь-дон — плыл в осеннем небе чистый переливчатый звон.

Масако Бандо

ПОДЖИГАТЕЛЬ (роман)

Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет.

Послание святого апостола Павла к галатам, 6:7
Пекин — город, за внешне респектабельным фасадом которого скрыто множество тайн. И детективу «убойного» отдела Ли Яню хорошо известны самые темные стороны жизни столичных улиц…

Однако еще никогда ему не приходилось сталкиваться с таким трудным и необычным делом…

Три трупа — за одну ночь. Два убийства — и одно самосожжение.

На первый взгляд между жертвами вообще нет связи. Но Ли Янь и его коллега из США, патологоанатом Маргарет Кэмпбелл, приходят к неожиданному выводу: они имеют дело с тремя убийствами, тесно связанными между собой. И ключом к разгадке может стать имя сгоревшего «самоубийцы», обнаруженного в парке…

Кто он? Почему с ним расправились столь необычным способом? Ли и Маргарет шаг за шагом приближаются к разгадке. Но за каждым их шагом следит таинственный убийца, готовясь нанести следующий удар…

Пролог

В утренней тишине негромкий смех детей звучал чуть печально, словно колокольчик, звонящий в память об усопших. На пыльных тропинках пекинского парка Житань беззаботно резвились маленькие сестры-двойняшки, одна в розовом платьице, другая — в белом. Темные глазки обеих сияли восторгом. Простодушно счастливые, девочки еще не знали, как близко может оказаться тьма небытия.

Мать попросила няньку, молодую жительницу пригорода со скучным деревенским лицом, сначала прогуляться с дочерьми по парку и лишь затем вести их в детский сад. Утром воздух свеж и прохладен, когда же солнце поднимется над горизонтом, его лучи беспощадно выжгут зеленоватое очарование листвы, зной обесцветит все краски дня.

Под раскидистой кроной седовласый старец в отутюженном синем кителе — такой же носил председатель Мао — и белых перчатках занимался гимнастикой тайцзи.[24] Плавные движения полны грации; руки разведены в стороны ладонями вверх, левая нога слегка согнута, в ее медленном взмахе ощущался полный контроль над телом — тот контроль, который был недоступен старцу над собственной жизнью. Девочек пожилой пекинец не заинтересовал: их внимание привлекли непонятные звуки, что доносились из-за поворота тропинки. Сестры со всех ног устремились вперед, не слыша негодующих воплей няньки.

Позади остались пять или шесть человек у ствола тополя, которые нараспев читали стих древнего поэта, скамейка с двумя старушками в теплых вязаных жакетах. Топот детских ножек заставил обеих осуждающе покачать головой: в дни их молодости такое воспитанным чадам не дозволялось, да и до боли спеленутые ступни[25] пресекли бы саму мысль о подобной забаве.

Странные звуки становились все громче. Подбежав ко входу на круглую, выложенную каменными плитами площадку, которую окружала высокая стена, девочки в изумлении замерли. Десятки пар — совсем юных, среднего возраста и уже в преклонных годах — в немыслимых па двигались по отшлифованным веками гранитным плитам, полностью отдавшись во власть причудливого ритма. Глаза конторских служащих, домохозяек, армейских офицеров и скромных школьных учительниц были обращены к ступеням древнего алтаря, что возвышался в центре площадки. Там, на самом верху, где столетия назад проливалась кровь приносимых в жертву дневному светилу[26] животных, извивались в танце две одетые в черное фигуры — юноши и девушки. Из медной трубы старинного граммофона неслись рваные аккорды зажигательной ча-ча-ча.

Взирая на отчужденно-счастливые лица танцующих, сестры стали невольно покачиваться из стороны в сторону. Такими их и застигла, едва переводя дыхание, раскрасневшаяся от бега нянька. Действо поразило и ее: все-таки до чего необычное это место — город! За спинами танцующих, возле самой стены, нянька заметила трех мужчин, которые, держа в руках отливавшие серебром длинные мечи, резкими взмахами рубили воздух. Со стороны схватка казалась пародией на средневековую битву. Танцоры не обращали внимания на новоявленных рыцарей, но нянька, почувствовав в душе укол страха за девочек, взяла их за руки и решительно потащила прочь, подальше от толпы и разнузданной, чуждой ее уху мелодии.

Оказавшись вновь на тропинке, все трое ощутили некий тревожный запах. Сквозь листву откуда-то тянулись тонкие голубоватые струйки дыма. «Кому это еще взбрело в голову жарить здесь на открытом огне мясо?» — подумала нянька. Несколько шагов, и за невысокими кустами блеснули язычки пламени. Сердце деревенской девушки дрогнуло от жуткого предчувствия. Двойняшки опять бросились вперед, глухие к ее отчаянным крикам. Нянька поспешила за детьми. Слева от тропинки в негустых зарослях сверкнула гладь пруда, на берегу которого стояла крошечная уютная беседка. Оттуда меж деревьев плыл печальный стон скрипки. Следуя за сестрами, нянька очутилась на небольшой поляне. В центре ее полыхала бесформенная темная груда, к небу поднимался сизый дым. Обе девочки в недоумении замерли чуть поодаль. Остановилась и нянька. Лоб ее покрыла испарина, прищуренные глаза пытались разобрать, что дает пищу огню. В ярких желтых сполохах шевелилось что-то, отдаленно напоминающее человека. Может, показалось? Пронзительный крик, который вырвался из горла одной из девочек, встряхнул няньку, обострил ее взгляд. Из темной груды к ней тянулась скрюченная и почерневшая рука мужчины.

Глава 1

Понедельник, вторая половина дня

Мир рассыпался на кусочки, представая под ярким солнечным светом тысячью осколков разбитого зеркала. Тело подсказывало: сейчас два часа ночи, она должна спать. Мозг говорил другое: миновал полдень, поэтому сон возможен лишь в перспективе. Сон! Все двадцать один час, что прошли в пути, Морфей упорно отказывался принять ее в свои объятия. Хотя за последние несколько недель даже сон не дарил чувства облегчения. Она не могла понять, что хуже: грызущее душу чувство вины или ночные кошмары. Легкое забытье, приносимое во время полета стаканчиками водки с тоником, давно развеялось, оставив после себя лишь сухость во рту и головную боль где-то в затылке. Взгляд безразлично скользнул по листку таможенной декларации, все еще судорожно зажатому в руке…

Добро пожаловать в Китай!

Надеемся, ваше пребывание здесь будет радостным и приятным.

В графе, где предлагалось перечислить декларируемые предметы, она поставила прочерк. Что тут можно указать: разбитое сердце, впустую прошедшую жизнь? И то и другое безразлично окружающим. И безопасно для них.

Мир перед глазами еще раз дрогнул, но теперь кусочки мозаики сложились в подобие картинки водного пространства, разделенного нечеткими линиями на квадраты и прямоугольники. Так вот как выглядит сверху пятитысячелетняя цивилизация. Над неподвижной гладью поднялись зеленые стебельки риса, который кормит полтора миллиарда ртов. Вдали, к северу, сквозь легкую дымку проступали неясные очертания пологих холмов пустыни Гоби.

По проходу между креслами неторопливо прошла стюардесса, помахивая рукой с баллончиком дезинфицирующего аэрозоля. Этого, по словам бортпроводницы, требовала инструкция. Из динамиков раздался голос командира корабля: «Через пятнадцать минут наш самолет совершит посадку в аэропорту Пекина. Температура у поверхности земли тридцать пять градусов Цельсия». По Фаренгейту это девяносто шесть. На протяжении последующих шести недель ей придется, помимо тысячи других отличий, привыкнуть и к этому. Прикрыв глаза, она нервно обхватила руками плечи. «Господи, ну почему из всех способов убежать от себя нужно было выбрать перелет через океан? Ненавижу самолеты!»


Битком набитый автобус, в салоне которого властвовал острый запах более двадцати часов не знавших воды человеческих тел, остановился наконец у входа в здание аэровокзала. Пассажиры поспешно выбирались на улицу, где царило знойное пекло.

Она быстро зашагала к стеклянным дверям, надеясь ощутить благотворную прохладу кондиционера. Но внутри ее ждало разочарование. В огромном зале было, пожалуй, еще хуже, чем на улице. Липкий воздух отказывался проникать в легкие.

С его многоликостью, со всеми его звуками и нюансами ароматов Китай оказался для нее настоящим потрясением. Люди, кругом люди, потные и раздраженные, как если бы все воздушные суда совершили посадку одновременно. К стойкам пограничного контроля змеятся нескончаемые очереди. Даже тут, в зале для транзитных пассажиров с международных рейсов, облик Маргарет привлекал к себе множество любопытных взоров: загадочные восточные люди считали странным ее лицо. На самом деле так оно и было. Откинутые назад, за плечи, волнистые локоны длинных, цвета спелой пшеницы волос, покрытая легким загаром, напоминающая слоновую кость кожа и голубые, как чистой воды аквамарины, глаза. Более яркий контраст на фоне черноволосых, с непроницаемо темными зрачками, смуглых жителей Срединного царства трудно себе представить. Ощущая, против собственной воли, как в душе нарастает чувство подавленности, Маргарет сделала глубокий вдох.

— Маггот Кэмбо! Маггот Кэмбо! — Пронзительный голос, казалось, взрезал толпу как нож.

Обернувшись, Маргарет увидела грузную, затянутую в униформу цвета хаки женщину не поддающегося определению возраста, которая, расталкивая пассажиров, приближалась к ней, держа на уровне груди картонку, где корявыми буквами было выведено: «Магрет Кэмпелл». Маргарет потребовалось несколько секунд, чтобы соотнести написанное имя со своим собственным.

— Э-э… вы, случайно, не меня разыскиваете? — спросила она, тут же осознав, насколько глупо прозвучал вопрос. Кого же еще?

Квадратная дама едва не сшибла ее с ног. Стоя почти вплотную, сквозь толстые стекла очков китаянка смерила прилетевшую строгим взглядом.

— Докта Маггот Кэмбо?

— Маргарет, — с мягкой настойчивостью поправила ее Маргарет. — Кэмпбелл.

— О'кей, дать мне ваш паспорт.

Покопавшись в сумочке, Маргарет достала из внутреннего кармашка книжицу с белоголовым орланом на обложке, протянула ее встречавшей и с некоторым сомнением произнесла:

— А вас…

— Старший констебль Ли Липэн. — В устах дамы это прозвучало как «Лили Пэн».

Женщина горделиво расправила плечи. На темно-зеленых погонах отчетливо блеснули три звездочки. Форменная фуражка с желтым околышем и золотисто-красно-синей эмблемой министерства общественной безопасности была ей явно великовата: если бы не оправа очков, козырек уперся бы в переносицу.

— В вайбане мне поручили позаботиться о вас.

— Вайбань?

— Это отдел внешних сношений вашей даньвэй.

Маргарет почувствовала себя идиоткой. Заклинания эти ей где-то уже встречались, но где? В справочных материалах, наспех просмотренных перед отлетом?

— Даньвэй?

— Место вашей работы. Университет. — В голосе Лили зазвучало раздражение.

— А… Ну конечно.

Смущенная собственным невежеством, Маргарет вручила ей паспорт. Лили раскрыла его, скользнула взглядом по фотографии.

— Так. Я иду пограничники, а потом мы получать ваши чемоданы.


Тихо урча двигателем, темно-серый «БМВ» стоял прямо напротив выхода из здания аэровокзала. Выскочившая из-за руля девушка в униформе, почти подросток, открыла багажник. Две дорожные сумки Маргарет оказались едва ли не больше ее тщедушной фигурки: девушка с трудом сняла их с тележки. Хозяйка вещей попыталась было помочь ей, однако Лили решительно затолкала Маргарет на заднее сиденье.

— Чемоданами заниматься водитель. Вы не опускать стекла — внутри кондиционер.

В подтверждение своих слов Лили громко хлопнула дверцей. Маргарет с наслаждением вдохнула прохладный воздух и откинулась на кожаную спинку. Тело охватила истома. Господи, скорее бы в постель!

Лили заняла место рядом с водителем.

— О'кей. Сейчас ехать Управление пекинской полиции, там ждет миста Уэйд. Он извиняться, что не встретил вас, — дела. Оттуда мы отправиться в Народный университет общественной безопасности к профессору Цзяну. О'кей? Вечером нам банкет.

Маргарет хотелось застонать. Мечта о постели растаяла в тумане. Из глубин памяти выплыла строчка Фроста: «…и мили, мили до того, как я смогу прилечь».[27] Брови ее нахмурились. Кажется, Лили говорила что-то о банкете?


Выехав из ворот аэропорта, «БМВ» на огромной скорости промчался по широкому шоссе и уже через несколько минут оказался в пригороде. Сквозь затемненное боковое стекло Маргарет с удивлением всматривалась в громады деловых центров, новые здания отелей и магазинов, жилые небоскребы. Традиционные дворики сыхэюань[28] с одноэтажными, из серого кирпича домишками под черепичными крышами уступали место космополитичным шедеврам современной архитектуры. Высокомерные утесы из стекла и стали должны были символизировать переход древней страны в статус мировой державы. Что бы Маргарет ни ожидала увидеть — а она и сама не знала, что именно, — но то, что открывалось взору, с трудом укладывалось в ее сознании. Единственным знаком китайской цивилизации оставались пока лишь закругленные, приподнятые к небу и украшенные орнаментом углы крыш высоченных строений. В безвозвратное прошлое канули огромные шиты с иероглифами, которые призывали граждан «отдать все силы делу укрепления великой родины». Подобные лозунги сменила агрессивно-ласковая реклама промышленных монстров: «Шарп», Фудзи», «Вольво».

Расцвет капитализма, подумала Маргарет. Позади остался красно-желтый павильон закусочной «Макдоналдс». Представление об улицах, забитых потоками велосипедистов в неотличимых друг от друга синих кителях а-ля председатель Мао, оказалась наивной ошибкой. Над асфальтом клубились выхлопы от бесчисленных автобусов, грузовиков, такси и личных автомобилей, которые плотным потоком двигались по шестирядному полотну Третьего кольца. В голове Маргарет мелькнуло: «Ну чем не Чикаго?» Воистину мировая держава, если забыть о дорожке для велосипедов — она все-таки имелась на трассе.

Ближе к центру столицы, неподалеку от устья Ванфуцзин и отеля «Пекин», водитель перестроился в крайний правый ряд. Чуть впереди Маргарет увидела стены Запретного города и надвратную башню с портретом Мао Цзэдуна, пристально смотревшего на Тяньаньмынь — «Ворота Небесного спокойствия». Именно этот вид выбрала компания Си-эн-эн в качестве заставки каждого выпуска новостей из Китайской Народной Республики. Символ Поднебесной. Маргарет помнила из телепередач, как весной 1989 года портрет Мао оказался заляпанным красной краской. То было дело рук студентов, которые требовали от властей реальных демократических преобразований. Сама в то время заканчивавшая медицинский колледж, Маргарет была шокирована жестокостью, которую проявили китайские чиновники при разгоне мирной демонстрации. Прошли годы, и вот она своими глазами увидела место трагедии. Интересно, многое ли изменилось с той поры? Изменилось ли?

Под аккомпанемент возмущенных гудков «БМВ» свернул влево и покатил по тихой улочке, с обеих сторон обсаженной раскидистыми акациями. В вышине кроны деревьев смыкались, образуя уютный зеленый тоннель. Тенистая улочка с ее элегантными особняками в викторианском стиле вполне могла находиться в старом квартале любого европейского города. Полуобернувшись, Лили ткнула пальцем в сторону кирпичной стены, высившейся справа по ходу машины.

— Министерство общественной безопасности. Раньше здесь находиться британская дипломатическая миссия, но после победы революции власть вернула особняк людям. Вокруг — бывший посольский квартал.

Миновав пять или шесть, похоже, обычных жилых домов, фасады которых уже нисколько не напоминали о Европе, «БМВ» вновь повернул налево, на Восточную Цзяоминсян — довольно узкую и тоже зеленую. На тротуаре, там, где тень была особенно густой, расположил свою крохотную мастерскую старик, ремонтировавший велосипеды. Почти все пространство вдоль бордюра было занято автомобилями. Справа сквозь распахнутые металлические ворота виднелось современное белоснежное здание с мраморной лестницей, верхнюю ступеньку которой охраняли два каменных льва. Над входом висел красный с золотом щит.

— Верховный суд Китая, — пояснила Лили, и Маргарет едва успела повернуть голову, как машина неожиданно вильнула влево и внезапно остановилась. Послышался приглушенный удар. Испустив вздох отчаяния, сидевшая за рулем девушка открыла дверцу и выскочила на мостовую.

