КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591456 томов
Объем библиотеки - 897 Гб.
Всего авторов - 235386
Пользователей - 108135

Последние комментарии

Впечатления

vovih1 про Кори: Падение Левиафана (Боевая фантастика)

Galina_cool, зачем заливать эти огрызки, на литрес есть полная версия. залейте ее

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Шарапов: На той стороне (Приключения)

Сюжет в принципе мог быть интересным, но не раскрывается. ГГ движется по течению, ведёт себя очень глупо, особенно в бою. Автор во время остроты ситуации и когда мгновение решает всё, начинает описывать как ГГ требует оплаты, а потом автор только и пишет, там не успеваю, тут не успеваю. В общем глупость ГГ и хаос ситуаций. Например ГГ выгнали силой из города и долго преследовали, чуть не убив и после этого он на полном серьёзе собирается

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Берг: Танкистка (Попаданцы)

похоже на Поселягина произведение, почитаем продолжение про 14 год, когда автор напишет. А так, фантази оно и есть фантази...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Михайлов: Трещина (Альтернативная история)

Я такие доклады не читаю.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Гиндикин: Рассказы о физиках и математиках (Физика)

Не ставьте галочку "Добавить в список OCR" если есть слой. Галочка означает "Требуется OCR".

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
lopotun про Гиндикин: Рассказы о физиках и математиках (Физика)

Благодаря советам и помощи Stribog73 заменил кривой OCR-слой в книге на правильный. За это ему огромное спасибо.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
kiyanyn про Ананишнов: Ходоки во времени. Освоение времени. Книга 1 (Научная Фантастика)

Научная фантастика, как написано в аннотации?

Скорее фэнтези с битвами на мечах во времени :) Научностью здесь и не пахнет...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Сны хрустальных китов [Татьяна Нартова] (fb2) читать онлайн

- Сны хрустальных китов [СИ] (а.с. Предания серебряной птицы -1) 1.38 Мб, 406с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Татьяна Нартова

Настройки текста:



Сны хрустальных китов

Интерлюдия первая: запахи

Облик его давно затерялся в моей памяти. Дольше всего помнились глаза: огромные серые, обрамлённые длинными ресницами. Две проруби, смотрящие внутрь, в самую сердцевину. Но время покрыло их льдом, занесло мелкой снежной пылью. И не осталось ничего от лица, которое я когда-то знал лучше, чем линии на собственных руках.

Голос, звавший меня по имени, ещё раньше превратился в завывание вьюги. Я не мог вычленить слов, не мог понять смысла, но продолжал бежать прочь от него в моих снах. А потом и он затих. Смешался со скрипом снастей, с криками грузчиков и надсадным звоном корабельного колокола.

Остались лишь запахи. Сладковатый душок пропитавшихся водой досок и солоноватый аромат океана. А ещё — привкус металла, острый, как лезвие княжеского меча. Он пригвоздил меня к палубе, заставил опустить взгляд. Сколько раз я обещал себе этого не делать. Сколько раз злился, но снова не совладал с собой. И когда тяжесть стали легла на плечо, почувствовал, как оно леденеет, несмотря на две тёплые рубахи и кожаную куртку.

Я рвался в бой. Пролетай в тот час над нами тварь, я бы убил её голыми руками. Но она прилетела гораздо позже и заполнила мир иными запахами: гари и крови, боли и смерти.

Он позволил мне встать. Мне всегда лишь позволяли. Так псу дают доесть украденный со стола кусок, устав от его проделок.

Милость твоя, князь, костью мне в горле встала. Уж и не проглотить, только скулить остаётся да царапать когтями землю. Колется она, гонит подальше от надёжного берега, крепче ветра раздувая паруса кораблей. И пахнет дорогой парчой да розовым маслом.

Но сколько масла не лей, как не украшай себя золотом, не скрыть уже твоего страха, князь. Не скрыть, исходящего от тебя гнилостного духа. Как и лёгкое дрожание меча в ослабевающей с каждой минутой руке, отзывающееся во мне неподдельной радостью.

Я не желал князю смерти. Я любил его. Искренне и глубоко, как только брат может любить брата. И ненавидел ровно также. Немощь его стала моей силой, придала мне уверенности. Словно мальчишка закричал я в серую хмарь утра:

— Я вернусь и притащу тебе голову чудища! — и десятки глоток подхватили мой крик, пока князь смотрел на меня укоризненно.

Чего же ты ждал от меня?

Спросить бы, да нет уж на свете не тех сильных рук, что сажали меня в седло. Нет и рта, что отдавал приказы своим верным воинам. И корона, вожделенная мною, давно перестала сиять на хмуром челе. И не найти больше ни одного ответа, сколько вопросов не задавай.

Остались только запахи: моря и снега. Тоски и тлена.

I

Исследовательское судно «Элоиза» третий год бороздило просторы Небесного мира. Запас припасов стремительно таял, равно как и энтузиазм участников экспедиции. Матросы шептались между собой: мол, у капитана совсем с головой не в порядке. Загнать их в этот сектор космоса мог только настоящий псих. И пусть официально главным на корабле считался вовсе не Фредрик Лайтенд, а профессор физики невидимых излучений Валиус Юсфен, но именно капитан рулил «Элоизой» как в прямом, так и в переносном смысле. Сухенький старичок сначала вяло возражал ему, пытался спорить, но уже через неделю оставил это гиблое занятие. Проще гору сдвинуть.

Ночные дежурные уже вовсю зевали, мечтая о тёплых койках в каютах, дневные — ещё смотрели красочные сны, когда командир цеппелина проснулся. Жёсткий краешек книги впился ему в бок, но разбудило Фредрика вовсе не это. К неудобствам он давно привык, не обращая на них никакого внимания. А вот игнорировать собственные сны ему до сих пор не удавалось. Не сны… кошмары. Он не помнил, когда в последний раз видел что-то хоть сколько-нибудь приятное. И снилось ли таковое ему вообще.

Начало своей жизни, той жизни, что навсегда была утеряна капитаном, он помнил смутно. Все события этого короткого периода превратились для Лайтнеда в бесконечное восхождение по заснеженным горам. Он понимал, что, как и сейчас, тогда на Элпис также сменялись времена года, но в его памяти не осталось места ни лету, ни весне. В ней поздняя осень перетекала в зиму, а на смену зиме вновь приходили листопады и холода.

Одним движением поднявшись с кровати, Фредрик отправился к умывальнику. Холодная вода быстро освежила его, но до конца стереть гадкое ощущение прилипшей к лицу паутины не смогло. А всё эта духота. Он больше не мог выносить недостаток свежего воздуха, а более этого — чуть слышный запашок нестиранных носков. От него невозможно было избавиться. Система воздушной фильтрации корабля не справлялась, и капитана неотвязно преследовало желание высунуть голову из иллюминатора.

От этого глупого поступка его удерживало только то обстоятельство, что иллюминаторы попросту не открывались. Да и разбей Фредрик толстенное стекло, ему бы не удалось осуществить свой план. При малейшем намёке на разгерметизацию срабатывали защитные щиты. Насколько быстро это происходило, Лайтнед смог убедиться пару месяцев назад.

Из зеркала, висящего над умывальником, на него взирало усталое лицо со следами от подушки на левой щеке. Длинные пряди невыразительного блекло-русого цвета занавесили правую. Глаза такого же непримечательного цвета пасмурного неба, прямой нос да подбородок с ямочкой. Ни красавец, ни урод. Обыкновенный мужчина сорока с небольшим лет. Так и не вытертая вода стекала в чашу умывальника, пока он вглядывался в своё отражение. Собственный облик приводил Фредрика в замешательство, заставляя вот так каждое утро торчать у зеркала по несколько долгих минут. Лайтнед будто пытался вспомнить, как выглядел раньше, потом неизменно тряс головой и отходил подальше от умывальника.

— Уходи, — прошептал капитан незнакомцу в зеркале. — Уходи. Ты — не я, и мне никогда не стать тобой.

Потом прикрыл глаза, почти прижав голову к зеркальной поверхности и резко выдохнув, повернулся. Будь его воля, он бы запретил все зеркала. Но её едва хватало лишь на то, чтобы удерживать относительный порядок на цеппелине. Да и то, чем дальше «Элоиза» удалялась от родной планеты, тем сложнее это давалось Фредрику. То тут, то там возникали склоки; то там, то тут что-то шло не по плану. И всё чаще капитан слышал разговоры о том, что они ничего уже не найдут, и если Лайтнед ещё сохранил остатки разума, он обязан отдать приказ о возвращении домой.

Накинув поверх просторной рубашки мундир — синий и густо расшитый золотыми нитями, Фредрик присел за стол. На столешнице в несколько слоёв лежали разнообразные карты. Самая большая из них свешивалась почти до пола. Незнакомому с воздухоплаванием человеку от этих разрисованных кусков пергамента толку было немного. Но там, где обыватель видел одни цветные пятна да цифры, Лайтнед представлял себе настоящие туманности и звёздные системы. Эта экспедиция была уже четвертой на счету Фредрика и самой продолжительной из них. Одиннадцать лет он скитался по Небесному миру, и не осталось ни одного уголка, куда бы ни залетал его цеппелин. Конечно, в пределах, который позволяли исследовательские корабли третьего поколения. Пока Лайтнед и его команда ловили далёкие сигналы, на Элпис уже смастерили судно получше, в этом капитан не сомневался. Но своё нынешнее обиталище он бы не променял и на самое мощное транспортное средство.

Если люди перестали волновать Фредрика относительно недавно, то ценность некоторых вещей он понял уже давно. Как и познал преданность к ним. Первый раз увидев корабль, ещё стоящий на специальных стропилах на верфи, Лайтнед почувствовал нечто, что можно было сравнить с любовью с первого взгляда. Узнавание, единение. Словно эта громадина, как и он сам, лишь притворялась чем-то другим, на самом деле являясь лёгким и быстрым бригом. И, правда, под тоннами металла и древесины скрывалась душа настоящей покорительницы космоса.

Хотя на земле, скованная множеством креплений и опутанная лигами проводов, «Элоиза» больше напоминала мифического зверя гиппопотама, застрявшего в рыбацкой сети. Фредрику пришлось до предела задрать голову, чтобы увидеть верхние уровни технического отсека. Сигарообразный купол из прочной стали сверкал в свете Глаза Птицы, не давая, как следует, рассмотреть цеппелин. Под ним, как детские ступни, прилепленные к ногам взрослого, лепились жилые отсеки. Их условно называли гондолой, хотя Лайтнеду многоярусная конструкция больше напоминала осиное гнездо. Сходство усиливали ползающие по поверхности корабля рабочие. Они что-то завинчивали, заколачивали и приваривали, так что шум стоял невообразимый. И сквозь все эти звуки до Лайтнеда долетали вскрики главного инженера верфи:

— Осталось совсем немного. По сути, это уже наведение марафета. К тридцатому числу всё будет готово, не сомневайтесь.

Фредрик и не сомневался. Он смотрел на судно, не отрывая глаз, пытаясь одним взглядом объять его целиком. Но это было невозможно: почти шестьсот локтей[1] в длину и сто в высоту, цеппелин был устрашающе велик и казался таким же неповоротливым. Через неделю они снова встретились: Лайтнед и корабль, уже окрашенный в ровный серый цвет и подготовленный к взлёту. Но мнение капитана ничуть не поменялось. Он по-прежнему видел на месте монстра прекрасную быстрокрылую чайку. Видел изящный нос и паруса, видел мачты и реи.

И не раздумывая, черкнул в специальном документе название — «Элоиза». Главный инженер покачал головой. Как-то не принято было называть исследовательское судно женским именем. Всё чаще их нарекали безликими сочетаниями, вроде «Дикий вепрь» или «Звёздный странник», а то и вовсе оставляли рабочую аббревиатуру с номером. Традиция придумывать капитанам названия для своих кораблей корнями уходила в древние времена, когда существовали только морские их разновидности. Но если раньше в это вкладывали особый смысл, веря, что правильное имя — залог удачного похода, то теперь осталась лишь пустая дань прошлому. Для всех, но не для Лайтнеда. Он искренне верил, что теперь неразрывно связан с цеппелином, что дав ему название, определил свою судьбу на ближайшие годы.

Что ж. Его чаяния пока оправдывались. «Элоиза» беспрекословно слушалась Фредрика. Выглядящая нелепо на земле, в безвоздушном пространстве она показала всю свою мощь и небывалую манёвренность. И хотя воздушный фильтр уже плохо справлялся с нагрузкой, а системный анализатор периодически оповещал об ошибках то одного устройства, то другого, в общем и целом, держалась молодцом. За два года Лайтнед ещё крепче полюбил цеппелин, переживая любые неполадки, как собственную болезнь. А потому запашок не стиранных носков скорее не раздражал мужчину, а заставлял его грустить. Запас прочности таких вот исследовательских судов относительно небольшой: всего десять-пятнадцать лет. Это при условии, что через каждые год-два их пригоняют на завод и проводят полный ремонт всех систем. Команде же «Элоизы» приходилось справляться со всеми поломками своими силами, а потому некоторые начали бояться, что просто не дотянут до порта приписки. В лучшем случае — застрянут на орбите какой-нибудь безлюдной планетки. В худшем — двигатели могли окончательно отказать, и тогда корабль навсегда завис бы посреди открытого космоса.

Капитан знал об опасениях остальных членов экипажа. Знал, что за спиной его называют ненормальным. Но отступить уже не мог. Вряд ли кто-то позволит ему возглавить пятую экспедицию. Да и не выдержал бы Лайтнед нового ожидания на Элпис. Пока они двигались, хоть куда-то, но двигались, оставалась надежда. Стоит оказаться на планете, как Фредрик снова почувствует себя прикованным к её поверхности, почувствует безысходность и отчаянье. Они-то и гнали мужчину всё дальше и дальше. А кошмары не давали хоть на день забыть о действительной цели этого путешествия.

Было всего четыре утра по корабельному времени. Дежурный не зажёг ещё дневные светильники, и каюту капитана освещала лишь одна одинокая лампа. В жёлтый круг света попала чернильница и небольшой секретер, в котором хранились личные документы Лайтнеда и его главное сокровище — серебряный компас. Совсем небольшой, меньше четверти ладони и такой старый, что металл потускнел, а узор на крышке и, вовсе, стал черным. Кое-где виднелись царапины и даже одна небольшая вмятина. То были немые свидетельства богатой на события истории компаса и его владельца.

Как всегда перед тем, как откинуть крышку, капитан несколько секунд пристально смотрел на эти отметины. Словно надеялся узреть письмена, вдруг проявившиеся на потускневшей поверхности. Но ни тайных посланий, ни каких-либо ответов не находилось. Всё то же искусно отчеканенное переплетение листвы да старинный герб посредине.

Мало нашлось бы специалистов, знающих, чей он или какому государству принадлежал. Род, владеющий гербом, давно угас, а столица той страны сменила название. Да и само изображение птицы с длинным хвостом и короной на голове наполовину стёрлось от бесконечных прикосновений и попыток хоть как-то отчистить компас. Когти и клюв её затупились. Часть самоцветных камешков, разбросанных по завиткам перьев, отскочила, оставив после себя рубцы.

Лайтнед задержал свой взгляд на них, нежно пробежал пальцами по тонкой кромке листвы, и, наконец, открыл компас. Тот час стрелка, до того покоящаяся, начала бешено вращаться по кругу. От севера к югу и обратно. Уже несколько месяцев капитан наблюдал подобное, и каждый раз, стоило стрелке на долю секунды замереть на месте, сердце Фредрика останавливалось вместе с ней. Но, как и день, и два дня назад, то была лишь задержка, лишь отсрочка его приговора. И снова указатель спешил пронестись по кругу, а сердце болезненно сжималось в груди.

— Скажи, милая, неужели мои поиски напрасны? — пробормотал мужчина, закрыв глаза. Перед ними плясали то ли пятна, то ли цветные вспышки раскалённого газа.

Успокоиться. Откинуться на спинку неудобного казённого стула. Налить из высокого графина воды и неспешно, глоток за глотком, выпить целый стакан до дна.

Когда-то он любил пировать. Любил безудержное веселье и мог не просыхать неделями. Но тогда ему было с кем веселиться, и было что праздновать. С той поры всё вино стало отдавать для Фредрика горечью, а вместо приятного шума в ушах слышаться утробный рёв страшного зверя. Только вода могла освежить его. Лучше всего чистая и холодная, а не стоящая уже целую неделю, так что стенки кувшина стали осклизлыми.

— Что за мерзость?! — выплёвывая первый же глоток обратно в стакан, ругнулся Лайтнед. Вот и новый признак грядущего бунта, говорящий о настроениях экипажа даже больше, чем сухие записи в судовом журнале или перешёптывания за капитанской спиной.

Вылив содержимое графина в умывальник и отставив дурно пахнущую посудину подальше, Фредрик снова взглянул на часы. Время, как и всё на «Элоизе» двигалось с поразительной медлительностью. Не прошло и пятнадцати минут после его пробуждения, а командир уже чувствовал себя подобно выпотрошенной рыбе: пустым и одновременно каким-то тяжёлым, словно кто-то испортил его внутренний гравитометр. Хотя, не исключено, что с гравитацией, и впрямь, происходило что-то не то. Сделав мысленную пометку расспросить об этом старшего техника, Лайтнед снова погрузился в состояние задумчивой рассеянности.

Где-то наверху, над ним, грохотали и слегка вибрировали двигатели, опорожняя огромные баки со сжиженным топливом. Автоматы регистрировали малейшие изменения проникающего излучения, насосы перекачивали кубометры воздуха, а система очистки прогоняла отработанную воду, делая ту вновь пригодной для потребления. Здесь же, внизу, было абсолютно тихо. Лайтнед уже привык к этой тишине, разбавляемой только редкими вскриками часовых. Привык он и к искусственному свету, и к вечной тьме снаружи. Но даже Фредрику порой становилось тоскливо от этого постоянства, и тогда он шёл на обзорную палубу и оставался там до тех пор, пока ум его не успокаивали своим сиянием звезды.

Натянув сапоги и застегнувшись на все пуговицы, капитан покинул каюту. До пробуждения остальных офицеров и матросов оставалось ещё полтора часа. Узкие прямые коридоры чередовались с небольшими залами. Лайтнед мог ходить по «Элоизе» с закрытыми глазами, но почему-то каждый раз искал указатели. По мере приближения к носовой части усилился запашок нестиранных носков. Фредрик поморщился, и вдруг сбился со своего размеренного шага.

Что-то изменилось. Но дело не в разгорающихся ночных светильниках. Какой-то звук заставил Лайтнеда остановиться. Хотя нет, даже не звук, а что-то сродни ему, некая волна, заставившая подняться на шее волоски и запустившая по капитанской спине строй мурашек. Шёпот. Или дыхание. Или и то, и другое сразу. Нечто, похожее на сквозняк. Вот только, откуда на космическом корабле взяться сквозняку? Фредрик почувствовал, как леденеют руки, как необъяснимый холод сковывает ступни. Но всё это продолжалось не больше пары секунд, а потом ощущение тонких морозных пальцев исчезло также неожиданно, как и появилось.

Лайтнед выхватил из кармана компас, но пальцы его не слушались, и не сразу удалось открыть крышку. Но нет… стрелка по-прежнему вращалась, не находя покоя и единственно верного направления.

— Что за глупости, — отругал себя мужчина. — Она бы не стала…

— Капитан? — из-за угла выскочил один из дежурных, заставив Фредрика поспешно запрятать свой оберег в карман. — Что вы здесь делаете?

— Гуляю, — сквозь зубы процедил начальник.

Он уже хотел двинуться дальше, но кое-что вспомнил, и, обернувшись к остолбеневшему парнишке, уточнил:

— Эй, а это не ты отвечаешь за офицерские каюты?

— Так точно, — отмер тот и тут же вытянулся в струнку. — Старший матрос Люнтер.

— Вот и отлично. Я как раз собирался с тобой побеседовать. Почему в моём графине какие-то помои вместо нормальной воды? Хочешь, чтобы твой капитан отравился?

— Так это… того… — тут же втянул голову в плечи дежурный. — Приказ старпома.

— Какой ещё приказ? — не понял Лайтнед.

— «Ограничить потребление питьевой воды и урезать довольствие свежими овощами с трёхсот грамм до ста пятидесяти в сутки», — залихватски процитировал парень. И осторожно добавил: — А вы разве не в курсе?

— Конечно, в курсе! — рявкнул Фредрик, заставив подчинённого отшатнуться, а сам подумал: «Это уже ни в какие ворота!»

О созерцании звёзд нечего было и думать. Лайтнед развернулся и поспешил в сторону рулевой рубки. Если эти засранцы не успели без него изменить остальной устав, то старпом обязан найтись именно там. Холод, охвативший командира «Элоизы» совсем недавно, был забыт. Теперь он весь был объят жаром негодования.

II

Стоило капитану распахнуть дверь на мостик, как все разговоры мгновенно стихли. Один из космоплавателей поспешно оставил подальше кружку, второй усиленно заработал челюстями, пытаясь побыстрее проглотить откушенный от бутерброда кусок. И только старший помощник Стиворт остался стоять в той же позе с заложенными за спину руками и даже бровью не повёл, когда Лайтнед произнёс:

— И как это понимать, а, Дерек?

— Что конкретно, капитан, сэр? — в голосе старпома не было ни тени насмешки, но долженствующего удивления в нём тоже не слышалось.

Капитану очень хотелось ответить: «А то сам не знаешь!» Но Стиворт способен был подтвердить всё с тем же равнодушием: «Не знаю, капитан, сэр». Это вполне в духе старпома. Казалось, для него нет ничего более упоительного на свете, чем часами перебрасываться, словно мячиком, туда-сюда, подобными фразочками. А потому Фредрик ограничился тихим ругательством и уже отчётливее прошипел:

— Оставьте нас, — в адрес растерянных военных. И едва те удалились, бросив свой недоеденный завтрак или поздний ужин, как с новой силой набросился на Стиворта. — Что ещё за чушь с урезанием довольствия?

— Приказ от тринадцатого числа сего месяца. — Наконец сменил позу старпом, впрочем, та не слишком отличалась от предыдущей.

Зато Лайтнед не удержался, позволив себе рухнуть в ближайшее кресло. Смотреть на подчинённого сверху вниз или снизу вверх — особой разницы он не видел. Грозно нависать над ним, как над нашкодившим лицеистом, было бесполезно. Невысокого Дерека, казалось, высекли из особо прочного неподатливого вида древесины. Движения его всегда были скупы, и не то, чтобы медлительны, но чересчур осторожны. Можно подумать, что старпом боялся не так повернуться, согнуть ногу или руку, и что-нибудь себе сломать. Лайтнеду порой чудилось, будто каждый шаг Стиворта сопровождает лёгкий скрип, похожий на скрип старых половиц. Только большие черные глаза старшего помощника обладали необыкновенной выразительностью, живя своей жизнью на его худом лице. Реакция на всё происходящее у Дерека была такой же деревянной, то есть до предела сдержанной. И опять же — именно сдержанной, а не заторможённой. В сложных ситуациях старпом мгновенно принимал решения, проявив себя за время полёта как отличный профессионал.

И всё же Дерека Стиворта не особенно любили на «Элоизе». К экспедиции его приписали в самый последний момент. Служивший всю жизнь в околоземных войсках, Стиворт вдруг попросился взять его на исследовательское судно дальнего следования. Никто не нал истинных причин, побудивших тридцатипятилетнего военного оставить успешную карьеру и рвануть прочь с Элпис. А, не зная истины, люди начинают строить самые невероятные догадки. Строить и за глаза называть «землеройкой». Ведь одно дело болтаться около границ стратосферы, а совсем другое — плыть по необъятному Небесному миру. За глаза называли, в глаза продолжали улыбаться и пулемётной очередью выплёвывать: «Так точно, старший помощник Стиворт! Есть, старший помощник Стиворт!» — на каждый его приказ. И капитан, как никто другой понимал: если бы отношение к Дереку хоть немного изменилось, мятеж на судне поднялся бы давным-давно. Но покуда команда могла терпеть выходки Лайтнеда, лишь бы не допустить верховодства «землеройки», полёт также продолжался без особых эксцессов. До сего дня.

— Чей приказ? — всё же повёлся на провокацию Фредрик.

— Мой, капитан, сэр. — Лайтнеду показалось, или уголки губ старпома слегка приподнялись? — Пока вы были заняты, кто-то должен был справляться с текущими проблемами. Я осмелился предположить, что это бремя должно лечь на плечи второго по званию, то есть мои.

— Так… — протяжно выдохнул Лайтнед. Игры кончились. Как говорили в родных краях капитана: «Хватит петуху пёрышки распускать, коли топором уж голову отсекли». — Значит, ты приказал урезать довольствие в два раза?

— Овощами, крупами, а также мясом, — подтвердил Дерек. — Дольше тянуть нельзя. Наши запасы провизии скуднеют на глазах. Они были рассчитаны ровно на сорок семь месяцев, а мы уже проторчали в космосе двадцать шесть из них.

В противовес большинству несущих службу на этом корабле, Фредрик питал к старшему помощнику если не симпатию, то уважение однозначно. Стиворт мог быть настоящей занозой в заднице, отгораживаясь ото всех, подобно благородной девице веером, сухим канцелярским языком и подчёркнутой вежливостью. Но, когда его бесконечные: «Капитан, сэр», — исчезали, игры, и впрямь, заканчивались. И тогда оставалось внимать ему и лучше всего, не спорить. Только вот Лайтнед не обладал повышенной сдержанностью. И коль желчь ударяла ему в голову, он уже не в состоянии был перекрыть её поток, не уколов напоследок:

— Мы не торчим. Мы ищем.

— Не знаю, что конкретно вы, Фредрик, ищите, но профессор Юсфен ясно выразился: в этом секторе «Элоиза» вряд ли отыщет желаемое. Нам нужно поворачивать обратно, капитан. У нас уже есть несколько образцов Эха. Наша миссия, по сути, выполнена.

— Наша миссия состояла в том, чтобы найти китов.

— Но главным образом — в создании записей. — Старший помощник не напирал, но и давал понять, что свою точку зрения он не поменяет.

— Ты говоришь так, словно не веришь в их существование, — в голосе капитана невольно проскользнул упрёк.

— Моё мнение или моя вера ничего не определяют, — веско уронил Стиворт.

— Значит, не веришь, — сделал Лайтнед вывод. — Тогда почему оправился с нами? Почему записался на «Элоизу»?

— Мои личные цели также совершенно не при чем. Но позвольте озвучить общее мнение.

— Не слишком ли ты много на себя берёшь? — пробурчал капитан, но его замечание осталось без ответа.

— Если мы отстрочим возвращение хотя бы на месяц, миссия окажется под угрозой в любом случае. Можно сократить питание ещё на четверть или треть. Можно отказаться от ежедневного душа, но это не решит главной проблемы. «Элоизе» нужна заправка. Ей нужен ремонт, а экипажу — отдых. Никто раньше не проводил в искусственном гравитационном поле более полутра лет. Люди истощены физически и морально. Я вчера нашёл одного из матросов плачущим. А когда спросил его, в чем дело, тот рассказал, что когда улетал, его жена была на втором месяце беременности. Парень боится остаться для своей семьи никудышным отцом и никчёмным мужем.

— Не надо давить на жалость. Подобного рода истории меня просто бесят. Этот матрос знал, на что шёл.

— Девятнадцать месяцев, — напомнил Стиворт. — Мы все подписывали контракт сроком на полтора года.

— В пункте «два дробь четыре» чётко прописано, что срок увеличивается в случае непредвиденных обстоятельств, — попытался обратить на старпома Лайтнед его же оружие.

— Вы считаете, что у нас непредвиденные обстоятельства?

— Да. Хватит, Дерек. Прекрати. Мы можем пререкаться сколь угодно долго, но пока я главный на этом судне, оно будет двигаться в том направлении, какое я ему задам. Если у тебя есть, что добавить по существу — вперёд, а нет — попрошу впредь не давать никаких приказов без моего согласия.

— Как скажите, сэр, капитан, — с тем же непоколебимым спокойствием отозвался старпом.

Ещё секунду он смотрел на Лайтнеда, потом повернулся лицом к обзорному иллюминатору. Его начальнику ничего не оставалось, как тоже обратить свой взор на происходящее по ту сторону огромного стекла.