Маргарет подалась вперед, пытаясь рассмотреть, что произошло. Оказывается, намереваясь свернуть под арку, что вела в просторный двор, девушка не заметила велосипедиста и опрокинула его. Сейчас она укоряла беспечного ездока — тот поднимался с земли, по-видимому, ничуть не пострадав от столкновения. Когда фигура распрямилась, взору Маргарет предстал офицер полиции, мужчина лет тридцати с небольшим, в тщательно выглаженных форменных брюках и рубашке с короткими рукавами — теперь уже непоправимо измятой и покрытой пылью. Из глубокой царапины на правом локте к кисти тянулся красный ручеек, с мизинца падали редкие капли крови. Распрямившись во весь рост, офицер гневно смотрел на оплошавшую девушку-водителя: от ужаса та потеряла дар речи и сделалась как будто еще ниже ростом. Каким-то чудом она нашла в себе силы подобрать упавшую с головы мужчины фуражку и теперь робко протягивала ее полисмену как детское предложение помириться. Офицер яростно вырвал из ее руки головной убор; по-видимому, прощение в его расчеты никак не входило. Затем он раскрыл рот и, насколько Маргарет могла догадаться, на съежившуюся фигурку обрушился поток брани. Сидевшая до сих пор безмолвно Лили издала короткий хрюкающий звук и неловко выбралась из машины. «Наверное, и мне стоит вмешаться», — подумала Маргарет, распахивая заднюю дверцу.

Когда она опустила ногу на мостовую, Лили успела поднять велосипед и уже бормотала слова извинения. Но полисмен их не слышал — он просто перенаправил всю свою злость на новый объект. Маргарет сделала несколько шагов.

— В чем дело, Лили? Этому джентльмену не нравятся водители-женщины?

Все трое смолкли, в изумлении уставившись на нее. Первым пришел в себя офицер.

— Американка? — холодно спросил он.

— Да.

— Тогда почему бы вам не заняться собственными делами? — Английский язык полисмена был безупречен, хотя мужчину и трясло от ярости. — Вы сидели сзади и уж точно не могли видеть, что произошло.

Неожиданно для себя Маргарет вдруг ощутила в жилах кровь своих предков кельтов.

— Вот как? Что ж, если бы вы не были столь заняты рассматриванием пассажира на заднем сиденье, то наверняка бы увидели, куда едете!

Эта фраза привела Лили в ужас.

— Докта Кэмбо!

Секунду-другую молодой офицер не сводил взгляда с лица Маргарет. Затем он вырвал у Лили велосипед, стряхнул пыль с фуражки, надел ее на коротко остриженную круглую голову и медленно зашагал, толкая перед собой двухколесную машину, к особняку из красного кирпича, что стоял в глубине двора.

Мощные плечи Лили поникли.

— Вы зря так говорить, докта Кэмбо, — уронила она тусклым голосом.

— Почему? — Маргарет ощутила непонятное беспокойство.

— Вы сделали его потерять мяньцзы.

— Потерять что?

— Лицо. Вы заставили его потерять лицо.

Маргарет не поняла.

— Лицо?

— Для китайцев — это всегда проблема.

— С его-то физиономией? Еще бы! А как насчет вас? Вашего… мяньцзы? Неужели вам стоило терпеть его наглость? Господи, но вы же выше этого типа по званию!

— Выше? — Лили подняла на нее потухший взгляд. — Да нет же, нет.

— Но у него всего две звезды. — Маргарет коснулась ее плеча. — А у вас — три!

Дама-констебль сокрушенно качнула головой.

— Три звезды, один просвет. У него — два просвета. Это инспектор Ли, старший детектив первого отдела пекинской городской полиции.

К такому Маргарет оказалась не готова.

— Детектив? В форме?

— Это редкость, правда. — Лили насупилась. — Наверное, его вызывать на оч-чень важное совещание.

* * *
Рывком распахнув дверь здания, которое все еще служило штаб-квартирой отдела криминальных расследований пекинской полиции, Ли торопливо прошел в туалет. Перемешавшаяся с пылью кровь на локте уже подсыхала. Офицер открыл кран, чтобы обмыть руку, и тут же с проклятиями отскочил: ударившая в раковину струя воды обрызгала форменную рубашку, на серо-зеленой ткани расползались темные пятна. Ли критическим взглядом окинул свое отражение в зеркале. Оттуда на него смотрело хмурое, недовольное лицо с грязным пятном на лбу, правая рука была в крови, а рубашка напоминала камуфляжную. Но еще хуже было осознавать то, что он так опозорился в присутствии женщин: двух сослуживиц низшего ранга и третьей — иностранки!

— Янгуйцзы! — почти выплюнул он в зеркало.

Черти заморские!

Два часа над гладильной доской в квартире дяди, час в парикмахерской, где знакомый мастер привел его прическу в точное соответствие с уставом — «ежик» должен быть не более четверти сантиметра высотой, — пятнадцать минут под душем, чтобы смыть усталость и пот… Дьявол, ведь сегодня он должен был выглядеть эталоном, предстояла беседа с начальством, на которой решится будущее его карьеры. И все — впустую! Уфф, ну и видок.

Ополоснув лицо, Ли смочил в воде бумажное полотенце и тщательно вытер окровавленную руку. Гнев постепенно выгорал, с неохотой уступая место сладостному предвкушению, что приятно покалывало душу с самого утра.

Когда в отделе освободилась должность заместителя начальника, коллеги не сговариваясь решили: разумеется, ее получит он, Ли. В свои тридцать три года он заслуженно считался самым опытным детективом управления полиции. Закончив, одним из лучших на курсе, университет общественной безопасности и получив назначение в отдел криминальных расследований, Ли среди сослуживцев имел на своем счету самое большое количество раскрытых убийств и вооруженных ограблений. Он чувствовал, что вполне готов к более ответственной работе, — но ведь не проситься же самому. Представление на новую должность являлось компетенцией кадровиков, а окончательно решить, достоин ли он этой чести, должен был начальник столичной полиции. В коридорах товарищи по работе шептались, будто у руководства есть и другие варианты: существовал еще некий старший детектив из Шанхая. Оценить обоснованность слуха представлялось невозможным, и, принимая в расчет чехарду бюрократических процедур, Ли даже не знал, рассматриваюсь ли вообще его кандидатура. Во всяком случае, до того момента, пока он не получил приказ явиться на беседу с начальником отдела криминальных расследований комиссаром Ху Ишэном. Но даже сейчас молодой офицер не догадывался, о чем конкретно пойдет речь. Его нынешний шеф, Чэнь Аньмин, хранил полную невозмутимость и разговаривал с Ли, почти не шевеля тонкими, сжатыми в ниточку губами. Следовало ожидать чего угодно — вполне вероятно, и худшего.

Набрав в грудь воздуха, Ли поправил фуражку и вышел в коридор.


Комиссар Ху Ишэн сидел за рабочим столом в кресле, на высокой кожаной спинке которого был аккуратно расправлен его китель. Позади кресла вдоль стены тянулся металлический стеллаж, забитый толстыми картонными папками, рядом со стеллажом безвольно сник государственный флаг, ближе к углу кабинета на стене в аккуратных рамках висели различные дипломы, сертификаты, несколько официального вида фотографий. Чуть склонившись над раскрытым блокнотом, Ху медленно выводил на бумаге строчки иероглифов. Вошедшего он не удостоил даже взглядом, лишь кивнул на стул. Оторвав руку от виска в невидимом для начальника приветствии, Ли неловко опустился на самый краешек. Тишину нарушал лишь негромкий шелест вентилятора да поскрипывание пера авторучки комиссара. Молодой офицер кашлянул, чтобы прочистить горло, и Ху на мгновение поднял голову, заподозрив подчиненного в недостатке терпения. Перо тут же продолжило свой замысловатый путь по бумаге. Сейчас самое главное — не издать больше ни звука, подумал Ли. Не успела эта мысль и мелькнуть, как где-то под языком возник новый комок. Усилием воли он заставил себя сглотнуть.

Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем комиссар закончил писать и размеренным движением надел на ручку колпачок. Затем Ху выпрямил плечи, оперся ладонями в стол и смерил наконец детектива цепким, изучающим взглядом.

— Ладно. — Прозвучало это почти как «договорились». — Что нового у дядюшки?

— С ним все в порядке, комиссар. Шлет вам наилучшие пожелания.

Ху улыбнулся, лицо его выразило искреннюю радость.

— Великий человек, что ни говори. Ему пришлось многое перенести, ты же знаешь, особенно в дни борьбы с «четырьмя старыми».[29]

— Знаю. — Ли кивнул.

Все это он не раз слышал.

— Когда «культурная революция» закончилась, твой дядя стал для меня идеалом. Понимаешь, он ведь так и не озлобился. После всего, что произошло, молодчина Ифу нашел в себе силы смотреть только вперед. Какой смысл мучить себя мыслями типа «вот если бы мы», сказал он однажды. Хвала Небу, нам удалось сложить осколки разбитого зеркала. Только благодаря таким, как твой дядюшка, страна встала на надежные рельсы.

Ли уважительно склонил голову; на сердце легла непонятная тяжесть.

— К сожалению, все это очень и очень непросто, — продолжал комиссар. — И для тебя, и для нас. Тебе хорошо известно, что партия каленым железом выжигает малейшие признаки кумовства, в любых его формах.

Стало ясно: назначения он не получит. Дядю Ли любил, как никого другого. Старина Ифу был для него самым добрым, самым справедливым и мудрым человеком на Земле. В пекинской полиции о нем ходили легенды, даже через пять лет после ухода на пенсию. Легендарные личности всегда отбрасывают очень длинные тени.

— Твой долг быть намного лучше товарищей, а наш — оценивать твою работу максимально критично. — Комиссар откинулся на спинку кресла, шумно выдохнул. — По-моему, обе стороны со своей задачей справляются, нет? — Правый глаз Ху заговорщически мигнул. — С завтрашнего дня ты — старший инспектор, которому доверили должность заместителя начальника отдела. — Лицо комиссара расплылось в широкой улыбке; поднявшись, он протянул Ли руку. — Поздравляю!

* * *
Машина остановилась в тени огромного дерева возле здания полицейского управления, почти напротив особняка из красного кирпича, в который на четверть часа ранее вошел детектив Ли.

— Это миста Уэйд, — сквозь дрему донеслось до Маргарет. Если Лили и услышала легкое посапывание, доносившееся с заднего сиденья, то, во всяком случае, виду не подала. Перегнувшись через спинку, она открыла дверцу автомобиля.

Боб Уэйд осторожно опустился на кожаную подушку рядом с Маргарет. Для того чтобы втиснуться в «БМВ», его длинная, неправдоподобно худая фигура сложилась, как перочинный нож.

— Приветствую всех и прошу извинить за опоздание. — Уэйд энергично тряхнул руку американке. — Вы, должно быть, доктор Кэмпбелл?

— Просто Маргарет.

— О'кей, Маргарет. Я Боб Уэйд. Боже, ну и духота! — Он вытащил носовой платок, смахнул с высокого лба капли пота. — Значит, Лили за вами присмотрела?

— О да. — Маргарет кивнула. — Мы нашли общий язык.

Лили бросила на нее острый взгляд; от внимания Боба не ускользнуло, каким тоном были произнесены эти слова. Уэйд подался к водителю.

— Не хочешь нажать на газ, Шимэй? В университете нас, наверное, уже заждались.

Девушка медленно развернула машину, выруливая к воротам. Проезжая под аркой, Маргарет краем глаза заметила на ступенях особняка детектива Ли. Сейчас мужчина выглядел совсем по-другому: пружинистая походка, гордо вскинутая голова, губы растянуты в улыбке. На отъезжавшую машину Ли даже не взглянул. Рассматривая широко расправленные плечи мужчины, Маргарет осознала, что для китайца он поразительно высок — около двух метров. Козырек сдвинутой к бровям фуражки отбрасывал тень на скуластое, почти квадратное лицо. «До чего же несимпатичный», — подумала Маргарет.

— Похоже, вы очень устали.

Она ощутила на себе пристальный взгляд Уэйда и чуть повернула голову, чтобы рассмотреть соседа. Судя по морщинкам, тому было хорошо за пятьдесят. Но сейчас Маргарет и сама чувствовала себя почти старухой.

— Думаю, я в пути около двадцати двух часов. Длинноватый получился денек. Для меня он уже перешел в завтрашний, а до ночи еще далеко.

Уэйд усмехнулся:

— Понимаю. Гонясь за солнцем через Тихий океан, вы оказались в новых сутках. — Боб склонился к ее плечу и, понизив голос, спросил: — У вас что-то не так с Лили?

— А… — Маргарет не хотелось развивать тему. — Маленькое недоразумение.

— Не обращайте внимания. С ней такое случается. Знаете, как бывает с собакой, чей лай куда страшнее укуса. В годы «культурной революции» Лили была с хунвейбинами. Истинный представитель старой гвардии. Только сейчас приверженность идеям коммунизма вышла из моды, вот она и оказалась среди неудачников. Старший констебль — этим все сказано.

«Культурная революция»? Маргарет часто слышала эти слова, не задумываясь особо об их значении. Кажется, какие-то тяжелые времена в Китае? Но демонстрировать свое невежество Уэйду она не собиралась.

— Что привело вас в Китай? — поинтересовался тот.

Делиться сокровенным Маргарет не собиралась.

— Видите ли… Меня давно привлекала эта страна. — Она пожала плечами. — Таинственный Восток и все такое… Я читала лекции в университете штата Иллинойс в Чикаго, и как-то раз ко мне подошел тип из Международного бюро криминальной полиции…

— Дик Голдман, МБКП.

— Да. Он сказал, его контора подыскивает человека, который мог бы прочесть полуторамесячный курс по судебной медицине в Пекинском университете общественной безопасности. Черт побери, подумала я, это лучше, чем мотаться по штату с командой пожарных. В июне весь Иллинойс окутан дымом.

Уэйд улыбнулся:

— Вы очень скоро поймете, что Пекин — не Чикаго. Я здесь уже два года, но до сих пор так и не смог снять копии с собственных конспектов.

— Шутите?

— Вам когда-нибудь приходилось слышать о трех «Т»? — Маргарет покачала головой. — Речь идет кое о чем, без чего тут не выжить. Это терпение, терпение и еще раз терпение. Китайцы привыкли все делать по-своему. Не хочу сказать, лучше или хуже, чем мы, просто иначе. У них собственное видение мира.

— Да ну?

— К примеру, вы прибыли сюда с мыслью: я гражданка США. Живу в самой богатой и могущественной стране мира. Естественно, это дает вам ощущение превосходства над местными. Однако любой крестьянин, который пятнадцать часов в день гнет спину над грядкой овощей, будет здесь смотреть на вас сверху вниз. Потому что считает себя подданным Срединного царства. Так они сами называют Китай. Для них это центр мироздания; все, что находится за его пределами, — земли, населенные варварами, янгуйцзы, то есть заморскими дьяволами, такими, как вы и я.

Маргарет недоверчиво фыркнула.

— По-моему, идиотское высокомерие.

Уэйд повел бровями.

— Вы уверены? Китайцы начали ткать шелк три тысячелетия назад. Когда они выплавляли железо, жители Европы еще не задумывались о том, что такое возможно. Китайцы изобрели бумагу и стали делать книги за сотни лет до того, как Гутенберг придумал свой печатный станок. По сравнению с Китаем американская цивилизация — это всего лишь прыщик на лице истории.

Интересно, подумала Маргарет, часто ли Уэйд читает подобные лекции своим соотечественникам? Похоже, он считает себя знатоком, а Китай — способным устрашить любого. Хочется верить, что он ошибается хотя бы в последнем.

— В чем, по-вашему, самое большое различие между ними и нами?

Она беспомощно промолчала.

— Китайцы предпочитают действовать сообща. Достижения индивидуума для них ничего не значат. Они играют сплоченной командой. Здесь человек всегда ставит интересы команды выше собственных. А ведь мы, не забывайте, говорим о стране, где живут полтора миллиарда человек. Вот почему на протяжении пяти тысяч лет они остаются такими, какие они есть.

Маргарет почувствовала, что историко-социологический экскурс начинает утомлять ее.

— Хорошо. Что у нас впереди?

Уэйд посерьезнел.

— Так. Я устрою вас в университете, познакомлю с нужными людьми, а потом у вас будет время принять душ и подготовиться к банкету.

В ее памяти всплыли слова Лили.

— К банкету?

— А как же! В знаменитом ресторане «Цюаньцзюйдэ». Утка по-пекински! Такова традиция. Вы что, не читали справочное пособие МБКП?

— Как же, как же. — Маргарет не могла признаться, что брошюру она даже не раскрыла. Но по крайней мере собиралась это сделать. Если хватит сил, пролистает ее сегодня же вечером.

— Это вопрос этикета: как себя держать, что допустимо, что — нет. Китайцы весьма щепетильны, понимаете? Но не беспокойтесь, я буду рядом и помогу.

Она не знала, благодарить Боба за такую честь или проклинать. Уэйд действовал ей на нервы.

В потоке машин «БМВ» несся на запад по широкому проспекту мимо современных многоэтажных зданий. Сквозь туманную дымку солнце уже начало опускаться к горизонту, в его лучах на ветровом стекле темнели пятнышки от разбившихся насекомых. В отдалении высились опоры моста, однако метров за двести до него Шимэй свернула, направив автомобиль на узкую, забитую велосипедистами дорожку. Еще один поворот, и автомобиль очутился у въезда на какую-то, по-видимому, строительную площадку.