А там, как и всегда, открывался удивительный вид. Тысячи звёзд — осколков хрустальной чаши рассыпались на чёрной скатерти. То тут, то здесь космос расцвечивался яркими красками. Это так называемые «рыбки» сбивались в косяки, играли чешуёй. На самом деле к привычной земной рыбе крохотные конгломераты пыли и газа не имели никакого отношения. Фредрик пару раз видел их вблизи, они больше на медуз смахивали, прозрачные светящиеся шарики с оборочками щупалец. Когда учёные впервые обнаружили «рыбок», долго не могли поверить, что они не живые. Уж больно затейливо эти образования двигались, разлетаясь в стороны при приближении кораблей.

Только с поверхности планеты Небесный мир казался однообразно-чёрным, с редкими вспышками светящихся точек. Но отсюда, из самого его центра, становилось понятным, что он многоцветен, и в нём намного больше цветов, чем на земле. Десятки оттенков тьмы сплетались, сливались, разбрызгивали искры во все стороны, подобно гигантскому костру. Корабль плыл сквозь его пламя, мимо дивных соцветий — далёких галактик, распускающихся громадными лепестками, мимо планет, этих чудных круглых жуков с разноцветными крыльями. И всюду, подобно беспокойным букашкам, сновали метеориты, матово поблёскивая своими ледяными панцирями.

Небесный мир менялся, претерпевал сотни мельчайших изменений за минуту, и всё равно, оставался неизменно прекрасным, как и в день его сотворения. Потому-то Лайтнеду и нравилось бороздить его, нравилось смотреть на косяки «рыбок» и считать про себя высверки искорок-звёзд. Что-то было во всем этом успокоительное. В этом постоянстве, в текучести движений. Космос не пугал Фредрика, его мощь не делала капитана беспомощным, но лишь напоминала о том, о чём он и так знал — ничего не исчезает бесследно. И однажды, ставшее прахом, может вновь воспылать среди этих бесконечных и прекрасных просторов.

— А вы верите? — неожиданно прервал размышления Лайтнеда старпом.

— Прости, что? — Сделав над собой невероятное усилие, оторвал взгляд от обзорного иллюминатора и перевёл его на Дерека, начальник.

— Вы верите, что мы найдём кита? Такого, как их описывал Балло́к? — повторил вопрос тот.

— Да. Верю, — отрывисто, но уверенно произнёс Фредрик. И тут же уточнил, по-своему расшифровав движения тёмных глаз собеседника: — Дело тут не в романтической чуши, коей пичкают всех новичков. Я отлично понимаю, что за сорок лет после открытия Балло́ка никому больше не удалось встретиться с китами, и не надеюсь на свою исключительную избранность. Не надеюсь, будто они явятся передо мной только из-за моего внушительного обаяния.

— Но…?

— Но, если они существуют… нет, потомучто они существуют, я должен продолжать путь. Возможно, Балло́к приукрасил свою встречу. Возможно, кит окажется не таким, каким мы привыкли его представлять. Но, раз мы ловим сигналы, значит, кто-то или что-то транслирует их. И мы обязаны найти источник. Должны найти эту зверюгу и вскрыть её, и достать из внутренностей все тайны. Не ради собственного тщеславия, но ради вот этого, — кивнул в сторону обзорных иллюминаторов Лайтнед. — Ради того, чтобы они не канули в вечность и не остались бабушкиными сказками.

— Я понял вас, сэр, — серьёзно кивнул Стиворт, и капитану снова померещилось, будто где-то треснула толстая ветка. — Но пообещайте мне кое-что. Если через месяц мы не найдём источник или хотя бы убедительные факты его существования, «Элоиза» повернёт обратно. Простите, сэр, но даже ради этого, — повторил движение Лайтнеда в сторону космических просторов старпом, — я не могу позволить вам угробить почти сто пятьдесят человек.

— Что ж. Справедливо, — крякнул Фредрик. Помолчал немного и всё же выдохнул: — Обещаю.

III

На входе в отсек уловления и записи Эха (или по-простому УЗЭ) капитан едва нос к носу не столкнулся с выходящим оттуда профессором Юсфеном. Старик по привычке уткнулся в свою записную книжку, продолжая что-то в ней карябать автоматическим пером. А Лайтнед, в свою очередь, был слишком задумчив, чтобы вовремя заметить неожиданное препятствие. К счастью, при столкновении никто не пострадал, только очки сползли с покатого профессорского лба на его горбатый нос.

— Пришли послушать космический храп? — улыбнулся Юсфен, водружая очки обратно и убирая записи в просторный карман своего камзола.

Хоть он и был гражданским, и мог по уставу ходить в чем угодно, но, по его собственному признанию, «не хотел излишне выделяться». А потому подобрал для себя очень похожее на форму воздухоплавателей одеяние, только без отличительных знаков. А те шутили, называя старика «наш генералиссимус» и «адмирал физического флота». Но все признавали, что Юсфен отлично вписался в их компанию суровых военных. Он умел обходиться малым, был дисциплинированным и не страдал болезнью многих учёных: ненужной многословностью и любовью к сложно произносимым терминам. Да и, если быть до конца честным, большую часть дня профессор пропадал в своей лаборатории, где надоедал разве что своим громоздким приборам да старой морской свинке.

Грызун был личный, принесённый на борт ни сколько в научных целях, сколько являясь единственной слабостью Юсфена. Хотя официально свинка считалась частью научного оборудования и являлась объектом эксперимента по наблюдению за живым организмом в недружелюбной среде корабля. Но если её хозяин что-то необычное и фиксировал, то для открытия века эти данные никак не годились. Свинка продолжала есть, гадить и бегать в своём колесе, не обращая внимания ни на искусственное освещение, ни на отсутствие магнитных полей планеты, оставаясь единственным членом экипажа, которому Стиворт не урезал довольствие.

— Да, — отступая в сторону и давая пройти профессору, отозвался Фредрик.

— Ну-ну, ну-ну… — улыбнулся тот. Как показалось капитану — несколько сочувственно. — Сегодня Небесный мир выдаёт особенно интересные рулады.

— То есть…? — поспешил обрадоваться Лайтнед.

— Нет, сигнал мы не поймали, — покачал головой старик. — Во всяком случае, чёткий. Но какофония необыкновенная. Знаете, Фредрик, иногда мне кажется, в этом-то и есть смысл. Мы просто глухи, не способны услышать всё целиком. Всю мелодию оркестра, воспринимая лишь удары барабанов. Тут-тут, бам-бам! Пытаемся вычислить ритм, отрезать его от основной темы произведения. Простите… В молодости я любил театр, не пропускал ни одной новой постановки. Стариковские бредни.

— Отчего же, — не согласился капитан. — Мой опыт позволяет судить, что обыкновенно так оно и есть. Мы пытаемся угнаться за чем-то незначительным, тогда как главная драгоценность остаётся для нас по глупости недосягаемой.

— Ваш опыт? — снова улыбнулся Юсфен. На этот раз — снисходительно.

Когда-то, давным-давно, Фредрик обижался на подобные улыбки. Но сейчас ему было не до мелочных выяснений отношений. Он слишком много задолжал, чтобы выписывать кому-то счета.

Почтительно поклонившись старику, командир нырнул в гудящее нутро УЗЭ-отсека. Огромное помещение было забито разнообразной аппаратурой, так что места в нём осталось ровно для небольшого столика и пары стульев, между которыми лавировали двое помощников главного инженера. Сам он занимал третий стул, пытаясь одновременно слушать происходящее внутри корабля и трескотню космоса, доносящуюся из наушника. При появлении Лайтнеда инженер лишь моргнул двумя глазами и жестом попросил подойти поближе.

— Ну что, Густас? Профессор сказал, что сегодня в небесных сферах необыкновенное оживление, так?

— Сами послушайте, — усмехнулся молодой специалист. — Болтает, словно старая сплетница.

Когда он всходил на борт «Элоизы», Леону Густасу только исполнилось двадцать восемь. Однако Лайтнеду было плевать на какие-то там цифры в документах. Всё тот же опыт, над которым посмеялся старик-физик, подсказывал ему, что в большинстве случаев они так и остаются лишь ничего не значащими закорючками. И только личная беседа способна выявить настоящие достоинства и скрытые недостатки кандидата, а потому Лайтнед настоял на дополнительном этапе отбора на все ключевые посты. Едва Густас вошёл в его кабинет, решение было принято. Ещё ни у кого капитан не видел такой ясности во взгляде и такого спокойствия: ни равнодушного, ни отдающего самоуверенностью, но спокойствия человека, любящего свою профессию и хорошо понимающего смысл предстоящей работы.

— Включи напрямую, — поморщился Фредрик, взглянув на протянутые ему наушники. Массивные круглые штуковины вызывали в нём стойкую ассоциацию с раковинами гигантских морских улиток, обросшими водорослями.

Густас щёлкнул одним из тумблеров. Однажды капитана разобрало любопытство, и он попросил объяснить, как управляться с прибором эхоулавливания. Но запомнить предназначение трёх десятков кнопочек и почти дюжины рычажков оказался не в состоянии. Успокоило Лайтнеда лишь то, что, по словам главного инженера, тот и сам порой путался в них.

Но сейчас помещение, как и полагалось, заполнили шуршание и треск. А ещё бульканье, повизгивание и бормотание — непередаваемый ансамбль звуков, который может породить только Небесный мир. Ну, или бесконечное множество эн-приёмников, настроенных на разные станции. Фредрику нравился этот безумный концерт без заявок. Казалось, ему вот-вот удастся вычленить обрывок песни, детский плач или чей-то тревожный ропот. Он часто заходил в УЗЭ-отсек лишь для того, чтобы послушать его, и вскоре космос стал напоминать Лайтнеду старого друга. Не важно, о чём тот говорит, не важно, что хочет вам рассказать. Один звук родной речи успокаивает, даря надежду и успокоение.

Последние три месяца Небесные сферы, как взятый в плен язык, молчали, выдавая лишь короткие и совсем уж неразборчивые наборы шумов, и ворвавшаяся волна отчётливых скрежетов и хрипов на миг буквально оглушила Лайтнеда. Он даже поморщился, от чего понятливый инженер потянулся к ручке регулировки громкости, но капитан перехватил его руку:

— Не надо, всё нормально.

Прошли не менее двух минут, прежде чем Фредрик смог снова настроиться на правильное восприятие «космического храпа». И, правда, им никогда прежде не удалось поймать столь мощный сигнал, почти лишённый помех. Точнее, несколько сигналов, причудливо накладывающийся один на другой. Шум не то ветра, не то далёких волн, какой-то грохот, похожий на взрывы и хруст совсем уж не понятно чего. К ним добавился свист, в котором главный инженер смог опознать довольно приятную мелодию. Капитан хватался за эти звуки по одному, словно по очереди заглядывал в разные места книги, ища нужную сцену. Не то, не то… Даже песенка была ему не знакома, а остальное вовсе не рождало никакого отклика. Но когда Фредрик собирался отдать приказ, чтобы Густас вырубал этот бесполезный гомон, в УЗЭ-отсек ворвался человеческий голос.

— Слышишь? — шёпотом, словно боялся, что невидимка может в любой момент замолчать, вместо этого спросил он инженера. Тот кивнул, сразу поняв, что имеет в виду командир. Сложно было не услышать такое. — Можешь отфильтровать это?

— Постараюсь, — одними губами прошептал Леон и принялся сноровисто бегать пальцами по своим дорогим кнопочкам.

Его движения были быстры и отточены, но Фредрик заметил, как часто-часто сглатывает инженер. В УЗЭ-отсеке на несколько секунд повисла тишина, а потом с удвоенной громкостью раздались какие-то восклицания. Наречие незнакомца было слишком древним, чтобы разобрать все слова, но кое-что Леон понял: «Не надо было… не надо…» — прерываемые сиплым кашлем. Как если бы у говорившего была последняя стадия болезни лёгких. Так, во всяком случае, подумал Густас. И только капитан знал правду. Знал, что дело не в какой-нибудь микроскопической заразе, а в торчащем из груди клинке. Знал, что невидимка вот-вот замолчит, но тот отчего-то продолжал повторять: «Прости меня… Спасайся».

— Выключи. Выключи, немедленно! — От резкого вскрика Густас подскочил на месте и дёрнул регулировку громкости, выводя ту на максимум. Потом тут же исправился, навсегда заглушая просьбы умирающего.

— Мне записать? — всё же осмелился спросить он, но ответа не получил.

Лайтнед арбалетным болтом вылетел из УЗЭ-отсека, перевернув стул и чуть не запнувшись о лежащий на полу кабель. Инженер никогда не видел у своего начальника такого выражения на лице: смесь животного ужаса и… вины?

Кое-как устранив учинённый им беспорядок, Густас подошёл к небольшому шкафчику. Внутри, на обитых мягкой тканью поддонах покоились, похожие на драгоценные камни, полимерные кристаллы для записи. Один такой кристалл стоил примерно столько же, сколько небольшой дом с участком, а потому ключи от шкафчика были только у трёх человек на «Элоизе»: профессора Юсфена, Лайтнеда и самого главного инженера.

Каждый кристалл был размером не больше глазного яблока человека. Гладкая поверхность со множеством граней ярко сверкала в свете ламп, но внутри словно заточили разноцветный туман. Каждый кусочек полимера мог хранить до нескольких тысяч инфометров — особых единиц информации. Вся она была записана с помощью последовательности различных соединений живника и песочника. И хотя давно появились приборы, способные как записывать, так и воспроизводить различные визуальные образы, в основном кристаллы использовали для улавливания звуковых волн. Пока устройство было чистым, «туман» внутри него распределялся равномерно. Но по мере того, как всё большее количество информации будет закодировано, начнёт проглядывать определённый рисунок из тонких-тонких серебристых ниточек. Никто не мог до сих пор сказать, по какому принципу тот выстраивается. То ли дело в частоте захватываемого сигнала, то ли в определённых амплитудных колебаниях самих записываемых звуков, но, так или иначе, а узор никогда не повторялся.

Густас осторожно вынул ближайший к себе чистый кристалл. Для этого пришлось надеть перчатки. Любое загрязнение или царапина могли не только испортить запись, но и сделать кристалл совершенно непригодным для оной. Теперь инженеру предстояло опустить устройство в специальный ящичек, залитый прозрачной вязкой жидкостью и подсоединить несколько проводов.

Поистине великое открытие человечества — электричество! Где бы они сейчас были, если бы полтора века назад Перл Даурсен не решился сунуть две металлические пластинки в солёную воду? Если бы его ученик с глупой фамилией Инсвед, что переводилась не иначе как «бездельник», не отринул наследие своих ленивых предков и не посвятил тридцать лет жизни, экспериментируя с различными проводниками и катушками? Сложно представить, но люди в ту пору верили, что электричество — это дар злых духов, что это какая-то магия. Но вот они летят в бесконечном ледяном пространстве, Элпис осталась далеко позади, а всё благодаря так называемым «шарлатанским трюкам» и «дедушкиным преданьям».

Прогресс не стоял на месте. Прогресс, как тринадцатилетний подросток, рос с невероятной быстротой, так что бедные родители едва успевали расшивать манжеты и подола его детского костюма. Учёные мужи сами не поспевали за всеми открытиями, пытаясь сосредоточить своё внимание лишь на определённых, узко ограниченных областях.

Прикрыв ящик стеклянной крышкой, Леон пустил внутрь ток. Жидкость помутнела, словно мгновенно закипевшая вода. Главное не торопиться и не записать ничего лишнего. К счастью для инженера, помех стало намного меньше, а голос в наушниках только креп. Беспомощное «спасайся…» смолкло и повторилось опять. Снова и снова, по кругу, пока какая-то женщина ясно и чётко не заорала: «Будь ты проклят!» — И как прежде, гневный вопль повторился несколько раз, пока не сменился уже знакомыми булькающими мольбами.

Эхо было похоже на глупого попугая, выучившего определённый набор фраз, но выдающих их без понимания, в совершенно произвольном порядке. Иногда в эфире вовсе попадалась полнейшая тарабарщина, которую приходилось дешифровать вручную, составляя предложения из отдельных звукосочетаний. Но на кристаллы все записывалось именно в таком виде, в каком попадало в эхо-ловушки. Потому Густас не прекратил своё занятие, терпеливо дожидаясь, пока «Элоиза» пройдёт зону устойчивости.

От центра излучения звук расходился во все стороны, постепенно затухая. Обычно они проходили по самому краешку, лишь захватывая отголосок сигнала, но теперь подошли так близко к источнику голоса, что тот накрывал цеппелин непрерывными волнами. Увы, определить местонахождение самого источника пока не удавалось. В этом-то и состояла главная проблема. Если человеку космос казался немым, то для приборов он болтал, не переставая. Эн-волны были лишь частью общего «разговора». Всё было пронизано невидимыми глазом лучами, частицами, а Эхо дополнялось неслышным для уха хором. Они мешали, сбивали с курса, да и сам источник перемещался. И экипажу «Элоизы» ничего не оставалось, как слепо блуждать, надеясь на то, что сигнал усилится, а не зачахнет или, вовсе, резко не пропадёт. Словно древние мореплаватели, потерявшиеся во время бури посреди океана и надеющиеся, что ночью облака, наконец, разойдутся и им удастся найти Огненную Длань — самый яркий ориентир небосклона.

Не в характере главного инженера было влезать в чужие дела. Но сегодняшняя реакция начальника его порядком удивила. Лайтнед считался человеком сдержанным, даже немного отстранённым. Он редко повышал голос, и Густас мог руку дать на отсечение, что до него никто прежде не слышал капитанского крика. В то же время командующий «Элоизой» был фигурой во всех смыслах загадочной. О нём ходило множество слухов, один другого абсурднее. Кто-то говорил, что Лайтнед происходит из богатой семьи крупных землевладельцев, другие утверждали, будто он вовсе имеет дворянские корни. До того, как стать военным, Фредрик писал музыку, преподавал в частной школе, работал в приюте для сирот — все версии были одинаково романтичны и совершенно ничем не подтверждались, точно так же, как и не имели документальных опровержений. Порой слухи противоречили друг другу, но один из них повторялся чаще других и никогда не менялся. Согласно ему, двадцать лет назад Фредрик Лайтнед неожиданно бросил свой дом, родных и поступил в королевский институт воздухоплавания — заведение вовсе не престижное и никак не подходящее для обучения юноши благородных кровей. Не то, чтобы капитана не спрашивали о его прошлом. Но на все вопросы экипажа тот отвечал слишком расплывчато, а трактовать: «В моей жизни не было ничего примечательного», — можно было по-разному.

— И всё-таки было, — пробормотал под нос главный инженер. Он всё ещё видел перед собой расширенные от ужаса светло-серые глаза, а возглас начальника звучал едва ли не громче орущего в наушниках Эха.

— Что тут у тебя? — вопрос подошедшего со спины старика, заставил Густаса подскочить на месте.

— Профессор, — стараясь не заикаться, повернулся тот. — Кажется, мы что-то обнаружили. Только я не уверен, стоит ли нам продолжать охоту.

IV

Вопреки всем опасениям, сигнал и не думал пропадать. Обломок, маленькая песчинка, оставшаяся от громадного бархана. Всего несколько слов, блуждающие по космосу в виде закольцованного послания. С каждым днём становилось яснее: «Элоиза», наконец, нашла то, что искала. Да, источник может находиться так далеко, что расстояние придётся измерять уже не лигами, а световыми минутами или даже днями. Хотя и обратного не исключалось. Но тонкая ниточка, паутинка, за которую команда хваталась, должна была обязательно привести к плетущему её пауку. Помощники главного инженера теперь работали в две смены, а сам он и вовсе перестал выползать из своей коморки даже на обед, от чего к концу недели стал выглядеть как корабельный призрак.

Зато Лайтнед за это время не объявился в отсеке записи ни разу. Закрывшись в своей каюте, он часами изучал какие-то записи, не позволяя никому зайти даже для того, чтобы вынести воду из умывальника или провести стандартную уборку. От прежнего уравновешенного, циничного типа, готового ради призрачной цели отправить к праотцам сотню человек, не осталось ни следа. Когда же капитан появлялся на публике, все отмечали его рассеянность. Радостные, полные энтузиазма доклады офицеров, Лайтнед будто пропускал мимо ушей, лишь равнодушно кивал и неизменно отвечал: «Хорошо, я понял». В середине второй недели Юсфен официально объявил о том, что курс цеппелина окончательно определён, и изменениям подвергаться не будет.

— Значит, профессор, мы нашли источник Эха? — чёрные глаза Стиворта буквально сияли от удовлетворения, будто не он совсем недавно настаивал на срочном прекращении похода.

— Об этом ещё рано судить… — начал старик. Но, плюнув на присущую всем учёным осторожность, махнул рукой: — Девяносто процентов! Девяносто процентов, что это именно так.

— И мы увидим кита? — не удержался от восторженного возгласа один из матросов.

— Время покажет, — не стал разбрасываться голословными обещаниями Юсфен. В глубине души он боялся спугнуть удачу, одновременно стыдясь своей суеверности.

Информации было столько, что Густас едва успевал менять кристаллы. И хотя тот жуткий булькающий голос смолк, ему на смену пришли другие. Какой-то подросток что-то тараторил на незнакомом языке, а на другом наречии размеренно, словно произнося молитву, бормотала женщина. Принадлежность остальных голосов определить было сложнее. Сначала сообщения повторялись, но постепенно к ним стали добавляться другие. И вот восстановлен целый новостной отчёт, поставивший всю команду в тупик своим содержанием.

«Сегодня президент объявил о всеобщей мобилизации населения в связи с угрозой нападения со стороны Объединённого Союза. Напомню, что резкое похолодание отношений между нашей страной и восточными соседями началось с приграничной стычки в районе посёлка Холодного. Как стало известно, при патрулировании нейтральной полосы добровольческий отряд попал в засаду. Когда же командир запросил подкрепление от стоящих в том же месте войск Союза, в ответ ему были высланы два тяжёлых бомбардировщика, буквально сравнявших с землёй место столкновения. В итоге, по подсчётам независимой комиссии по предотвращению военных преступлений, были убиты более пятидесяти мирных жителей, более ста получили ранения. Количество потерь среди наших солдат превысило двадцать человек. Президент обещал лично разобраться с произошедшим. Правительство Объединённого Союза не дало пока никаких официальных комментариев».

Едва вышеуказанный текст был зачитан, в зале совещаний «Элоизы» повисла мёртвая тишина. Только большие часы громко отсчитывали секунды. Часы эти являлись предметом особой гордости для всего экипажа. Выполненные на заказ по последнему слову механики, они имели маятник в виде Глаза Птицы и расписанный под карту Элпис циферблат. Пусть снаружи исследовательское судно и выглядело неказистой деревенской девкой, но его внутренняя обстановка не уступала ни одному салону первого класса самого роскошного прогулочного цеппелина.

- И что это? — после порядком затянувшейся паузы озвучил общий вопрос мичман Клаудес. — Вы ничего не могли напутать в процессе записи?

- Уверяю вас, сэр, мы действуем строго по инструкции, — вытянувшись в струнку, отчитывался помощник главного инженера старшина Альдесон. Его начальник не смог присутствовать на собрании, свалившись с температурой после трёхсуточного бдения в УЗЭ-отсеке. — Я сам лично подготовил, представленный вашему вниманию, текстовый отчёт.

- Но что это за Объединённый Союз? Вы, Юсфен, когда-нибудь слышали о подобном государстве? — поняв, что ничего толкового от старшины не добьёшься, обратился к профессору Клаудес. — И этот, как его… президент?

- Боюсь, что нет, — покачал головой старик.

- Президентские республики существовали где-то лет пятьсот назад, — вступил в дискуссию Стиворт. — Но я не думаю, что в то время люди, вообще, могли летать, а уж о бомбардировках с воздуха и речи идти не могло. Может, это какой-то, не знаю… фантастический рассказ? Чья-то модная пьеса?

- Вы думаете, Дерек, Небеса будут хранить подобную чушь? — фыркнул мичман.

- Никто не знает, что ценно для этого мира, Альфред, — возразил вместо старпома профессор. — Иногда я задумываюсь над уже полученными нами данными, пытаюсь найти хоть какую-то систему и не нахожу. Случайные обрывки чьих-то жизней, бессмысленные разговоры. Бессвязную болтовню сумасшедшего с собственным зеркалом, вот что мне это всё напоминает. Он беседует на разные голоса, шутит, читает себе стихи. А мы зачем-то вошли в его палату и подслушиваем, пытаясь расслышать в этой болтовне ответы на вечные вопросы. Точнее, на вопросы, которые считаем таковыми. Но что, если для Небес это не важно? Что, если Небесам больше нравится просто шутить или напевать песенки?

- Вы, Юсфен, лицо гражданское. Можете говорить какую угодно псевдо философскую чушь, и ничего вам за это не будет. Но для нас, для военных, важно только одно — факты. И вот факт первый: наши знания не достаточны для того, чтобы правильно интерпретировать полученные записи. Отсюда вытекает вывод: нам либо нужно больше знаний, либо…

- И где же, уважаемый, мы их возьмём? — оборвал излияния мичмана физик. — Надеюсь, вы не забыли, что находимся на космическом цеппелине, а до ближайших учебных заведений и исследовательских институтов не менее двадцати световых минут?

- Либо, — с напором повторил Клаудес, — нам нужно больше данных. Поэтому, профессор, я полагаюсь на вас и вашу команду. На сей раз, мы просто обязаны найти кита. Найти и выпустить из него все кишки, если понадобится.

- Сию работу вы тоже поручаете нам?

- Нет, об этом можете не беспокоиться, — осклабился мичман.

Йовилль (фрагмент 1)

Давным-давно, когда люди ещё и не помышляли о полётах над облаками, на островах, что сейчас зовутся Северными, жили два племени. Жители гор прокладывали туннели, добывали самоцветы и руду. Они слыли великими мастерами кузнечного дела, знали секреты выплавки и закалки оружия и создавали непревзойдённые по красоте украшения. Племя долины растило хлеб, занималось рыболовством и разводило скот. Многие из них разбирались в целебных травах, умели заговаривать раны, но лишь некоторые творили настоящую волшбу. Славились жители долины своими изобретениями, хитроумными вещицами из дерева, а также дивной посудой из глины.

Долгие годы оба племени жили мирно бок о бок. Десятки купеческих караванов ровняло колёсами дороги, увозя железо и шерсть к подножию гор, и доставляя многие пуды ржи и телеги, гружённые лесом, вверх. Не было меж горцев и их соседей ни дрязг, ни столкновений. Но каждое племя ревностно хранило свои секреты, в тайне надеясь однажды обрести ещё большие знания и силу, и стать властителями всех островов.

Но однажды пришла большая беда — страшная засуха. За полгода не выпало на северные земли ни одной капли дождя. Обмелели реки и озёра долины. Погибла рыба, и нечем стало поить стада. Пожухла трава, обратились хлеба в бесполезную солому. Даже деревья до срока начали сбрасывать листву и хиреть. Десятками резали люди овец, пока оставшиеся дохли на глазах. Худо пришлось и горцам. Да только даже в самое суровое время не оставила их гора-матушка: с её убелённой снегом вершины по-прежнему спускались слезами животворные ручейки. Поблекли цветастые луга, но питавшие их воды надёжно спрятались под камни, продолжая омывать корни самых упрямых растений. Издревле горцы били диких хищных зверей и шили из их шкур одежды. И как пришла в их дома беда, вспомнили они о заветах отцов, взяли в руки луки и отправились на охоту. Недаром среди них ходила присказка: «Где муж горы выживет, брат степи переживёт, сын леса не сдюжит».

Вслед за засухой наступил мор. Покуда горцы худели, племя долины редело. Сначала, как это было принято, тела хоронили в землю, но та стала твёрже скалы гранитной, а сил рыть могилы уже не осталось. И тогда потянулся над долиной дым, поднимаясь все выше, закрывая безжалостный Глаз Птицы. Всё провоняло смрадом и горечью утраты. Жаркие как дни, ночи пылали десятками костров, и небеса сотрясались от плача вдов, потерявших мужей, и родителей, что пережили своих детей.