— Приехали, — бросил Уэйд.

— Вот как? — Маргарет не сочла нужным скрыть удивление.

Поднимая клубы пыли, по глубоким рытвинам «БМВ» подъехал к воротам, возле которых навытяжку стоял полисмен. Отдав честь, он распахнул створки; Лили и головы не повернула в его сторону. За воротами расстилалась асфальтовая лента, тянувшаяся к массивному белому зданию с колоннадой и приподнятыми кверху углами крыши.

Маргарет не без труда выбралась из машины в густой от зноя воздух. Слава Богу, кондиционер позволил ей хотя бы чуточку прийти в себя.

Указав взмахом руки на двадцати этажную башню позади явно административного корпуса, Уэйд заметил:

— Преподаватели живут там.

— Живут? — Маргарет была поражена. — Сколько же их?

— Примерно тысяча. — Он провел ее по мраморным ступеням в милосердную прохладу вестибюля.

— А студентов?

— В университете обучаются три тысячи человек.

Маргарет вздохнула. О таком соотношении — трое учащихся на одного преподавателя — в Америке и не слыхивали.

— В Китае это заведение считается чем-то вроде нашего Уэст-Пойнта[30] для полиции. Нам сюда. — Уэйд увлек спутницу в длинный и скучный коридор.

Маргарет ни разу не задумывалась о том, насколько скромным по масштабу может оказаться место ее новой работы. И еще раз пожалела, что пренебрегла брошюрой МБКП.

— Вас, естественно, интересует, — наслаждался ролью опытного старожила Уэйд, — факультет патологической анатомии и судебной медицины. Он расположен за спортивными площадками, вместе с лабораторией изучения вещественных доказательств. У них тут вполне современное оборудование, включая блок для анализа ДНК и прочие хитрости. Сюда поступают запросы со всех уголков страны. Не поверите, но китайцы работают даже с отпечатками ушей; не пальцев, а именно ушей. Я, честно говоря, пока не слышал, чтобы убийца оставил на месте преступления отпечатки своих ушных раковин. Может, кто-то забыл у трупа слуховой аппарат? — Довольный собственной шуткой, Уэйд рассмеялся. Поскольку Маргарет не отреагировала, смех утих. — Но все это, конечно, не мой профиль.

— Чем же занимаетесь вы?

— Компьютерным программированием. Моя задача — помочь китайцам создать систему не хуже той, что использует ФБР. Прошу.

Уэйд распахнул дверь клетушки площадью не более двух с половиной квадратных метров с крошечным оконцем под потолком. У стены стояли письменный стол, три пластиковых стула и невысокий стеллаж. Ровно половину сдвоенного стола занимали три картонные коробки с папками.

— Вот вам.

Маргарет в недоумении вскинула голову.

— Вот мне что?

— Кабинет. Считайте себя счастливицей. Пространство здесь ценят дороже золота.

Маргарет ощутила острое желание сообщить Уэйду, что слово «счастливица» понимает несколько иначе, однако началу дискуссии помешало появление двух мужчин и женщины, на плечах которых поблескивали серебряным шитьем погоны старших офицеров полиции. Все трое с улыбкой поклонились Маргарет. Она ответила им тем же и с тревогой обернулась к Уэйду.

— Это ваши коллеги с факультета криминологии. — Боб быстро произнес что-то по-китайски, троица вновь заулыбалась и склонила головы. — Маргарет, перед вами профессор Тянь, профессор Бай и очаровательная доктор My.

Последовал обмен рукопожатиями. Один за другим вошедшие торжественно вручили Маргарет свои визитные карточки — держа их за самый уголок, текстом на английском языке кверху. Приняв белые прямоугольнички, она покопалась в сумке, достала собственные визитки и по одной церемонно протянула их каждому.

— Ни хао. — Других китайских слов Маргарет не знала.

Здравствуйте.

— Вообще-то предполагалось, что вы будете вручать свои визитки точно также, как они — свои, — негромко заметил Уэйд.

— Точно так же? — Маргарет смутилась, но исправлять допущенный промах было уже поздно.

— Значит, вы все-таки не читали справку?

— Простите. — Она робко улыбнулась троице, и лица тех опять расплылись в улыбках. Затем китайские коллеги подхватили со стола коробки со своими вещами и бесшумно вышли в коридор.

Маргарет с отчаянием осмотрелась.

— Боюсь, это теряет всякий смысл, Боб. Шести недель в таком кабинете я не выдержу.

— Чем он плох?

— Чем плох? Да это настоящая камера. Спустя неделю я буду биться здесь головой о стену.

— Только не вздумайте поделиться своим мнением с теми, кто вышел.

— Почему?

— Скорее всего вас не поймут. Опасаюсь, вы уже им не понравились.

— С чего вдруг? Мы едва обменялись взглядами.

— Ну… есть один момент. — Уэйд по-хозяйски присел на стол. — За пять рабочих дней вы получаете больше, чем каждый из них за год. И еще… Ради вас этих людей вытолкали куда-то в подвал.

У Маргарет дрогнули губы.

— Ладно! — Боб слез со стола. — Пора знакомиться с профессором Цзяном. Он ждет.


Профессор Цзян оказался на редкость тучным мужчиной ближе к шестидесяти. Он был в строгом костюме-тройке, который выглядел так, будто по нему только что прошелся раскаленный утюг. Коротко подстриженные густые волосы с благородной сединой придавали комиссару полиции вид преуспевающего бизнесмена; очки в темной оправе казались чуть великоватыми для его округлого лица. Заметив входящих в приемную, он радушно поднялся из-за стола. В просторном кабинете царила прохлада, опущенные жалюзи не позволяли солнечным лучам раскалить стены. Возле мягких кожаных кресел, что стояли вдоль них, были расставлены невысокие столики, на каждом — по паре бутылок с минеральной водой и стаканы. Вслед за комиссаром гостей приветствовали молодой офицер в форме и миловидная девушка лет двадцати пяти в простом кремовом платье. Уэйд представил свою спутницу — сначала на китайском, затем на английском.

— Маргарет, познакомьтесь с профессором Цзяном — деканом факультета криминологии, вашим прямым начальником. — Они пожали друг другу руки, обменявшись вежливыми улыбками. Боб между тем продолжал: — Это его ассистент господин Цао Мин, недавний выпускник университета, уже успевший, впрочем, неплохо зарекомендовать себя на практике. Отличный следователь. — Цао сдержанно кивнул. — И — Вероника… — Тут Уэйд едва заметно ухмыльнулся. — Современные китайские девушки любят называть себя английскими именами. Боюсь, что даже не знаю, как оно звучит по-настоящему, милая.

— Вероника меня полностью устраивает, — пропела девушка с легкой улыбкой. В крепком рукопожатии Маргарет ее детская ладошка жалобно хрустнула. — Я буду переводить.

Они опустились в кресла: профессор, Цао и Бобу одной стены, Маргарет — у другой, напротив. Вероника устроилась на нейтральной территории, возле окна. Чувствуя себя как на ответственном собеседовании, Маргарет с волнением ожидала, что последует дальше. После минутной паузы профессор чуть склонился вперед, уперся локтями в колени и, не сводя с Маргарет взгляда блестящих черных глаз, заговорил — разумеется, по-китайски. Не понимая ни слова, та заставила себя поддерживать зрительный контакт, а через мгновение уже почти наслаждалась необычными интонациями. Голос Цзяна звучал удивительно мягко, его тембр гипнотизировал, и пару минут спустя Маргарет с испугом осознала, что покачивается из стороны в сторону. Мозг засыпал. Усилием воли она несколько раз энергично смежила веки. Речь профессора длилась целую вечность. Закончив доброжелательной улыбкой, Цзян откинулся на спинку кресла. Он был готов выслушать ответ.

Маргарет с ожиданием посмотрела на Веронику. Какое-то время девушка молчала, видимо, собираясь с мыслями.

— М-м… Профессор Цзян очень рад приветствовать вас в стенах университета, мадам. Мы все очень рады.

Маргарет рассчитывала услышать продолжение, но перевод, очевидно, был закончен. Под внимательными взглядами присутствующих она улыбнулась, глаза ее вновь встретились с глазами профессора.

— Для меня стало огромной честью, господин Цзян, получить приглашение от Университета общественной безопасности. Надеюсь, что сумею оправдать ваши ожидания и оказаться небесполезной для ваших студентов.

В этот момент Маргарет заметила бодрое подмигивание Уэйда, и ей уже не в первый раз за минувший час захотелось кулаком ткнуть в его самоуверенную физиономию.

Цзян повел плечами. По кабинету опять поплыли четко синкопированные звуки пекинского диалекта.

— Профессор говорит, ваши лекции наверняка углубят знания наших слушателей…

Декан факультета криминалистики не сводил с Маргарет глаз. Лихорадочно соображая, что еще можно сказать, Маргарет беспомощно улыбнулась. Видимо, профессора это вполне удовлетворило. Губы Цзяна растянулись в ответной улыбке, он одобрительно кивнул. Все почувствовали облегчение. В следующее мгновение слово взял ассистент. С выразительным акцентом жителя западного побережья США он проговорил на английском:

— Завтра утром мы с вами встретимся, чтобы обсудить планы лекций. Если вам нужна будет аудиовизуальная техника или доступ в лаборатории, я это устрою.

С плеч Маргарет как гора свалилась. Слава Богу, тут есть хоть кто-то, с кем можно общаться на родном языке.

— Отлично, — оживилась она. — Я захватила с собой кучу слайдов, а потом, по возможности, хотела бы провести занятие в секционном зале. Студенты должны посмотреть на вскрытие.

— Завтра уточним все детали, — отозвался Цао, поднимаясь из кресла и тем самым давая гостям понять, что встреча окончена.

Маргарет пожимала радушным хозяевам руки, когда в дверь постучали. На пороге кабинета возникла фигура Лили. Армейским кивком отдав честь профессору Цзяну, она повернулась к Маргарет.

— Готова возить вас на квартиру, докта Кэмбо.

— То есть в гостиницу, — поправила ее Маргарет.

— На квартиру, — не согласилась Лили. — Это рядом. Если преподаватель без семьи, он жить в университете.

— Нет-нет. У меня заказан номер в гостинице «Дружба». Мне не нужна квартира, об этом я предупредила еще в Чикаго. Все согласовано.

Лицо Лили побагровело.

— Университет общественной безопасности не позволять себе оплату гостиница. Наших преподавателей селят общежитие.

Бессонные сутки полностью истощили терпение Маргарет.

— Послушайте, ведь номер уже заказан, и плачу за него я сама. Все было оговорено. О'кей?

В глазах профессора Цзяна мелькнуло отчаяние. О чем спорят эти две женщины? Уэйд торопливо забормотал что-то на китайском, явно пытаясь успокоить возмущенную Лили. Смолкнув, он осторожно коснулся руки Маргарет и с улыбкой негромко произнес:

— Не обращайте внимания, мы уладим этот момент.

Но Лили не собиралась успокаиваться. Смерив Маргарет суровым взором, старший констебль резко развернулась и строевым шагом вышла в коридор. На прощание Боб обменялся с профессором учтивыми фразами, отвесил обязательный поклон, а затем решительно вывел Маргарет из кабинета.

— Боже, Маргарет, вы понимаете, во что ввязываетесь?

Ее трясло от негодования.

— Нет! Я не нуждаюсь в вариантах. Номер заказан, все согласовано. Мне вовсе не хочется, возвращаясь после лекций, самой стелить постель и стоять у плиты.

Уэйд почти силком потянул ее из приемной.

— Хорошо, хорошо. Но Лили-то об этом не знает. Здесь не принято идти напролом — запомните, пожалуйста.

— Можно не продолжать. Я вынудила ее потерять мяньцзы.

— А, так вы все-таки читали рекомендации МБКП! — Маргарет едва не послала его к черту. — Видите ли, дело в том, что китайцы найдут тысячу способов сказать «нет», не упоминая этого слова. Стоит освоить хотя бы пару из них — в противном случае шесть недель покажутся вам шестью годами.

Из груди Маргарет вырвался трагический вздох.

— Как же я должна бы выразиться?

— Вам следовало поблагодарить университет за гостеприимство и сообщить, что вы, к несчастью, уже забронировали номер в гостинице «Дружба». — Уэйд остановился возле лестницы. — Я же сказал, здесь все делают по-своему. Хотите, чтобы у вас в Китае хоть что-нибудь получилось, начинайте потихоньку устанавливать гуаньси.

— Гуаньси? Вы о чем?

— О том, что служит приводными ремнями в жизни местного общества. Это как в бане: ты помоешь спину мне, я — тебе. Я оказываю человеку услугу, он мне — ответную. А заставляя людей терять лицо, вы никому не окажете услуги.

Маргарет удрученно склонила голову. В этот момент она показалась Уэйду беспомощным ребенком; Боб сожалел о собственной резкости.

— Эй, эй… Простите. У вас был трудный день…

— Два дня, — поправила она.

— Два. Китайская действительность и вправду сбивает с толку.

— О да.

Маргарет едва сдерживала слезы, нетерпеливо постукивая туфелькой по верхней ступеньке лестницы. Заметив это, Уэйд со смущенной лаской произнес:

— Вот что: сейчас Лили отвезет вас в гостиницу. Примите душ, можете даже подремать часок. Потом смените дорожный костюм и спускайтесь вниз. Уверяю, банкет смоет всю усталость. Расслабьтесь. Еда будет великолепной! Что же касается мелких проблем… Я помогу. Ну как?

Во взгляде ее Боб прочел что-то похожее на признательность. Уголки рта Маргарет изогнула слабая улыбка.

— Хорошо. И… спасибо.

Но выдержки хватило ненадолго. Стоило ей распахнуть дверцу машины и увидеть хмурое лицо Лили Пэн, как на сердце опять навалилась тяжесть.

* * *
Молодой охранник приветственно кивнул, когда детектив Ли приблизился к служебному входу в боковой стене отеля «Цзинтань» на проспекте Цзяньгомэнь. Детектив прошел внутрь и по длинному коридору направился в кухню, разыскивая взглядом Юнли, но того нигде не было. Вокруг повара в высоких белых колпаках резали овощи, готовили соусы, угрожающего вида ножами рубили птицу; от плит к потолку возносились облака пара. Ли остановил пробегавшую мимо официантку.

— Скажи-ка, где сейчас может быть Ма Юнли?

Девушка кивнула на двустворчатую деревянную дверь:

— Там.

Он сделал шаг, толкнул тяжелую створку, выглянул в вестибюль гостиницы.

Юнли стоял за декоративной стойкой под расписным балдахином, ловко орудуя глубокой сковородой, под которой гудело пламя газовой горелки. Его мощное телосложение подчеркивал белоснежный поварской халат; добродушное круглое лицо было сосредоточенным и строгим. Время от времени Юнли бросал рассеянный взгляд на постояльцев отеля, спустившихся в бар перекусить. Многим гостям нравился этот уголок в вестибюле, где можно было наблюдать за тем, как на открытом огне готовится их заказ. Но серьезные едоки пока не подошли и Юнли мог позволить себе минуту-другую отдыха. Несколько мгновений детектив не сводил с приятеля глаз, а затем, поджав губы, призывно свистнул. Юнли резко обернулся, и лицо его при виде друга просияло. Оглядевшись — нет ли рядом кого-нибудь из менеджеров? — он отставил сковороду, подошел к двери и прямо-таки затолкал Ли в помещение кухни.

— Ну? Что? Говори!

Детектив опустил голову, растерянно пожал плечами.

— По словам комиссара, партия намерена каленым железом выжечь кумовство во всех его формах.

Круглое лицо Юнли вытянулось.

— Брось. Он что, решил поиздеваться?

Ли отвел взгляд.

— Я передал тебе его точные слова. — И тут же его щеки разошлись в ослепительной улыбке. — Но это не помешало мне получить новую должность!

— Скотина! — Юнли попытался обнять друга, однако тот проворно увернулся, продолжая с вызовом скалить зубы. — Эй, люди! — На этот возглас головы поваров разом повернулись в их сторону. — Старина Ли отхватил себе жирный кусок!

Ма Юнли двинулся по кухне, колотя стальным черпаком по крышкам кастрюль, и в то же мгновение металлический лязг оказался перекрыт громом аплодисментов и приветственных выкриков. Смущенный, Ли вспыхнул, не в силах стряхнуть с лица идиотскую улыбку. Между тем Ма уже добрался до конца прохода и замер там, подняв руку с половником.

— Теперь, если кого-то из вас остановит полиция, можете заявить: да вы знаете, кто я? Я дружу с самим Ли Янем! Эти бедолаги вытянутся по швам и отдадут вам честь!

Отшвырнув черпак, Юнли твердой походкой прошагал между шипящими плитами, огромными ладонями сжал лицо детектива и звучно чмокнул его в лоб.

— Поздравляю, дружище!

От грохота аплодисментов зазвенела посуда. Приятели обнялись.