— Не могу я так больше, — заявил однажды Тровиль, отставляя поутру стакан с кислым молоком. Лишь оно да вяленое мясо теперь осталось у жителей долины в качестве пропитания. — Отправлюсь в горы. Возьму с собой всех коз, что у нас остались, поищу там зелёной травы.

Человек он был решительный. Сказал — сделал. Взял с собой бурдюк да котомку и ушёл со своим маленьким стадом. День его не было, и два его не было, а там и месяц минул.

Забеспокоилась жена Тровиля, стала просить старшего сына:

— Сынок мой родимый, вот тебе голова сыра да бутыль кваса, возьми их и иди в горы. Найди отца своего.

Так и поступил старший сын. Уходя из дому, наказал он братьям и матушке:

— Если воротится отец прежде меня, пришлите весточку с моим ручным голубем. Он умеет ворковать на разные голоса, я всегда его пойму.

Но неделя прошла, а от Тровиля ни слуху, ни духу слышно не было. А на восьмой день возвратился старший сын. Печально опустился он лавку и сказал:

— Не нашёл я матушка, ни отца нашего, ни следов стада.

Тогда отвечал средний сын:

— Отправлюсь тогда я в путь. Может, мне повезёт больше. Ежели без меня вернётся отец, пришлите весточку с моим ручным щеглом. Он умеет щебетать разные мелодии, я пойму, что он мне пропоёт.

И, взяв последнюю краюху хлеба да бутылку кваса, отправился на поиски отца. Неделя прошла, и вторая минула, но на пятнадцатый день вернулся средний сын. Опустился тяжело он на лавку и промолвил:

— Не нашёл я отца нашего, но нашёл следы стада. Привели они меня в одно горное селение. Постучался я в ближайший дом, но не открыли мне. Постучался во второй, но там хозяева оказались не более дружелюбны. Тогда, уже теряя надежду, постучался я в третий дом. Отворил мне седой горец дверь, пригласил передохнуть. Долго я бродил, с непривычки устал настолько, что не смог идти дальше, не подкрепив сил. Вынесла жена горца мне свежего молока и мясную похлёбку. Ох, матушка, давненько я не ел такой похлёбки и не пил такого жирного молока!

— Но откуда у горцев такие яства? — удивилась мать.

— Попытался я расспросить их, но тут хозяин встал с места и закричал, чтобы я убирался. «Мы всех путников привечаем, да не каждый путник суёт нос в наши дела. Коли ты поел, так собирайся и уходи. На дворе ещё день, успеешь найти приют до ночи. Но в нашем доме остаться не смей». Что мне оставалось? Он так угрожающе смотрел, а у меня с собой ни пращи, ни кинжала. Решил я уйти подобру-поздорову.

— Эх, не нравится мне это, — вздохнул младший из сыновей. — Разреши-ка мне, матушка, отправиться в то село и все самому выяснить. Ты же знаешь, нет никого лучше меня в игре в прятки. Проникну туда, никто и не заметит. Вряд ли отец вернётся раньше меня, но я возьму с собой своего ручного ворона. Он может говорить по-человечьи, вы всегда поймёте, что со мной произошло.

— Не ходи, — запретила мать. — Боюсь, уж нет вашего отца в живых. И скота нашего нет. Оставайся лучше дома. Уж как-нибудь попытаемся протянуть до зимы.

Но не послушался младший сын. Тайком, без всего, с одним ручным вороном в плетёной клетке, выскользнул он вечером из дома.

Долго шёл он пустыми полями, долго пробирался сквозь дремучие леса, но вскоре достиг подошвы горы. Голодно ему было, но обученный ворон отыскивал для хозяина съедобные семена и орешки. Страшно ему было, но чернокрылый товарищ подбадривал: «Всё хорошо, всё хорошо! Не бойся, не бойся!»

Так прошла неделя, и вторая закончилась. Наконец, младший сын Тровиля, добрался до того села, о котором рассказывал средний из братьев. Не стал он стучать ни в первый с краю дом, ни во второй, а попросился сразу на ночлег в третий. Дверь ему открыл седой горец. С подозрением посмотрел он на пришельца, но широкая улыбка юноши и взор его приветливый растопили суровое сердце. Да только едва сын Тровиля переступил порог, как из его сумы раздался странный звук:

— Что это у тебя за спиной?

— Мой ручной ворон. Я всегда беру его с собой, когда ухожу далеко от дома.

— Не люблю птиц, — проворчал горец. — Оставь суму за порогом, если хочешь остаться тут на ночь.

— Делать нечего, — не стал спорить гость.

Отошёл он подальше от дома, достал из сумы клетку, а из клетки своего друга-ворона и зашептал так, чтобы не слышал хозяин:

— Лети, ворон, во все четыре стороны. Найди отца моего, не важно, жив он или в землю зарыт. А как найдёшь, возвращайся тот же час к матушке и братьям, расскажи им всё, что увидел и услышал.

Наклонил ворон голову, посмотрел на хозяина умным тёмным глазом и бесшумно взлетел ввысь. Теперь юноша мог пересечь порог чужого дома, не опасаясь, что его выгонят. Жена горца подала ему миску похлёбки, в которой плавали кусочки мяса. Удивился младший сын Тровиля: неужто оно каждый день такое едят? Но вызнавать напрямую не стал. Вместо этого принялся он нахваливать стряпню:

— Ох, вкусна! Ох, вкусна! А трав-то сколько, а кореньев! Не пойму никак из-за этого, какое же это мясо? Дикого барана? Косули? Нет-нет, точно кролика. Это ведь кролик, да, хозяюшка?

— Козлятина, — не удержалась, вымолвила польщённая стряпуха. — Нынче муж мой зарезал нашего единственного козла.

— Надо же… я всегда думал, что козлятина вонючая. Но вы так смогли приготовить, что и не догадаешься. Хорошо! Но много, боюсь, как бы плохо не стало. Нет ли у вас чего-нибудь запить?

Щедрая женщина плеснула гостю молока. А тот опять завёл прежнюю песню:

— Не пил я ещё такого прелестного молока. Хорошая у вас ослица!

— Что за невежда! — в сердцах бросил горец. — Совсем козье молоко от ослиного отличить не может. Где ты рос парень, в какой глуши?

— Я рос там, где люди не обманывают других людей, — словно бы в шутку ответил гость. — Но мест таких вы ни на одной карте не найдёте. Спасибо вам обоим за гостеприимство, да пора мне и честь знать.

— Куда же ты? — не поняла жена горца. — Солнце уж зашло, скоро звёзды покажутся. У нас в горах по ночам холодно, переночуй, а утром снова отправишься в дальнейший путь. Мы люди не бедные, у нас есть три сына да все помогают, чем могут своим старикам-родителям. Уж тюфяк да одеяло дадим тебе, не обидим.

Но юноша гнул своё:

— Некогда мне рассиживаться. Должен я утром завтрашним встретиться со своими пятнадцатью братьями. Каждый из нас сызмальства, что ветерок, свободен. Каждый по своим дорогам ходит, собирает всякие редкости, да записывает разные поучительные истории. Раз в году мы все собираемся в одном месте и обмениваемся тем, что успели выучить и узнать в своих путешествиях. Опоздать мне никак нельзя.

— Вот странный человек! — хлопнув по колену, рассмеялся горец. — Говоришь, что много где побывал, а сам ни в мясе, ни в молоке не смыслишь. Обувь твоя совсем не крепкая, а сума совсем тощая. Наверное, ни верёвки, ни топора не носишь. Как же так можно по дорогам-то скитаться?

— Ай, да чем мне верёвка? Знаю я слова заветные, которые могут крепче любой пеньки связывать. Да и топор без надобности. Умею я такие цветы находить, от прикосновения которых деревья сами собой на щепки распадаются. А что до обуви, так я большую часть времени и ступнями земли-то не касаюсь. Могу подошвы смазать особой мазью и лететь, куда заблагорассудится.

— Вот оно как! — вскричали горец и его жена. А юноша продолжал хвалиться:

— Всё в моей книжке подробно указано. Не поверите, сколько чудесного на свете есть. И если не сидеть на одном месте, а как мы с братьями, везде собирать эти чудеса, то можно стать самыми могущественными на земле. Но вы, добрые люди, не подумайте, мы такой цели вовсе не преследуем. Нам хватает широкой тропы впереди да ясного неба над головой. Ну, а если кто подобно вам, хозяева дорогие, накормит да даст отдохнуть, большего счастья и не сыскать!

С этими словами гость широко зевнул.

— Видишь? — обратил его внимание горец. — Не ходи никуда, оставайся у нас. Часок-другой вздремни. Не думаю, что твои братья без тебя разбредутся. Моя жена потом тебя разбудит, а я подскажу, как лучше до заветного места добраться.

— Правда? — сделал вид гость, что задумался над предложением. — Добро. Уж пару часов я себе могу позволить. Но как только Глаз Птицы коснётся того пика, я немедленно вас покину.

Довольные таким ответом, старик и старуха проводили юношу в сарай, что стоял неподалёку. Женщина постелила гостю прямо там постель и, подождав, пока тот заснёт, вернулась в дом. А муж её тем временем сидел и курил перед очагом трубку.

— Дурень, — накинулась на него супруга. — Не надо было ему про молоко говорить! Хоть он и кажется глупым, а сообразил, что козлы не доятся! Эх, не надо было то стадо приводить. Сколько лет с одной кобылицей жили и ничего. А ты заладил: ничейные, а значит — наши! Были мы спокойны, ничего не боялись, а сейчас я от любого стука подскакиваю. Вдруг придёт настоящий владелец?

— Не придёт, — прошептал под нос горец.

— Чего говоришь? — не расслышала его жена.

— Говорю, видел я его останки. Похоже, упал он с обрыва, голову себе разбил. Приволок я их поближе к селению да закопал под одинокой сосной. Нехорошо это — труп на растерзание волкам да на поклёв стервятникам оставлять, — признался старик.

Весь вечер стоял младший сын Тровиля у окна и наблюдал за горцем и его женой. А те ни разу не завели разговора о книге с чудесами, якобы гостем собранными. Старуха убрала со стола и села прясть. Её муж мастерил рукоять для ножа. Ни она, ни он даже взгляд единый не бросили на оставленную пришельцем суму. Понял юноша, что погиб его отец случайно, а седовласого горца простил за то, что увёл их коз. Ровно через два часа пришла старуха будить гостя своего, а того уже и след простыл.

Отправился сын Тровиля в обратный путь. Да только как бы быстро не шагал он, как бы не стремился попасть домой, а крылья его друга ворона были проворнее. И, прежде чем истекла третья неделя, прилетела птица чёрная в родное поселение. Села она на высохшее от корней до самой макушки дерево, клюнула последний оставшийся листок и хрипло закаркала:

— Выходите братья! Отец наш лежит в чужой земле. В черепе его зияет дыра. Выходи матушка! Увёл седой человек наш скот! Не видать больше ни отца нашего, ни коз наших! Горцы свели, горцы закопали!

Услышали это старший и средний сыновья Тровиля. Бросились они к соседям, стали кликать всех:

— Отца нашего подло обокрали и убили!

Собирались всем селением на совет, кричали и плакали:

— И так эти горцы лучше нашего живут! Пока мы пухнем с голоду, они набивают желудки дармовой козлятиной! Пока мы придаём огню тела наших детей и стариков, они пляшут на наших останках! Не позволим!

Выходили жители долины из домов. Хватали они, кто что может. Кто вилы, кто мотыги, кто грабли. А у кого и того не находилось, обходились длинными палками. Весть о том, что натворили горцы, быстроногой кобылицей пронеслась по ближайшим селениям, и понёсся над пустошами клич: отомстим! Истощённые и больные, собирались мужчины в отряды, и крепли их тела от гнева. Перестали плакать женщины, теперь глаза их были наполнены не слезами, но решительностью. Ненависть одного стала призывам для сотен: «Утешимся их болью», «воздадим за преступление», «перебьём до единого».

Минула третья неделя, и на двадцать второй день вернулся младший сын Тровиля. Вбежал он в сени, кинулся на лавку:

— Что же вы наделали?! — закричал.

Но было уже поздно. Как бы не молил, как бы не заклинал юноша остановиться, не ходить в горы, его никто не слушал. Поймал он своего ручного ворона и свернул ему шею. А после схватил серп, что висел всегда на крюке позади дома, да и перерезал себе горло.

Йовилль (фрагмент 2)

И пересохшие русла рек наполнились кровью. И поселилась в вымерших лесах людская ярость. Сначала напали жители долины, потом вниз спустились обозлённые горцы. Не было ни конца, ни краю творившейся жестокости. Чем твёрже и острее ковали горцы свои мечи, тем хитроумнее и убийственнее становилось метательное оружие равнинников. Знали горцы тропы тайные, знали ущелья свои глубокие, тяжело было их противникам. Да только на стороне жителей долины воевали колдуны могучие, оттого и не было ни у тех, ни у других преимущества.

Племена превратились в княжества, а те стали двумя королевствами. Сменялись поколения, но ни одна сторона не уступала второй. Никто уже не помнил, из-за чего всё началось. Да и никому до того не было уж дела. Не желали люди уже мести, а желали власти.

И вот в одну ветреную ночь, холодную ночь, в семье горцев появился на свет тот, кто по силе своей мог превзойти любого колдуна. Ему не страшны были ни проклятия, ни заговоры. Словно снег, имел он волосы, и тёмные, как грозовое небо, глаза. Звали того великого человека Гайселль. Не носил он ни усов, ни бороды. Никогда не имел он женщины, не брал в руки серебра и не вкушал вина. С ранних лет посвятил он себя изучению древних трактатов, а когда ему исполнилось шестнадцать лет, полностью отрешился от мира.

Не ведомо, где пропадал Гайселль и чем занят был. Одни уверяли, что поднялся он на самый пик Фиастры — священной горы. Другие говорили, будто переплыл в одиночку море и отправился в земли, лежащие севернее всех обитаемых островов. Девять лет никто его не видал, никто не слыхал, а на десятый год вернулся Гайселль в родную деревню. Волосы его отрасли и волочились белым шлейфом, тело его было одето в странную броню. А ещё Гайселль принёс нечто, о чём и вовсе не было представления — простую деревянную дудочку.

Много мастеров жило в то время, много искусников, да не находилось прежде ни одного музыканта. Не ведомы были людям ноты, не услаждали они слух свой музыкой.

И решили горцы, что Гайселль овладел магией чёрной, недозволенной. Сговорился не то с демонами, не то с самим богом подземным. Думали они, что он с помощью своей дудочки может околдовать любого. Едва заслышав её, закрывали горцы уши и бежали прочь. Но находились и те, напротив, по пятам за ним ходил да понять пытался, в чём секрет дудочки.

Весть об отшельнике, владеющем особым даром рождать из куска дерева волшебные звуки, добралась вскоре до самого властителя гор. Приказал он своим верным слугам привести Гайселля. И те в точности исполнили приказ господина. Придя к дому горца, стали они требовать, чтобы тот к ним вышел по доброй воле, иначе его силой вытащат и доставят во дворец. Но когда Гайселль показался на пороге, слуги направили на него свои мечи и потребовали отдать им дудочку.

«Никто не имеет права владеть тем, чего нет у короля!» — заявили они.

«Тогда пусть король сам переплывёт море и пересечёт ледяную пустыню, пусть поднимется на самую вершину священной горы и спустится в царство подземных тварей! И тогда обретёт он, как и я обрёл, неведанную силу, что зовётся музыкой!» — Так отвечал Гайселль. Тогда один из слуг бросился на него и хотел зарезать на месте, но пригрозил беловолосый: «Убьёте меня, и дар мой пропадёт вместе со мной. Я сам пойду к королю и сам научу его всему, что знаю».

Слугам ничего не оставалось делать. Проводили они с почётом отшельника во дворец, словно особу царственную. Босой, в одежде своей нищенской выглядел Гайселль величественнее иных дворян. Белым плащом струились волосы его, прямая спина не согнулась под взглядами злыми, лишь глаза горели, будто две лучины пламенем ярким. Не испугался он горного властителя. У самого подножия трона встал, да взгляда не опустил.

«Будешь ли ты также смел, когда я прикажу заковать тебя в цепи?» — с негодованием спросил король.

«Даже если скуёте мне руки, у меня останется воля. Даже если наденете на ноги кандалы, я смогу убежать в свои воспоминания», — отвечал Гайселль.

«А если я прикажу отрубить тебе голову?» — продолжал испытывать его властитель гор.

«Рубите. Только, думаю, вам того не надобно, — пожал плечами в ответ музыкант. — Девять зим не перекинулся я не с одним смертным и словом и на десятый услышал, как поют травы. Девять вёсен не спал я под крышей дома, и на десятый узрел, как танцует ветер. Девять лет не разводил я огня, и на десятый ощутил жизнь в древесине заточённую. Даровал мне клён столетний свою ветвь. И травы научили меня, как сделать дудочку, а ветер показал, как правильно наполнять её своим дыханием. Сомневаюсь, что вы, ваше величество, сможете так прожить хоть одну смену луны. Не хватит у вас на то ни терпения, ни желания»

«Ах ты, никчёмный человек! Думаешь, ты один терпел лишения? Пока ты девять лет слушал травы, твои соплеменники проливали кровь. Пока ты разучивал движения ветра, твои соседи бились в жестоких битвах. Пока ты болтал с деревьями, твои родные познавали язык смерти. И не тебе решать, хватит у меня терпения или нет! Мне не нужно лишать себя общения с людьми, мёрзнуть и голодать, чтобы овладеть твоим искусством. Я — властитель гор, я — твой властитель. И ты, хочешь того или нет, но научишь меня своей музыке»

Отвели Гайселля в роскошные покои. Прелестные девушки омыли музыканта и натёрли дорогими маслами его кожу. Спал он на пуховой перине, вкушал самые изысканные блюда, но когда призвал Гайселля к себе король, ответил: «Не буду я учить вас».

Тогда повелел властитель гор запереть наглеца в темнице. Ничего, кроме чёрствого хлеба да воды холодной не давали пленнику. Спать ему пришлось на соломе, брошенной в угол камеры. Но когда привели Гайселля к королю, тот снова ответил: «Нет у меня желания учить вас».

Тогда бросили гордеца в колодец настолько глубокий и узкий, что свет дна не достигал, а пленник лечь не мог. Ни пищи, ни воды не давали несчастному, так что ему приходилось слизывать влагу со стенок своего узилища да питаться обитающими в колодце земляными червями. Но когда притащили его к королю, он прошептал: «А всё же учить вас не стану».

Разозлился король: «Раз я не смогу управлять дудочкой, так и ты больше не сможешь играть на ней!» Приказал он отрезать Гайселлю указательные пальцы. Но не прошло и часа, как из колодца донеслись звуки замечательной мелодии. Ещё пуще взбесился властелин гор. Вытащили беловолосого на поверхность и отрезали ему оба средних пальца. Но не прошло и дня, как из колодца снова послышалась мелодия, красивее прежней. Тогда король сам лично взял топор и отрубил Гайселлю оставшиеся пальцы, а упрямого горца приказал держать в колодце до самой смерти его. А чтобы Гайселль не отправился в мир иной до срока, ему каждый в полдень спускали корзину с едой и водой. Однако, что бы в неё не положили, корзина каждый раз возвращалась нетронутой.

Год прошёл, но не донеслось из колодца ни звука. И второй в тишине прошёл. Но вот, спустя три года мимо колодца проходила служанка и услышала мелодию такой красоты, что застыла, подобно статуе. И пока последняя нота не растаяла в воздухе, не смогла она сойти с места, а после сразу бросилась к властелину гор с рассказом.

Когда ослабевшего Гайселля вытянули наверх, он был слеп и настолько худ, что свет просачивался сквозь его кости. Прекрасные волосы музыканта стали коричневыми от грязи и так перепутались, что мужчину пришлось остричь на лысо. Руки и ноги Гайселля были покрыты язвами, а одежда давно превратилась в отвратительные лохмотья. Но как только к бескровным губам страдальца поднесли дудочку, из неё тут же полилась настолько нежная музыка, что даже суровый властитель гор заплакал. Повелел он немедля вызвать лучших лекарей для Гайселля, и лучших кузнецов, чтобы сковали они ему новые пальцы из серебра чистого. После чего обратился к пленнику: «Много чудес я видел на свете, но такое подвластно лишь божествам! Не буду я тебя просить ни о чём, но великую честь окажешь, если позволишь хоть иногда слушать твою музыку».

Поднял Гайселль на властелина гор свои слепые глаза и неожиданно улыбнулся: «Был я глуп. Три лета не мог я коснуться ничего, кроме холодного камня да сырой земли и познал, для чего рождается музыка. Три весны я не мог наблюдать за ветром и понял: нельзя похваляться своей избранностью. Три зимы я не мог слышать, о чём говорят травы, и прошло ко мне решение поделиться со всеми своим умением. Сейчас я немощен, но когда окрепну, призови, господин, двенадцать юношей и тринадцать девиц, чтобы я мог научить их всему, что знаю сам. Ты, повелитель, также станешь моим учеником. Но есть у меня одно условие: чтобы я не сказал, всё выполнять беспрекословно. Трудись со всеми наравне, не ленясь. И никогда не пользуйся больше своим положением. Тогда сможешь ты, высочайший из горцев, как и я, принять божественный дар музыки и поселить его в своём сердце».

Тяжело пришлось королю. Никто прежде не смел повышать на него голоса, но Гайселль частенько покрикивал на ученика своего царственного. Хоть и слыл властитель гор когда-то лучшим мечником, но давно не держал меча. Руки его стали нежнее, чем у иной девушки. С непривычки сводило у короля пальцы, щёки его нещадно болели, а губы высохли и потрескались. Но когда терпение оставляло властителя, вспоминал о том, что пришлось пережить его учителю, и снова брался за тренировку. Он сам вырезал себе дудочку, и хотя та была некрасивой и кривой, но звучала ничуть не хуже, чем у остальных юношей и дев, что учились у Гайселля. Ни год, и не два оттачивал король непростое ремесло. Руки его стали проворнее юрких змеек, язык его уподобился крылу колибри, а грудь превратилась в кузнечный мех. И когда подходил к концу седьмой год, Гайселль снова попросил: «Поклянитесь, повелитель, что не используешь своё знание во зло».

Но вместо клятвы рассмеялся властитель гор: «Слепец, для чего, по-твоему, я желал всему этому научиться? Твоя музыка мне не важна, но эти глупые жители долин за неё отдадут всё, что угодно! У меня теперь есть двенадцать верных мужей и тринадцать жён, которых я пошлю вниз. И услышав песни наши, мастера их сами свои секреты выдадут! Так я и одержу победу».

Закричал страшно Гайселль: «Ах, пустоголовый! Ничего ты так и не вынес из моих уроков! Но придёт срок, и выпьешь ты горькую чашу до дна. Поплатишься за свою жадность и злобу».

«Угрожать мне вздумал?!» — схватив со стола, за которым сидел, нож, прошипел горный король.

«Нет, господин. Нет мне нужды угрожать, нет смысла сыпать проклятиями. Хоть слеп я, но вижу, как сжигает тебя жажда власти. Хоть не обучен я военному делу, но ясно мне, как страшен твой план. И хоть не могу я заглянуть за завесу времени, но и без того конец твой известен. Ты заточил меня в плен на три года, но горе может заточить навечно. Ты отрезал мне пальцы, но гнев способен испепелить. Ты думал, что я погибну твоим рабом, но месть способна сделать любого бессмертным». — Так говорил Гайселль.

Не выдержал его слов властитель гор. Ударил он своего учителя ножом, но прошёл нож сквозь тело, не причинив тому никакого вреда. Хотел король схватить музыканта, но поймал лишь горстку прозрачного песка. Растаял Гайселль, как будто его никогда не было. Лишь на пол упали десять серебряных пальцев. Не принял отшельник откуп королевский.

А что же властитель гор? Как и задумалось, отправил он в долину двенадцать мужей и тринадцать жён. И стали те бродить среди её жителей да вызнавать их секреты. Ровно через год явился во дворец один из мужчин и сказал: «Был я, повелитель, везде, где возможно, но куда бы ни являлся, везде музыка служила мне верным другом. С её помощью узнал я, как жители долины мастерят свои луки и делают стрелы, способные пробить любой щит. Теперь мы можем делать такие же».

Прошёл ещё месяц, и явился другой посланник: «Был я везде, где возможно, но куда бы ни приходил, музыка всегда была мне вместо сестры родной. Играя на своей дудочке, я узнал, как жители долины делают свои катапульты, способные швырять огненные заряды на целую версту[2]. Теперь и мы сможем смастерить такие же».

А вслед за ним, через неделю, вернулась одна из женщин: «Была я лишь в одном городе, и лишь только достала дудочку, как сбежался народ. Стали выспрашивать, что это такое. Я пообещала поиграть им, а они взамен — отвести к королю долины. И когда услышал тот мою музыку, пал на колени и стал молить остаться с ним навсегда. Тогда я ответила: «Не могу. Я пришла из горной страны, и если твои подданные об этом узнаю, то убьют меня». Заметался король долины, запричитал: «Что же мне делать? Не могу больше жить без тебя, красавица, а без твоей музыки, и подавно!» «Сдайся, — предложила я. — Это единственный выход. Присоедини свои земли к горной стране, и тогда никто не посмеет меня тронуть» «Не могу я пойти на такое, — отвечал он мне. — Да другое имею решение. Надоело нам, жителям долины с соседями воевать. Много веков наши народы жили мирно, а теперь должны протыкать друг друга мечами, сжигать да вешать. Ты пришла сюда, ничего не боясь, и принесла свою чудесную дудочку. Ты храбрая и смелая, как все горцы, и я полюбил тебя больше жизни. Думаю, наш союз сможет прекратить эту глупую войну. Возвращайся к своему повелителю и передай ему, что согласен я подписать с горной страной мирный договор».

«Мир? — презрительно сморщился властитель гор. — Нет уж. Не успокоюсь я, покуда долина моей не станет. Известно нам теперь, как делать стрелы, что пробивают любой щит и катапульты, способные метать огненные снаряды. Мы и так сильнее этих жалких равнинников, а с таким оружием разобьём их и даже не вспотеем»

«Значит, противен тебе мир, — отчего-то задумчиво протянула женщина. — Что ж, тогда продолжу я свой рассказ. Три дня принимал меня у себя в гостях король долины. Молод он и красив. Волосы его темны, как ночь, а лицо подобно лику Селесты. Он добр как к своим подданным, так и к чужеземцам. Он со всеми обходителен, образован и мудр. Лишь в одном городе я побывала, но не хочу, чтобы его жители из-за прихоти твоей ложились в землю сырую. И тем более, такой участи не пожелаю для родных мне горцев. Пойди на уступки, подпиши мир с долиной».

«Как смеешь ты, девка, указывать своему повелителю, что он должен делать?» — забрызгал слюной горный король.

«Ты прав. Я простолюдинка. Мой отец был пастухом, мой дед был пастухом, а до него — его отец и дед. И все они по милости таких вот господ полегли в смертном бою. И не сказала бы я не слова тебе поперёк, коли не владела искусством музыки».

«Не пойму я, что с того? Не одна ты дудочкой владеть училась!» — не понял король.

«Не одна, — отвечала женщина. — Знаешь, почему за целый год побывала я всего в одном городе долины? Потому что долго бродила по горам, и слышала, как играют и поют простые горцы, их жёны и дочери. Дар, которым не хотел поделиться с тобой Гайселль, он бесплатно раздал им».

«Но как же?! — удивился правитель. — Ведь он утверждал, что никто не владеет подобным уменьем!»