Знакомство их состоялось пятнадцатью годами ранее, когда оба были слушателями первого курса Народного университета общественной безопасности. Породнившись душами, молодые люди уже не разлучались, так и оставшись большими мальчишками. Узнав перед самым выпуском о том, что Юнли отчисляют — парень слишком любил бегать за юбками и жить на широкую ногу, — Ли испытал в душе жгучую боль. От друга его отличало одно: целеустремленность. Будущую карьеру Ли всегда ставил намного выше чувственных удовольствий. Для страстной натуры Юнли все было наоборот. С легкостью отказавшись от заманчивой перспективы стать государственным служащим, он пошел учиться на повара в ресторан — совместное китайско-американское предприятие.

— Такой заработок тебе и не приснится, — говорил Юнли другу.

По сравнению с грошами, которые Ли получал в качестве стипендии, так оно и было. Даже обещанный ему новый оклад составлял какие-то крохи от месячного дохода Юнли. Курс обучения поварскому искусству включал в себя занятия английским языком, полугодовую стажировку в Швейцарии (там будущий шеф постигал секреты европейской кухни) и три месяца в Штатах, где Юнли придирчиво выяснял, какие бифштексы предпочитают американцы. Жизнь в Америке дала ему великолепный шанс развить собственные наклонности, и шанс этот не был упущен. Домой Юнли вернулся законченным гедонистом, подтверждением чему являлось заметно округлившееся брюшко. Судьба во многом развела приятелей, тесная дружба отошла в область истории, но теплые чувства и взаимную привязанность обоим удалось сохранить.

— Так. — Юнли сорвал с головы накрахмаленный колпак и отбросил его за спину, где головной убор подхватил кто-то из поваров. — Это событие необходимо отметить сегодня же, вечером.

— Но у тебя смена.

Юнли многозначительно поднял палец.

— Я подстраховался. Предчувствие не обмануло. Ребята ждут моего звонка, столик в «Цюаньцзюйдэ» уже заказан.

— Ребята?

— Ты их знаешь, всю шайку. Как в старые добрые времена. — На лицо друга набежало облачко. — И никакой Лотос. Тебе она не по вкусу.

— Подожди, подожди. — Инстинкт подсказал Ли, что тут он должен возразить. — При чем здесь мои вкусы? Я вовсе не…

— Решено. Об этом потом. Договорились?

Неловкость была мгновенной; человек посторонний ничего бы и не заметил. Ма Юнли озорно ухмыльнулся:

— Трезвым ты домой не вернешься.

* * *
К удивлению Маргарет, бар оказался пуст, если не считать лысеющего мужчины средних лет, который сидел в дальнем углу над бокалом с хорошей порцией виски, лениво листая страницы «Интернэшнл геральд трибюн». После душа она почувствовала себя значительно бодрее и сейчас наслаждалась неожиданной роскошью внутреннего убранства гостиницы. Построенная в начале 50-х годов прошлого века для специалистов из России, «Дружба» являла собой помпезный памятник непростым взаимоотношениям председателя Мао с «кремлевским старцем»: полированный гранит, мраморные львы и тяжелые, красного цвета колонны у входа. Готовясь спуститься в бар, Маргарет надела летнее платье из хлопка и аккуратно уложила волосы — их пышные золотые волны свободно ниспадали на плечи. Открывая дверь номера, она бросила взгляд в зеркало. На матово-бледной коже лица отчетливо проступали веснушки, замаскировать которые помог тонкий слой пудры; наметившиеся морщинки вокруг глаз спрятать было невозможно. Против ее воли вспомнились тяжелые события последних восемнадцати месяцев. Усталость и стресс, вызванный впечатлениями от китайской действительности, на какое-то время притупили боль в душе, однако теперь прошлое вновь брало свое. Во рту явственно ощущался металлический привкус, и смыть его мог лишь глоток спиртного.

За стойкой бара скучала китаянка в кокетливой шапочке с эмблемой отеля, негромко беседовали о чем-то сидевшие на высоких табуретах двое молодых людей. При виде Маргарет оба смолкли. Она устроилась в самом конце стойки, не прикоснувшись к протянутому китаянкой меню.

— Водка с тоником, лимон и лед.

При звуке ее голоса мужчина в углу заинтересованно поднял голову. В следующее мгновение он сложил газету, залпом вылил в себя остаток виски, встал и направился к стойке. Широкоплечий и коренастый, он был всего на пару сантиметров выше сидевшей Маргарет. Обернувшись, та увидела перед собой одутловатое лицо с безвольным подбородком и багровыми мясистыми щеками; в уголках крупных, навыкате глаз стояла влага. Редкие пряди седых волос плотно прилегали к грушевидному черепу, поблескивающему косметическим маслом, приторный аромат которого показался Маргарет почти оскорбительным. В деланной улыбке желтовато блеснули зубы, и даже на расстоянии Маргарет ощутила отвратительный запах перегара.

— Запишете на мой счет, — властно бросил незнакомец барменше, растягивая, как коренной житель Калифорнии, каждый слог.

— Я сама в состоянии заплатить за себя, — холодно возразила Маргарет.

— Уж позвольте мне. — Он щелкнул пальцами: — Эй, еще порцию виски! — и взобрался на соседний табурет. — Как приятно услышать родную речь.

— Да? А говорили, здесь всегда полно соотечественников.

Никто об этом Маргарет не говорил, про гостиницу она просто что-то читала, поэтому и выбрала ее своим пристанищем. После того как отношения между Пекином и его северным соседом охладели, «Дружба» стала излюбленным местом встречи «специалистов» самых разных национальностей, в том числе и китайцев, во всяком случае, тех, кто предпочитал общаться на английском.

— Так и было. Но вы же знаете, как это происходит: сегодня народ тянется сюда, завтра — туда, а потом везде появляются узкоглазые. — В голосе мужчины отчетливо прозвучало презрение. — Поверьте, уж я-то по ним не скучаю. Местный колорит со временем начинает действовать на нервы, согласны? — Ответа он и не ждал. — Джентльмену здесь требуется только одно: солидный запас сока ячменных зерен да, пожалуй, тихий угол, откуда можно наблюдать за смешным поведением китайских нуворишей. Кстати, меня зовут Маккорд, Джей Ди Маккорд. — Он протянул руку, и Маргарет была вынуждена пожать ее. Против ожидания, ладонь мужчины оказалась цепкой. Сухая и холодная, она напоминала лапку ящерицы. — А вас?

— Маргарет Кэмпбелл.

Будь прокляты эти законы вежливости, подумала она. Бокал водки с тоником, да еще записанный на его счет, означал, что встать и уйти сейчас просто невозможно.

— Итак, Маргарет Кэмпбелл, что привело вас в Пекин?

Его напор обезоруживал. Маргарет сделала долгий глоток и тут же почувствовала себя увереннее. Ладно, Господь с ним!

— Я должна прочесть шестинедельный курс лекций в Университете общественной безопасности.

— Неужели? — Маккорд искренне изумился. — Дисциплина?

— Судебная медицина.

— Мой Бог! Ваша работа — кромсать людей?

— Только после их смерти.

Он ухмыльнулся:

— Значит, я пока в безопасности.

На мгновение Маргарет испытала острое желание взять в руки циркулярную пилу, вскрыть поблескивающий маслом череп и вывалить в поднос из нержавеющей стали пропитанные алкоголем мозги. Барменша поставила перед Маккордом очередную порцию виски, и тот с хлюпаньем отпил.

— Получается… вы только что прибыли? — Она кивнула. — Новичку на первых порах не обойтись без поводыря.

— Вроде вас?

— Именно. Я здесь уже почти шесть лет. Знаю город как свои пять пальцев.

— Шесть лет? — Мысль провести в «Дружбе» долгие годы показалась Маргарет безумной.

— Черт, я не имел в виду отель. Здесь я просто напиваюсь. Компания оплачивает мне номер в «Цзинтани», это на противоположном конце Пекина. Но там полно япошек, а я их не перевариваю. Живу там последние два года. До этого обретался на юге страны. — Маккорд покачал головой, как бы пытаясь отогнать неприятные воспоминания. — Приезд в Китай вообще был подобен смерти и вознесению на небеса. — Он протестующе повел рукой. — Не хватайтесь за скальпель, я еще не умер. Это всего лишь метафора.

— Сравнение, — уточнила Маргарет.

— А, как хотите. — Маккорд допил виски. — Могу я пригласить вас на ужин?

— Боюсь, что нет.

Отказ ничуть не смутил его.

— О, дама считает себя недоступной. Я не против. Поединок доставляет наслаждение.

Холодная водка добавила Маргарет храбрости.

— Я вовсе не считаю себя недоступной. Просто занята.

— Только сегодня? Или всегда?

— И то и другое.

Пару секунд Маккорд переваривал услышанное, а затем подтолкнул пустой бокал барменше.

— До краев. Вам тоже повторить? — Маргарет резко мотнула головой. — Так где же вы, осмелюсь спросить, сегодня ужинаете?

— Она ужинать на банкете. — Оба не заметили, как у стойки появилась Лили Пэн. — И мы уже опаздывать.

Сейчас Маргарет была почти рада ее видеть.

— Ага, банкет. Случайно, не в «Цюаньцзюйдэ»?

— Как вы узнали? — От неожиданности она вздрогнула.

— Пекинской уткой там кормят всех, начиная с президента США и заканчивая скромным патологоанатомом. Получите удовольствие, не сомневайтесь. — Маккорд многозначительно поднял бокал и отпил едва ли не половину, глядя, как Лили ведет Маргарет к выходу.

— Вы знать его? — осуждающе спросила китаянка у своей спутницы.

— Нет. Только что познакомилась. Кто это?

— Маккорд. В городе он очень известный. Работать на наше правительство, у него есть гуаньси. Большие связи. И он любит платить деньги китайский девушка за… — Лили смолкла, пытаясь подобрать слова. — За… ну, другие ему это не давать.

— Проституткам? Он ходит к проституткам? — Маргарет не могла побороть отвращение.

— Мы никогда не приближаться к нему. — Лили брезгливо поджала губы.

* * *
Ресторан «Цюаньцзюйдэ» был расположен в самом начале улицы Цяньмэнь, чуть к югу от площади Тяньаньмынь, посреди огромного торгового квартала, где жизнь бурлила в любое время суток. Соседние улочки были полны людей: кто-то спешил с покупками домой, кто-то торопливо поглощал лапшу с овощами за столиком одного из бесчисленных уличных кафе. По обе стороны от широкой Проезжей части начиналась путаница знаменитых хутунов — переулков, где шагу нельзя было ступить между посетителями крошечных рынков, магазинчиков и дешевых забегаловок, в витринах которых полыхали неоном причудливые иероглифы. «БМВ» медленно полз мимо террасы «Цюаньцзюйдэ», где клиентов обслуживали навынос коробочками с бургерами из утиного мяса. Свернув вправо, машина прокатила вдоль застекленного стенда с огромными фотоснимками. На них государственные деятели мирового масштаба со счастливыми лицами ублажали себя аппетитными кусочками прославленного деликатеса. У автостоянки высилась фигура Боба Уэйда, то и дело с тревогой поглядывавшего на часы. Галантно взяв Маргарет под руку, он провел ее сквозь вращающуюся дверь.

— Опаздываете, — на ходу прошептал Уэйд.

— Это не моя вина. Меня посадили в машину и привезли.

— Хорошо, хорошо.

На первом этаже ресторана в буквальном смысле яблоку было негде упасть. Накрытые столы уходили куда-то в бесконечность, между ними повара в высоких колпаках толкали тележки, чтобы лично нарезать утку под вожделенными взглядами гостей заведения.

— Прежде чем мы поднимемся наверх, выслушайте меня. Есть несколько моментов, которые вам необходимо запомнить.

— Я ждала этого. — Все-таки водка с тоником помогла Маргарет хотя бы отчасти справиться с усталостью.

Не обратив внимания на прозвучавший в ее голосе вызов, Уэйд увлек свою спутницу в сторону от лестницы.

— Вам предложат место по правую руку от хозяина банкета, то есть профессора Цзяна. Не опускайтесь на стул, пока Цзян не укажет вам на него. Первый тост будет поднят в честь вашего приезда. В ответном вы поблагодарите хозяина за гостеприимство.

Маргарет чувствовала себя нашкодившим ребенком, которому взрослые выговаривают за дерзкие шалости, убеждая не выбрасывать новых фокусов. Взгляд ее скользил по огромному проему в стене, за которым открывалась внутренность кухни. Там, в красных от жара недрах каменных печей, обретали необходимую кондицию откормленные орехами утки.

— Обычно ужин состоит из четырех перемен блюд. Первые два раза хозяин сам положит еду на вашу тарелку, а потом вы скажете, что дальше справитесь сама. Вы ведь умеете пользоваться палочками?

Маргарет вздохнула:

— Умею.

— Отлично. Переворачивайте их обратным концом, чтобы брать что-то из общего блюда. Да, здесь считается дурным тоном, если дама налегает на спиртное. После каждого тоста вы можете отпить из бокала лишь самую малость, это нормально. Договорились?

Она кивнула. Слова Уэйда не задерживались в ее сознании. Взгляд блуждал по фотографии Джорджа Буша в тяжелой деревянной раме: щеки президента были туго набиты, как у хомяка. Наверняка подчинившись просьбе владельца ресторана, Буш оставил на снимке свою подпись, а ниже размашистым почерком добавил: «Замечательное угощение. Спасибо!» Что ж, пример вдохновляет, подумала Маргарет.

— И еще, — продолжал между тем Боб. — Не говорите на профессиональную тему, пока ее не затронут хозяева. Не удивляйтесь, если услышите вопросы… личного характера.

Маргарет возмутилась:

— Личного? Вы о чем?

— Ну, сколько вы зарабатываете, сколько платите за квартиру в Чикаго.

— Черт возьми, им до всего есть дело!

— Ради Бога, не вздумайте произнести это вслух. Если не захотите отвечать, попробуйте отделаться шуткой. Скажем, что-нибудь вроде «я обещала отцу сохранить это в тайне».

— Удачная шутка. А они не покатятся со смеху? — Сознание Маргарет затуманилось, происходившее вокруг казалось сном.

— Нам пора наверх.

Поднимаясь по лестнице, Маргарет заметила у стены стол, за которым сидели семь или восемь молодых мужчин с тяжелыми пивными кружками в руках; сбоку от стола пара поваров разделывали сразу две утки. Сквозь густые клубы табачного дыма доносились взрывы смеха. На какой-то миг Маргарет показалось, что лицо одного из сидевших за столиком ей знакомо: широкоскулое, с квадратной челюстью и коротким «ежиком» надо лбом. Почувствовав на себе взгляд мужчины, она тут же вспомнила раздраженного велосипедиста, которого «БМВ» опрокинул на землю часа три назад. К удивлению Маргарет, мужчина улыбнулся и помахал рукой. Но когда Уэйд махнул в ответ, поняла, что приветствие предназначалось не ей.

— Вы с ним знакомы? — спросила она на верхней ступени лестницы.

— Да. Это выпускник университета. Закончил учебу чуть раньше, чем я появился здесь. Но время от времени он приходит читать слушателям лекции. Зовут его Ли Янь, восходящая звезда первого отдела столичной полиции.

— Чем занимается первый отдел?

— О, там служат серьезные парни. Вообще-то это подразделение городской полиции, но занимается оно исключительно тяжкими преступлениями: убийства, вооруженные грабежи и прочее. — Уэйд внезапно смолк. — А что, вы тоже его знаете?

— Я бы так не сказала. Просто когда меня везли к вам из аэропорта, наша машина сбила его с велосипеда.

Сверху Маргарет бросила еще один взгляд на сидевших за столом, но Ли Янь в это время был уже полностью поглощен рассказом своего соседа, крупного широколицего мужчины. Забыв о кружках с пивом, компания от души хохотала.

Второй этаж ресторана галереей охватывал нижний зал. С высокого резного потолка свешивались, мерцая зеленоватым стеклом, изящные, в виде капель, лампы. У дальней стены возле накрытого белоснежной скатертью круглого стола стояли профессор Цзян и его коллега Тянь, доктор My, Цао Мин и другие, в том числе Вероника, не удосужившаяся даже сменить кремовое платье на более подходящий к случаю туалет. Боб Уэйд еще раз представил Маргарет собравшимся. Супруг доктора My, седобородый старичок с длинными, падавшими на воротник рубашки волосами, в окружении гладко выбритых лиц показался Маргарет существом иного порядка. Тепло улыбнувшись гостье, он достал из кармана пиджака пачку сигарет.

— Не откажетесь?

— Спасибо, я не курю.

Старичок пожал плечами:

— Но мне вы позволите?

Уэйд внутренне напрягся.

— Роете себе могилу? — спросила Маргарет.

— Простите?

— Я много раз видела, что табак делает с легкими.

Пожилой мужчина озадаченно качнул головой и выпустил к потолку струю дыма.

Профессор Цзян произнес какую-то фразу, которую Вероника тут же перевела на английский:

— Профессор предлагает всем садиться за стол.