«Так было, пока ты не заточил Гайселля на три года в колодец и не отрубил ему пальцы. Но став слепым, учитель прозрел. А ты, повелитель, хоть и имеешь соколиное зрение, так слеп и остался. Дудочка проста в обращение. Но народ твой уже играет на более сложных инструментах. Если на деревянную раму натянуть нити и конский волос, то получится лира. А если вылить из металла трубку с отверстиями, то выйдет флейта. Никто не будет делать стрелы и катапульты, покуда они могут делать барабаны и арфы. Никому не нужна война, кроме тебя, потому что им хочется слушать не крики раненых, а переливы песен. И учитель, как бы ты не старался убить его, не ушёл к праотцам. Ему нет нужды в пальцах, хоть серебряных, хоть из плоти и крови. Ему и дудочка больше не нужна. Он сам — музыка. Ветер привёл меня к его одинокому жилищу, травы нашептали мне его историю. Дерево, стоящее рядом, дало мне укрытие от дождя. Обрадовался Гайселль, увидев меня, но огорчился, узнав, куда я иду. А после научил меня одной несложной мелодии. Знаю я, господин, ты хочешь лишить меня жизни. Но прежде дай мне её сыграть для тебя. — И тогда достала женщина свою дудку и заиграла, и с каждым новым пассажем слабел король, пока не пал замертво к ногам женщины. В тот же момент в зал вошли остальные двадцать три ученика Гайселля. Обернулась к ним женщина и, заплакав, сказала: — Братья мои и сёстры, простите меня! Не хотелось мне, чтобы так всё закончилось. Скоро настанет мой час, ибо того, кто использует дар Гайселля во зло, ждёт неминуемая гибель. Я же убила человека, и каким бы подлым он не был, должна разделить его участь».

«Не кори себя, сестра, — отвечал мужчина, что вернулся к королю первым. — Ты поступила правильно».

«Не плачь, сестра, — поддержал музыкант, что вернулся вторым. — Мы готовы отдать наше умение, чтобы ты жила. Иди же к своему возлюбленному, и скажи ему, что горцы согласны на мир. И так как у нас не осталось законного правителя, пусть его брат им станет. Пока я путешествовал, много наслушался об этом достойном юноше. Он не менее смел и храбр, чем мы, горцы, и также благороден и добр, как истинный сын своей земли».

Йовилль (фрагмент 3)

— С тех пор оба наши народа живут в мире и согласии. Король долины женился на своей красавице, а его брат взял себе в жёны другую ученицу Гайселля. И с тех самых пор, чтобы закрепить узы между нашими народами, мужа горным принцессам выбирают из народа долины, — закончил свою утомительную речь жрец.

Слушавшие его претенденты согласно загомонили. Знали они эту историю, да только не все — в подробностях. Иные легенды ходили меж ними, эта же принадлежала горцам.

— Я слышал совсем другое. Горный король был добр и велик, и когда к нему пришёл Гайселль, сам, по своей воле, тот осыпал его всеми благами. За это беловолосый и научил властителя гор своим секретам. А потом попал в плен к нашему королю, который-то и отрубил несчастному пальцы, — послышалось с третьего ряда. Все обратили взгляды на сказавшего это юношу.

Звали его Бранслав, и происходил он из знатной графской семьи. Не только умом отличался он, но и красотой был не обделён. Светлые кудри спускались до широких плеч. Дорогие ткани обтягивали статную фигуру, да и черты лица Бранслава имел правильные, словно выточенные умелым скульптором.

— Какая неслыханная чушь! — Жрец покраснел от возмущения. — Это все горцы никак не могут признать, что один из их повелителей был ненормальным, властолюбивым, капризным…

— Господин Версиль, простите, — со своего места позади трибуны, на которой вещал жрец, встал высокий орлиноносый мужчина — второй министр горного властелина. — Вы можете сколь угодно перевирать нашу историю, но унижать кого-либо из наших покойных правителей я вам не позволю.

— Простите, ваше сиятельство, — стразу стушевался жрец. Был он лысоват, так что даже жреческая шапочка не могла покрыть его плешь, и во рту у него не хватало переднего зуба. Прокашлявшись, снова обратился жрец к собравшимся. — Что ж, думаю, пора нам приступить к самому ритуалу выбора. — И картинным жестом сорвал со стоящей радом клетки материю.

Все пятнадцать кандидатов на руку принцессы, дошедших до заключительного этапа отбора, устремили свои взгляды на сидящую внутри птицу — огромного белого ворона. Выглядел он, прямо сказать, неважно. Часть перьев у него вылезла, глаза слезились, к тому же ворону не доставало одной лапы.

— Хм! — Вслед за претендентами уставился жрец на птицу, словно не сам её сажал утром в клетку. — Я забыл упомянуть, что живший у третьего сына Тровиля ворон стал белым после смерти хозяина. Не люблю эту часть, но она звучит примерно так: «И когда брызнула кровь младшего из сынов на птичий труп, стали его перья белыми как ложащийся на землю снег. С тех пор все белые вороны утратили способность говорить. И если чёрного их собрата можно научить человеческим словам, то белые могут только каркать». По моему мнению, это не совсем правда. Просто белые вороны редки и никто не пытался их обучать.

— Он жрец или специалист по зверям? — толкнул графского сына сидящий рядом паренёк. Тот в ответ лишь пожал плечами.

Ему хотелось поскорее отправиться обратно в родной город, к отцу и двум сёстрам. Уже неделю Бранслав морился в столице, и каждый день проходил всё новые и новые испытания. Смотр женихов, как в простонародье называли ритуал выбора, был сам по себе почётен для его участников. Попасть в их число могли лишь неженатые мужчины подходящего возраста, имеющие титул не ниже седьмого ранга из двадцати установленных на островах. К таким счастливчикам относились крупные торговцы и землевладельцы, мэры городов, а также дворяне.

Все они должны были выдержать сложный экзамен на знание законов, истории, геральдики и языка. И хотя выходцы из долины не смели претендовать на горный трон (исключением, как видно, стал лишь брат того луноликого красавца, что правил три века назад), но они были обязаны в совершенстве владеть оружием, ездить верхом и обладать приятной внешностью.

Бранслав не знал, кто отвечает за оценку внешности претендентов, но накануне ему пришлось драться с «лучшим мечом гор» — угрюмым парнем, сидящим по левую руку от второго министра. Имени его не называлось, но все успели оценить технику горца. Таких финтов Бранслав, которыми владел его вчерашний соперник, даже не видел никогда, и едва смог свести бой к ничьей. Впрочем, для равнинников это уже была победа, большего от них никто не требовал. Некоторые до сих пор потирали синяки и делали перевязки порезов, но их хоть не унесли с поля на носилках, в отличие от тех несчастных, что провалили испытание. После него из сотни осталась жалкая горстка, и сейчас должно было решиться, кто же получит главный приз. Впрочем, Бранслав и так был доволен и в женихи совсем не рвался. Его больше соблазняла награда в тысячу золотых, полагающаяся всем дошедшим до финального испытания, на которые он рассчитывал отремонтировать родное поместье, и он уже представлял, как держит заветный кошель в руках.

Тем более что жрец закончил, наконец-таки, свою болтовню и открыл клетку. Ворон подпрыгнул на жёрдочке один раз, другой и предпочёл не вылезать. Кандидаты не удержались от разрозненных смешков. Жрец крякнул и полез доставать упрямую птицу. Был несколько раз больно клюнут, но достал. Бранслав едва сдержался, чтобы не похлопать жрецу: клюв-то у ворона был не малый. Морщась от боли, щербатый поднял над головой птицу и с торжеством возвестил:

— Лети, ворон — посланник всех погибших в той долгой войне. Найди ворон того, кто достоин стать мужем горной принцессе, — и, взмахнув руками, выпустил птицу.

Как ветхий старик, сипло каркая, ворон совершил единственный круг над трибунами, и тут силы оставили птицу. Куском мела она устремилась вниз, но в последний момент словно одумалась, замахала крыльями и спикировала на плечо… Бранславу.

— Встань, юноша, — в жреческом голосе появились величие и шепелявость. — Встань и выйди сюда. Господа, вот он — достойный муж для дочери горного властелина.

Йовилль (фрагмент 4)

Тронный зал, где согласно преданию, состоялась первая встреча злого короля гор с беловласым Гайселлем, заполнялся богато одетым народом. Со всех сторон страны съезжались высокопоставленные гости, и огромный дворец сотрясался от гула их голосов и топота ног. Стоящий перед алтарём жених чувствовал себя подобно той самой чёрной овце, которую, согласно уже другой легенде, пришлось заколоть старому горцу, чтобы спасти свою деревню, когда в неё пришли три напасти. Первая из них была градом, вторая звалась хладом, а третья представилась скромно — Объедатель костей. И хоть сейчас стояла отличная погода, и по дороге сюда Бранслав не видел ни одного больного или малокровного, но принесение жертвы должно было состояться.

Вчера его познакомили с принцессой Йовилль. Девица эта шестнадцати лет оказалась прелестна, как рассвет и совершенно неуправляема. Сопровождавшая принцессу нянька постоянно одёргивала свою воспитанницу, но та не думала замолкать не на секунду. Словно они находились не во дворце, а на ярмарке, а Бранслав был лошадью, принцесса обошла его кругом, едва ли пальцем в грудь не потыкала и, наконец, вынесла вердикт: «Симпатичный. Годится». Король, присутствующий там же, явно привык к закидонам доченьки. Только тень прошла по его лицу, и больше ни жестом, ни словом он не выразил своего неудовольствия её поведением. Жениху же ничего не оставалось, как церемонно поклониться и чмокнуть изящную ручку, одетую в тонкую перчатку.

После официальной церемонии представления состоялся торжественный пир. На нём-то будущий муж венценосной особы окончательно убедился в том, что лучше бы он провалил тот поединок с первым мечником гор. Жадность сгубила графского сына, польстился он на тысячу монет, а, в итоге, ему самому придётся расплачиваться всю оставшуюся жизнь.

Йовилль была хуже всех трёх напастей вместе взятых. С детства в её распоряжении были лучшие учителя. Девочка с утра до вечера занималась счётом, письмом, обучалась вышивке по шерсти и шёлку, прядением и ткачеством, в общем, всему тому, чему положено заниматься девице её положения. Она неплохо рисовала, владела игре на свирели (Услышав об этом, графский сын свирепо икнул; он уже слышать не мог ничего о музыке, музыкальных инструментах и прочем в том же ключе), и даже сносно кашеварила.

Но хозяйственные заботы мало волновали Йовилль. В десять неполных лет девочка увидела, как дерутся её старшие братья, и стала изводить отца: хочу также. И сколько бы тот не втолковывал, мол, не женское это дело — на мечах биться, проще было сравнять с землёй священную гору Фиастру, чем переубедить принцессу. Вздохнув и пробормотав что-то вроде: «Вот была бы жива твоя мать…», — король позвал к себе всех министров и стал просить у них совета, как поступить со взбалмошной девчонкой. Седьмой сказал:

— Ни в коем случае, женщина не должна равняться мужу.

Шестой подхватил:

— Нет, нет, ваше величество! Это опасно! Принцесса может пораниться. Кому будет нужна, скажем, кривая на один глаз жена? Или жена, у которой одна рука плетью висит?

Четыре других министра согласно закивали. Они тоже считали, что принцесса не должна учиться столь неподходящим слабому полу вещам. И тогда король обратился к своему фавориту — второму министру, потому как тот всё совещание молчал и лениво обозревал двор из открытого окна. Королю и самому не нравилось сидеть в душном зале совещаний, когда снаружи бушевало такое замечательное лето. Ему хотелось вскочить на коня и умчаться на поиски какой-нибудь дичи. Или, на худой конец, просто побродить по окрестностям.

Все эти капризы принцессы навевали на короля нестерпимое желание вынести из родового склепа труп жены и как-нибудь над ним надругаться. Говорят, в этом случае перед ним явился бы её разгневанный дух, ищущий отмщения. Вот тогда бы они поговорили, кто кому, действительно, должен. Король любил свою супругу, но, когда Йовилль начинала себя так вести и требовать чего-то невозможного, он начинал злиться не только на дочь, но и на её мать.

— Пусть учится, — отвернувшись от окна, ожидаемо для всех ответил второй министр. Его мнение часто не совпадало с мнением остальных шести, но советы он всегда давал дельные. — Принцесса сильна физически, но она лишена таких добродетелей, как терпеливость и преданность одному делу. Помните, в прошлом году она хотела заниматься ваянием? А в позапрошлом вы заставили всю прислугу искать манускрипт о травах, потому как её высочество решила изучить основы целительства? Думаю, после первого, в крайнем случае, второго урока по фехтованию, принцесса разочаруется в ратном деле и переключит своё внимание на что-нибудь более приличное девушке.

Но ожиданиям второго министра не суждено было сбыться. Йовилль продолжила свои упражнения и после второго, и после третьего занятия. К мечам добавились метательные ножи, стрельба из лука и рукопашный бой. Более того, для двенадцатилетнего ребёнка она оказалась весьма способна. Ни ссадины, ни синяки, ни порезы не останавливали девчушку. Кожа её, которой было положено оставаться белой и нежной, загорела от постоянного пребывания на воздухе и огрубела. Из-за мозолей Йовилль больше не могла держать иголку или веретено, и к пятнадцати годам окончательно забросила большинство занятий, кроме тех, что были ей, по мнению света, неподходяще.

Часть дня принцесса проводила, утрамбовывая пыль на площадке позади дворца, а после обеда, так и не переодевшись, бежала в библиотеку и до ночи училась картографии, генеалогии и прочим наукам, которые сама выбирала, ибо обязательное обучение Йовилль к тому времени было окончено. И все же девушка, хоть умеющая обращаться с оружием, хоть не умеющая, остаётся мечтательной и романтичной особой. Узнав о том, что в долине уже созваны кандидаты на её руку, её высочество подскочила до потолка от радости и снова принялась приставать к отцу:

— Разреши мне поехать на церемонию!

— Совсем разума лишилась! — впервые на памяти принцессы взревел горный властитель. — Нечего тебе там делать. Без тебя, кого надо, отберут.

— А если он мне не понравится? — задала логичный с её точки зрения вопрос Йовилль. — Если они отберут слишком старого или слишком занудного?

С точки зрения короля, жених, прежде всего, обязан был соответствовать определённым критериям, в число которых не входили такие как «нравится-не нравится». Занудный? Старый? Главное, чтобы мог сделать принцессе здоровых детишек и хоть как-то снять со старого короля груз ответственности за эту занозу. Но говорить такого дочери властитель не стал. А вновь созвав министров, попросил у них совета.

— Нельзя вмешиваться в течение отбора, — сказал седьмой.

— Традиция есть традиция, и не нам ломать сложившиеся устои, — поддакнул шестой министр. Остальные четверо сохраняли молчание, но по выражению их лиц было ясно: они солидарны с высказавшимися.

— А ты как думаешь? — вопрос был обращён ко второму министру.

— Всем известно, что результаты отбора зависят не от удачи или умений самих участников, а от общего решения обоих правителей. И все эти церемонии нужны лишь для красоты. Слепой жребий, как же… Ваша дочь, властитель, слишком своенравна, и мы не можем просто отмахнуться от её желаний, если хотим сохранить хорошие отношения с соседним государством. Пусть она присутствует на состязаниях, пусть слушает ответы кандидатов на вопросы комиссии, но делает это тайно, чтобы никто не узнал. И пусть сама выберет себе мужа. А если принцесса влюбится, то это ещё лучше. Любовь делает женщину покладистой. Может, в угоду мужу, она оставит меч и снова возьмётся за пяльцы, — положив перед собой на стол сцепленные ладони, отвечал тот.

Властитель гор тяжко вздохнул и мысленно пообещал, если план министра не сработает, поступить с ним как раньше поступали предки короля с казнокрадами: облить смолой, вывалять в перьях, а потом привязать к столбу на площади, чтобы каждый мог кинуть камень или плюнуть в преступника. Но озвучивать своё обещание не стал. Он искренне любил своего первого министра и не хотел портить с ним до времени отношения.

Одев в неприметное платье, принцессу отправили в долину под видом одной из служанок. Закалённая своими занятиями, она отлично перенесла путешествие, ни разу не пожаловавшись и не выдав себя ни словом, ни лишним жестом. Когда это было необходимо, девушка становилась послушной и очень понятливой. Когда это было необходимо ей, конечно же.

Всех иностранных гостей, как и пятьдесят, и сто лет назад, расположили в здании столичной ратуши. Принцессе пришлось ютиться с остальной обслугой женского пола в небольшой комнатке, больше похожей на каморку, но и тут Йовилль держалась на удивление спокойно и как-то даже безразлично. Министр, исполнявший при принцессе роль заботливого дядюшки, ежечасно спускался в её комнату из своих покоев, интересуясь: как её высочество спала, не холодно ли её высочеству, не жарко ли, не душно? За неделю отбора он, кажется, потерял полпуда веса и заработал болезнь коленей, отчего уже едва не слёг городской голова, отвечающий головой за здоровьем всех членов комиссии.

Испытания проводились каждый день, и ежедневно в восемь утра принцесса, одев свои невзрачные одежды и закрыв лицо согласно закону гор полупрозрачным платком, отправлялась вместе с «хозяином» в здание священного суда. Пока второй министр, три учёных мужа, славных своими достижениями в науках философских и прикладных, а также король долины сидели в высоких креслах и задавали претендентам на руку принцессы вопросы, сама Йовилль подслушивала, сидя прямо на полу за небольшой ширмой. Стеснённая обстановка её вовсе не беспокоила. Проковыряв в ширме дырочку, девушка рассматривала сменявших друг друга кандидатов и слушала, слушала… Никогда прежде ей не удавалось получить столько сведений из разных областей, так что под конец третьего дня она и думать забыла, зачем, собственно, приехала в долину. Чтобы хоть чем-то занять себя и не уснуть от монотонного бормотания некоторых отвечающих, Йовилль стала делать небольшие пометки в тонкой тетради. Та была взята вовсе для другой цели — записывать имена тех, кто вызовет у принцессы интерес, но пока сей список был прискорбно мал и размещался на половинке странице.

«Не пропадать же зря бумаге!» — решила практичная девушка, и теперь большую часть тетради занимали не слишком связные записи о древних правителях, налогах и правилах вступления во владение имуществом, перемежающиеся набросками особо выразительных мужских лиц.

— Следующий, — отослав очередного кандидата, потребовал второй министр. Именно он, а не король долины являлся председателем и главным распорядителем в одном лице.

Герольд, уставший по двадцать раз на дню ударять своей палкой, ограничился лишь зычным:

— Их милость, старший сын графа Дондре, Бранслав Гиней Дондре.

— Очень милый малый, — поделился мэр с таким видом, будто рассказывал государственную тайну.

Второй министр лишь отмахнулся. Ему было безразлично чьё угодно мнение, кроме мнения той, что сейчас жадно прижалась глазом к дыре в ширме.

Двери распахнулись, и в зал вошёл высокий светловолосый мужчина лет двадцати трёх — двадцати пяти. Принцесса затаила дыхания, рассматривая новенького. Взгляд любопытного глаза прошёлся снизу вверх, начиная с подошвы высоких сапог и заканчивая пером на берете. Потом пополз в обратном направлении, особенно задержавшись на приятном лице претендента и его льняных локонах. Претендент церемонно поклонился, улыбнулся комиссии и… участь его была в тот же миг окончательно решена.

— То, что нужно, — пропищала за ширмой Йовилль и отложила записи.

Йовилль (фрагмент 5)

Горный дворец поражал своим величием и неприступностью. В течение полутора веков его строили и перестраивали, пока он не приобрёл свой окончательный вид. Четыре высокие башни упирались острыми шпилями в небо, напоминая зубы невиданного чудища, толстые даже на вид стены возвышались над глубоким обрывом, не дающим врагам подобраться к дворцу с востока. А с запада его защищала своим каменным телом Мать-гора. Когда дневное светило вставало из-за далёкого кряжа, свет его отражался в многочисленных витражах, пуская блики на много вёрст вокруг. Древние строители постарались на славу, подвесив между крыльями замка многочисленные мостики и сделав его подобным затейливой игрушке.

Но внутри та игрушка была не менее чудно́й, чем снаружи. Все, что не отделали богатыми тканями и не завесили шкурами диких зверей, то украсили витиеватыми решётками. Недаром горцы были мастерами кузнечного дела. Колонны обвивали затейливые стебли с ветвями, балконы ограждали переплетения языков пламени, а под потолком парили на цепях, казавшиеся воздушными, светильники. Изголовья кроватей, подлокотники кресел, ножки столов — всё сверкало холодным металлическим блеском, и казалось, что железо и серебро, золото и латунь проросли из самих дворцовых камней, как прорастают по весне побеги из жирной тёмной почвы.

Извилистые коридоры сменялись просторными комнатами, лесенки могли оборваться в самый неподходящий момент, а двери маскировались под пёстрыми гобеленами или, вовсе, оказывались обманками. Но самая главная причуда замка крылась именно в расположении коридоров и комнат. Бранславу мнилось, что он вовсе их никогда не запомнит.

— Так что, если в первую брачную ночь я не явлюсь к вам в опочивальню, простите меня, — мрачно пошутил он после того, как их оставили наедине с невестой.

— Не смешите меня, мой господин, — вопреки словам, с удовольствием расхохоталась принцесса. — После того, как я открою вам секрет, вы никогда не заблудитесь.

Девушка пальцем поманила жениха, указывая ему на ближайший стул. Взяв пергамент и перо, она принялась писать один под другим знакомые слова. Бранслав несколько мгновений смотрел на получившийся столбец, потом спросил:

— Это же названия месяцев, ваше высочество, так?

— Они самые. Если взять каждую первую букву, и немного их изменить их вид, вот так, — рядом со столбцом появилось несколько угловатых знаков, — мы получим план коридоров на каждом этаже. Старинная шутка горных зодчих. Стоит мысленно наложить одну букву на другую, и можно с лёгкостью вычислить, где находятся действующие лестницы, а где — фальшивки. Никто, кроме королевской семьи и министров не знает об этом. Ну, и конечно, прислуга, куда же без этого. Но раз вы, господин, завтра станете моим мужем, то скрывать от вас эту тайну не имеет смысла.

Именно о тайнах сейчас думал Бранслав, стоя перед алтарём в ожидании Йовилль. Своей он делиться не собирался и очень надеялся, что никто никогда её не раскроет. Особенно эта хрупкая девушка, двигающаяся к нему навстречу с такой обворожительной улыбкой, словно прежде не видела никого чудеснее графского сына. А тот поправил цветок, прикреплённый к камзолу, и попытался изобразить хотя бы жалкое подобие радости на своём лице. Ему совершенно не хотелось улыбаться. Ему чужды были старые шифры, что оставили горные зодчие. Ему не было дела до собственного вида, хотя облик красавицы-принцессы и пробудил в нём что-то вроде сожаления.

В своём жемчужно-сиреневом одеянии, она напоминала осколок неба ранним утром над горами. За платьем тянулся длинный шлейф, и принцесса явно опасалась в нём запутаться, а потому делала нарочито осторожные шаги, стреляя тёмными глазами из-за кисейной фаты. Йовилль была прекрасна, ещё прекраснее, чем в их первую встречу. Попытки скрыть волнение ни к чему не привели, и оно вылилось свежим румянцем на щеки девушки. Длинные тёмные волосы, убранные в тугую причёску и перевитые жемчужными нитями, блестели в разноцветных лучах, лившихся из высоких стрельчатых окон. Розовые губки то растягивались в улыбке, то скромно поджимались, тогда как ниточки бровей ровно замерли над сияющими глазами. А когда принцесса встала рядом с женихом, все горцы восторженно охнули: так чудно они смотрелись вместе.

Даже жрец — старец с удивительно прямой спиной и серой гривой волос — выдержал паузу, чтобы гости могли в тишине насладиться видом юной пары. А после завёл монотонным речитативом молитву матери-горе, духам предков и белому ворону, что даровал радость лицезреть сегодня столь достойного сына долины, как Бранслав. Видел бы он того ворона! Улыбка приклеилась к лицу графского сына, а вот выражение лица Йовилль постепенно изменилось: в нём появилось нетерпение. Складки жемчужно-сиреневого платья затрепыхались — принцесса начала недовольно переминаться с ноги на ногу.

«Может, всё не так плохо? — попытался успокоить себя Бранслав, на миг забывая всю тяжесть своего положения. — Она кажется неплохой девочкой».

И вот им велели протянуть правые руки навстречу друг другу, и жрец перевязал их белой лентой — знаком духовного единства. Потом сотворил замысловатый жест и соединил тем же образом левые руки жениха и невесты. Кроваво-красный шнурок больно врезался в кожу графского сына, и тогда он почувствовал учащённый пульс Йовилль. Она подняла на жениха, нет, уже мужа, свои удивительные глаза-звёзды и что-то внутри Бранслава, словно в страшном предчувствии, болезненно ёкнуло.

Йовилль (фрагмент 6)

Долго ли, коротко ли, но сын графа Дондре стал своим средь горцев. Люди, где бы они ни жили, по сути своей, везде одинаковы. И как бы новые знакомые Бранслава не отличались на первый взгляд от друзей его из долины, но и их сердцам смог он подобрать ключи. Скоро сошёлся муж Йовилль со всеми министрами, обоими королевичами, теперь приходящимися ему шуринами, и даже с суровым горным властителем. Все отмечали добрый нрав графского сына, и каждая достаточно влиятельная семья горной страны считала за обязательство пригласить его к себе на обед или ужин. Потому-то первые месяцы Бранслав проводил в разъездах, гуляя на устроенных в честь него пирах и участвуя в охоте.

Но когда число приглашений сошло на нет, и супруг принцессы перестал служить главной темой светских пересудов, эдакой диковинкой, скрашивающей вечера зажиточных горцев, стало ясно, что с женой-то своей Бранслав поладить никак не может. Нет, они не ругались, не ссорились, но рядом с Йовилль мужчина держался отстранённо и вовсе не ласково, как полагается любящему супругу. При народе он улыбался ей, называл своей голубкой, но когда двери их покоев затворялись, всякая приятность в нём исчезала. Бывало, за весь день не скажет Бранслав её высочеству ни одного слова. То за книгой спрячется, то примется строчить длинные письма.

— Кому вы всё пишете? — не выдержала, спросила Йовилль.

— Отцу своему. Хворает он, вторую неделю с постели встать не может. Сердце от того моё не на месте, но что делать, не могу же я вас, моя дорогая, бросить?

— Почему вы сразу не сказали? Вы не пленник, не слуга, и вольны ехать куда угодно. Отложите перо и прикажите собрать всё необходимое к отъезду. Завтра же отправляйтесь домой, навестите вашего батюшку и будьте там столько, сколько сочтёте необходимым.

Прояснилось лицо Бранслава. С такой живостью засобирался он домой, словно, и впрямь, был не зятем горному властителю, а пленным рабом. А на следующее утро, не успело даже солнце взойти, взлетел графский сын в седло, да и был таков.

Неделя прошла, вторая минула, Йовилль в ожидании мужа искусала все губы, а он всё не возвращался. Лишь на исходе третьей надели возвестили часовые, что к дворцу приближается одинокий всадник. Услыхав это, принцесса как была — в домашнем платье и простоволосая, сбежала вниз к воротам и стала ожидать своего Бранслава. Взмыленный конь остановился перед ней, и сияющий радостью муж спрыгнул на землю. Осмотрел он своим светлым взглядом замковый двор, приласкал вертящуюся у ног собаку, и лишь потом обратил внимание на жену:

— Ну, муж мой, как отец ваш поживает? — после неловких приветствий, спросила принцесса.

— Замечательно поживает, госпожа моя. Стоило мне появиться на родном пороге, как болезнь его отступила. А оставил я его в полном здравии.

— Рада я это слышать. Значит, вы больше не покинете меня?

— Значит, не покину, — легко согласился Бранслав.

Но не прошло и полугода, как вновь сделался он темнее да тревожнее прежнего. Как бы не пыталась Йовилль развеселить мужа, как бы не старалась вызвать его на ответную ласку, но оставался графский сын подобно льду, что тонким своим кружевом сковал поникшие травы, холоден и неприветлив. Бывало, за целый вечер и взгляда на супругу не кинет. Всё сидит, да пьёт вино, да строчит длинные письма. Не выдержала принцесса, пристала к Бранславу:

— Что у вас снова стряслось?

— Сестру мою среднюю замуж зовут.

— Так это же прекрасно! — не поняла чужой тревоги Йовилль.

— Хочет её наш сосед за своего сына сосватать, а второй сосед — за племянника. Оба достойные юноши, с прекрасным образованием, обеспеченные, оба не уроды. Вот и мечется сестрица моя, не знает, кого выбрать. И никто ей ничего посоветовать не может. Батюшка мой никогда воли сильной не имел, и приказать сестре не смеет. А матушка, та, вовсе, считает, что рано доченьке замуж. Но какой рано — девице восемнадцатый год пошёл! Нет, похоже, без моего вмешательства дело с места не сдвинется.