Подойдя к стулу с высокой спинкой, Цзян рукой указал Маргарет на соседний. Гости расселись. Пока, подумал Уэйд, все идет по плану. Выросшая как из-под земли официантка поставила перед каждым по крошечной фарфоровой чашечке с прозрачной, резко пахнувшей жидкостью.

— Это маотай, — громко шепнул сидевший напротив Маргарет Боб Уэйд. — Знаменитый сорт водки из сорго. В нем восемьдесят шесть градусов, так что будьте осторожны.

Подняв чашечку, профессор Цзян разразился долгой речью, однако Вероника лаконично свела ее к единственной фразе:

— Добро пожаловать, мадам Кэмпбелл, в Пекин, мы рады приветствовать вас в стенах Народного университета общественной безопасности.

Участники банкета в один голос произнесли «ганьбэй!» — «осушим бокалы!» — и сделали по маленькому глотку. Маргарет вкус водки показался столь же отвратительным, как и ее запах. Маотай обжег горло, она едва не задохнулась. В голову ударила мысль: «Теперь мой черед». Встав, Маргарет сказала, что чрезвычайно польщена оказанной ей честью и хочет поднять тост за гостеприимство и радушие хозяина — профессора Цзяна. Когда Вероника закончила перевод, Цзян удовлетворенно кивнул, все выпили.

— Ганьбэй!

Маргарет заметила, что на этот раз мужчины осушили свои пиалы, а дамы лишь пригубили смертоносного напитка. Да, решила она про себя, уж лучше проглотить эту гадость залпом, чем растягивать пытку. Запрокинув голову, она решительно вылила в рот остаток водки и со стуком опустила чашечку на стол. В сознании мелькнуло: «Сейчас я умру»; грудь разрывалась от недостатка воздуха. Ощутив на себе взгляды всех присутствующих, Маргарет с трудом перевела дыхание и вымученно улыбнулась. «Вот вам!» — чуть было не сорвалось с ее губ. Супруг доктора My хитро прищурился и захлопал в ладоши.

— Браво! — выкрикнул он и добавил: — Роете себе могилу?

Она невольно расхохоталась. За столом грянул дружный смех.

Выдержку сохранил только Боб Уэйд, чьего предупреждающего взгляда Маргарет старалась не замечать.

Жжение в горле пропало. Теперь, проведя сутки без сна, после выпитого в самолете и гостинице, она испытывала удивительный подъем, нечто вроде эйфории. По просьбе Маргарет официантка поставила перед ней высокий бокал с пивом, а минуту спустя к столу начали подносить блюда с закусками. Кульминацией стало появление трех фарфоровых подносов, на каждом горкой высились кусочки пекинской утки. Квадратик мяса с коричневой корочкой полагалось окунуть в кисло-сладкий соус, а затем завернуть в тонкий блин с колечками лука, полосками нарезанного соломкой огурца и раздробленным чесноком. На вкус это было восхитительно.

Послышались вежливые вопросы о перелете через океан, о гостинице, в которой она остановилась. Маргарет удовлетворила любопытство соседей по столу, осведомилась о здоровье их детей и успехах на службе. По мере осушения бокалов беседа становилась все непринужденнее. Перегнувшись через стол, господин Цао достаточно громко заметил:

— Насколько мне известно, труд патологоанатома в США неплохо оплачивается?

Вероника перевела его слова на родной язык, после чего Маргарет пояснила:

— В мире все относительно, мистер Цао. По меркам китайских коллег, вы, безусловно, правы. Но не забывайте, пожалуйста, что стоимость жизни в Америке намного выше.

Цао согласно кивнул.

— А сколько зарабатываете дома вы, доктор Кэмпбелл?

Несмотря на предупреждение Уэйда, Маргарет была почти возмущена бестактностью вопроса.

Доктор My бросила какую-то короткую фразу. Раздался смех, и Вероника перевела:

— По словам уважаемой доктора My, вино заставит любого сказать правду.

«Что ж, — подумала Маргарет, — если вам так интересно…»

— За год мой доход составляет около восьмидесяти пяти тысяч долларов.

В наступившей за столом тишине можно было, пожалуй, слышать, как в головах присутствующих работают калькуляторы. Расширенные зрачки и отвисшие челюсти со всей убедительностью свидетельствовали: гости до глубины души поражены богатством янгуйцзы, этой заморской чертовки, чей ужин они оплатили из собственного кармана. Маргарет раскаивалась: почему она действительно не сказала, что обещала отцу сохранить эту информацию в тайне?

Официантка поставила в центр стола изящную супницу с крепчайшим бульоном из утиных косточек, рядом поместилось огромное блюдо жареного риса. Допив пиво, Маргарет положила на тарелку горку золотистых зернышек. В следующее мгновение к плечу ее склонился седовласый супруг доктора My.

— Итак, вы занимаетесь судебной медициной, мадам?

— Совершенно верно.

— Должно быть, у вас имеется какая-то специализация?

— Конечно. Термические ожоги. — Маргарет обвела глазами сидевших за столом. Гости явно ожидали продолжения. — Обычно я исследую тела тех, кто погиб на пожаре. Я еще училась, когда мне предложили войти в состав группы экспертов, которым было поручено изучить останки жертв пожара в городе Уэйко, штат Техас. Там-то, наверное, я и ощутила настоящий интерес. Вам будет трудно поверить, но после первых двух-трех вскрытий запах горелого человеческого мяса остается с тобой до конца дней. Я теперь его просто не замечаю.

Набив рот жареным рисом, она с удивлением отметила, что присутствующие опустили свои палочки на скатерть. Посеревшая Вероника через силу выдавила «извините», сорвалась с места и неверной походкой направилась к двери туалета.

— Можно мне еще пива? — обратилась Маргарет к официантке.

— А мне — виски!

Гости обернулись. Подхватив стул от соседнего стола, к ним приближался Джей Ди Маккорд. Ноги его заплетались, физиономия побагровела.

— Какая приятная встреча! — Губы Маккорда искривила развязная ухмылка. — Надеюсь, ваши друзья не будут против, если я пропущ-щ-щу в их обществе стаканчик-другой?

Лица сидевших за столом стали каменными. Цао быстро зашептал что-то в ухо профессору Цзяну, и тот, не дослушав, дернул головой. Боб Уэйд послал Маргарет тяжелый, полный неприязни взгляд. Она лишь пожала плечами. Маккорд приник к спинке ее стула.

— Нн-ну, Маргарет Кэмпбелл, как поживает ваша пекинская утка?

Обойдя вокруг стола, Цао приблизился к изрядно набравшемуся американцу и неслышно произнес два-три слова. Маккорд с гневом замахал руками.

— Да? А как же ваше хваленое гостеприимство?

Поднялся Боб Уэйд и твердо взял соотечественника за локоть.

— Думаю, доктор, вам необходимо сделать маленький перерыв.

Маккорд с остервенением освободился от крепкой хватки.

— Очень может быть, но только не тебе решать, когда именно!

Маргарет потянула Уэйда за рукав.

— Кто этот человек? — шепотом спросила она.

— Мне казалось, вы с ним знакомы, — холодно ответил Уэйд. — Он же к вам обратился.

Она тряхнула головой.

— Этот субъект приставал ко мне еще в баре отеля.

— Я скажу вам, кто я такой! — Оттолкнув Уэйда, Маккорд рухнул на стул. — Я тот, кто кормит всю эту проклятую страну!

Цао беспомощно развел руками. Выразительным движением бровей профессор Цзян призвал ассистента к себе. Боб Уэйд хмуро произнес:

— Доктор Маккорд возглавляет в Китае работу по селекции особо урожайного сорта риса. Многие из вас, вероятно, слышали об этом. Первые результаты стали известны три года назад. С тех пор урожайность возросла на, кажется… пятьдесят процентов?

— На сто, — поправил Маккорд. — Стойкий к заболеваниям, невосприимчивый к гербицидам сорт, которого боятся вредители, и прочая, прочая, прочая. Таким его сделал я.

— А вкусовые качества стали, должно быть, еще лучше? — скептически осведомилась Маргарет.

— Разумеется. Кстати, его-то вы сейчас и едите. — Маккорд, усмехнувшись, кивнул на стоявшее перед Маргарет блюдо.

— Хотите, я положу вам пару ложек? Рис отлично нейтрализует действие алкоголя, — предложила она.

— В жизни не прикасался к этой дряни. — Маккорд грубо хохотнул.

Официантка принесла заказ: пиво и виски.

Маргарет смотрела, как он с жадностью делает глоток за глотком из толстостенного бокала, и вдруг осознала, что в голове начал распутываться клубок смутных воспоминаний.

— Маккорд, — медленно проговорила она. — Доктор Джеймс Маккорд.

— Собственной персоной, мэм.

— Ведь это вас вышвырнули из… как его… института Томпсона при Корнелльском университете? Лет шесть назад?

Тот поджал губы.

— Пф-ф! Жалкие ничтожества!

— За полевые испытания генетически модифицированных семян без согласия комиссии по экологии. Так?

Кулак Маккорда с размаху опустился на стол; гости вздрогнули.

— Безмозглые чинуши! Они и шагу не позволяли сделать. Бумаги, консультации, справки — сколько было потрачено времени! Да пока мы получили бы это никому не нужное разрешение, полмира сдохло бы от голода. — Он ткнул пальцем в блюдо с рисом. — Мы уже тогда могли бы дать людям это. Или пшеницу. Или кукурузу. Накормили бы всю планету. Но эту честь у нас украли какие-то туземцы! Черт, почему именно Китай?!

Те из сидевших за столом, кто хоть немного знал английский, поморщились. Туземцы?

— Так это Китай финансировал ваши опыты? — осведомилась Маргарет.

— Да нет! Узкоглазые только помогали. Средства были выделены компанией «Гроган индастриз», моим работодателем. Боссы решились на крайне рискованное предприятие — прямо-таки классика капитализма. Они заключили сделку с Китаем, простаки! И получили ошеломляющий результат!

— Какой?

— Но это же очевидно! В Китае проживает четверть населения Земли, и впервые за всю свою историю страна обеспечила себя продовольствием. Сейчас здесь выращивают столько риса, что начали торговать им на мировом рынке!

— А что осталось на долю «Гроган индастриз»?

— Компания оформила патент на наши разработки. Через год моим рисом засеют Индию и всю Юго-Восточную Азию.

О «Гроган индастриз» Маргарет уже приходилось слышать. Эта занимавшаяся биотехнологиями транснациональная корпорация пользовалась недоброй славой как беспощадный монополист фармацевтических рынков стран «третьего мира».

— Значит, опять пострадают самые бедные и самые нуждающиеся? Ведь ваши технологии стоят огромных денег, не правда ли, доктор Маккорд?

— Эй! — Он возбужденно вздернул голову. — При чем здесь я? Главная забота ученого — думать о благе человечества. Или о чем угодно. Но в движение мир приводят только деньги.

— О да. Они же убеждают политиков отказаться от всякого контроля за такими, как вы. — Страсть, звучавшая в словах Маргарет, объяснялась годами споров и научных дискуссий, ее питали до сих пор болезненно-острые воспоминания.

Маккорд никак не ожидал получить столь резкий отпор. Над столом воцарилась тишина. Гости сидели как зачарованные. Не каждый день им выпадало стать свидетелями подобного спектакля. Янгуйцзы выясняют отношения! Ну-ну.

Увидев возвратившуюся Веронику, Боб Уэйд поднялся и вышел из зала. Никто не обратил внимания на его уход.

— Контроля? А кому он нужен?

— Он позволяет остановить зарвавшихся алхимиков, которые несут в мир адские организмы, не задумываясь о долгосрочных последствиях своих экспериментов.

— Эти последствия говорят за себя сами. Голод-то отступает!

— Но какой ценой? Как вы создали свой суперрис, доктор Маккорд? Встроили в зерно чуждые ему гены?

Маккорд был искренне удивлен ее осведомленностью.

— Ах да, вы же врач! Очень рад, что мне удалось заинтересовать коллегу. Конечно, генетика вряд ли является вашей специальностью, но я не буду лезть в дебри терминологии. — Сжав правую руку в кулак, он отставил в сторону мизинец. — Представим, что это вирус. Или нет, пусть вирусом будет более знакомая вам штучка — пенис.

Лицо Вероники вспыхнуло, Цао Мин и седобородый старичок смущенно опустили глаза.

— Честно говоря, я предпочла бы мизинец, — холодно парировала Маргарет. — Не думаю, чтобы ваш пенис был больше.

Маккорд усмехнулся:

— Кто знает. Хорошо, мой мизинец выступит в качестве пениса, который под видом вируса я намерен ввести в зернышко риса. О'кей? Теперь я надену на пенис резинку. — Большим и указательным пальцами левой руки он выполнил воображаемую операцию. — Это будет протеиновая оболочка вируса, поскольку что такое вирус, как не покрытый тончайшей белковой пленкой ген?

Маргарет согласно кивнула:

— О'кей.

— На этой протеиновой оболочке я закрепляю те фрагменты гена, которые хочу передать рису, — именно они сделают зернышко устойчивым к болезням и отпугивающим вредителей. Затем я ввожу вирус в плоть рисового зерна, точно так же как пенис вводят в вагину. Оказавшись внутри, резинка спадает, фрагменты соскальзывают и распространяются, обволакивая, как семенная жидкость, яйцеклетку.

Довольный собой, Маккорд опрокинул в рот остатки виски.

Маргарет душила ярость.

— Получается, вы заразили вирусом весь китайский рис.

Он гордо кивнул:

— Точно. Только это абсолютно безвредный вирус. Черт возьми, мой рис ест вся страна! Для генов нет лучшего переносчика, чем вирус. Видите ли, в жизни у вируса лишь одно предназначение: воспроизвести самого себя. Он разносит гены по каждой клеточке. Ура! Мы всего-навсего помогли матери-природе.

Маргарет с отвращением качнула головой:

— Не могу поверить. Вы действительно засеяли своим монстром весь Китай? Да вы возомнили себя Господом Богом, Маккорд! Вас не устраивает ход эволюции, и вы решили подправить то, над чем природа работала миллионы лет!

— Доктор Маккорд! — На плечо американца легла чья-то тяжелая рука.

Маргарет обернулась и увидела Боба Уэйда, рядом с которым стояли Ли Янь и его приятель, энергичный рассказчик. Крепыш мощной дланью слегка похлопал Маккорда по спине. Тот неприязненно отклонился.

— Что… Кто вы такой?

— Ма Юнли, шеф-повар из «Цзинтани». Вспомнили? Мою подружку зовут Лотос. Она просила передать, что ждет вас там, в гостинице.

— Так-таки и ждет? С чего бы это?

— По ее словам, вы договорились.

— Неужели? Черт, ничего не помню.

Ма Юнли поднял его со стула.

— Идемте! Я поймаю такси. Вы же не хотите, чтобы Лотос ушла?

— Проклятие, разумеется, нет.

Оба двинулись к лестнице. Уэйд крепко пожал Ли Яню руку.

— Спасибо, Ли. Выручил.

Детектив улыбнулся:

— Не стоит.

Отвесив вежливый поклон Цзяну, он обменялся с профессором двумя или тремя фразами. Затем глаза его скользнули по лицам сидевших за столом, чуть задержавшись на Маргарет. Во взгляде китайца, как ей показалось, горело презрение. В душе Маргарет что-то оборвалось, она опустила голову. Замешательство длилось не более секунды, но когда она вновь подняла голову, Ли Яня в зале уже не было. Соседи по столу возбужденно шептались. Из-за спины возник Боб Уэйд, придвинул стул, сел.

— Ваш дебют мог бы получиться и более гладким, — заметил он сквозь зубы.

— Я его сюда не приглашала! — с возмущением бросила Маргарет.

— Но зачем нужно было ввязываться в перепалку?

— Я бы и не стала, если бы вашим друзьям хватило смелости указать Маккорду на дверь.

— Поймите, это невозможно! — не сдержавшись, почти выкрикнул Уэйд, но тут же перешел на шепот: — У него здесь огромные связи. Затею Маккорда с рисом поддерживает Пан Сяошэн, бывший министр сельского хозяйства и член политбюро, почти национальный герой. Это Пан убедил руководство страны подписать сделку с «Гроган индастриз», он же и пожинает плоды. Считается, что у него лучшие шансы стать новым лидером КНР. — Уэйд перевел дыхание. — С такими людьми не спорят, Маргарет.


Когда Ли и его друг вывели почти бесчувственного Маккорда на улицу, уже стемнело. Сонный рикша у автостоянки раскрыл глаза, чтобы оценить ситуацию, и, разочарованный, опять погрузился в полудрему. По тротуарам змеилась суетливая толпа, в море неоновых огней ползли, как ленивые рыбы, автомобили. Ли взмахнул рукой, пытаясь остановить такси, но машина, в которой уже сидел пассажир, проехала мимо. Повернувшись к приятелю, Ли с тревогой заметил:

— Он будет вне себя, когда выяснится, что Лотос его вовсе не ждет.

Юнли повел плечом.

— Я позвоню. Она позаботится о Маккорде.

— Ты хочешь просить ее… — В голосе детектива звучало явное недоверие.

— А почему нет? Американец пьян, вряд ли он на что-то способен. Кроме того, Лотос уже имела с ним дело.

Ли покачал головой. Он никогда не мог понять, что связывало его друга и эту женщину. У бровки затормозило свободное такси, однако в то же мгновение прямо перед ним на тротуар въехал черный «вольво» с затемненными стеклами. Таксист гневно засигналил, но, не решившись вступать в объяснения с водителем солидной машины, подал назад и укатил. Выбравшийся из-за руля «вольво» крепкий человек в униформе сделал два шага и осторожно подхватил американца под локоть.

— Оставьте Маккорда мне. Я довезу его.

— До гостиницы? — уточнил озадаченный появлением черного лимузина Юнли.

— Нет. У доктора назначена встреча в другом месте. — Водитель без излишних церемоний запихал Маккорда на заднее сиденье.

— Но-но! Меня дожидается очаровательная Лотос! — запротестовал было эксперт по генетике, осознав сквозь пары алкоголя, что планы его внезапно рушатся.

Дверца захлопнулась, водитель резко взял с места, и «вольво» растворился в потоке машин.

— На таких ездят только члены правительства, — задумчиво произнес Юнли. — К кому его, интересно, повезли?

Об этом, подумал детектив, лучше не спрашивать.

Глава 2

Вторник, утро

Наньсяоцзе в пекинском районе Чаоянмэнь была забита транспортом. Протянувшаяся с севера на юг, узкая улочка рассекала городские кварталы, что лежали к востоку от центра. Размеренно крутя педали, Ли Янь двигался в потоке велосипедистов в сторону столичного округа Дунчэн, куда руководство муниципальной полиции перевело штаб-квартиру первого отдела. Оживленный перекресток с улицей Дунчжимэнь утопал в густой зелени, которая в это жаркое утро дарила прохожим мгновения желанной прохлады. Последнюю сотню метров пути Ли проделал с черепашьей скоростью, расслабленно вдыхая напоенный цветочным ароматом воздух. На углу Дунчжимэнь он остановился, размял затекшие руки.

— Поел уже? — традиционной фразой приветствовала детектива Мэй Юань.

— Да, поел.

Услышав традиционный ответ, женщина начала готовить ему завтрак. Вопрос, которым пекинцы обменивались при встрече, не имел, по сути, никакого отношения к приему пищи и являлся ритуалом, данью вежливости.

Ли поставил велосипед к дереву, прислонился спиной к каменной стене и стал наблюдать за ловкими манипуляциями Мэй Юань. Удивительно красивые миндалевидные глаза пожилой китаянки светились умом и проницательностью, то и дело вспыхивали искорками смеха. Ее черные, цвета воронова крыла волосы с серебристым налетом на висках были стянуты в тугой узел и прикрыты легким шелковым шарфиком. Когда Мэй Юань улыбалась, морщинки на круглом лице превращались в глубокие борозды. Сейчас все внимание женщины было сосредоточено на жаровне, что стояла под тентом в тележке громоздкого трехколесного велосипеда. Пламя газовой горелки с трех сторон защищали невысокие стеклянные экраны в бамбуковых рамках. Мэй Юань брызнула на раскаленный металлический круг несколько капель растительного масла, опрокинула небольшой черпачок жидкого теста, которое мгновенно схватилось, затем разбила яйцо и ложкой равномерно распределила содержимое по поверхности блина. Почти готовый цзяньбин она приправила соевым соусом и мелко нарезанным репчатым луком, а в центр положила столовую ложку взбитого яичного белка. Через минуту вчетверо сложенный блин был завернут в коричневую бумагу и вручен Ли Яню — в обмен на два юаня. Чуть откинув голову, Мэй Юань с удовлетворением наблюдала за тем, как детектив принялся поглощать свой завтрак.

— Вкуснота, — проговорил Ли с набитым ртом, вытирая указательным и большим пальцами уголки губ. — Если б я не жил в квартире дяди, то взял бы тебя в жены.

Мэй Юань тихонько рассмеялась.

— По возрасту я могла бы быть твоей матерью.

— Но мать никогда не готовила мне такой вкуснятины.

Это было правдой. Дома Ли ни разу в жизни не ел цзяньбин — мать просто не пекла их. Мэй Юань тоже могла бы реализовать себя на ином уровне — она запросто могла бы читать лекции в университете или стать важным государственным чиновником. Ли скользнул взглядом по обложке книги, которая лежала у жаровни: Декарт, «Метафизические размышления». Не повернув головы, он скосил глаза на руки женщины — маленькие и пухлые, они были покрыты десятками крошечных точек от ожогов кипящим маслом. Грудь детектива защемило от жалости. Сверстники Мэй Юань были вынуждены до конца дней нести на себе проклятие двенадцати лет «культурной революции». Но если Мэй и мучили воспоминания, в зрачках ее никогда не гасли озорные смешинки.

Интерес Ли Яня к книге не ускользнул он внимания женщины.

— Могу дать почитать — когда сама закончу. Это был удивительный человек. — Мэй Юань мягко улыбнулась. — «Я мыслю, следовательно, я существую».

Томик явно стоил немалых денег, и, чтобы скопить их, ей наверняка потребовалось время. Готовность поделиться своим сокровищем была знаком настоящего доверия.

— Спасибо, — сказал Ли. — Буду рад. Обещаю не загибать страницы. — Он вновь поднес ко рту цзяньбин. — Ну так что, ты нашла ответ?

Мэй хмыкнула.

— Третьим человеком в очереди должна быть его жена. Ты подводил меня к мысли, что это окажется мужчина.

— Нет-нет, ни к чему такому я не подводил. Ты предположила, что это мужчина. Стоило отказаться от всяких предположений, и ты сама поняла, кто это.

Она с укоризной качнула головой:

— Не очень блестящий ход, но сойдет.

— А что припасла мне ты? — Ли доел блин, скомкал бумагу, бросил в урну.

— Двух человек, и никакого подвоха. — Мэй Юань хитро сощурилась. — Один хранит у себя все книги мира; знание — это сила, и такое собрание делает его всемогущим. Второй никогда не расстается с парой палок, но они дают ему еще большую власть. Почему?

Ли Янь задумался, однако в голову ничего не приходило.

— Тебе придется подождать до завтра.

— Разумеется.

Из кожаного чехольчика на ремне он вытащил часы на тонкой серебряной цепочке.

— Мне пора. Цзайцзянь! — До встречи.

Детектив оседлал велосипед. Мэй Юань с материнской тревогой смотрела, как фигура в белой рубашке с короткими рукавами лавирует в потоке машин на Дунчжимэнь. Где-то далеко-далеко, думала она, вот так же катит и мой сын. Тридцать лет назад Мэй по воле хунвейбинов очутилась в трудовом лагере, а ее ребенок пропал. Сейчас ему должно было быть столько же, сколько и Ли. В душе матери жила робкая надежда: может, мальчику досталась более счастливая доля, чем ей?

Ли Янь медленно преодолевал затяжной подъем на Бэйсиньцяо Саньтяо, где в сени тополей стоял четырехэтажный кирпичный куб штаб-квартиры первого отдела. Минуя распахнутую дверь парикмахерского салона, откуда доносились удушливые ароматы и звяканье ножниц, он продолжал размышлять о последней загадке Мэй Юань. Пара палок. Может, это палочки для еды? Вряд ли, ведь не они дают человеку власть. Две дубинки, которыми один мужчина может забить другого до смерти? Но разве мало одной? Поиски ответа вытесняли из души чувство неуверенности: как-никак сегодня был первый день его работы в качестве заместителя начальника отдела. Проехав через ворота, детектив оставил велосипед возле крытого красной черепицей гаража. Из двери здания вышел офицер полиции, спустился по ступеням, крепко пожал Ли руку.

— Для нас это тоже хорошая новость, Ли Янь. Поздравляю!

Ли улыбнулся:

— Должно быть, предки вспомнили обо мне. — Было бы глупостью держать себя слишком серьезно, подумал он.

Войдя, Ли свернул направо и поднялся по лестнице на четвертый этаж. Попадавшиеся на пути люди — секретарши, два полисмена, коллега-детектив — рассыпались в поздравлениях. Это было чересчур, он почувствовал раздражение. Когда Ли ступил в кабинет следователей, там было всего два человека: Цюй и Гао. В первом отделе оба работали дольше, чем он, и вдруг превратились в его подчиненных. Увидев вошедшего, Цюй подмигнул:

— Доброе утро, босс.

Слово прозвучало с ироничным нажимом, однако в нем чувствовалось уважение, а не зависть. Среди коллег Ли пользовался авторитетом.

— Пришел собрать вещи? — поинтересовался Гао. — Не терпится занять новое кресло?

Ли с удивлением осознал, что вот об этом-то он даже и не подумал. Ноги сами несли к старому рабочему столу. Испытывая почти грусть, он огляделся по сторонам: заваленные бумагами подоконники, ряды папок на стеллажах, серые стены с квадратиками памятных записок и фотоснимками мест преступлений.

— О вещах можешь не беспокоиться, — сказал Цюй. — Секретарша все уложит и принесет. Сейчас тебя ждет шеф.

Начальник первого отдела Чэнь Аньмин поднялся из-за большого стола, протянул руку:

— Рад за тебя, Ли Янь. Ты заслужил это.

— Благодарю, шеф. Я всем так и говорю.

Чэнь даже не улыбнулся. Опустившись в кресло, он с озабоченным видом начал копаться в бумагах. Уроженец провинции Хунань, шеф в свои шестьдесят сохранил юношескую стройность. Завзятый курильщик, он не расставался с сигаретой, волосы на правом виске за долгие годы чуть пожелтели от табачного дыма. Лицо Чэня всегда оставалось хмурым; поговаривали, что девушки из машинописного бюро в особой тетради отмечали те дни, когда губы шефа растягивала улыбка.

— Начинать придется с места в карьер, Ли. Три подозрительных смерти за ночь. Две очень похожи на убийства, в третьем случае жертва сама могла наложить на себя руки. Я имею в виду обуглившийся труп в парке Житань. Тело, собственно, еще полыхало, когда его обнаружили. Рядом валялась канистра из-под бензина. Как будто человек облился и зажег спичку. Черт знает что! Цянь И уже там. Убийства я поручил У и Чжао. Займись парком. Потом ознакомишься с протоколами по первым двум и скажешь, что ты обо всем этом думаешь.


На берегу пруда возбужденно перешептывались сотни любопытных пекинцев. Новость мгновенно распространилась по переулкам и близлежащим рынкам, слухи об ужасной смерти в парке сулили захватывающую драму в исполнении труппы бродячих актеров, представление, которое вносит приятное разнообразие в монотонные будни горожан. Напор толпы сдерживали около шести десятков полисменов. Несколько одетых в штатское детективов с безразличным видом толклись среди зевак, вслушиваясь в болтовню, собирая крупицы информации, которая могла бы оказаться полезной. Над водой растекались тревожные, хватающие задушу звуки скрипки; их пронзительная печаль напоминала плач по усопшему. Другая часть парка осталась почти пустой.

В полицейском джипе с включенной сиреной и проблесковым маячком Ли Янь не без труда пробирался через толпу. Люди неохотно уступали дорогу машине. Детектив чувствовал устремленные на него со всех сторон взоры, лицо его оставалось бесстрастным. Поставленная задача вернула Ли привычное самообладание. Здесь он находился на собственной территории и был готов проявить профессионализм. Наконец джип подъехал к крохотной поляне, которую по периметру охватывала красно-белая пластиковая лента. Ближе к деревьям стояли машина «скорой помощи» и фургончик криминалистической лаборатории. Подошедший к джипу офицер указал Ли на невысокий пригорок. Когда детектив сделал несколько шагов и приблизился к узенькой полоске из толченого мела, что окружала место вероятного преступления, в нос ударил тошнотворный запах горелой плоти. Ли знал: запах этот будет преследовать его на протяжении часов. Сдерживая неприятные позывы в желудке, он крепко стиснул зубы. На пригорке темнела бесформенная масса. В черной груде было что-то нечеловеческое, как если бы скульптор-абстракционист, в угоду творческой фантазии, вырезал из куска антрацита некий обобщенный символ homo sapiens, человека разумного. Однако ничего разумного у художника явно не получилось. Вокруг груды были раскиданы полуистлевшие клочья одежды. Листья деревьев по краю поляны казались скрученными — от жара? В голубоватом свете софитов суетились эксперты с фотокамерами. Два криминалиста в белых резиновых перчатках пригоршнями пересыпали пыльную землю, надеясь обнаружить хоть что-нибудь, что дало бы ключ к объяснению событий, развернувшихся здесь чуть более часа назад. На противоположной стороне поляны коллега Ли Яня детектив Цянь И негромко беседовал с судебным медиком из Центра технического обеспечения доктором Ван Сином. Заметив Ли, Цянь И резко оборвал разговор и, аккуратно следуя вдоль пластиковой ленты, двинулся ему навстречу.

— Поздравляю с повышением, босс. — Он пожал Ли Яню руку.

Ли ограничился сдержанным кивком.

— Есть какие-нибудь результаты?

Цянь пожал плечами.

— На данный момент доктор может лишь констатировать, что это был мужчина. Если у погибшего и имелось удостоверение личности, то огонь его уничтожил.

— Причина смерти?

— В принципе она очевидна, но до вскрытия утверждать что-либо с определенностью невозможно. По словам Вана, вскрыть труп, который находится в таком состоянии, — дело довольно специфическое. Думаю, этим займутся в лаборатории университета. Идентификация будет проблематичной. Пока удалось найти лишь металлический корпус зажигалки, скорее всего «Зиппо», оплавившийся перстень с печаткой и пряжку ремня. Ничего примечательного.

— А канистра?

— Самая обычная. Сейчас на ней ищут отпечатки. Следы борьбы отсутствуют, но кто знает? Земля под трупом спеклась, а дождей не было больше недели. Да, вот еще… Цянь вытащил из кармана пакетик из прозрачного целлофана, поднял его на уровень глаз. — Похоже, перед тем как облить себя бензином, он выкурил последнюю сигарету.

Ли взял у коллеги пакетик, всмотрелся. Окурок был затушен до фильтра, и на полоске бумаги отчетливо читалось название: «Мальборо».

— Как же это он уцелел?

— Эксперты обнаружили его метрах в шести, вон там. — Цянь указал на западную оконечность поляны.

Ли задумался.

— Кто-нибудь видел, как жертва здесь появилась?

Сложив губы трубочкой, Цянь шумно выдохнул.

— Пока неизвестно. Мы пытаемся установить имена тех, кто с шести утра находился в парке. Многие наверняка окажутся ежедневными посетителями. Кто-то вполне мог видеть человека с канистрой, но описания внешности мужчины мы им все равно не предложим. Я уже поговорил с продавщицей входных билетов — она ничего не помнит. До тех пор пока мы не установим личность или не получим фотографию… — Цянь махнул рукой.

— А что за люди наткнулись на труп?

— Какая-то нянька, деревенщина из Шаньси, и две девочки, совсем маленькие. Они сейчас в карете «скорой помощи». Нянька чувствует себя хуже девчонок, как бы не рехнулась. Я попросил фельдшера дать ей успокоительного.

Заглянув в пикап с красным крестом на борту, Ли был поражен, увидев сестер-близнецов. Очаровательные наивные мордашки, еще не научившиеся ценить радость собственного бытия. С началом осуществления государственной программы по контролю над рождаемостью новорожденные младенцы почти лишились шанса получить в компаньоны брата или сестру. Теперь грядущие поколения уже не познают счастья жить в большой семье, где, кроме родителей, есть многочисленные дяди и тети. Предсказать отдаленные последствия подобной политики для общества, которое веками дорожило крепостью семейных уз, не взялся бы, наверное, никто. И все же люди смирялись, альтернатива была страшнее: безудержный рост населения с неизбежностью вел к голоду и хаосу в экономике.

Девочки встретили незнакомого мужчину с болезненной невозмутимостью, — по-видимому, следствие психологической травмы. Нянька, в отличие от них, содрогалась в рыданиях, зубы ее выбивали мелкую дробь.

— Привет, малышки. — Забравшись в пикап, Ли опустился на краешек сиденья напротив сестер. — Видели, как тут танцуют люди? — Обе головки согласно кивнули. — И мужчин, что размахивали мечами? Я бы их точно испугался. — Послышалось тихое хихиканье. — Вы, наверное, каждый день приходите в парк?

— Нет, — тоненьким голоском пискнула одна.

— Очень редко, — тут же добавила другая. — И с мамочкой.

Стоя возле дверцы «скорой», Цянь удивлялся, насколько умело его босс общается с детьми: мягко, ласково. И крохи отвечали ему.

— Но сегодня вас привела няня? — Утвердительные кивки. — А вы не заметили никого на дорожке? До того как выйти к поляне? — Головки энергично покрутились из стороны в сторону. — Может, кто-нибудь шел по берегу пруда? Опять нет? Вы мои умницы! Но, кажется, вам уже не захочется приходить сюда еще раз?