— Что же, раз так, то придётся нам снова с вами расстаться. Не о чём не беспокойтесь, отложите перо да велите собирать вещи. Езжайте домой, и оставайтесь там, пока сестра ваша с кем-нибудь не обвенчается. Я же наберусь терпения, и буду вас преданно ждать.

Не успело солнце подняться и до трети небосклона, как вскочил Бранслав в седло своего скакуна и был таков. Три недели прошло, четыре сгинули. Йовилль все губы искусала, все руки исколола, вышивая для своего супруга платочек. Давно она не садилась за работу, оттого иголка не слушалась, всё норовила палец принцессе проткнуть. Зато горный король обрадовался, на дочь глядя. Как первый министр и говорил, сделала любовь Йовилль покладистой, сменила она меч на пяльцы.

И вот, когда цветочки украсили кусок гладкой ткани своими кривоватыми венчиками, а пятая неделя ожидания подошла к концу, часовые возвестили, что к замку приближается одинокий всадник. Как была одета в домашнее платье и простоволоса, сбежала принцесса вниз и стала высматривать своего Бранслава. Взмыленный конь остановился перед ней, спрыгнул графский сын на землю. Окинул он взором дворцовый двор, кинул подбежавшему конюху мелкую монетку, и лишь после обратил внимание на жену:

— Ну, выдали сестру замуж?

— Выдал. Славную свадебку справили, жаль, вас, моя дорогая, там не было, — отвечал Бранслав.

— Значит, в следующий раз вы возьмёте меня с собой? — по-своему поняла досаду мужа принцесса.

— Значит, возьму, — на ходу бросил тот.

Но не прошло и года, как стал Бранслав зол и чёрен, как туча. Трудолюбивая Йовилль пыталась едва ли не каждый день его чем-нибудь баловать. То пирог испечёт, то портрет нарисует мужнин в полный рост, а уж платков вышитых целый ворох набраться успел. А тот, бывало, за весь вечер и не встретиться с ней. Запрётся в своём кабинете или в библиотеке и смотрит в окно, или строчит свои проклятые письма. Ни книги, ни вино его уже не радуют, словно вьюга стал Бранслав яростен и жуток. Стала его принцесса бояться, стала часто в одиночестве плакать, но решилась всё же спросить:

— От чего вы так мрачны?

— Младшая моя сестра из дома сбежала. Отец послал погоню, да всё без толку. Она всегда такой была, если втемяшится что ей в голову, никак не переубедишь. Чем-то моя сестрица вас напоминает, моя госпожа. Оставила сестрица послание тайное, только мне писанное, вот я и пытался его расшифровать.

— Расшифровали?

— Да. Но что толку? Не вернётся она домой, а коль силой её привезти, снова сбежит. Знаю я её. В детстве мы с ней были очень дружны, не разлей вода стали подростками. А потому должен я сам поехать и с ней поговорить. Меня одного сестра слушать станет.

— Ладно… — вздохнула Йовилль. — Отложите перо, оно вам более не понадобиться. Завтра же прикажу собрать нам всем нужные вещи. Отправимся вместе в долину. Не намерена я больше с вами, господин мой, расставаться. Не могу больше сидеть вечерами да глупые васильки с розами вышивать.

Слабо улыбнулся Бранслав, вроде бы соглашаясь. Да только ночью, пока супруга спала, выбрался он из постели, оделся и тихонько спустился на конюшню. Вывел под уздцы своего скакуна, взлетел в седло, да был таков.

Проснулась принцесса, увидела, что муж пропал, тут-то вся покладистость и исчезла. Не теряя ни минуты, кинулась она в погоню за графским сыном. И, когда солнце встало в зените, настигла его почти у самого подножия гор. Тот расположил свою стоянку рядом с речкой, под песчаным откосом. Йовилль же решила не торопиться со встречей, а понаблюдать за Бранславом с высоты. До принцессы доносился дым разожжённого им костра и аромат подгорающей в котелке каши. Сама Йовилль не догадалась и кусочка хлеба захватить, и к обиде на мужа добавился голод. Поев и сладко поспав почти два часа, супруг затушил остатки костра, взнуздал своего коня и не спеша отправился дальше.

На развилке дорог принцесса чуть не потеряла его из виду: вместо того, чтобы поехать по тракту, ведущему в родной город Бранслава, тот свернул на более узкую тропку, уходящую в лес. Ничего не оставалось Йовилль, как направить свою лошадь в ту же сторону. А лес становился все страшнее, все темнее. Вот уже и солнце начало садиться, а муж и не думал останавливаться и готовиться к ночлегу. Принцесса устала, но любопытство не давало ей оставить своего преследования, хотя следовать за беглецом с наступлением сумерек стало тяжелее. Приходилось напрягать зрение и слух, чтобы не потерять средь переплетения облетающих кустов белый хвост мужниного скакуна и синий плащ самого Бранслава.

Но прежде чем окончательно стемнело, деревья начали редеть, и вскоре Йовилль смогла разглядеть впереди поляну, на краю которой притулился скромный домик. Около этого домика и остановился графский сын. Привязав своего рысака к коновязи, поднялся на крылечко и, не стучась, не спрашивая разрешения, зашёл внутрь. Принцесса тоже спешилась. Что-то ей подсказывало, что не нужно прежде времени давать себя обнаружить. Низко пригнувшись, подкралась она к единственному окошку и заглянула в освещённую комнатку.

А там, около чадящего очага сидел уже её муж. Ни шляпы на нём не было, ни сапог, а плащом он накрыл сидящую у его ног девочку лет четырёх. Малышка замоталась в тяжёлую ткань с головой, меховой воротник затейливой шапочкой укрыл её золотисто-медные кудряшки. Второй ребёнок — мальчик чуть постарше — играл у Бранслава на коленях затейливой фигуркой, в которой Йовилль узнала одну из подаренных мужу поделок. Тут в комнатку вошла женщина и графский сын обернулся к ней с таким выражением, какого прежде никогда не видела у него принцесса. Было в нём безграничное удовольствие и нежность, и в ответ лицо незнакомки то же расцвело от улыбки:

— Я так рада, что тебе удалось вырваться, — проворковала она, садясь на низенькую скамеечку рядом с Бранславом. Тот протянул руку и осторожно коснулся её щеки. Перехватив ладонь графского сына, женщина стиснула её своими тонкими пальчиками: — Жаль, что Лайёлль спит, он весь день звал отца, но уснул, так тебя и не дождавшись.

— Ничего. Увидимся с ним утром, — с беспечным спокойствием ответил Бранслав. — Я надеюсь задержаться на этот раз подольше. Уж и поводов уехать не осталось. Мне стыдно от того, что приходится врать и использовать родню для оправданий отлучек, но что поделать? Хорошо, что все письма от отца приносят сразу мне, и никто в них не заглядывает. Страшно подумать, чтобы с нами стало, если бы тайна раскрылась!

— Да уж, — передёрнулась его собеседница. — А моя почта доходит к тебе регулярно, без задержек?

— Конечно. Твои голуби знают свою работу, — ухмыльнулся Бранслав.

— Какая она, твоя принцесса? — неожиданно переменила тему женщина.

— Зачем спрашиваешь? Я приехал к тебе не для того, чтобы о ней говорить. Если ревнуешь, то уверяю, у тебя не должно быть на это ни одной причины. И попугаем королевским я заделываться не желал. Йовилль милая девчушка, но она — совсем ребёнок. Капризный, иногда нетерпеливый, как все дети, и воспринимать её серьёзно просто не получается. Хвала богам, у Йовилль есть два старших брата. Боюсь, от такой королевы, как она, горы бы не раз содрогнулись. Её отец вечно ей потакал, вместо того, чтобы хорошенько выпороть. В итоге ничего хорошего не вышло.

Всё ещё слушающая этот неприятный разговор принцесса почувствовала, как краснеют и начинают гореть у неё уши. Но то был вовсе не стыд, а самая настоящая злость. В голове набатом повторялось: «Пороть… Содрогнулись… Не возможно воспринимать серьёзно». Слезы выступили на глазах у девушки, а кулаки сжались до побеления. Но будто этого было мало, чтобы унизить её, Бранслав продолжал:

— Ты же знаешь, никакая она мне не жена. То, что нас связал горский жрец, не имеет никакого значения. Наша с тобой связь, хоть и не объявленная ни в одном документе, гораздо крепче. Сами небеса соединили нас. Каждую ночь я засыпаю с мыслями о тебе и наших детях, каждое утро просыпаюсь, вспоминая проведённое вместе с вами время. Дворец горский словно тюрьма для меня. Часами смотрю я в окно, пытаюсь разглядеть этот лес, и этот дом. Иногда думы мои так затуманиваются от тоски, что кажется, я могу увидеть дымок, выходящей из трубы, услышать твой, зовущий меня, голос. Днём ещё как-то держусь, занимаю себя то книгами, то разговором, но стоит войти мне в покои принцессы, как всё внутри переворачивается. Будто пудовые камни ворочаются. Я бы мог смириться со своим положением, мог бы принять Йовилль, хотя бы как друга. Но обман, что она сотворила, ранит глубокой занозой.

— А я могу её понять, — горько усмехнулась женщина. — Будь я на неё месте, то же не согласилась выходить замуж за первого встречного.

— Скажешь тоже. Да в мужья горным принцессам отбирают лучших из лучших. Что значит, первого встречного?

— Лучший не значит желанный. Не понятно только, как они могли натренировать ворона, чтобы он сел именно на твоё плечо? Хотя пара догадок у меня всё же имеется.

Больше Йовилль не могла слушать. Не таясь уже, побежала она к оставленной в зарослях лошади, тенью вспорхнула в седло и понеслась обратно во весь опор, не разбирая дороги. Чудо что не свернула себе шею в каком-нибудь овраге, а её умная животинка не повредила копыта. Целой и невредимой добралась девушка до родного замка. И никто не заметил случившейся в ней перемены.

Уезжала Йовилль, движимая любовью, а вернулась до краёв полная жгучей ненависти. Хотелось ей тут же, немедленно созвать своих воинов и сжечь тот лесной домик дотла вместе со всеми, кто в нём окажется. Но, подумав, поняла: никому не доверит убийства, своими руками расправится и с неверным мужем, и с его любовницей и с детьми их. Как ядовитый цветок, взращивала принцесса свою обиду, поливала её горючими слезами и страшными думами удобряла.

Так и месяц минул, и второй настал, когда часовые в третий раз заметили знакомого всадника. Оделась тогда, не торопясь, принцесса, заплела волосы в сложные косы и чинно спустилась вниз, ожидая прибытия своего Бранслава. Взмыленный конь остановился перед ней, и спрыгнул на землю его хозяин. Безразличным взором окинул он двор, пнул крутящуюся у ног собаку, отослал прибежавшего впопыхах конюха и, наконец, соизволил обратить внимание на жену:

— Ну, нашлась твоя пропажа? — спросила та.

— Нашлась, куда ей деться, — скупо бросил Бранслав.

— Значит, не покинешь ты меня больше? Не уедешь один?

— Что ты всё пытаешь меня? — с неприязнью накинулся на Йовилль супруг. — Я гнал коня весь день, ни разу не остановился. Дай мне хоть дорожную пыль смыть да утолить жажду, уж тогда и приставай с вопросами.

Ничего не ответила принцесса. Сделала вид, что не заметила ни грубости, ни недовольства. Весь вечер она, как ни в чём не бывало, хлопотала около Бранслава. И не заметил он, как в каждый поднесённый ему бокал, подливала жена сонного зелья, не заметил, как всякое блюдо его приправляла дурманящим порошком. И когда уснул графский сын сном, почти не отличимым от смерти, Йовилль обыскала его вещи. Нашла в медальоне локон рыжий, что носил муж, не снимая, говоря, что это память о его любимой бабушке. Нашла и письма его к той лесной девке.

— Нийелль, — по слогам прочла принцесса имя соперницы. — Что ж, Нийелль, не долго тебе здравствовать осталось. Скоро ты молить будешь это капризное дитя, чтобы она прекратила твои страдания.

Йовилль (фрагмент 7)

— Что-то ты сегодня бледна, — заметил за завтраком горный властитель несколько дней спустя.

— Нездоровится мне, папа. Голова болит, кусок в горло не лезет. Говорят, в долине есть животворный источник, вот бы туда съездить! Заодно погляжу на родные места моего мужа. Он так часто туда наведывается, а я ни разу с наших гор не спускалась. Хочется мне глянуть на то, как другие люди живут, попробовать их чудодейственные отвары. Глядишь, вернусь, и скоро принесу тебе внуков. — Знала Йовилль, какие слова подобрать, чтобы добиться отцовского одобрения.

— Не я теперь решаю, но если Бранслав разрешит…

— Отчего же не разрешить? — оборвал тестя тот. — Поезжайте, госпожа моя. Долго вы по мне скучали, теперь пришла моя пора немного вас подождать. Вы, и правда, выглядите неважно и очень меня тем беспокоите.

Получив благословение мужа и отца, Йовилль засобиралась в путь. Вместе с собой взяла она двух служанок и четверых охранников, но едва кортеж принцессы пересёк границу страны, как она обратилась к ним:

— Вот вам по кошелю, в каждом по триста золотых. Езжайте к своим родным и не возвращайтесь во дворец до тех пор, пока я не разрешу. Не стоит за мной следовать, и тем более, докладывать об мне батюшке или кому ещё из дворца. — И таким порядком распустив всю челядь, Йовилль отправилась одна в путь.

Днём дорога до лесной опушки выглядела иначе, но принцессе удалось не заплутать. Перед домом без присмотра играли в салочки оба старших ребёнка, а третий спал тут же в люльке.

— Дорого же тебе обойдётся твоя беспечность, — потирая руки, пробормотала злодейка. И, выйдя из укрытия, уже громче позвала: — Эй, дети, а чей это дом?

— Это дом нашей матушки, — нестройным хором ответили мальчик и девочка. Кудрявые их головы сияли в свете солнышка, лица похожие как две капли воды, раскраснелись от лёгкого морозца.

— А где же ваша матушка?

— Она за водой пошла. Скоро вернётся, — ответила младшая.

— А вы зачем спрашивайте? — догадался спросить более подозрительный старший. Но тут же сам засыпал странную гостью предположениями: — А, наверное, пришли за отваром от прыщей! Деревенские девочки часто приходят. Хотя нет, вы на них совсем не похожи. Значит, вам нужно это, как его? Приворотное зелье? Только наша мама такое не варит. Вам за такими опасными вещами надо в город ехать.

Мальчишка явно повторял слова матери, и в его устах они звучали нелепо и слишком напыщенно. Однако теперь многое для Йовилль раскрылось. «Ты, значит, мой дорогой муженёк со знахаркой спутался? Да только от несчастья, что я принесла, нет ни растирки, ни противоядия», — про себя подумала она, а вслух проговорила:

— Спасибо за совет, — и улыбнулась той самой улыбкой, какую дарила раньше лишь Бранславу. — Так и поступлю. Но сначала я должна наградить таких прекрасных деток. Подойдите ко мне, не бойтесь. Вот вам по птичке сахарной, можете прямо сейчас съесть, пока мама не видит.

Из широкого рукава принцессы как по волшебству возникли две разноцветные конфетки в виде медово-жёлтых птиц. И хотя у одной откололся гребень, а вторая оказалась лишь с половиной хвоста, глупые детишки им безмерно обрадовались и немедленно запихали угощение в рот. Отец привозил им таких же птичек, и мальчик с девочкой наивно полагали, что все, кто носит с собой подобные лакомства, будет к ним также добр. Пусть не закончила Йовилль своего обучения травничеству, но книги у неё остались. В том числе и руководства по ядам. Не знали дети, что к сладкому сиропу был подмешана отрава, и стоило лишь пару раз лизнуть этих птичек, как почувствовали они, что задыхаются.

Не в силах ни заплакать, ни вздохнуть, они как рыбы, вытащенные на берег, бились в агонии, пока совсем не затихли. Стоящая рядом Йовилль равнодушно наблюдала за их страданиями, а после подошла к колыбели и своими руками задушила последнего из трёх отпрысков Бранслава.

Больше ей здесь нечего было делать. Сев на коня, повернула горная принцесса обратно к горам. Не видела она того, как вернулась к дому с вёдрами Нийелль. Не видела, как несчастная кинулась к своим мёртвым детям. Не слышала, как кричала знахарка, как взывала к жестоким небесам. И те отозвались громом и молниям, и дождь полил стеной, поднялся такой ураган, что перемешалась земля с облаками.

— Ответьте мне, кто сотворил такое?! — стенала Нийелль.

И пробасил гром: «Йовилль!»

— Ответьте мне, где искать её?!

И молния осветила дорогу, по которой ускакала принцесса.

— Ответьте мне, дадите ли вы силу, чтобы отомстить ей?

И взвыл ураган: «Дадим все свои силы!»

Три дня и три ночи бушевала непогода. Едва живой добралась до замка Йовилль. Продрогшая насквозь, стучащая зубами, поднялась она в свои покои, потому как никто не ждал её скорого возвращения, а потому не вышел встречать. Сидевший за новым письмом Бранслав поднялся со своего места и хотел заключить супругу в объятия, но увидев, как страшно исказилось её лицо, отступил на два шага назад.

— Что же вы, господин мой, отходите? Аль не рады, что супруга ваша так быстро поправилась?

— Рад, — выдавил графский сын.

— Знаете, я хорошенько подумала и поняла, что для моей болезни источники долины никак не годятся. Тут нужно что-то более… действенное. Например, отнять жизнь у трёх глупых, болтливых детишек, живущих в лесу. О, мой господин, вы даже проставить не можете, как это быстро излечивает. Моя головная боль прошла, как и не было.

— Что вы наделали?! — вскричал Бранслав, кидаясь на жену.

Блеснуло в свете единственной свечи острое лезвие. Отточенным движением, так часто повторяемым на занятиях, Йовилль выбросила вперёд руку, и кинжал по самую рукоять вошёл в грудь мужчины. Кровь брызнула на мокрый плащ принцессы, окрасила густой краской её руки, частыми каплями окропила, ставшее уродливым, лицо. Упал графский сын навзничь, да так больше и не поднялся.

Тут ударил ветер в раму, разбивая витражное стекло на десятки разноцветных осколков. И вслед за ним в комнату ворвалась Нийелль. Молнии вились вокруг неё яркими змеями, гром вторил её словам:

— Йовилль, горная принцесса, трижды проклинаю тебя!

— Проклинай, сколько хочешь, — обернувшись к ней, оскалилась девушка. — Ты посмела отобрать у меня то, что должно было принадлежать мне. Теперь смотри, что стало с твоим возлюбленным. Плачь, Нийелль, плачь ведьма, пока не выплачешь свои глаза! — И отступив назад, указала на распростёртого Бранслава.

Дико взвыла лесная ведунья, опустилась рядом с трупом. Потом окунула в кровь графского сына пальцы и принялась чертить-рисовать:

— Не видать тебе, принцесса, больше покоя! Не видать тебе освобождения, как и мне не видать больше радости на этой земле. За то, что убила детей моих, станешь ты уродливым чудищем, которое все будут бояться и ненавидеть. А за то, что погубила отца их, все, кто дорог тебе, обратятся в прозрачные статуи. Сердобольное время разрушит их, добрая земля спрячет их остатки, но тебе, Йовилль, не видать прощения до тех пор, пока не искупишь своей вины, не спасёшь тысячу невинных.

— Повеселила ты меня, ведьма, — засмеялась Йовилль. — А теперь пришла и тебе пора умереть!

Но не успела она вновь поднять кинжал, как ожила кованая решётка камина, многоногим уродцем вырываясь из пола. Светильники с грохотом обрушились на пол, поползли по ковру, молотя обрывками цепей. Затряслась кровать, заходил ходуном комод, дротиками пронзили воздух отлетевшие от него ручки. Все предметы, в которых была хоть крупица металла, набросились на Йовилль. Опрометью сбежала принцесса вниз, во двор, но и там не нашлось нигде для неё спасения. Как не пыталась она отмахнуться, как не старалась спрятаться, заживо была погребена под грудой железа и серебра, золота и латуни. Сплавились они в единый кокон, тесно объяли Йовилль, врастая в её тело подобно корням в трещины камней. Долго длилось превращение, но когда настало серое утро, над дворцом поднялась жуткая гадина, какую никто до селе не видал. Так и кружит она тысячу лет над седыми пиками и руинами своего прекрасного дворца, и скрежещет металлическими зубами от невыразимой досады. И по сей день в горах в непогоду можно расслышать:

— Страшна любовь твоя, Йовилль, страшна, горная принцесса!

Интерлюдия вторая: звуки

Смех и шёпот. Шёпот и смех. Они всё ещё звучат у меня в ушах, словно кто-то раз за разом прокручивает одну и ту же запись. Стоит закрыть глаза, как ко мне возвращаются воспоминания о ней. Шелест её юбок, когда девушка присаживалась передо мной в традиционном поклоне. Пряча в уголках губ улыбку, не поднимая глаз. Шелест этот напоминал шорох сминаемой под нашими спинами травы. В шелесте этом слышалось обещание: я буду ждать тебя, как всегда, на условленном месте. Нам не нужны были никакие секретные знаки: только тихий шелест ткани.

Она никогда не кричала. Словно боялась лишний раз поколебать воздух, разбить неприкосновенность тишины. И часто, пока моя голова покоилась на её коленях, всё, что я слышал — был стук её сердца, такой же осторожный, как и она сама. Злость, гнев, обида. Это я мог орать во всю глотку, у неё же негодование оставалось в жестах, в выражении глаз, но никогда — в голосе. Позже, намного позже учёные разделят людей по типам, поделят на группы. На холодных и тёплых, на взрывных и тлеющих. Но всё это чушь. Моя возлюбленная не была холодна, словно остывший пепел от костра. Она горела по-своему, даря своё тепло, принося свет. Словно маяк, рядом с которым ей предстояло проводить свои одинокие вечера, пока я томился где-то между жизнью и смертью.

Вздохи. Неглубокие, когда нужно собраться с мыслями. Отчаянные, когда слова застревают в груди. Как вода, что перекатывает камни, стачивая их острые грани, превращая в округлую гальку, её вздохи были подобны резцу, отсекающему всё лишнее. Смерть от утопления считается одной из самых страшных. Но море, простирающееся внутри неё, было таким ласковым, что я готов был рискнуть. И когда увидел её, рассеянно бродящую по торговым рядам, немедленно бросился наперерез, как отчаянный ловец жемчуга бросается с лодки, чтобы добыть, возможно, одну-единственную жемчужину.

Её смех был похож на перезвон мелких монет в мешочке. Дробный, отрывистый, чуть глуховатый. Моя любимая любила смеяться. Она смеялась всем телом. Смеялась руками, ногами, часто запрокидывала голову, и тогда смех почти превращался в клёкот. Он совсем не вязался с голосом девушки, с её хрупкой фигурой и маленьким личиком. И нельзя было хотя бы не улыбнуться в ответ. Нельзя было не поддаться на его сладость — густого горчичного мёда. И когда смех обрывался, казалось, произошло что-то ужасное, что-то непоправимое. Но мгновение спустя всё возвращалось на место. Нет. Ничего не случилось. Она всё также стоит рядом, отирая платком глаза от выступивших слёз.

В тот вечер мы почти ничего не сказали друг другу. Просто стояли и смотрели, как падает снег. Будто никогда не видели прежде. Она заговорила первой. Нет, зашептала. И шёпот мешался с дыханием, и каждая снежинка забирала часть этого шёпота. Стоит закрыть глаза, и они тут же появляются за закрытыми веками. Безгласые вестники зимы, её дети и её воины. И уши наполняют все потерянные для меня звуки.

V

У него имелось ещё полтора часа. Захлопнуть крышку бесполезного компаса. Достать пожелтевший конверт с письмами. Длинными, короткими, больше похожими на наспех накарябанные записки. Он помнил, как ждал каждое из них, и как они пахли, когда попади к нему в руки. Помнил все завитушки букв, продолжая, словно одержимый, перечитывать их раз за разом, разбирая заново. Да только лицо той, что когда-то написала эти письма, позабыл.

Она превратилась в подобие послевкусия на языке, в отпечаток на сетчатке после взгляда на слепящую лампу. И всё же осталась при этом реальнее, чем все окружающие Лайтнеда люди. Не удивительно, ведь Фредрик давно перебрался в мир духов и теней. Стал кем-то иным, кем-то отличным от остального человечества, а потому свои мысли и тайные желания мог поверить только такому же существу, как он сам. Существу из другого измерения. Не живущему, но и не умершему до конца.

Но как поддерживать связь с тем, кто не слышит тебя? Кого не слышишь ты? Только по средствам всё тех же писем. И Лайтнед писал каждый день. Сначала отвечая на её послания, а потом — повествуя о том, о чём она уже не могла спросить. Он уродовал белую гладь тёмно-синими венами строчек. Зачёркивал, сминал, начинал сначала, но никогда не прекращал своего занятия, пока очередное повествование не было окончено. Кто-то коллекционирует красивые камни, кто-то — статуэтки из фарфора и бронзы. Фредрик собирал по крупицам веру в то, что однажды до неё дойдут его ответы.

Или хотя бы до её Эха.

Окунуть перо в чернила. Настоящее, гусиное, какими последние лет тридцать не пишут. Порой проще изменить весь мир вокруг себя, чем убить собственную привычку. Кому как не Лайтнеду знать об этом?

Подождать, пока стечёт густая чёрная капля. Глубоко вздохнуть, будто собрался прыгнуть в бушующую бездну холодного моря. И начать свой долгий монолог, прерываемый лишь случайными кляксами. Воздух жёг лёгкие от непроизнесённых речей, и те выливались в полу-крик. Исступление, шаманство, волшебство. Фредрик многое отдал бы за способность обращать эти тёмные линии в настоящие заклинания.

…я молю тебя.

Но он не был ни колдуном, ни великим учёным. Всё, что оставалось Лайтнеду — это ненавидеть первых, и полностью положиться на вторых.

…я хочу у тебя спросить.

Он помнил, как впервые очнулся изменённым. Страх и растерянность сковали его, сделав своим рабом на долгие годы. Словно заяц, за которым гонится стая волков, Фредрик кидался из стороны в сторону, петлял, пока не запутался в собственных следах. Выжить. Ещё день и два. Сначала, чтобы оттянуть свою смерть. И только после — чтобы, наконец, умереть. Но мысль о ней не давала ему ни того, ни другого.

…я сбился с курса.

Письма нашлись в лавке какого-то старьёвщика, небрежно запихнутые на дно лакированной шкатулки.

— Позапрошлый век, — уверял продавец, глядя на то, как покупатель скупо отчитывает три золотые монетки.

Лайтнед знал — враньё, но чужая совесть его никогда не интересовала. Шкатулку он выбросил тут же, едва зайдя за угол магазина. А потрёпанный самодельный конвент долго не мог выпустить из рук. Теребил найденные в нём сокровища, гладил пальцами. Фредрик никогда не задавался вопросом, кто и зачем сохранил их. Но был безгранично признателен тому безумцу. С обретением писем начался настоящий путь заблудившегося в собственной памяти капитана. Теперь он жил.

…я скучаю по тебе.

Каждое его послание начиналось со слов: «Любимая моя», — а заканчивалось неизменным обещанием. И хотя порой Лайтнед начинал ненавидеть свою молчаливую собеседницу или настолько отчаивался, что пропадала вера во всякие обещания, но ни конец, ни начало никогда не менялись. Ещё одна привычка. Сначала записи мужчины были исполненные плача. Разрозненные возгласы, мольбы, жестокие обвинения и жалобы на злой рок — вот, что составляло их основу. Но постепенно боль и обида сменились тоской. Не безумной, полынной, безутешной тоской, а тем тихим чувством, больше походящим на смирение.

…я найду тебя.

Тонкая вязь букв становится бледнее. Приходится снова окунать перо, торопя, стряхивать замершую на его кончике каплю. Рука пытается угнаться за мыслью; губы плотно сомкнуты, но Лайтнед слышит шёпот. Свой, и всё реже — её.

Кто сказал, что говорить должны двое, если один из них слушает за двоих?