— Нет! — хором протянули обе.

— Тогда мой друг, — детектив указал пальцем на Цяня, — попросит доброго дядю-полисмена купить вам по мороженому и отвезти домой, к мамочке. Согласны?

Близняшки просияли.

— Да! Да! А можно клубничное?

— Любое, какое вы только захотите, маленькие.

Ли Янь осторожно взъерошил черные волосенки девочек, помог им выбраться из пикапа и повернулся к няньке.

— Ничего, ничего… Успокойтесь.

Он подсел ближе к девушке, взял ее за руку. Ладонь оказалась твердой, привычной к нелегкому крестьянскому труду; у основания пальцев ощущались мозоли. На вид няньке было лет шестнадцать или семнадцать.

— Вам сейчас очень плохо, я понимаю. Такое увидишь не каждый день. — Эта скупая забота отозвалась в теле девушки новой волной дрожи. — Но мы нуждаемся в вашей помощи и, я знаю, вы сама хотите нам помочь. — Нянька судорожно кивнула. — Не спешите, попробуйте вспомнить, как вы здесь очутились.

— Дым… — Она прикрыла глаза, чуть запрокинула голову. — Мы увидели дым, и девочки побежали посмотреть, что там такое. Я кричала им, но они не послушались.

— Значит, вы гнались за ними по тропинке?

— Да.

— А огонь полыхал вовсю?

Из глаз няньки брызнули слезы.

— Он был еще живой. Ко мне тянулась рука, как будто он просил о помощи.


Профессора Вана детектив нашел на берегу пруда: сняв резиновые перчатки, судебный медик сидел на корточках у кромки воды и дымил сигаретой. Ли без слов опустился рядом, вытащил из протянутой ему пачки сигарету, закурил.

— Что вы обо всем этом думаете? — спросил он наконец, пустив длинную струю дыма. Вкус табака помог забыть, хотя бы на время, об отвратительном запахе.

— Думаю, что иногда просто ненавижу свою работу. — Профессор мрачно усмехнулся. — Похоже, мы имеем дело с каким-то на редкость извращенным способом самоубийства. Предварительный осмотр останков не выявил ни порезов, ни ран, которые могли быть нанесены до сожжения. Если вскрытие не докажет обратного, то я бы сказал, что он сам кремировал себя.

— Свидетельница утверждает, что, когда его обнаружили, он был еще жив. — В мозгу Ли вновь прозвучал срывающийся голос няньки.

— Это дает нам возможность более иди менее точно установить время смерти, — заметил Ван. — Привезем его к нам в центр, и там я смогу кое-что уточнить. Однако если вам требуется полная картина…

— Именно так.

— Тогда пусть трупом займется университетская лаборатория изучения вещественных доказательств. — Профессор поднялся. — Но в первую очередь необходимо как можно быстрее отвезти останки в морозильник, иначе исследовать будет нечего.

После того как тело засунули в черный пластиковый мешок и увезли, толпа на берегу пруда начала рассасываться: люди с неохотой возвращались к рутинным хлопотам. Однако Ли Янь не торопился покинуть парк. Он медленно обошел пруд и взобрался на рукотворную горку из камней, что высилась на западном берегу. Оттуда была хорошо видна изящная беседка, где пожилой мужчина, почти старик, продолжал водить смычком по струнам скрипки, а женщина, по-видимому, его супруга, низким голосом вторила заунывной мелодии. Слева от беседки меж деревьев вилась тропа, выводившая на поляну, где сестры-близняшки в страхе замерли перед жутким костром. Ли невольно поежился: запала в душу фраза наивной крестьянки из Шаньси. «Как будто он просил о помощи…» Странный способ выбрал этот человек, чтобы умереть. Детектив попытался представить: мужчина неторопливой походкой шагает через парк (если было время выкурить последнюю сигарету, значит, он никуда не спешил) мимо беспечных танцоров, мимо поклонников тайцзи и сидящих на скамейках старушек — с канистрой бензина в руке и твердым намерением в сердце. Вот он закуривает сигарету, стоит, вдыхая и выдыхая дым, а потом аккуратно тушит окурок. Затем…

Ли вытащил из кармана пачку, щелкнул зажигалкой. Глядя на отражавшиеся в зеркале воды ивы, подумал: почему же никто в парке не обратил внимания на мужчину с канистрой? Неужели люди были настолько поглощены своими ежеутренними процедурами, что для них самоубийца превратился в невидимку?


В одной из лабораторий Центра технического обеспечения, многоэтажного здания на углу переулка Паоцзюй, профессор Ван готовился провести еще один, более детальный, осмотр трупа. Застывшее в нелепой позе обуглившееся тело лежало на широком столе из нержавеющей стали. Предсмертное сокращение мышц воздело руки мужчины над головой, кулаки были крепко сжаты — как у охваченного яростью к противнику боксера.

Стоя чуть в стороне, Ли следил за каждым движением профессора. Ван Син на цыпочках расхаживал вокруг стола, на кафельном полу кроссовки его внятно поскрипывали. От царившего в кабинете запаха перехватывало дыхание. Надев маску, Ван тут и там осторожно касался трупа, снимал металлической линейкой какие-то измерения, заносил их в блокнот. Затем эксперте некоторым усилием развел стиснутые челюсти, отчего из обуглившихся губ вывалился почерневший язык. Завершив осмотр, профессор кивнул ассистенту. Тот переместил тело на носилки с колесиками и вывез его в коридор. Лаборатория изучения вещественных доказательств находилась в противоположном конце города.

Вслед за Ваном детектив прошел в соседнюю комнату. Оба закурили, профессор опустился в кресло, вытолкнул изо рта густой клуб дыма.

— Письменный отчет получите не раньше чем завтра. Самые общие моменты таковы: это мужчина примерно пятидесяти лет. Никаких ярко выраженных внешних признаков осмотр не выявил, разве только зубы. Судя по коронкам, над ними трудился опытный стоматолог.

Ли нахмурился. Стоматология в Китае пребывала в зачаточном состоянии, и услуги хорошего дантиста обходились очень недешево. Как бы угадав его мысли, Ван добавил:

— Жертва явно не из обычных работяг. Денег ему хватало. Я бы назвал его человеком состоятельным; почти наверняка член партии. Если у вас появятся хоть какие-то соображения относительно его личности, их можно будет подтвердить, сверившись с зубной картой.

* * *
Хотя было всего десять утра, город задыхался от зноя. Раскаленный ветер нес по улицам тончайшую лессовую пыль, которая плотной коркой покрывала листья деревьев, автомобили, оконные стекла и, разумеется, людей. Она раздражала глаза, скапливалась в уголках рта и в легких, рвала грудь кашлем, отчего пекинцы на каждом шагу сплевывали серую мокроту.

Кабинет заместителя начальника первого отдела оказался не слишком большой комнаткой с застоявшимся спертым воздухом; открыть окно полностью Ли не сумел: рама не поддавалась. Его вещи лежали на письменном столе в двух картонных коробках. Комната казалась покинутой, голые стены ничего не говорили о бывшем обитателе. Единственным, что оставил после себя предшественник, были следы от погашенных сигарет по краю стола. Даже облик предшественника напрочь стерся в памяти детектива: так, какой-то невзрачный педант, державшийся с подчеркнутой отчужденностью, походивший на закрытый ящик комода. За годы совместной работы коллеги почти ничего не узнали о его личной жизни: жена, дочь, которая училась в университете Сунь Ятсена в Гуанчжоу, больное сердце. Последние месяцы в должности лицо бывшего зама было землистого цвета.

Ли Янь нашел на полке стеллажа пепельницу, закурил, смял пустую пачку и подошел к окну. Сквозь листву невдалеке виднелось здание Всекитайской федерации соотечественников за рубежом; иероглифы названия золотом поблескивали на светло-коричневом мраморе стены. Интересно, подумал Ли, какие чувства испытывал этот человек, глядя в окно? Какие надежды теснили его душу? Не мучили ли его разочарования бессмысленно прожитых лет, ощущение вины перед семьей, долгом перед которой он пренебрегал ради карьеры?

Невеселые размышления прервал резкий стук в дверь. На пороге возникла фигура У.

— Они ждут тебя, босс.

В душе Ли шевельнулся страх. «Чего они ждут от меня?» Амбиции хороши, если знаешь, что в состоянии реализовать их. Теперь, когда честолюбие удовлетворено, он был обязан доказать не только коллегам, но и самому себе: его назначение не ошибка руководства.

Проверив, лежит ли в кармане ручка, Ли достал из коробки чистый блокнот и вышел.

Вокруг длинного стола в зале для совещаний на верхнем этаже сидели десять офицеров, почти каждый с сигаретой. Лопасти вентилятора под потолком лениво разгоняли густой табачный дым. Между папками бумаг виднелось несколько переполненных пепельниц. Появление босса оперативники приветствовали сдержанными аплодисментами. Ли Янь поднял руки вверх, показывая, что уступает. Затем он отодвинул стул, сел, обвел взглядом обращенные к нему лица.

— Кто-нибудь поделится сигаретой?

На стол разом легли пять или шесть пачек. Ли улыбнулся:

— Подхалимы! — Он щелкнул зажигалкой. — Ладно. Я только что вернулся из парка Житань, но уже успел прочесть рапорта следователя Цяня и доктора Вана. По всей видимости, это чистое самоубийство, однако тело сильно обгорело и установить личность будет непросто. Потребуется время. Необходимо сравнить описания тех, кто объявлен пропавшими, с имеющейся у нас информацией. Как утверждает доктор Ван, мы имеем дело с мужчиной лет пятидесяти, который обращался к дорогому дантисту. Цянь возьмет на себя опрос всех известных стоматологов. Предстоит выяснить, кто этот человек и почему решил покончить с собой. Нам нужны свидетели, он не мог пройти в парк незамеченным. Есть хоть какие-нибудь зацепки, Цянь?

Тот качнул головой:

— Пока ничего. Мы составляем список людей, что были в парке, но надежды мало.

— Ваши соображения, коллеги? — Подчиненные хранили молчание. — Хорошо, тогда возвратимся к убийству в районе Хайдань. Что у нас там, У?

Не прекращая жевать мятную лепешку, У с достоинством развернул плечи. Это был жилистый, крепко сбитый сорокалетний пекинец с редеющими, зачесанными назад волосами и длинной, но жидкой порослью на верхней губе, которая, по его расчету, должна была прикрыть дырку от вырванного резца. Для уроженца Пекина У казался необычно смуглым; вне зависимости от погоды он прятал глаза за солнечными очками. Сейчас очки болтались на указательном пальце его левой руки, в правой дымилась сигарета. Сослуживцы привыкли видеть У одетым в выцветшие джинсы, короткую куртку и кроссовки. Его отличало редкое для полицейского неравнодушие к собственной внешности. Ли Янь подозревал, что У сознательно копирует повадки копов из американских боевиков: эдакая опытная ищейка, что скрывает свою сущность под личиной рубахи-парня.

— Там смерть от удара ножом, босс, ясно как день. Жертву звали Мао Мао. Он нам хорошо известен. Мелкий торговец наркотой, возраст — двадцать пять лет. Одно время сидел за хулиганство и кражи, в колонии. Но труд не перевоспитал его.

— Удар он получил в драке?

Следователь с сомнением поднял бровь.

— Нож угодил прямо в сердце, следов борьбы нет. Ни порезов, ни царапин. Судебный медик считает, что удар нанесли сзади, из-за спины. Жду результатов вскрытия. Похоже, это была разборка между двумя бандами. Мао лежал лицом в луже собственной крови на пустыре неподалеку от улицы Южная Куньминху. Утром, по дороге на смену, его обнаружил какой-то рабочий. Земля на пустыре твердая, как бетон, следов нет. Пока не знаю, как к этому подступиться. Эксперты сейчас заняты его ногтями, берут соскобы грязи, однако, честно говоря, у меня на это мало надежды. На данный момент мы имеем только окурок, который валялся рядом с телом, но и он может не иметь к убийству никакого отношения.

Последняя фраза заинтересовала Ли.

— Окурок? Один? Других не было?

— Я, во всяком случае, других не видел.

— Марка сигарет?

— Американские. Думаю, «Мальборо». А что?

— Странно, — подал голос детектив Чжао. — Окурок «Мальборо» мы нашли и возле трупа на Дианьмэнь.

Цянь И грудью налег на стол.

— Но и в парке Житань чуть в стороне от этой головешки лежал бычок «Мальборо». Разве нет, босс?

Ли медленно склонил голову к плечу. Примечательное совпадение, если, конечно, это совпадение. Главное сейчас — не делать поспешных выводов. Сидевшие вокруг стола негромко зашептались. Хлопнув ладонью по раскрытому блокноту, Ли Янь призвал их к порядку и предложил Чжао подробнее рассказать о случившемся на Дианьмэнь.

В первом отделе двадцатипятилетний Чжао считался всеобщим любимцем. Недостаток профессионального опыта он восполнял добросовестностью и вниманием к деталям. Во время подобных совещаний Чжао держался незаметно и тихо, стесняясь высказывать свою точку зрения; чувствовалось, что парень предпочитает общение один на один. При первых же звуках собственного голоса щеки его окрасил почти девичий румянец.

— В кармане убитого мы нашли удостоверение личности, он оказался строительным рабочим из Шанхая. Скорее всего приехал по контракту, но, может быть, только собирался искать нанимателя. Где проживал, неизвестно, о его друзьях или знакомых мы тоже ничего не знаем. Я уже отправил шанхайским коллегам факс с просьбой выслать нам имеющуюся у них информацию.

— Как его убили?

— Бедняге сломали шею.

— А он не мог просто упасть? Скажем, несчастный случай?

— Исключается. Никаких следов травмы. Труп лежал в заброшенном сыхэюане, в переулке, жителей которого выселили около месяца назад. На земле — ни отпечатка. Думаю, убит он был где-то в другом месте, тело перевезли и бросили.

— Почему вы решили, что окурок как-то связан с преступлением?

— Он был свежий. Один-единственный, валялся в метре от трупа.

Ли Янь закурил новую сигарету, откинулся на спинку стула, рассеянно выдохнул дым под лопасти вентилятора.

— Ты полагаешь, между этими смертями есть связь?

Шеф испытующе посмотрел на своего заместителя. Однако Ли Янь не спешил делиться выводами. Стоя у окна, он жадно затягивался взятой из пачки начальника сигаретой. Когда Ли попросил ее, Чэнь Аньмин повел бровью и сухо заметил:

— В твоем нынешнем положении, Ли, пора курить собственные.

Сейчас в его обращенном на молодого офицера взгляде читался интерес профессионала. У этого парня отличный нюх, он еще ни разу не ошибся, но ощущается нетерпеливость, горячность, охладить которую может только время. Хотя, к чести Ли, пока ему удается сдерживать свой пыл. Видимо, дает о себе знать чувство ответственности. Что ж, тем лучше. Лишь бы оно не притупило его чутье.

— На данный момент, — взвешенно произнес Ли Янь, — у нас нет оснований полагать, что в парке Житань произошло убийство. Если мы установим, что время совершения двух других убийств предшествует смерти в парке, что именно погибший выкурил сигарету «Мальборо», то тогда — чисто гипотетически! — можно предположить: сначала он прикончил тех двоих, а затем наложил руки на себя. — Неуклюжесть собственного построения заставила Ли улыбнуться.

Стены кабинета, казалось, дрогнули от низкого рыкающего звука. Шеф хохотал — это был хриплый, похожий на кашель смех завзятого курильщика. В мозгу Ли Яня мелькнуло: жаль, что рядом нет девочек из машинописного бюро. Переведя дух, Чэнь Аньмин язвительно бросил:

— Самоубийство плюс еще два трупа: пять минут, и загадка раскрыта!

Но Ли его ехидная фраза ничуть не задела.

— Хотел бы я, чтобы все оказалось так просто. Но кое-что меня тут настораживает, шеф. Эти два трупа — в обоих случаях нет даже ниточки, если не считать окурков. Наш на редкость предусмотрительный убийца и там, и там оставляет после себя столь явный знак. Для чего?

— Может, он — или они — расслабился? Может, с окурками нам, так сказать, повезло?

— Хмм… — Предположение шефа Ли не убедило. — Вряд ли. Если там и существует какая-то связь, то она… очень странная. — Детектив выставил руку в распахнутое окно, уронил столбик пепла. — Прежде всего необходимо установить личность погибшего в парке, но это, боюсь, займет достаточно долгое время. Наш патологоанатом не торопится приступить к вскрытию. Термические ожоги, видите ли, не его профиль. Лично я думаю, он слишком брезглив.

— Тогда кто вместо него выступит потрошителем?

— Труп отвезли в лабораторию изучения вещественных доказательств при университете.

С минуту помедлив, Чэнь Аньмин начал копаться в лежавшей перед ним стопке бумаг. Откуда-то из ее середины появился листок со штампом бюро виз и регистрации — одного из подразделений пекинской службы общественной безопасности. Пробежав глазами короткий текст, шеф поднял взгляд на заместителя.

— Год назад я слушал в США курс по криминологии. Помимо прочего, в нем значилась и судебная медицина. Так вот, тогдашний лектор сейчас в нашем университете.

Ли Янь пожал плечами:

— И что из этого следует?

— Ее специальность — термические ожоги.

* * *
Ночной кошмар настиг Маргарет достаточно рано: около двух часов после полуночи к ней пришло мучительное ощущение похмелья. Возвратившись с банкета, Маргарет мгновенно провалилась в тяжелый сон, который оказался слишком коротким. Проснулась она от ужасной головной боли, свинцовой, как воды озера Мичиган глубокой осенью. В это время жители Чикаго только приступали к ленчу. С трудом проглотив две таблетки аспирина, Маргарет вновь попыталась заснуть. Не менее двух часов ее замутненное сознание преследовал образ Майкла — такого, каким она запомнила мужа в их последнюю встречу.

Осознав полную безуспешность борьбы с воспоминаниями, Маргарет встала, оделась и включила телевизор. На экране бешено мелькали руки и ноги мускулистых парней: из Гонконга транслировали чемпионат Азии по кунг-фу. Спустя час ей захотелось выбросить проклятый ящик в окно. Черт побери, подумала она, как можно чувствовать такую усталость и не суметь заснуть? Ровно в пять утра Маргарет вошла в кабину лифта и спустилась в вестибюль, где работал круглосуточный бар. Запив новую дозу аспирина чашкой крепкого кофе, она подумала, что в таком разбитом состоянии долго не протянет.

Между тем пора было садиться на арендованный в гостинице велосипед и ехать к месту работы, в университет общественной безопасности. Первые впечатления Маргарет от сутолоки пекинских улиц оказались ничем по сравнению с суровыми реалиями будничной жизни столицы. На дорогах царил хаос. Наивный расчет на то, что в утренние часы удастся избежать пробок, не оправдался. Казалось, миллионы обитателей Пекина разом покинули свои жилища. Очень скоро Маргарет поняла, что никто из участников движения не пользуется преимуществами: ни пешеходы, ни велосипедисты, ни легковые автомобили, ни автобусы. На каждом перекрестке шло отчаянное сражение за кусочек пространства, и побеждал в этой борьбе самый дерзкий. Только вперед, а там будет видно, успеешь ты прошмыгнуть перед капотом огромного грузовика или же он раздавит тебя. Поразительно, но принцип этот в общем-то действовал. В течение часа, который ей потребовался на дорогу, истекавшая потом Маргарет успела осознать главный закон столичных улиц: никакого закона здесь не существует. Будь готов к неожиданностям, и тогда они не застанут тебя врасплох. В пронзительном вое гудков (водители предупреждали соседей о своем присутствии или же о готовящемся маневре) участники движения умудрялись сохранять спокойствие и выдержку. Непонятно как, но произвол на дорогах не приводил к трагедиям. Маргарет начала понимать: за рулями автомобилей сидели бывшие велосипедисты, которые давно привыкли уважать седоков двухколесных машин и вовсе не намеревались вытолкнуть их с проезжей части. Подданные Небесной империи демонстрировали свое тысячелетиями отшлифованное качество: терпение.

Когда около семи утра Маргарет с рюкзачком за спиной въехала в ворота университета, над всей территорией гремели звуки военного марша: музыка лилась из укрепленных на фонарных столбах динамиков. Ступив в преподавательскую, Боб Уэйд увидел соотечественницу сидящей возле окна; тонкими пальцами Маргарет осторожно массировала виски.

— Похмельный синдром?

Маргарет бросила на вошедшего неприязненный взгляд, однако лицо Уэйда выражало вежливое безразличие.

— С чего так грохочут эти чертовы литавры?

— На вашем месте я бы воздержался от подобных эпитетов. Это их национальный гимн. Здесь его исполняют каждое утро.

— Тогда слава Богу, что я не согласилась поселиться в общежитии.

— Аспирин помогает? — сочувственно поинтересовался Боб.

Маргарет посмотрела на него в упор.

— Вчерашняя выпивка — всего лишь дань традиции. Должна же я была у вас прописаться. — Склонившись, она подняла с пола рюкзачок. — Вы, кажется, упоминали, что за два года так и не сумели ксерокопировать свои лекции. Надеюсь, это была шутка?

Уэйд пожал плечами:

— Ну… вроде того. Я просто хотел дать понять: здесь далеко не все делается так, как вам удобно и привычно. Лекции я, конечно, размножил. В конце концов.

— Рада за вас. — Маргарет вытащила из рюкзака книгу. — Мне тоже потребуется ксерокс — чтобы раздать слушателям хотя бы десяток экземпляров описания процедуры вскрытия. — Она положила томик на стол, и Боб прочитал название: «Свидетельства отвергнуты: правда о расследовании дела О. Дж. Симпсона». — Полагаю, в Китае слышали про Симпсона?

— Безусловно. Тут его дело изучено самым детальным образом. Случай с Симпсоном китайцы преподносят как пример неэффективности нашей системы правосудия. — Маргарет вновь смерила Уэйда недоверчивым взглядом. — И у них есть для этого определенные основания.

— Наша система здесь ни при чем. Симпсон оказался жертвой тупоголовых следователей. Это они готовили доказательную базу, им и отвечать. Лучше оставить без наказания десятерых матерых преступников, чем осудить безвинного человека. Ведь презумпцию невиновности еще не отменили, не так ли?

— Однако в Китае это понятие совсем недавно введено в юридическую практику. Боюсь, здесь к нему еще не привыкли.

— Что? — Последняя фраза Боба привела Маргарет в ужас.

— Похоже, вы так пока и не уяснили главного, Маргарет, — чуть снисходительно заметил Уэйд. — В плане истории и культуры наши общества до сих пор разделены глубочайшей пропастью. Ценности, которыми дорожат граждане США, для китайцев ничего не значат. И наоборот. Со времен Конфуция китайцы приучены подавлять свои устремления во имя интересов коллектива. Благо общества тут ставят куда выше блага отдельного индивидуума. «Если гвоздь торчит, его необходимо забить» — слышали? Эта идея господствовала более трех тысячелетий до победы Мао и только укреплялась после нее.

— А как же права личности?

— Согласно конституции, у обвиняемого их более чем достаточно. Проблема состоит в том, что в Китае эти права неразрывно связаны с ответственностью перед обществом. Есть право, но есть и священный долг. Китайцы не видят тут никакого противоречия.

Несмотря на антипатию, которую Маргарет испытывала к своему собеседнику, слова Уэйда возбудили в ней интерес.

— Пример, дайте мне пример.

— Что ж, — Боб повел рукой, — пожалуйста. Китайская конституция признает за обвиняемым право на самозащиту. Но она же требует, чтобы обвиняемый всячески способствовал следствию и судебным органам в установлении истины. Для американца право на самозащиту автоматически означает право не отвечать на вопросы следователей; китаец же, неся долг перед государством и обществом, обязан дать самые исчерпывающие показания, даже если его слова пойдут ему же во вред.

— Идиотизм какой-то!

— Думаете? — Уэйд уселся на край стола. — В Америке мы настолько одержимы защитой прав личности, что частенько забываем о правах общества. Китайцы по крайней мере пытаются обеспечить и то и другое. — Он вздохнул, покачал головой. — Беда здесь в ином. Китайская конституция гарантирует гражданину его права, однако на практике ими пренебрегают — если не выворачивают наизнанку. Но в стране достаточно много умных и порядочных людей, которые твердо намерены изменить существующую ситуацию. По правде говоря, она уже меняется.

После лекции Боба Уэйда Маргарет встретилась с господином Цао. Улыбчивый и вежливый, тот известил американку, что, хотя в университете и имеется тридцатипятимиллиметровый проектор для демонстрации слайдов, сейчас он находится в ремонте. Улыбнувшись в ответ, Маргарет заметила: в таком случае ей не удастся полностью раскрыть сущность своих лекций, поскольку все они построены исключительно на фактическом материале. Может быть, руководство университета сумеет взять проектор напрокат? Цао усомнился в подобной возможности, однако пообещан сделать все, что в его силах. Разумеется, он одобрил идею Маргарет привести слушателей в секционный зал, сообщив ей, что это было бы просто великолепно. Вот только, по его мнению, организовать такое занятие будет довольно трудно. Согласно учебному плану, сказал Цао, Маргарет должна читать три лекции в неделю. С обезоруживающей прямотой та пояснила, что, к сожалению, привезенные ею материалы рассчитаны всего лишь на двенадцать лекций. Тем не менее, если занятие в морге все же состоится, она могла бы без особого труда компенсировать шесть остающихся свободными часов. Ледяным тоном Цао обещал проконсультироваться с руководством.

Проводив ассистента профессора Цзяна до двери, Маргарет облегченно вздохнула, однако спокойствие оказалось непродолжительным. Прибытие Лили Пэн стало для нее продолжением ночного кошмара. В начале десятого квадратная дама распахнула дверь каморки преподавательской и строго осведомилась:

— Вы получить все, что вам требоваться?

— Если бы, — без раздумий ответила Маргарет. — У меня нет проектора, так что часть лекций без иллюстративного материала. Кроме того, я не смогла найти ксерокс…

— Вы хотеть делать копии? — Лили требовательно протянула ей руку. — Я буду это устраивать.

— О! — Такого Маргарет не ожидала. Неужели Лили намерена сотрудничать? — Конечно же, и большое спасибо. — На ладонь Лили легла книга с делом О. Дж. Симпсона. Констебль уже выходила в коридор, когда Маргарет торопливо бросила ей вслед: — Страницы со сто восьмой по сто одиннадцатую. Они необходимы через час. В десять у меня лекция.

— О'кей, — на ходу кивнула Лили и скрылась.

Без четверти десять Маргарет была вынуждена отправиться на поиски. Лили она обнаружила за пять минут до начала лекции: та неспешно вышагивала к административному корпусу. Маргарет бросилась вдогонку.

— Лили! Лили! Где ксерокопии? Меня уже ждут в аудитории!

— Терпение. Секретарша сейчас выполнять другую работу. — Лили едва повернула к ней голову.

— Ну и ну! Как же я без них? И без книги?

— После обеда. — Лили прибавила шагу.

Маргарет остолбенела, от бессильной ярости сжав кулаки.

— Хорошо, я сделаю их сама. Где стоит ксерокс?

— Это лишнее. Для это есть секретарша.

Лили проследовала в корпус, а Маргарет, пораженная, осталась под палящими лучами солнца. Ее терзало отчаяние. Электронный писк часиков на руке напомнил, что сейчас она должна находиться совсем в другом месте. Почти бегом Маргарет возвратилась к себе в кабинет, собрала разложенные на столе конспекты лекции и быстрым шагом направилась к приземистому зданию из красного кирпича, где были расположены учебные аудитории. Ей пришлось потратить минут пять, чтобы отыскать нужную. Едва переведя дыхание, Маргарет с трепетом ступила в небольшую комнату, где сидели пятнадцать слушателей: двенадцать парней и три девушки.

Широкая улыбка, которой запыхавшийся лектор пытался скрыть собственную растерянность, не вызвала на бесстрастных лицах студентов никакого отклика.

— Привет! — Маргарет с тревогой ощутила, что растерянность нарастает. — Меня зовут Маргарет Кэмпбелл, я эксперт по судебной медицине из округа Кук в Чикаго, штат Иллинойс. В течение шести последующих недель я собиралась ознакомить вас с двенадцатью уголовными делами — реальными убийствами, — которые были совершены в Америке. К несчастью, почти все мои материалы представлены на слайдах. Очень жаль, что в университете не нашлось соответствующего оборудования… — Заметив стоящий на столике у задней стены аудитории проектор, Маргарет смолкла, а слушатели невольно повернули головы к аппарату. — Ага, значит, все-таки удалось его отыскать! — В аудитории повисла неловкая пауза. — Если бы меня предупредили, я захватила бы с собой кое-какие снимки. — Губы Маргарет нервно дрогнули, складываясь в вынужденную улыбку. — Пожалуй, стоит сходить за ними. Вернусь через пять минут.

По дороге ее мозг пронзила досадная мысль: вот что китайцы называют потерей лица. И все-таки она не сдастся. Промахи неизбежны, и воспринимать их нужно с ироничным спокойствием. В коридоре Маргарет столкнулась с Уэйдом.

— Как дела? — поинтересовался тот. — Я слышал, мистер Цао раздобыл для вас проектор?

— Раздобыл, черт побери. Он мог бы сказать об этом! — Маргарет громко хлопнула дверью.


Позже, уже сидя в затемненной аудитории и отработанными движениями вставляя в картридж пластиковые рамки слайдов, Маргарет с тоской размышляла о том, какой дурой она должна была показаться Уэйду и вообще всем в университете. «Наверное, меня сочли здесь истеричкой, которую измучил климакс». Где-то в глубине сознания прозвучал трезвый голос: пройдет время, и ты будешь со смехом вспоминать обо всем этом. Но верилось в такое с трудом.

Когда демонстрация слайдов закончилась и жалюзи на окнах были подняты, Маргарет заметила, что все пятнадцать обращенных к ней лиц стали бледными. Попросив извинения, одна из девушек зажала рот рукой и выскочила в коридор. Маргарет грустно улыбнулась:

— Это были всего лишь фотоснимки. В реальной жизни вам придется иметь дело с куда более неприглядными картинами.

Ей хотелось спровоцировать слушателей на дискуссию, однако никто из присутствующих не решился не только задать вопрос, но даже просто высказать свое отношение к увиденному. Дождавшись звонка на перерыв, слушатели молча вышли. Маргарет с облегчением вздохнула. В этот момент раздался стук в дверь. Она повернула голову: на пороге стоял Боб.

— Ну как прошла первая лекция?

— Лучше не спрашивайте.

Уэйд ухмыльнулся:

— На вашем месте я не принимал бы это близко к сердцу. Чужака здесь всегда встречают прохладно.

— Что вы имеете в виду? — Маргарет непроизвольно выпрямилась.

— Сейчас объясню. Слушатели показались вам безучастными, не желающими отвечать на вопросы и боящимися задавать их. Так? — Она неохотно кивнула. — Видите ли, Маргарет, китайские студенты не привыкли к интерактивному методу обучения, принятому у нас дома. Здесь предпочитают просто слушать преподавателя.

«Такое мне знакомо», — с горечью подумала Маргарет.

Боб между тем продолжал, не подозревая о желании собеседницы заткнуть ему рот:

— Учитель для китайца — все равно что высокопоставленный чиновник. Большинство здешних студентов полагают, что на любой вопрос существует только один правильный ответ. Поэтому они просто вызубривают параграфы учебников. Они не способны обсуждать, спорить, высказывать собственную точку зрения. Но, я уверен, вы сумеете расшевелить их.

На лице Уэйда не было и следа сарказма, который Маргарет слышался в его голосе.

— Господь с ними, — заключил он. — Предлагаю вернуться на кафедру. Там вас ждет старый знакомый.

Поднявшись с одного из пластиковых стульев, что стояли на кафедре, начальник первого отдела пекинской полиции Чэнь Аньмин одарил Маргарет самой редкой из своих улыбок — по-отечески доброй и лучезарной.

— Доктор Кэмпбелл, я чрезвычайно рад нашей встрече. — Он энергично пожал американке руку.

Маргарет не без труда вспомнила, кто перед ней. В этом ей помогли желтоватые от никотина виски офицера полиции.

— Ну что вы, мистер Чэнь, это вы доставили мне радость.

— Боюсь, вы меня даже не запомнили.

Он был почти прав: за последние три года Маргарет видела слишком много лиц.

— Напротив, мистер Чэнь.

И тут ее обрывочные воспоминания прояснились. Дома, на стене рабочего кабинета Маргарет висел рисунок, подаренный китайцем в последний день его пребывания в США. Свиток из тонкой рисовой бумаги принадлежал ей одной и никак не был связан с Майклом. Глядя на фигуру старика, который, сидя на земле, с усмешкой подкидывал в воздух старую сандалию, Маргарет обретала умиротворение и покой.

— Вы подарили мне картину, изображение какого-то божества.

— Если быть точным, то не божества, а доброго духа.

— Я вечно забываю, как его зовут.

— Чжун Куй. Это наш легендарный герой.

Сколько долгих часов провела она в компании этого благословенного покровителя — и лишь сейчас узнала его имя.

— Никогда не думала, что ваш старец станет для меня настоящим защитником.

В памяти Маргарет промелькнула череда бессонных ночей, когда лукавая усмешка Чжун Куя была единственным, что не давало ей свалиться в пропасть безумия. И вот судьба вновь свела ее с щедрым дарителем, да еще в столь необычных обстоятельствах. Ощутив чувство вины — как она могла его забыть! — Маргарет покраснела.

— Я уверена, что и тогда выразила вам свою признательность, но сейчас хочу поблагодарить вас еще раз — уже полностью сознавая значимость подарка.

— Прошу извинить меня, доктор. — Чэнь выглядел несколько смущенным. — Знаю, вы пока только осваива