Босые ноги. Рубашка расшнурована, а волосы едва убраны в убогий пучок. В таком неказистом виде мог предстать перед подчинёнными командир «Элоизы», вздумай кто-то из них ворваться в его каюту. Но Фредрик всегда тщательно проверял запоры на дверях, а потом садился за свои письма. Обряд уже иного рода, выработанный многочисленными ошибками. Нет, свою тайну он никому не способен поведать. Ведь магии не осталось. Одна лишь наука.

…я иду к тебе.

Бумага покрывается сверху донизу черным бисером капитанского почерка. Одна сторона, вторая. Не больше. Каждый раз — ровно лист. Так удобнее сжигать. И когда последнее слово, прижимаясь к собратьям левым боком, расправляет правое крыло, Лайтнед берет спички. Запалить самый краешек и опустить догорать на поднос. Он редко оставляет свои письма в живых, но никогда не смотрит на их агонию. И всё же, время от времени, казнь отменяется. Дело здесь не в содержании или особой художественной ценности. В данных сочинениях нет поэзии. Нет цитат. Нет отточенных фраз. Порой в них даже не наберётся и дюжины правильно поставленных знаков препинания. Да и сами по себе эти письма для Фредрика не значат ровным счётом ничего. Капитан оставляет их без всякой системы и, в противоположность от тех, драгоценных, так тщательно хранимых, никогда не читает вновь.

И всё же у всего существующего есть причина существовать, не важно: подлинная или мнимая. Так исписанные куски бумаги превращаются в зарубки, в метки. Не на древесных стволах, не на стене или земле. Исповеди Лайтнеда — вешки, воткнутые в болото самого времени. Обманчивый огонёк, не дающий света, но внушающий хоть какое-то успокоение. Внушающий мысль, что Фредрик не потерялся, что он не блуждает по кругу. Что когда-нибудь…

…я вернусь к тебе.

VI

Люди боялись бури. Той самой, что не писалась в официальных документах с большой буквы, не звалась Великой или Кровавой, но про которую всегда говорили с особым почтительно-пугливым выражением. Никто не знал, когда она придёт в очередной раз. Могло пройти всего несколько месяцев, а иногда о бурях не слышали годами. Но все в королевстве от мала до велика знали, зачем нужны крепкие ставни на окнах и щиты вокруг полей. Хорошо, когда громадная масса красно-коричневого песка проносилась быстро. Хоть сила её была ужасна, хоть несла она разрушения, но намного хуже, если ветер продолжал дуть несколько дней. Тогда всё заносилось слоем песка — крупного, но почему-то попадавшего в самые мелкие щели, не дающего расти растениям, засыпающим водоёмы и долго висящим в воздухе оранжевым маревом.

Но кроме вреда, буря приносила и немалую пользу. Весь песок тщательно собирали и свозили в специальные хранилища. Там его тщательно, почти любовно просеивали, избавляя от камешков, сучков и прочего мусора, а потом долго промывали проточной водой. От воды песок постепенно и очень неохотно терял свою краску, становясь подобен мелкой стеклянной крошке. Потому-то его ещё называли хрустальным, а из-за того, что прилетал тот с севера — полярным. Но главное волшебство заключалось вовсе не в цвете песка, не в его способности плавиться при относительно низких температурах и долго сохранять накопленное тепло. Сделанные из подобного песка изделия приобретали поистине волшебные свойства и ценились едва ли не дороже золотых.

И всё же, людей пугала перемена ветра. Тот, правда, три последние недели дул с юго-запада, принося волны жара и поднимая в воздух лишь местную, самую обычную пыль. Она закручивался в небольшие, совсем безвредные воронки и тут же оседала обратно. И всё же, когда вчера небо разразилось дождём, многие мысленно возблагодарили его за столь щедрый подарок. Дождь служил верным знаком, что опасность миновала, что, по крайней мере, ещё пару месяцев можно не вглядываться с опаской в линию горизонта и проплывающие облачка. Они будут чисты и белоснежны, а на языке не появится противного кисло-горького привкуса. Ливень продолжался почти всю ночь, стихнув лишь к рассвету. До сих пор (а было десять часов утра), в воздухе висела водяная взвесь, такая плотная, что порождала обманные радужные блики в свете Глаза Птицы. От этого всё время хотелось вытереться и снять прилипающую к коже одежду. А ещё — вздохнуть, потому как духота стояла необыкновенная!

Фредрику Лайтнеду не было никакого дела до осадков. Он давно не страшился бури, обычной или приносящей хрустальный песок. Его больше беспокоила толпа перед входом в главный корпус королевской академии военного и гражданского воздухоплавания. Академия хотя и не пользовалась особым престижем, да что там, считалась заведением совершенно заурядным, каждый год в неё поступало не менее трёх сотен молодых людей со всех концов королевства. Оплата за обучение здесь взималась не предельно большая, а выпускники, несмотря на всё, крайне редко оставались без работы. В академию поступали, в основном, сыновья купцов, мастеровых людей и простых рабочих в надежде однажды стать капитаном на военном цеппелине или хотя бы важной шишкой на верфи. И основная масса, действительно, попадала на верфи — в качестве помощников в сборочные цеха. Те же, кто чего-то добивался, перевозили по воздуху грузы или занимались починкой мелких частных судёнышек. И всё же, даже на гражданском отделении студентов учили разбираться в оружии и пользоваться стандартным оборудованием боевого судна, а все они, пусть и номинально, носили звание старшего матроса. А потому каждый из них мог однажды стать частью экипажа на «настоящем» корабле.

Приземистое, с одинаковыми квадратными оконцами, сооружение главного корпуса больше напоминало казарму, чем учебное заведение даже во времена своей юности. А теперь оно вовсе стояло подобно древнему старику с жёлтыми зубами, когда-то белоснежных, пилястр. Голубые стены давно превратились в линяло-бирюзовые, больше тяготеющие в зелень, нежели в синеву. Над парадным входом размещался прелюбопытный барельеф, изображавший Глаз Птицы и вращающиеся вокруг него планеты. На них ещё сохранились следы краски, хотя догадаться, какой именно, было довольно проблематично: барельеф выцвел также как стены. И только пара неугасимых звёздочек всё также приветственно посверкивала остатками сусального золота.

С одной стороны к корпусу лепились несколько административных построек, возведённых гораздо позже, совсем уныло-безликих. С другой раскинулся сквер, в котором любили прятаться студенты, прогуливая лекции. Сделать это не составляло никакого труда. Сквер был большой, с травой по пояс и давно нестрижеными кустами. А ещё понатыканными с непонятной логикой скамейками и просторной беседкой, тщательно укрытой от посторонних глаз зарослями бузины и кизильника, так что только крыша торчала.

К корпусу же вела дорожка, тщательно выложенная когда-то красным кирпичом, который со временем растрескался, местами превратившись в красные осколки или вовсе, в крошку. И снова — кусты. На этот раз дёрен с золотисто-зелёной листвой, наглухо перекрывший все пути отступления всем, кто надумает шагнуть на эту тропу знаний. Вчерашний дождь сделал их свежее, пропитал кирпич влагой, так что кое-где тот начал пошатываться в распухшей земле. Один неосторожное движение, и можно легко подвернуть ногу. Хорошо, что Лайтнед предпочитал высокие сапоги с узкими голенищами, шнурующимися до самого верха. В них можно было хоть по горам лазать, хоть по таким вот тропкам перепрыгивать.

А вот шерстяной камзол был лишним. Фредрик чувствовал, как пот вперемешку с оседающей мглой капельками спускается от виска к подбородку. Жаль, но более подходящего костюма в гардеробе не нашлось. Те яркие, расшитые блестящими нитками и украшенные перьями наряды вовсе не годились для его цели. Они хороши для балов или посещения театров, но ни как не для собеседования в академии. К тому же Лайтнеду не хотелось выделяться на фоне остальных студентов и как-то показывать своё материальное превосходство перед ними. Тот, прошлый Фредрик мог себе такое позволить. Фредрик-франт, Фредрик-повеса.

Но тот прожигатель жизни умер. Исчез. Испарился без следа, подобно тому, как вскоре испарятся жемчужные капельки с листов дёрена. На его место пришёл другой. Однажды утром, три месяца назад, открыв глаза, занял место прежнего Лайтнеда. То было пасмурное и тёмное утро — не чета сегодняшнему. Юношу разбудило пение птицы: странное, диссонирующее с мрачностью природы, похожее на насмешку. Несколько минут Лайтнед не двигался. Он просто ощупывал покрывало рядом с собой, пока взгляд медленно скользил от одного угла спальни к другому, выхватывая по одному предметы меблировки.

Высокий шкаф простёрся вдоль стены, закрывая ту полностью. Латунные ручки в форме обнажённых девиц, такие же — на комоде рядом с кроватью. Диванчик, не слишком широкий, на таком не рассядешься и, тем более, не разляжешься с книгой в руках. Твёрдую спинку и жёсткие подлокотники компенсировало обилие подушек всех оттенков фиолетового — от полуночного до нежно-аметистового. В углу, словно наказанный ребёнок, притулился письменный стол-коротыш, годный лишь на то, чтобы служить подставкой для компании пузатых бутылок и бокалов. А почётное место у окна заняли кресла, такие же лавандовые, как диван. Лайтнед поморщился. Придётся менять обстановку. Если, конечно, не удастся никуда переехать, на что юноша очень надеялся.

Лишь спустя четверть часа он позволил себе встать и пройтись. Шаги давались легко, нигде ничего не стреляло, не мешалось и не болело. Удивительно приятное ощущение! Боязливо приблизившись к зеркалу, Фредрик заглянул за краешек рамы. Перед глазами его предстал молодой человек лет двадцати с пышными волосами светло-русого цвета и довольно приятными, но не примечательными чертами лица. Правда, вид у него был каким-то потрёпанным, а в глазах плескалась тревога, что, впрочем, было не удивительно в сложившихся обстоятельствах.

— Я цел. Я здоров, — с облегчением произнёс Лайтнед.

Хотелось добавить, что произошедшее с ним — всего лишь сон, но от правды не убежать, как и от нескольких месяцев вынужденного постельного режима. Не убежать от немощности, от сковывающих мышцы спазмов. И от повторяемой в ночи молитвы: небесная птица, прекрати мои страдания. Наконец-то, она была услышана. Наконец-то Фредрик может вот так, запросто, пройтись без поддержки по пушистому ковру. Может стащить опостылевшую одежду и, потянувшись всеми суставами, просто постоять посреди спальни голышом. Только спустя несколько мгновений он одумался: мало ли, кто зайдёт?

Пришлось немедленно спрятаться в ванной и уже там, в тёплой воде, продолжить своё занятие. С удовольствием подвигать сильными ногами, согнуть и разогнуть каждый палец на руке, словно примеряя, не жмёт ли обновлённое тело. Глаза больше не застилал туман, зрение снова стало чётким. И Фредрик смотрел. Смотрел на всё: на разноцветные плитки, которыми была отделана ванная комната, на лежащие на полке толстые полотенца. Он прочёл все названия шампуней и жидкого мыла, с удовлетворением отметив, что не потерял способность читать. Волосы юноши были спутаны настолько, что пришлось буквально раздирать их на отдельные пряди. От тела шёл неприятный запах пота, и Лайтнед с остервенением скоблил себя жёсткой мочалкой, пока кожа не стала насыщенно-розовой.

Только закончив все процедуры, он вернулся обратно в спальню. Не зная, что надеть, нахлобучил первый попавшийся костюм. За то время, пока он пребывал на грани жизни и смерти, мода не особенно изменилась. Чулки, панталоны из хлопка, поверх них брюки из плотной ткани с мелким рисунком. Сорочка, жилет в тон к брюкам, и в дополнение ко всей этой «капусте» — кафтан. Подтянуть и поправить, где надо. Убрать влажные волосы назад, затянув лентой. По счастью, жуткие воротники отошли в прошлое, как и разнообразные перевязи, банты и парики. От былой роскоши осталась лишь густая вышивка да украшения в виде брошек или необычных пуговиц. Раньше Лайтнед обожал такие вещицы, но сейчас ему просто хотелось как можно быстрее покончить с обряжением.

Подойти к окну — высокому, с частым переплётом. За ним простирался унылый вид голых деревьев и остатков желтоватого снега. Но Фредрику было важнее то, что открывалось за ними. Башни и купола, преобразованная человеческими творениями линия горизонта. Такая же, как и тогда, до того, как он совсем ослабел, до того, как к нему пришло спасительное забвение. Лайтнед невольно улыбнулся и поспешил прочь из комнаты. Ему хотелось поскорее изучить этот новый мир, и ещё больше — нового себя.

Вниз вела деревянная лесенка с ажурными перилами. Фредрик насчитал четырнадцать ступенек. Поморщился. Нечётные числа нравились ему больше, но считать подобное совпадение дурным знаком юноша не стал. Просторная гостиная, гораздо уютнее, чем его собственные покои. Тут не было резких цветов, зато нашлось много милых мелочей, вроде статуэток и фотографий в рамках. А ещё недопитая чашка с остывшим чаем. Кто-то неизвестный поставил её прямо на свежую газету. От бумаги несло типографской краской, пачкающий подушечки пальцев.

«13 число месяца подснежника», — прочёл Фредрик про себя дату наверху страницы. Потом заглянул на первую полосу и добавил уже вслух:

— Три тысячи двести восемьдесят восьмой. Что ж, не так долго я пробыл в отключке.

Он хотел продолжить осмотр, но тут раздалось характерное громыхание автоматического замка, и Лайтнеду пришлось срочно переключить своё внимание на вошедшего. Точнее, на вошедшую девицу лет пятнадцати-шестнадцати в тёмном плаще, обмётанном по подолу грязью. Это первое что бросилось в глаза. Потом Фредрик увидел торчащие из-под шляпы светлые кудряшки и большие карие глаза. У девицы был аккуратный нос, а вот рот казался слегка великоват для такого миниатюрного личика. Возможно, такое впечатление создалось из-за чересчур яркой помады. Но вот брови у неряхи были свои, густые, ничем не подведённые и очень красиво очерченные. Такие же как…

— Братец! — вскричала девица. — Ты встал?! Мы не собирались трогать тебя до обеда. Как ты себя чувствуешь?

— Вполне… — кашлянул, прочищая горло, Фредрик. — Вполне нормально.

— Ох, братец, мы так испугались! Ты был похож на мертвеца. Мать весь вечер плакала, а отец грозился отправить тебя в пансионат. Ужасно, просто ужасно.

— Перестань, — отмахнулся юноша. — Лучше скажи, где родители сейчас?

— Папа, как всегда, поехал на свои плантации. Будто без него не справятся. А мама с госпожой Планд, наверное, сейчас расписывают очередную тарелку на уроках керамики. Хоть бы раз принесла, показала. Вот я всегда приношу свои работы, и сразу становится ясным, что не зря учусь, не зря время трачу.

— Плантации? — растерянно переспросил Лайтнед.

— Ну, сады, какая разница. Как же, ежегодная церемония опрыскивания от паразитов. Пока листочки не распустились, — явно передразнивая отца, пробасила девица. — Он уже третью неделю обещает сводить меня в музей. Скоро выставка закончится, а я так туда и не попаду. Между прочим, это никакая не блажь. И не смотри на меня так. Да, я хочу, и буду заниматься литьём. Преподаватель говорит, что я гораздо лучше некоторых мужчин, вот как! Во всяком случае, я более… скурпулёзна.

— Скрупулёзна, — поправил Фредрик.

— Ну да, — серьёзно кивнула девица и неожиданно спросила: — А что это значит?

— Это значит, что ты чрезвычайно тщательна. Литье, говоришь?

— Ум.

Видимо, вспомнив, что неприлично разгуливать по чистой гостиной в уличной обуви, девица уселась на пуфик и принялась расшнуровывать ботинки. Странно, но в отличие от пальто, те выглядели ни сколько грязными, сколько мокрыми. Занятие так поглотило сестру, что опомнилась она лишь тогда, когда Фредрик щёлкнул дверной ручкой. И тут же забросала его запоздалыми вопросами:

— Ты куда? И почему ты не в домашнем? Тебе лежать надо!

— Скоро буду, — буркнул тот. Перешагнул порог и предупредил напоследок: — Если кто будет спрашивать, вернусь к обеду. И попроси за меня у матери прощения.

VII

Город выглядел уныло и потрёпанно, будто открытка, забытая в почтовом ящике съехавшими с адреса получателями. Серый доминировал своей невзрачностью, заставив даже неприлично-красный побледнеть. Остальные цвета также сдали свои позиции. Сделались на его фоне похожими на кичливых, вульгарных девок из дома удовольствия. Взгляд притягивается, а внутри что-то заставляет поскорее отвернуться.

Обочины замарались снегом: ноздреватым, тусклым, любых оттенков, кроме чистого белого. Тротуары слабо посверкивали от воды. С крыш тоже немилосердно капало, так что в проложенных через каждые два-три локтя водостоках собирались целые ручейки. Более мерзкой погоды для прогулок и придумать нельзя. К дороге подходить опасно — окатят с головы до ног, да и от зданий надо держаться подальше, иначе запросто можно получить горсть ледяных капель за пазуху. Оттого-то Фредерик старался идти посередине, ловя косые взгляды дам с пышными юбками и седых джентльменов, которым приходилось поспешно убираться с его пути.

Лайтнед шагал стремительно, успевая при этом отмечать вывески новых магазинов и витрины закусочных, проносящиеся мимо автомобили незнакомых ему модификаций и другие, менее очевидные мелочи. Когда-то давно, или недавно, смотря, чем измерять время — секундами или событиями, Фредрик часто проходил по этим улицам. В ту пору его раздражала городская круговерть, праздно шатающийся народ, непрерывный рёв двигателей. Теперь же он окунался в эти звуки и запахи почти с наслаждением. Легкие Лайтнеда раздувались подобно двум мехам, сердце работало ровно, вся механика его организма была отлажена и смазана правильными жидкостями, и он наточенным клинком разрезал весенний комковатый воздух.

Нужный дом показался прямо за поворотом улицы. Непримечательный, обыкновенный. Тёмно-зелёная черепица, три ступеньки к узкому крылечку. Юноша преодолел их за мгновение и остановился. Отчего-то стало не по себе. Не страх, но какая-то несвойственная Лайтнеду нерешительность овладела им. Пришлось усилием воли поднять непослушную правую руку и постучать трижды в дверь. Хозяева так и не удосужились установить электрический звонок или хотя бы обзавестись молоточком. Ответа пришлось ждать долго. Фредрик уже хотел развернуться и уйти, когда дверь, наконец, открыли.

— Добрый день? — не то поздоровался, не то уточнил, а так ли добр день на самом деле, мужчина лет сорока.

— Добрый, — ответил Лайтнед. — Вы меня не знаете, но я пришёл по поручению вашего деда.

— Он скончался семь лет назад. — Словно в этом виноват стоящий перед ним гость.

— Я не мог прийти раньше, — честно признался тот и мягко улыбнулся хозяину дома, вынудив того, как и прямом, так и в переносном смысле отступить назад.

— Что ж, заходите господин…?

— Фредрик Лайтнед, — церемонно представился юноша, протянув руку для рукопожатия.

«У него всё такие же сильные пальцы», — с неожиданной теплотой подумал он, когда в ответ обхватили его ладонь. Фредрик помнил хозяина дома совсем другим. Без нелепых усов, делавших вытянутое лицо и вовсе каким-то лошадиным, без морщин, подобно каньонам пересекающим долину лба. В остальном же Кандр остался таким же — немного грубоватым (больше от своей стеснительности, нежели по натуре), но добрым малым. Он предложил Лайтнеду присесть и, прежде чем они приступят к обсуждению дел, испробовать чаю или лимонада — на выбор.

— Лимонад? — Словно бы взвешивая оба варианта, задумчиво вопросил Фредрик. — Да, пожалуй. Давно не пил лимонада.

— Герта, принеси нам лимонад! — Закричал Кандр, приставая со своего места — деревянного стула с изогнутой спинкой. Лайтнеду всегда нравились подобные стулья. Даже когда немилосердно болела спина, он предпочитал их жёсткие сиденья мягкой обивке кресел. — Герта, иди же сюда!

В комнату откуда-то сбоку вплыла невысокая женщина с подносом в руках. Бросила заинтересованный взгляд на незнакомца, но ничего спрашивать не стала. Уселась рядом и принялась разливать светло-жёлтую жидкость по стаканам. Фредрик с благодарностью принял лимонад, сделал большой глоток и только затем продолжил беседу:

— Боюсь, что мои слова ужасно запоздали, но примите искреннее сожаление.

— Благодарю, — кивнул хозяин дома. — Мы с дедом были близки. Родители умерли, когда мне было чуть больше восьми, и он остался моим единственным родственником. К несчастью, в последние годы он тяжело болел…

— Знаю, знаю, — оборвали его. — Слышал от наших общих знакомых.

— У вас с господином Тулсом есть общие знакомые? — изумилась Герта. Её муж выразительно кашлянул: не вежливо задавать такие вопросы.

— Да. Понимаю ваше удивление…

— Вы что — тоже его внук? — не поняла намёков Герта.

— О, нет, что вы! Нет-нет. У нас, скажем так, была иного рода связь. Так что не беспокойтесь, я пришёл сюда не за тем, чтобы требовать часть наследства. Но ваш дед перед смертью всё же кое-что завещал мне. Совершенно невзрачный предмет, который, однако, много для него значил.

— Что же это может быть? Погодите… — задумалась хозяйка.

— Так точно, — подтвердил её догадку Лайтнед. — Я тот самый Феникс, о котором много раз упоминал господин Тулс перед кончиной.

— Откуда вы знаете? — пришёл черед допроса со стороны её супруга.

— Говорю же, у нас с вашим дедом была особая связь. Я знаю о нём намного больше, чем вы можете себе представить. И о вас, Кандр, тоже.

— Ох, — только и смог выдавить тот в ответ.

— А вот нам о вас ничего не известно, — с намёком протянула, выпятив губы, Герта. — Мы пытались хоть что-то разузнать, но господин Тулс всё время уходил от ответа или немедленно впадал в крайнее раздражение. Может, вы раскроете нам тайну, почему он так себя вёл?

— Увы, в этом я не помощник, — покачал Фредрик головой. — И пришёл сюда не для того, чтобы делиться скучными историями. Уверяю, в моей личности нет ничего примечательного. И даже, узнав обо мне больше, вы не поймёте сути. Да и никто, боюсь, не в силах понять. Ваш дед был для меня кем-то вроде… духовного соратника. И хотя мы ни разу не общались вживую, нас объединяло гораздо больше, чем некоторых кровных родственников, живущих под одной крышей. Не в обиду вам сказано. Знаю, вы очень любили господина Тулса, а он, уверяю, обожал своего внука. День, когда он взял вас из приюта герцогини Момре, стал самым счастливым в его жизни. Ну же, Кандр, не стоит, — заметив, как погрустнел хозяин дома, поспешил успокоить его Лайтнед. — Не стоит. Нам всем не хватает вашего деда, но я уверен, его уход не был окончательным. Где-то ещё живёт его Эхо. Где-то живёт…

— Вы тоже верите в эти нелепые легенды, — стараясь как можно незаметнее стереть выступившие на глазах слезы, зло забурчал Кандр. — Небесная птица, киты, которым зачем-то понадобилось хранить наши воспоминания? Мой дед умер, его тело превратилось в корм для червей, а всё, что от него осталось — этот дом да редкие фотографии. Но первый легко продать, а вторые со временем выцветут, и будет невозможно разглядеть лиц на них. Хорошо тем, кто оставил след в истории. Разным полководцам, изобретателям, правителям… Да и то, помнят вовсе не их самих, а их победы и законы.

— Знаете, — отпив ещё немного лимонада, медленно произнёс Фредрик, — в далёкие-предалекие времена, говорят, люди верили в бога. Некое мифическое существо, которое создало наш мир. Они строили в честь него роскошные святилища, писали о нём книги и искренне, фанатично, убивали за свою выдумку тех, кто поклонялся другим существам. Вот где нелепость. Мы знаем, что нет никакой Птицы. Мы сомневаемся, что существуют и киты. Но Эхо…

— Это всего лишь эхо, — усмехнулся Кандр.

— И всё же.

— Ладно. Вы пришли не затем, чтобы отвечать на наши вопросы. Так ведь? — Кивок. — Вам нужно то, что оставил мой дед Фениксу, кем бы тот не был. Уж не обессудьте, но как-то это всё сомнительно. Да и вы многовато туману напустили. Не возьму я в толк, зачем он решил передать свою драгоценность совершенно незнакомому нам парнишке. Ведь когда мой дед умер, вам, господин Лайтнед, было лет тринадцать?

— Пятнадцать, — не соврал, но округлил гость.

— Не важно. Коли вы нас дурите, так пусть ваш обман останется на вашей же совести. Я останусь послушным и преданным внуком. И раз ко мне пришёл человек, назвавшийся таким чудным именем, я обязан ему отдать то, что полагается. Только задам напоследок вопрос: что же конкретно мой дед вам обещал?

— Вы очень хороший внук, — с удовольствием отметил Лайтнед. — Мне был обещан компас из серебра. На крышке герб в виде коронованного фазана в обрамлении растительного узора. Внутри выбиты слова: «Стремящийся вечно, помнящий ежечасно, ищущий без перерыва». И мне нужен небольшой сундучок с кодовым замком и всем его содержимым, конечно же.

— Мы не знаем, что в нём, — призналась Герта. — Господин Тулс ни разу не открывал при нас тот сундук. И тем более, нам неизвестно, как он отпирается. Ни в своём завещании, ни в других бумагах не оставлено пароля. Нести?

— Женщина, ты ещё спрашиваешь?! — гаркнул Кандр. — И не забудь компас, он тоже должен быть в ящике. Мы долго не решались убрать вещи деда, но… не могут же они вечно пылиться? Скоро у меня самого появятся внуки, им надо будет готовить детскую. Надо же, — неожиданно усмехнулся. — Заявил, что не верю вам, и тут же принялся оправдываться. А знаете, мне, в общем-то, всё равно, кто вы на самом деле, Феникс… Я знаю, что мой дед всю жизнь был человеком одиноким. Друзей, настоящих друзей, у него не водилось. С женщинами он держался на расстоянии. Говорил, что единственной любовью для него была моя бабка, хотя я ни разу не видел его, предающимся воспоминаниям о ней. Дети давно с ним потеряли связь, и меня дед нашёл в приюте почти по чистой случайности. Так что, если вы… Если у вас с ним была некая связь, не важно, какого рода — духовная там или по переписке, я могу только этому радоваться.

Кандр выглядел ещё более утомлённым и раздосадованным, чем полчаса назад, в начале их нелёгких переговоров с Лайтнедом. Для него непривычно было выговариваться перед мальчишками, носящими яркие кафтаны и сидящими на диване так, словно тот принадлежал им, а не Кандру. Гость совсем уж нагло подлил себе лимонада в опустевший стакан, но увидав кислый взгляд хозяина, поспешил пояснить:

— Уж больно вкусный.

— Вот, принесла. — Герта вернулась с сундуком в руках. Протянула тот гостю, потом вынула из кармана металлическую коробочку компаса.

Фредрик не спешил откланиваться. Сначала опустил теперь уже своё имущество на стол, что-то набрал на замке и, откинув крышку, обнажил обтянутую сукном внутренность сундучка. В нём оказались какие-то бумаги. Множество свёрнутых втрое посеревших, пожелтевших и совсем ещё белых бумаг. Сверху лежал запечатанный сургучом конверт, который Лайтнед протянул Кандру.

— Это для вас.

— Для меня? — совсем растерялся мужчина.

— Можете прочесть, когда захотите. Это от вашего деда. Тут вся его история, и какой бы невероятной она не показалась, более правдивого рассказа о жизни вы не найдёте. Нет, не просите меня пересказывать или отрывать, откуда я её знаю. Я был очень рад увидеть вас. Мне теперь сделалось спокойно. Благодарю за то, что выполнили наказ деда. Обещаю: больше не побеспокою вашу семью. Мы видимся в первый и в последний раз, и я рассчитываю на то, что вы не станете меня искать, как бы вам не хотелось.

— Зачем нам вас искать? — задала разумный вопрос Герта, но Кандр снова шикнул на неё.

Его пальцы уже сами по себе начали осторожно отдирать сургуч, а глаза забегали от загадочного гостя к письму и обратно. Лайтнед пожал плечами, как бы намекая, что всякое в этой жизни может случиться, ему-то откуда знать? После чего специально громко захлопнул сундук, заставив супругов подскочить на месте, и простился:

— Что ж, мне пора. Спасибо за гостеприимство и за лимонад. Мне его очень не хватало последнее время.

Кандр поспешно дёрнулся, чтобы проводить юношу, но тот отмахнулся. Сам вышел на крыльцо, закрыл за собой дверь и поспешил прочь, как можно дальше от непримечательного дома с зелёной черепицей. Только отойдя на приличное расстояние, Лайтнед решился подробнее рассмотреть свою добычу. Низкая кирпичная ограда послужила для того, чтобы поставить на неё, хоть маленький, но лишённый ручки, а потому неудобный сундучок. До него тоже дойдёт очередь. А пока Фредрика больше интересовал компас.

Он любовно погладил отчеканенную птицу пальцами — обязательный ритуал, своего рода очередное знакомство. Потом осмотрел со всех сторон, но не нашёл ни новых царапин, ни других потерь. Компас был почищен мягкой рукой Герты или тёплыми пальцами самого Кандра, но мелкие бороздки так и остались тёмными. Уж такова его доля — портить всё. Даже серебро рядом с Лайтнедом быстро окислялось. Не пройдёт и месяца, как компас опять станет наполовину черным. Но пока он блестел в лучах неожиданно показавшегося солнца. Пускал в серые глаза юноши зайчики, делая их по-стариковски бесцветными и слезящимися.

И вот настал момент, ради которого всё затевалось. Весь этот поход в гости с утра пораньше и долгий, выматывающий разговор. Фредрик подцепил специальный выступ и осторожно открыл компас. Оглядел округлость вытравленных букв. Их добавили позже, через тридцать лет послеизготовления самого прибор. Три строчки: «Стремящийся вечно, помнящий ежечасно, ищущий без перерыва», — как старинный девиз рода, каковым не был. Зато имел ещё одну часть:

— Любящий безмерно, — прошептал Лайтнед.

И словно услышав заветный отклик, компас ожил в его руках. Стрелка завертелась, ища нечто не то в воздухе, не то в сердце самого Фредрика или прислушиваясь к неслышному смертным голосу. А потом остановилась, охотничьим псом намертво встала, не двигаясь больше ни на волос. Лайтнед посмотрел туда, куда она показывала, но ничего интересного в том направлении не нашёл. Вздохнув и воровато осмотревшись, нет ли поблизости бдительных прохожих, вскарабкался на ограду. Полутора локтей хватило, чтобы увидеть намного дальше.

— Так и что у нас там? Рынок, здание школы, — сам для себя подвёл итог молодой человек. — Нет, не думаю. Академия? Но зачем?

Мысли, как пугливые птички перепрыгивали одна за другой с места на место. Пока не поднялась вся стайка разом. И в этом мельтешении слов и образов — маленьких крыльев, он увидел главное: парящий над головой цеппелин. Всё сошлось. Снова, и на этот раз понимание пришло гораздо быстрее. Узкая тропинка, которая прежде оборвалась, снова петляла перед Фредриком. Студенты академии могут только мечтать стать командирами, взлететь ввысь, сделаться кем-то более значительным, чем второй сын плотника или кузнеца. Он давно стал больше себя изначального в сотню раз, давно перестал чувствовать себя чьим-то сыном… И что-то добавить к своей истории здесь, на планете, ему было нечего. Лайтнед третий раз за утро улыбнулся и зашагал обратно домой. У него предостаточно времени. Теперь — уж точно.

Наследник гор (Часть 1)

Вечерняя прохлада ещё не остудила пышущий жаром асфальт и не загнала по домам прохожих. Седьмой час, солнце присело на крыши, чтобы вскоре окончательно спрятаться за ними, но пока его света хватало на то, чтобы рассмотреть мелкий газетный шрифт. Или, как в случае господина Свойтера, разобрать затейливый почерк на разрозненных листах, лежащих перед ним на столике уличного кафе. Господин Свойтер был сведущ в истории, а потому одна начинающая писательница посчитала его достойным того, чтобы стать редактором её первого серьёзного труда. Несколько дней назад, тщательно упакованная рукопись в тридцать страниц перешла из её изящных рук в надёжные руки вышеозначенного господина, и теперь текст усеивали не только многочисленные пометки, но и следы от всевозможных блюд и напитков. Редактором господин Свойтер был отличным, но предпочитал работать не в душном кабинете, а в более уютном месте. Таковым местом на данный момент являлось кафе «Ленни», точнее, его летняя веранда.

— Подлить? — Подавальщик с кофейником отвлёк посетителя от тщательного анализа очередного предложения.

— Пожалуй, — благосклонно кивнул тот.

Больше романов и истории редактор любил хороший кофе, выпивая порой по пять чашечек за раз. И хотя жена господина Свойтера много раз напоминала супругу о давлении, больных почках и прочей ерунде, которая «непременно сведёт тебя в могилу», сам мужчина придерживался иного мнения. Лишь благодаря кофеину он ещё ходил по земле. Нельзя отбирать у человека его маленькие радости, иначе жизнь станет пресной настолько, что лучше уж вовсе покончить с ней. Поэтому, пока госпожа Свойтер повторяла про больную печень и головокружения, её муж вечерами уходил из дома, чтобы посидеть вот так, со спокойной совестью дозволяя подавальщику доливать ему в чашку очередную порцию.

Ему шёл уже семьдесят третий год — возраст, достаточный для того, чтобы отвечать за собственные ошибки. Ибо, по убеждению редактора, мудрость — это есть талант отдавать себе отчёт в том, какой ты дурак, и при этом не требовать того же от других. Следуя этому определению, господин Свойтер был достаточно мудр. Во всяком случае, читая рукопись, он не ругался, а лишь многозначительно покашливал в пышные усы. Ему нравилось зачёркивать, нравилось переписывать и перекраивать чужую работу, но вовсе не из-за самодовольства, не из-за чувства превосходства над молоденькой писательницей. Для господина Свойтера редактура была сродни прополке огорода: чем тщательнее выдернешь сорняки, тем меньше вероятность того, что через неделю-две они взойдут снова. Девушка только училась выражать свои мысли, делая это слишком аккуратно, слишком…

— Угловато, — подобрал нужное слово господин мужчина.

— О, господин Свойтер!

К столику спешили ноги. Длинные ноги в модных узких штанах, которые редактор не смог опознать. Зато опознал голос, и немедленно поднял взгляд, чтобы поприветствовать своего старинного знакомого. В прямом смысле слова: с доктором Кримсом он был знаком столько, что оба и вспомнить не могли, сколько именно. Не то пятьдесят, не то шестьдесят лет. В общем, практически всю жизнь, то есть безумно долго.

Жестом подозвав не успевшего далеко отойти подавальщика, доктор попросил принести «самый лёгкий из имеющихся десертов» и вторую чашку. Только отдав все распоряжения, он вновь обратился к господину Свойтеру:

— Что это вы так увлечённо читаете?

Несмотря на многолетнюю связь, друзья никогда не опускались до панибратства. Особенно в присутствии других людей. И хотя когда-то каждая их встреча начиналась с шумных восклицаний в духе: «Эй, Эрик, как вчера домой дополз?!» — или: «Милый Сво, да ты сегодня просто чудно выглядишь! На какой барахолке отхватил этот пиджак?», — те времена давно остались позади. Да и как бы выглядели пожилые джентльмены, хлопающие друг друга по плечу и орущие на всю улицу? Естественно — смешно, если не сказать большее. К седине редактора и брюшку доктора прибавились степенность и сдержанность, и с ними же пришло умение без лишних слов выражать всю палитру порой обуревающих их чувств и впечатлений. Выражение глаз, повороты головы, случайные на первый взгляд жесты — всё это был их тайных код, составленный и понятный лишь господину Свойтеру и доктору Кримсу. Вместе они съели ни один пуд соли. А также не один мешок сахара, накостылял ни одному противнику… Короче говоря, были ближе друг другу чем братья, и вернее, чем собственные супруги.

— О, поистине удивительное чтиво, — отхлёбывая кофе, улыбнулся редактор. И чуть приподнял правый уголок рта. Никто бы другой и не заметил этого, но Кримс тут же смекнул, что его собеседник имеет в виду под «удивительным»:

— Все настолько ужасно?

— Нет. Сам предмет рукописи весьма любопытен. Вы ведь как-то увлекались легендами, если мне память не изменяет? — Господин Свойтер лукавил. Память у него была отличной. — Так вот, одна юная особа попросила меня заняться её работой в духе древних сказок. Только пока никакого духа я совершенно не чую. Да и сюжет, скажем, не слишком сказочен. Значит, история идёт об одном Сартийском княжиче. Точнее сказать, о знаменитом Эрителе. Вам ведь известно, что по рождению он не принадлежал к высокородному семейству? Так вот, моя знакомая попыталась на основе документов и разных сторонних источников воссоздать, пусть даже со многими допущениями, его биографию до того, как он стал сыном князя.

— Мне стало любопытно. — Фраза никак не сочеталась с равнодушной ленцой, с которой доктор развернул салфетку и неспешно расстелил её на своих коленях, посматривая при этом на приближающегося с его заказом подавальщика. — Вас не затруднит зачитать хотя бы несколько строчек?

— Отчего же? С радостью. Оговорюсь сразу: из меня не очень хороший чтец. Внучка утверждает, что моя монотонная речь является прекрасным средством от бессонницы. Так что, доктор, держитесь и не усните! Хм… ещё одно…

— Ох, не хотите — не читайте! — немедленно пошёл на попятную Кримс, приняв многочисленные оговорки друга за деликатный отказ.

— Нет, нет, вы всё неправильно поняли! — Иногда и у дружбы с полувековой выдержкой случаются осечки. — Просто я уже столько всего исправил… Уйма стрелок и прочего…

— Читайте, как есть. Как написано, — посоветовал доктор. — Начните, а там разберёмся, что к чему.

— Что ж, — вздох редактора вышел тяжёлым, но продолжил он довольно бодро. — Итак…


«Младенец не закричал, только слабо пискнул и замолк, молотя по воздуху вымазанными кровью ручонками. Пришлось повитухе развернуть его и несколько раз слегка шлёпнуть по попе — верный способ, чтобы новорождённый начал дышать. Приподнявшая на локтях, бледная, как побеленная стена за ней, мать попыталась рассмотреть, что творят с её дитятком, но широкая спина тётки перекрыла ей весь обзор. А там и силы оставили женщину, и она со стоном вновь опустилась на подушки».

— Хм, бледная, как побеленная, — задумчиво протянул доктор.

— Исправил, — тут же подхватил его мысль господин Свойтер. «Приподнявшись на локтях, мать попыталась рассмотреть, что там творят с её дитятком…» Так тоже не пойдёт. «Приподнявшись на локтях, мать попыталась рассмотреть за широкой спиной тётки, как там её дитя. Цветом её лицо не отличалось от побеленной стены». Уже лучше, хотя далеко от идеала. Так. «Новоиспечённый отец тоже заволновался. Раньше он никогда не присутствовал при родах, но всё равно смог понять: что-то не так. Отпустив руку жены, мужчина вскочил со своего места, но был остановлен истошным воплем. Младенец, наконец, понял, что от него требуется и громко принялся расправлять лёгкие. Повитуха улыбнулась, но отцу показалось, будто то была улыбка вовсе не радости, а облегчения».

— Криво, — покачал головой Кримс.

— Кто из нас правит: я или вы?

— Простите. Но я бы переформулировал предпоследнее предложение.

— Да, я тоже, — отчаянно черкая лист по диагонали, согласился редактор. — «Повитуха улыбнулась, но отцу показалось, будто то была улыбка вовсе не радости, а облегчения» Зачёркнуто. «Повитуха облегчённо улыбнулась. И эта улыбка не слишком понравилась отцу. Помощница, молчаливо ожидавшая своей очереди потискать…» Что за слово такое? Не «потискать», а «взять на руки». «…новоприбывшего в мир человека, приняла его из рук тётки и отправилась прочь из комнаты. Первое омовение, как и полагалось, должно было проходить в торжественной обстановке, а испуганные родители никак не способствовали этой самой торжественности. Они бы одним своим видом распугали всех добрых духов, коих должны были призвать две молодые жрицы».

— Они что, средства от запора? — снова вклинился доктор. — Не способствовали…

— К бесам родителей и торжественность. Лучше так: «Испуганные родители могли распугать одним своим видом всех добрых духов. Ритуал проводили две молоденькие жрицы. Соединив руки вокруг большой чаши с тёплой водой, они напевно читали гимны, славящие живородную влагу, Великую Птицу и Мать-гору, дающую всем приют.

Последнее вряд ли одобрил отец новорождённого — истинный житель равнин в третьем поколении. Но сейчас он не слышал ни гимнов, ни приглушенных криков младенца, которого с осторожностью окунали в чашу. Главной его заботой оставалась жена, состояние которой вызывало у молодого отца больше беспокойства пространных улыбок повитухи». Вот опять… Такое впечатление, словно к огромному квадратному шкафу попытались приделать витые ручки и резной фронтон. Лучше конструкция не стала, но смотрится нелепо.

— Так и представляю, как этот самый шкаф пытаются протащить через узкую дверь, — вполголоса пробормотал Кримс. — Разве нельзя проще?

— Почему-то современная молодёжь считает, что чем пышнее куст, тем больше цветов на нем вырастет, — недовольно отозвался господин Свойтер.

— Шкафы, кусты. Смотрю, вы на всё найдёте метафору, — уколол его друг.

— Ну, вы же поняли мою мысль?

— Понял, — послушно подтвердил доктор.

— «Главной его заботой оставалось состояние жены, а пространные улыбка повитухи вскоре позабылась. Они были женаты всего ничего — около двух лет, и юношеский жар сердца ещё не угас, питая обоих супругов. Бледность любимой, испарина на её прекрасном лбу, — всё приводило мужчину в подлинный ужас. Мысль о том, что Майетолль может умереть затмевала радость от появления на свет наследника. А всё отец с его разговорами! Лучше бы рта не раскрывал вовсе, чем это его: «Ты должен готовиться ко всем возможным исходам. Матушка твоя вот также страдала, когда тебя носила. И лекари говорили, что сил у неё родить не хватит. Вот в итоге… Эх, Великая Птица, защити Эхо моей покойной жены!»

— Простите, что снова перебиваю, — остановил читку Кримс. — Просто у меня была схожая ситуация в практике. Там молодых так накрутили, что они категорически отказались рожать естественным путём. Я уверял, что женщина в состоянии сама разрешиться от бремени, но они настояли на операции. Страх и чужая глупость подобны репьям в волосах. Если и сможешь их отцепить от себя, то останешься с проплешиной…

— Смотрю, вы много репейника вытащили, — уколол собеседника редактор. — Так мне продолжать, или просто закончим на этом?

— Нет-нет, продолжайте, — ни сколько не обиделся доктор.

«— Не хотите взять его?

Вымытого по всем правилам младенца буквально сунули под нос папаше. Тот вздрогнул, глядя не на ребёнка, а в глаза принёсшей его девушки. Симпатичная, чуть младше его Майетолль. Она никогда не станет никому матерью, но будет до конца жизни вводить чужих детей в этот мир. И, возможно, оно и к лучшему. Мужчине неожиданно стало жалко их всех: тех, кто так мучился, рожая и воспитывая, и тех, кто был лишён таковой возможности. Отец бы сказал: «Баба ты, баба и есть! Сопли-то подотри!», — но именно за чувствительность Майетолль и полюбила своего супруга». — Да уж, женщины они такие.

Редактор вздохнул, попутно подправляя выловленные ошибки. Писала мадмуазель Вердетт довольно грамотно, но видимо, делала это быстро, потому глаз то и дело натыкался то на пропущенную букву, то на лишнюю запятую. Бывает. Для этого и нужны люди, вроде господина Свойтера. Они уже никуда не спешат и могут пройтись по тексту неторопливо, как сытый турист по живописной улочке незнакомого города. И не одна достопримечательность не ускользнёт от их взгляда.

— Знаете, как говорит моя старушка? — пытаясь сообразить, с какой стороны лучше подступиться к густо украшенному взбитыми сливками пирожному, задал вопрос доктор. — Идеальный мужчина должен быть как меренги со сливочной начинкой: твёрдые снаружи, и мягкие внутри.

— Скорее тогда, как моллюски. Они тоже снаружи твёрдые, а внутри…

— А внутри — слизняк, — засмеялся Кримс. — Но что же наш папаша? Кстати, твоя писательница обозначит его как-то иначе?

— Да, там дальше есть имя — Тейлус.

— Первозданный, — перевёл доктор. Он немного разбирался в языках. Собственно говоря, он много в чём разбирался. Но именно что — немного.

«— Я… — кашлянул мужчина. — Отнесите его лучше.

Глаза помощницы округлились. Она привыкла к тому, что мужчины сами тянули трясущиеся от волнения руки и полушёпотом просили подержать долгожданное дитятко. Но этот странный человек даже не посмотрел на покряхтывающий свёрток. Девушка ещё некоторое время постояла рядом с молодым папашей, но поняв, что больше тот ничего не скажет, предпочла удалиться со своей драгоценной ношей обратно.

Конечно же, ему было не всё равно. Но о ребёнке нашлось кому позаботиться. Целая армия нянек и тётушек немедленно окружили его плотной стеной, сюсюкая и вздыхая с таким восхищением, словно перед ними лежало не обыкновенное человеческое существо, а уменьшенная копия идеального гомункулуса. А вот о Майетолль, казалось, все позабыли. Несколько женщин поочерёдно входили в комнату, чтобы убрать то кровавые полотенца, то полный красной воды таз, но к самой роженице не подходили. По ощущениям мужчины прошло не менее четверти часа, пока его вахту у постели сменили жрицы. Они буквально силком вытолкали папашу и принялись раздевать Майетолль и перестилать постель с такими же непоколебимостью и спокойствием, как до того читали молитву для её малыша. Лишь когда всё было закончено, и женщину опустили обратно на свежие простыни, одна из жриц тихо произнесла:

— Не выживет.

— Ничего, — пожала плечами вторая, — главное, чтобы мать выжила. А там ещё хоть четверых родит.

— Кто не выживет? — выплывая из своего полуобморочного состояния, слабым голосом спросила Майетолль, заставив говорящих одновременно закусить губы и поморщится. — Кто?

— Ребёнок ваш, — отвернувшись, не то сказала, не то просто громко подумала жрица. — Слабый он.

С тем обе и покинули комнату, оставив Майетолль сглатывать слёзы».

Наследник гор (часть 2)

— Предположу, что раз княжич погиб в водах Северного моря, и было ему, как минимум, лет двадцать, пророчество оказалось ошибочным, — со всей возможной предосторожностью отламывая от пирожного кусочек вилкой, поделился своими соображениями доктор Кримс. — Ох уж эти так называемые вещуны! Никогда не могут удержаться от того, чтобы не ляпнуть какую-нибудь гадкую нелепицу. К счастью, в наше время их туманным видениям верят лишь малограмотные крестьяне. А ведь помните, когда мы учились в университете, ваш покойный батюшка потащил всю нашу компанию к гадалке. Шары, кости, вонючий дым…Сейчас даже смешно. А тогда, каюсь, я перепугался до смерти. Уж больно страшна была та гадалка, да вся обстановка… Но так что же, угадал я?

— Позвольте, мой любезный доктор, не согласиться. Раньше хождение по разного рода мистическим кабинетам, посещение оракулов и читающих по внутренностям животных проныр было широко распространено как среди простого народа, так и среди дворянства. И сейчас клиентов у этих мошенников не стало меньше. Просто в высших кругах мода на подобные развлечения прошла, стала считаться дурновкусием. Что абсолютно не мешает заглядывать к гадалкам втайне. А что касается вашей догадки, я просто продолжу чтение.

«Месяц прошёл, но младенец не собирался так просто расставаться с жизнью. Он ел, спал и двигал всеми своими конечностями не хуже остальных детишек, и в возрасте тридцати семи дней был наречён именем Фабийолль, что значило «обычный, ничем не отличающийся».

— Что же это за имя такое? — всплеснула руками старушка Кивия, когда молодые родители пришли показать ей внука. — Неужто вы не понимаете, что нельзя такие имена давать? Кем он вырастет с таким-то именем?

— Главное, чтобы вырос, — сурово отбрил её зять».

— Вот тут я полностью разделяю мнение этого… Тейлуса? — энергично закивал головой господин Свойтер.

— Не знаю, не знаю. Имя — это первое слово, на которое учится реагировать ребёнок. Оно сопровождает человека всю жизнь, и многократное его повторение устами других людей словно бы выбивается в черепе, становится частью крови, частью выдыхаемого воздуха, частью мыслей и поступков. Я говорю не о мистике, а о доказанных наукой фактах. Вы читали недавнюю статью в журнале «Линия ума»? Там приводят исследования одного Шавейского врача… Вам ведь известно, что у шавейцев принято давать два имени — одно «явное», которым пользуются все, а другое — «скрытое», о нём знают лишь ближайшие родственники. И когда подросток достигает половозрелости, только тогда он может раскрыть своё подлинное имя всему миру. Так вот, замечено, что очень многие из них предпочитают оставлять именно «явное» имя в обиходе даже по прошествии нескольких лет. Потому что оно чаще звучало, произносилось большим числом людей, и стало более комфортным для слуха.

— Вот-вот, комфортным. Но, это, простите, и собака на кличку реагирует. А уж назову я её Злыдень или Мармеладка — злее или слаще её характер не станет, — возразил редактор. И уже с большим неудовольствием продолжил: — Не думаю, что именно имя повлияло на судьбу сартийского княжича. А если и повлияло, то уж точно — не в первую очередь.

— Да уж, да уж, — закивал Свойтер. — Позвольте, я продолжу.

И погрузился опять в извилистые линии букв:

«— Поймать бы этих девиц, — вслед за ним зло прошипела Майетолль. — Мы из-за их предсказаний чуть с ума не сошли. А, кроме того, теперь каждый встречный норовит что-нибудь такое ляпнуть, вроде: «Крепись, дорогая, с таким-то дитятком тяжко верно». И ведь, сколько я не говорила, что Фабийолль абсолютно здоров и крепок, ничто не действует».

— Нет, так не пойдёт. Если она собралась писать пародию, одно дело, но совсем другое, если есть претензия на старину. А в те времена таких выражений не употребляли. «Сон, мой, матушка больше не крепок. Тоска-тревога одолела, когда услышала я предсказание это. Каждый встречный своим долгом считает о нём помянуть. «Тяжко тебе, милая, с дитятком со своим. Но ты не кручинься, сил попусту не трать». Никто к нам домой заходить не хочет, будто у нас зараза какая завелась. Даже Левиёлль, что раньше дни напролёт у нас просиживала, на все приглашения отвечает отказом.

— Жрицы никогда не ошибаются, — мрачно глядя на копошащегося в её руках внука, парировала старуха. — Таково уж их наказание, чтобы ни сказали — всё правда. Да только пророчество то или предупреждение, не понять мне. Но знаю, кто точно скажет.

— Матушка… — взмолилась Майетолль. — Ты же не пошлёшь нас к тому полоумному?

— Он вовсе не полоумный. Уж нормальнее тех, кто своему сыну такое имя дал, — огрызнулась старуха.

— Что за полоумный? — не понял её зять».


«Старец Вайлех оказался вовсе не так стар, да и на ненормального не походил. Его уединённое жилище было чисто прибрано, хотя и заставлено множеством вещей, будто без всякой системы или порядка. Несколько огромных сундуков, стоящие пирамидой один на другом, накрывала разноцветная рогожка, а под потолком парила сложная конструкция из перьев, палок и, как надеялся Тейлус — все же животных костей. За неплотно задёрнутой шторой гость смог рассмотреть уголок кровати, а большую часть светлицы, как и положено, занимала побеленная печь и стол с лавкой.

Неугомонная тёща уговорила-таки их с Майетолль сходить к ведуну. И хоть путь предстоял не близкий, но перечить старухе супруги не стали. Лучше один раз уступить, чем всю оставшуюся жизнь выслушивать упрёки от этой карги. К тому же, хотя оба не верили ни в пророчества, ни в «связь с Эхом предков», им стало интересно выслушать приговор Вайлеха. Поговаривали, что до того как податься в ведуны, он две дюжины лет был лекарем в столице. Пусть посмотрит на Фабиойлля, и скажет, наконец, что с ним всё в порядке. Если знакомых не могли убедить слова его родной матери, может, хоть вердикт ведуна заткнёт злые языки.

— Дайте его! — Едва муж с женой пересекли порог добротной избы, приказал Вайлех, ткнув пальцем с длинным ногтем в плетёную корзину за спиной у Тейлуса.

— Доброго здравия вам, мудрый, — попытался соблюсти приличия тот. Но ведун не обратил на приветствие никакого внимания:

— Дайте, — лишь повторил, и от тона его голоса у Майетолль побежали по спине мурашки.

Хоть и выглядел Вайлех довольно благообразно: коротко пострижен, с заплетённой в косу бородой, в чистой рубахе и портках, — но женщине немедленно захотелось развернуться и убежать».

— Неужели ведун должен быть обязательно заросшим и грязным? — вслух пустился размышлять доктор Кримс. — И я нахожу некоторое несоответствие в описании. Благообразный, но с длинными ногтями. Вполне нормальный, но женщине от его вида страшно стало.

— Не от вида, а от голоса, — поправил редактор. — Вы весьма невнимательны, мой друг. И, вообще, прекратите меня перебивать, иначе мы так и застрянем в предисловии, а до основных событий истории так и не доберёмся. А мне, между прочим, к девяти надобно быть дома.

— Иначе госпожа Свойтер лишит вас ужина? — вернул сдачу за прошлую шпильку Кримс. — Не беспокойтесь. Как говорил мой преподаватель патологической анатомии: у человека не могут одновременно хорошо работать язык и уши. Поэтому закрываю рот и напрягаю слух. Продолжайте.

— Кхм-кхм! — с недоверием косясь в сторону доктора, попытался отыскать нужную строчку господин Свойтер.

Света становилось всё меньше, но зрение редактора почти не пострадало от кофеина и возраста. Если и надевал он очки, то больше для солидности, чтобы не щуриться, чем из-за острой необходимости.

«Она никогда не была тут раньше и не видела ведуна своими глазами, но много раз слышала историю своей матери, — продолжилось чтение. — Когда Кивина носила дочь, ей предсказали, что та станет последним ребёнком в роду. Опасаясь остаться бесплодной или родить больное дитя, мать Майетолль отправилась к ведуну. Уже тогда, двадцать лет назад, о нём ходила молва, как о проницательном и мудром человеке. Вайлех не стал крутить руками, не стал читать заговоров, только сказал: «Как начнутся схватки, позови к себе бабку, что живёт от тебя за три дома. Хоть она и немощна, но ум её крепок. Она-то одна сможет тебе помочь».

Кивина не приняла совет ведуна. Отмахнулась. И едва пришла пора рожать, вызвала знакомую повитуху — крепкую сорокалетнюю матрону, как и было уговорено прежде. Целый день промучилась женщина. Целый день схватки то начинались, то заканчивались, а ребёнок всё не хотел покидать лоно. Лишь кровь лилась ручьями, да непрерывно тёк по вискам и лбу несчастной пот. И тогда, понимая, что иначе может умереть, попросила несчастная вызвать старуху, жившую от них через три дома. Та пришла, уложила роженицу на спину и принялась то так, то эдак нажимать ей на живот. Боль была страшной, но спустя уже полчаса на свет появилась крупная и здоровая девочка. С тех пор тёща Тейлуса не переставала в каждой молитве поминать добрым словом и ведуна, и ту старушку, что спасла ей жизнь. Более того, через некоторое время наведалась она к Вайлеху, но тот не открыл двери, пробурчав лишь через толстые дубовые доски: «Не нужна мне твоя благодарность. А явишься сюда ещё раз — прокляну!»

— Добрый какой! — совсем тихонько фыркнул доктор, но редактор услышал это фырканье и вновь прервался для укоризненного кашля. — Всё-всё!

— «Похоже, с годами характер затворника ничуть не стал лучше. Тёмные глаза из-под кустистых бровей смотрели не просто сурово, а даже как-то недобро. Такому человеку не то что родное дитя не дашь, а и чужую курицу не доверишь, как говаривали в их городке. Но в голове Майетолль крутились наказания матери и голоса соседских кумушек: «Ах, бедолага. Знаешь, что жрицы-то в воде увидали? Умрёт её мальчонка не сегодня, завтра. Так ей и сказали. Ага».

— Чушь всё это, — решительно отринула чужие пересуды молодая мать.

Страх вернуться к их взглядам и шепоткам без уверенности в завтрашнем дне пересилил оторопь перед ведуном. Она помогла снять с плеч мужа корзинку и вынув из неё сладко спящего сына, протянула того Вайлеху. И затворник неожиданно нежно принял мальчика в руки, не потревожив его, словно всю жизнь качал и пеленал малых детей. Глаза его тут же измениливыражение, глубокие сладки на лбу и вокруг рта разгладились, преображаясь в улыбку умиления. Майетолль зачем-то отметила, что зубы у ведуна все на месте, хотя, судя по белоснежным волосам и бороде, Вайлеху уже перевалило за пятый десяток. Видимо, жизнь в глуши и скромная пища имели свои преимущества. Не стоит также забывать и о прошлом старца. В общем, первое жуткое впечатление женщины быстро сменилось вторым, более благостным. Её муж не спешил так быстро смягчать сердце. Тейлус всё ещё с подозрением, готовый в любой момент выхватить из его рук своё дитятко, следил за каждым движением ведуна.

Но тут уже сам виновник суматохи проснулся и, выпростав ручонку из-под нескольких слоёв одеял, схватил бывшего лекаря за свисающий над ним кончик бороды. Схватил и резко дёрнул, оставив в кулачке пучок волос. Вслед за малышом дёрнулись и родители, но ведун только довольно хмыкнул:

— Смельчак. Сильный.

— Ох, хорошо! — выдохнула Майетолль, но следующие слова заставили её застыть изваянием:

— Не выживет.

— Да что же это такое?! — А вот её муж не выдержал, рявкнул. — Если он силен и смел, так почему умереть скоро должен?

— Я не сказал, что он скоро умрёт, — снова превращаясь в страшное чудище, с расстановкой произнёс Вайлех. — Лишь, то, что не выживет.

— И что это значит? — раздражаясь всё больше, вновь накинулся на старца Тейлус. — Разве это не одно и то же?

— Естественно, нет. Ваш ребёнок может прожить и двадцать, и сорок, и шестьдесят лет. Сейчас ему не угрожает никакая опасность. Но когда на город опуститься чёрная короста, никакое средство не сможет его спасти. Ни одна трава не вырвет его из жутких когтей, ни один талисман не отвернёт беду.

— Пойдём, — окончательно взбесился Тейлус. — Я, должно быть, с ума сошёл, если согласился сюда явиться. Видно, радостно ему запугивать добрых людей своими глупыми страшилками!

Отмершая Майетолль часто-часто закивала и, приняв протянутого ей малыша, немедленно прижала его к себе с такой силой, что Фабийолль заплакал. Она даже не смогла толком проститься с ведуном, только пролепетала нечто невразумительное да шмыгнула за порог. Да бывший лекарь и не жаждал никаких прощаний».


«Жар не спадал вот уже вторые сутки. Все попытки напоить малыша отваром из ивовой коры оставались безуспешны. Майетолль мешала отвар с коровьим молоком, чтобы было не так горько, но едва смесь вливалась в желудок мальчика, как его начинало рвать. Простынки, вымоченные в уксусе, лишь ненадолго облегчали страдания. Не совать же его в ледяную воду, в конце концов? Хотя бегающий по разным поручениям из дома во двор и обратно Тейлус уговаривал супругу именно на это.

— Подождём ещё немного, — покачивая на руках младенца, неизменно отвечала женщина. Если вчера Фабийолль истерично кричал несколько часов подряд, то сегодня лишь болезненно попискивал, будто на полноценный крик больше просто не осталось сил. — И попробуем его накормить.

Мальчик не стал брать грудь, не стал пить и из ложки. Он отпихивал от себя руки матери, и неистово пускал белые пузыри из беззубого рта. После целого часа мучений, Майетолль сдалась. Наполнили ванночку прохладной водой и стали медленно погружать в неё малыша. Но едва его пяточки коснулись воды, как Фабийолль заверещал так, словно с него заживо сдирали кожу.

— Я больше не могу! — заплакала мать. — Старик был прав…

— О чём ты, — убирая ребёнка подальше от воды и пытаясь хоть как-то его успокоить, непонимающе спросил Тейлус. Потом ум его, затуманенный суматохой последних дней и двумя бессонными ночами, прояснился: — Ты о Вайлехе?

— Он же ясно сказал, что наш мальчик не выживет, когда придёт чёрная короста. Как бы мы ни старались, ничего ему не помогает! Ох, бедная я, несчастная!

Тейлус как стоял, так и опустился на лавку. Старался он забыть о пророчестве ведуна, да только всё складывалось один к одному.

Спустя три месяца после их визита к старику, на городок обрушилась неведомая напасть. Говорили, будто пришла она с иноземными купцами, другие шептались, что это — вовсе происки местной ведьмы, которую накануне спалили на площади. Она-де обещала, пока языки пламени не перекинулись с дров на её грязную сорочку, что никто из присутствующих при казни не протянет дольше недели. Но каковы бы не были причины, а вскоре один за другим стали люди в городе заболевать. Симптомы у всех были одинаковые, сходные с теми, что сейчас проявлялись у Фабийолля: жар, полное неприятие пищи, как твёрдой, так и жидкой. Через три-четыре дня, ослабевший больной начинал покрываться мелкими гнойничками с тёмно-красной каймой. Они чесались, затягивались корочкой и быстро чернели. Отсюда и прозвали местные болезнь чёрной коростой. Умирали, правда, не все. Тейлус сам лично видел нескольких выздоровевших, но настолько похудевших и подурневших, что впору было и их закапывать в землю».

— Не хотел бы я жить в те времена, — поёжился редактор, и теперь уже по своей воле отложил рукопись. — Ведуны, колдуньи и полная антисанитария. Я так понимаю, это та самая зараза, которая погубила знаменитого поэта Истера в начале прошлого века.

— Его погубила глупость, — сухо пожал плечами доктор. — От вирусного брохелеза давно делают прививки. Да и лечиться он обычными противомикробными средствами. Может, Истер и писал прекрасные стихи, но его приверженность так называемому «естественному» образу жизни вызывает у меня, как у образованного человека, дикое отторжение. Он ведь даже мыла не признавал.

— «Пока Майетолль, согнувшись и закрыв лицо руками, плакала, её супруг всё больше наполнялся гневом. Проклятый ведун! Это он накликал беду. Может, Тейлус и не верил в судьбу, но в том, что у некоторых людей есть дурной глаз, даже не сомневался. Стоит таким злодеям открыть свой рот, как хорошему человеку надо немедленно закрывать уши и бежать как можно дальше. А не стоять столбом, как они с Маейтолль стояли, выслушивая старика. Но прошлого не воротишь, а значит, надо исправлять свои ошибки сейчас. Прежде всего, необходимо успокоиться самому и привести в чувства жену. Стоило чуть приподняться, как замолкнувший младенец снова расплакался на руках отца.

«Э, нет! — глядя на покрасневшее, перекошенное личико Фабийолля, твёрдо решил Тейлус. — Мой сын проживёт не двадцать, не сорок, и даже не шестьдесят лет, а гораздо больше. Я не отдам его чёрной коросте, пусть даже самому придётся сгинуть. Ты сам сказал об этом, ведун. И раз одни твои слова услышала Птица, то и другие она должна была услыхать!»

— Успокойся, милая моя Майетолль, — вслух же заговорил он. — Раз ничто из того, что нам ведомо, не может излечить нашего ребёнка, то я пойду искать неведомое средство. Долго я думал над словами ведуна. Каждое из них правдой оказалось. Но раз так, значит, существует и спасение.

— И что ты намерен делать? — шмыгая носом, но хотя бы перестав плакать, спросила жена Тейлуса. — Поедешь в столицу? Отправишься в горы, чтобы найти волшебный камень? Боюсь, поиски твои затянутся, и по прибытии ты уже не застанешь ни нашего малыша, ни меня в живых, ибо, если он умрёт, моя жизнь станет бессмысленна.

— Не произноси слов таких! Коли так, так и мне придётся уйти за грань, вслед за вами двумя. Но пока моё дыхание ещё не оборвалось, не будет мне покоя. Нет, путь мой лежит не так далеко. И искать буду не мистический камень, а ответы. Тот, кто обрёк нас на такие мучения, он один способен избавить от них. Я поеду к избушке Вайлеха и, если надо, вышибу её дверь. Хоть вместе с духом его мерзким, а вытрясу я из ведьмака способ спасти сына нашего.

Не успела Майетолль возразить, как её муж накинул куртку и скрылся в вечернем тумане».

Наследник гор (часть 3)

«Ослик по кличке Толокно не уступал в благородстве ни одному коню. Он был необычайно вынослив и очень послушен. Стоя в своём загоне, Толокно жевал сено, когда до него донеслись быстрые шаги хозяина. Будь ослик человеком, то сказал бы нечто вроде: «Ага, что-то, верно стряслось!» — но он только пронзительно заревел и стал нетерпеливо перебирать копытами. Толокно являлся не только единственной скотиной Тейлуса, но и настоящим кормильцем всей семьи. Как отец и дед до него, Тейлус работал на маслодавильне. Со всех окрестных деревень к нему свозили подсолнечник и лён, рапс и кукурузу. И тогда мужчина привязывал Толокно к огромному рычагу и заставлял его крутить тяжёлый валун, но ослик не жаловался, не брыкался и не останавливался до тех пор, пока масло не выжималось до последней капли. Мужчина любил своего чудного ослика и не продал бы его даже за мешок золота.

Едва отворилась дверь загона, как Толокно поспешил ткнуться своей мордой в грудь хозяина, требуя ласки и поощрения. Но получил не привычный кусок хлеба, а тычок по лбу:

— Не сейчас!

Ослик был не только послушным, но и совершенно необидчивым. А потому лишь опустил длинные уши и позволил вывести себя из сарая. Пусть он не был так же стремителен, как длинноногие скакуны, пусть его седока нещадно трясло, но на своих двоих Тейлус добирался бы до избушки ведуна гораздо дольше. Не заметил взволнованный отец ни ухабов на дороге, ни сгущающейся темноты, ни начавшегося дождя. Уже поздно вечером, вымокший до нитки, постучался он в дверь ведуна, прося открыть ему. Но в ответ услышал только:

— Убирайся, не о чем мне с тобой разговаривать!

Обошёл незваный гость вокруг избы, в окна заглянул, потоптался на крыльце и снова начал барабанить по двери, требуя впустить. Но Вайлех крикнул:

— Пошёл вон, кому говорят!

Тейлус сошёл со ступеней, не зная, что и предпринять. Как бы не храбрился он перед женой, а чужую дверь выбивать не решился. Но раз уговорить старика не выходит, раз не действуют на него угрозы, надо попробовать что-то ещё. Взгляд просителя упал на стоящего рядом осла. Словно поняв, о чём думает хозяин, Толокно немедленно повернул к нему морду, и было в его глазах столько покорности, что мужчина едва не расплакался. Не имелось у Тейлуса ни золота, ни драгоценных камней, ни земли, чтобы преподнести их старику. Единственным его достоянием служил маленький ослик. И хотя невыносимо горько было расставаться мужчине с Толокном, но ни один даже самый сметливый и трудолюбивый осёл не стоит жизни ребёнка.

— Впусти меня, ведун! — в который раз попытался перекричать дождь и поднявшийся ветер Тейлус. — Коли не хочешь совет дать запросто, так возьми последнее, что у меня осталось — моего осла.

— Да на что мне осёл? — Неожиданно распахнул дверь Вайлех. — Ладно уж, заходи, упрямец. Но прежде пообещай: чтобы я не сказал, всё исполнишь в точности!

— Даже если прикажешь в кипяток прыгнуть — сделаю! — едва не падая на колени, с горячностью произнёс самоотверженный отец.

— Уж поверь, в кипяток тебе прыгать не придётся, — со странной усмешкой ответил ведун, позволяя Тейлусу скрыться внутри избы. При этих словах в небе сверкнула молния, а грохот грома не дал расслышать гостю следующую фразу: — Будет кое-что похуже горячей воды.

Вайлех дал растерянному отцу обогреться у огня, сунул ему в руки кружку с тёплым отваром из ягод и трав, и лишь когда настырный гость перестал трястись заячьим хвостом, продолжил разговор».

— Ох, любят же эти писатели всякие предзнаменования! — захохотал доктор. — Воронье карканье, молнии, волчий вой и тому подобная дребедень. Вот не в одной книге нет такого, чтобы смертельная битва проходила, скажем, посреди цветущего луга в разгар солнечного дня. Нет, герой обязательно должен скончаться в ливень, ночью… При чём, прежде чем умереть, он ещё пяток страниц будет «зажимать кровавую рану» и просить «схоронить его вместе с любимой».

— На то он и герой, — внося очередные правки, возразил господин Свойтер. — Читатель должен успеть прочувствовать всю трагичность момента, достать платочек и вытереть набежавшие слёзы. Успеть проститься с полюбившимся персонажем. Погода описывается не просто для того, чтобы заполнить пробелы между репликами. Она — часть повествования, скрытое послание от автора. Его предупреждение: «Вот здесь внимательнее, это важно для сюжета».

— Жизнь не даёт предупреждений, — делая большой глоток, булькнул доктор. — И в этом и состоит настоящая трагедия. Но продолжайте, мы снова отвлеклись.

— Хм, боюсь, сегодня мне никак не удастся дойти до конца. Тут ещё, — господин Свойтер послюнявил палец и стал по одной отсчитывать оставшиеся на проверку страницы, — половина повести. Что ж, слушайте дальше:

«За окном ночь сменилась хмурым утром. Дождь, хлеставший по крыше своей плетью, ускакал с тучами за горизонт, оставляя обнажённое небо плавиться под лучами Птичьего Глаза. Майетолль так и не прилегла, качая своего малыша. К полуночи тот успокоился, а потом, и вовсе, затих, хрипло дыша. Жар прошёл, но состояние ничуть не улучшилось. А когда женщина решила перепеленать ребёнка, то обнаружила первый гнойничок. Болезнь не отступила, а перешла в новую фазу.

Кляня богов и собственного мужа, который так не вовремя покинул дом, Майетолль металась между колыбелью и окошком. Но ни одного конного, ни одного пешего не показалось на дороге. Она и не заметила, как Тейлус верхом на Толокне подъехал к дому, и вздрогнула, когда супруг отворил дверь. Мокрый с головы до ног, едва дошёл он до лавки и кулём рухнул на неё, рыдая.

— Что стряслось? — вскричала Майетолль.

— Был я у ведуна. Долго грозил ему, умолял, пока тот не впустил в свой дом. А после взял старик с меня нерушимое обещание, что сделаю я всё в точности, как он скажет. Отчаянье моё было так велико, а надежда казалась такой близкой, что я по глупости немедленно дал ему своё слово. И услышал от него: «Вот тебе мой первый наказ. Как воротишься домой, возьми своего сына и отправляйся с ним на священную гору. Там, между вершиной и подножием есть большая пещера. Оставь дитя у входа и немедленно уходи. Не мешкай и не сомневайся. Лишь когда пещера скроется из вида, сможешь сделать привал. Зажги вот эту свечу и жди, пока она вся не расплавиться. Тогда-то и возвращайся. Будет твой сын исцелён, и ни одна хворь его больше не одолеет».

Обрадовался я, услыхав эти слова. До горы всего полдня хода, да полдня на подъём. Много раз бывал я в тех местах, знаю все тропы и пещеру ту видел неоднократно. Но едва я захлопал в ладоши, радуясь столь лёгкой задаче, как продолжил проклятый старик: «Вот тебе мой второй наказ. Так проживёте вы без тревог три года, а на четвёртый явится к вам богатый иноземец. Примите его со всеми почестями, ни в чём не отказывайте». Тут вздохнул я с облегчением. Это задание показалось ещё проще первого. Хотел уже попрощаться с ведуном, но тот и не думал заканчивать: «А вот тебе мой третий наказ, и раз ты пообещал, то выполнишь его беспрекословно. Когда иноземец засобирается в обратный путь, уговори его взять с собой твоего сына. Будет он отказываться, но ты настаивай».

— Да зачем же нам собственное дитяти отдавать чужому человеку?! — округлила глаза Майетолль. — Разве мы сами его не вырастим? Ишь, чего вздумал: уговаривать! Нет уж. Пускай дал ты слово, а Фабийолля никто никуда не заберёт. Слушай же теперь мой наказ, муженёк. Отдохни хорошенько, а завтра же отправляйся в горы, как было велено. А когда излечится наш мальчик, собери пяток мужиков покрепче и идите к дому Вайлеха. Возьмите с собой масла да смолы, и спалите к бесам его хату вместе с хозяином!

— Да ты видно умом тронулась! — испугался Тейлус. — Никогда не была ты жестокой, а сейчас замыслила такое страшное злодейство! Заживо человека да в его же доме сжечь!

— Чтобы этот старик не сказал, всё сбывается. Лучше, по-твоему, сына чужаку отдать? Э, нет… Должен ведун умереть и пророчество своё на тот свет забрать. Тогда никого уговаривать нам не придётся».


— Всё-таки страшнее зверя, чем баба, нет.

Доктор Кримс хотел пошутить, но его друг внезапно совершенно серьёзно согласился:

— Что правда, то правда. Женщины в своём коварстве намного превосходят нас — мужчин. Мы ненавидим открыто, лишь порой прикрываясь вежливостью, но на женщине всегда вуаль, всегда — непроницаемая тайна, скрывающая её истинные помыслы. Нам легче простить наших врагов, они же хранят обиды даже после того, как случилось примирение. А если дело касается ребёнка, тут любая мать превращается в настоящую медведицу. Вы ведь слышали о медведях? То были жуткие твари: огромные, с когтями по вершку[3] каждый. Они, наверняка могли одним ударом убить человека. И, к счастью, вымерли задолго до появления нашего вида.

— И что же? Неужто Тейлус послушал свою супругу? Я, честно говоря, надеюсь на его благоразумие, — доктор, подавшись вперёд, с жадностью стал расспрашивать друга. История, к которой он вначале отнёсся так легкомысленно, неожиданно захватила его, приняв неожиданный оборот. — Клянусь, пока вы не прочтёте эту повесть до конца, я с места не сдвинусь.

— Тогда вам придётся ещё чего-нибудь заказать. Тот молодой человек, — кивок в сторону подавальщика, — скоро прожжёт в спине одного из нас дырку своим взглядом. Так что, если вас не затруднит, возьмите и мне такое же пирожное, какое вы недавно с таким упоением прикончили.

Когда половина пирожного исчезла внутри редакторского чрева вместе с третью чашки кофе (он уже не мог сказать, какой по счёту), чтение было возобновлено. К тому времени густо-медовое небо вылиняло до холодной синевы на горизонте, по краю обрастая мелкой порослью звёзд. Стало заметно холоднее, но «Ленни» работал вплоть до одиннадцати вечера, так что друзьям было предложено переместиться с летней веранды в помещение кафе. Но доктор покачал головой:

— Благодарим за приглашение, но если вы не против, мы лучше останемся здесь. Свежий воздух особенно полезен для стариков.

— Тогда я принесу фонарь, — согласился всё тот же подавальщик. Сегодня он выступал в роли духа-хранителя для обоих приятелей, не иначе. — Читать в темноте вредно всем, не зависимо от возраста.

Фонарь был принесён, Глаз Птицы лениво дополз до колокольни ратуши и присел отдохнуть на её шпиле. У редактора затекли ноги, и он попросил дозволения немного пройтись. Прогулка, впрочем, не заняла и двух минут. Переполненный кофе и взбитыми сливками, господин Свойтер предпочёл не слишком отдаляться от столика. Ещё раз пересчитав страницы, и совершив в голове несколько простейших математических операций, он с чувством сделал несколько глубоких вздохов, икнул-рыгнул и погрузился в рукопись:

— «Путь до пещеры занял больше времени, чем рассчитывал Тейлус. В одиночку он, и в правду, одолел бы его за день, но ребёнок требовал постоянного внимания и частых остановок. Из опасения, что Фабийоллю в любой момент может стать хуже, отец едва ли не каждые полчаса кидался к корзине, прикреплённой к спине Толокна. Но малыш почти не капризничал и даже пару раз поел, чем подкрепил уверенность Тейлуса в правильности своего решения.

Пока всё происходило именно так, как предрекал ведун. То ли в последнем ливне вылились все небесные запасы воды, то ли Птица смилостивилась, но редкие облака проносились мимо, не собираясь в стада туч. Ветер дул в спину, не меняя направления, словно подгонял Толокно и его хозяина.

Так без приключений они добрались до подножия священной горы и без каких-либо усилий начали свой подъём. Фиастра обращалась к морю резкими обрывами и глубокими провалами, но другой её склон был полог и испещрён множеством троп. По одной из таких дорог и последовал Тейлус со своим драгоценным грузом. Но как бы сама Мать-гора не берегла их, как бы ветер и солнце не старались им помочь, а все же вскоре и сам путник, и его ослик настолько устали, что уже не могли бодро шагать по камням. Вот она — пещера, виднеется за очередным поворотом серпантина, но сил просто не осталось. К тому же день давно сменили сумерки, а двигаться в темноте Тейлус опасался.

Пока Толокно щипал редкую траву на обочине, мужчина кое-как притулился около большого валуна и занялся сыном. Надо было перепеленать его, и ещё разок дать заготовленную Майетолль смесь. Обычно, стоило лишь поставить корзинку на землю, как младенец начинал усиленно копошиться в своих путах, всячески выражая недовольство остановкой, но на этот раз никакого движения отец не заметил. Отодвинув ткань, прикрывавшую корзинку и защищавшую ребёнка от насекомых и слишком яркого света, мужчина заглянул внутрь. Вдруг Фабийолль крепко спит, тогда и нечего его лишний раз беспокоить. Но малыш не спал. Он смотрел стеклянными серо-голубыми глазами прямо перед собой и не дышал.

Стоит ли описывать тот ужас, который почувствовал Тейлус, глядя на своего мёртвого сына? Возможно ли сухими словами выразить те крики, что издавал он, плача? Только те, кто пережил подобную потерю способны представить себе воочию последовавшую за тем сцену, но автор предпочтёт этого не делать, иначе не найдёт в себе мужества продолжать рассказ».

— Стоп, стоп! — едва не задев фонарь рукавов, прервал друга Кримс. — Не может такого быть.

— Может или нет, я читаю ровно то, что здесь написано. Кстати, надо бы как-то исправить последнее предложение. Оно стилистически не вписывается…

— Да погодите вы со своей стилистикой! Неужели всё так и закончится? Но история твердит обратное. Вы уверенны, что данное произведение об Эрителе, а не о каком-то другом несчастном мальчике?

— Прекратите засыпать меня вопросами! — вскипел господин Свойтер, пытаясь одновременно придумать более подходящую фразу, чтобы вписать её вместо зачёркнутой, и разобрать пулемётную трескотню доктора. — Вы, Эрик, как моя правнучка, право слово! Не дослушали до конца, а уже возмущаетесь. Ей начнёшь читать на ночь сказку, так она уже после слов «жили-были» затягивает: «А почему жили-были? А как это? А почему не наоборот — были-жили?» Но ей всего четыре года, а вам, мой друг даже не десять раз по четыре, а все двадцать! Имейте терпение, в конце-то концов!

— «Я не берусь за это. Но те, кто пережил подобную потерю, легко представят себе и ужас, и крики, и пришедшую им на смену тупую апатию», — как с листа произнёс доктор. И пояснил: — Работа в больнице накладывает определённый след, делая тебя циничным, но не слепым. Я много раз наблюдал подобные картины. Люди ведут себя по-разному. Женщины обычно устаивают истерики, джентльмены более сдержанны, чаще выражая своё горе не слезами, но гневными воплями. Но и среди них находятся люди, вроде Тейлуса. И, правда… лучше себе не представлять.

— Не хотите стать моим партнёром по издательскому делу, а? У вас ловко выходит! — похвалил Кримса редактор.

— Двадцатилетняя практика ведения дневников, — раскрыл тот свой секрет. — Плюс ежедневная работа с больничными записями. На приём часто приходят такие индивиды, которые на вопрос: «На что жалуетесь?» — начинают либо описывать всю свою жизнь, либо, напротив, двух слов связать не могут. А записать симптомы надобно и для тех, и для других. Врач не просто исправляет ошибки природы или последствия неправильного образа жизни. Ему приходится заниматься ещё десятком самых разных дел и осваивать порой самые странные умения.

— Хм… захотите издать мемуары, сделаю пятидесяти процентную скидку.

— Это вместо «сочувствую»? — усмехнулся Кримс.

— Без комментариев, — в свою очередь засмеялся Свойтер. — «Слёзы не успели иссякнуть, когда небо прорезал огромный силуэт. Слишком плотный, чтобы быть тенью и слишком большой для пролетающей мимо птицы. Путник не поднял головы, а потому слишком поздно заметил опасность». Нет, это то тоже надо подправить. Как бы выразиться… — редактор закусил кончик ручки, напрягая не только серые клеточки, но и все лицевые мышцы. — Придумал! «Если бы путник поднял голову, то вовремя заметил опасность, но тень оставалась невидима для него до тех пор, пока не спикировала вниз, превратившись в громадную тварь. В свете наливающегося месяца её шкура поблёскивала металлом; огромные когти подхватили корзинку с телом ребёнка и, не успел Тейлус опомниться, как похитительница снова взмыла в воздух.

Лишь когда тень снова превратилась в едва различимую точку в вышине, страх волной захлестнул беднягу. Он замер на месте, вжавшись всем телом в холодный камень, но первая волна схлынула, а за ней пришла вторая — уже не ужас, а злость. Его мальчик, его Фабийолль! Тейлус вскочил, словно кто-то дал ему хорошего пинка, и помчался в том направлении, в каком скрылась неведомая тварь. Ноги сами несли мужчину, так что он несколько раз чуть не упал на резком повороте. Сердце билось о рёбра, как запертый в бочку поросёнок, глаза вытаращились сами собой, вылавливая из пейзажа лишь отдельные фрагменты. О Толокне хозяин и вовсе позабыл, оставив ослика на растерзание местным волкам и диким кошкам».

— Пинка, — почти по буквам произнёс доктор. — Словечко из рыцарских романов позапрошлого века. Да… теперь я понял, что мне напоминает этот рассказ. Когда-то в одном журнале, каком точно — не помню, напечатали отрывок из похожего произведения. В предисловии было указано, что задумка пришла к автору во сне. Хотя поверить в столь продуманные сны сложно. Но суть не в этом, а в том, что герои романа были совершенные чудаки, всё время делали странные вещи, совершали так называемые «подвиги» и частенько вот также неслись куда-то, разинув рот и вытаращив глаза. Хм… и осёл там, кстати, тоже имелся.

— Не знаю насчёт ослов, но этот журнал назывался «Литера». Мне в нём больше нравился раздел с историями от читателей. Иногда такие перлы выискивались, я диву давался. А вся эта историческая макулатура… Только те, кто не знаком с классической литературой могут считать её возвышенной. Но наши предки не брезговали описаниями не только пошлостей, но и откровенных извращений, сравнительно недавно научившись хоть как-то маскировать их изысканными выражениями. Но для современного произведения слово «пинок» абсолютно недопустимо, вы правы. Что ж, снова придётся исправлять по своему разумению. Встречу мадмуазель Вердетт, надо будет сделать ей пару замечаний.

— Только не будьте слишком строги, — предупредил друга Кримс. — Вам известно, как порой глубоко ранят слова критики, пусть и произнесённые исключительно для совершенствования авторского стиля. Тем более, милых дам, тем более, дам юных.

Наследник гор (часть 4)

«Корчась от колотья в боку, Тейлус продолжал своё преследование. Тропинка стала извилистей, наклон её увеличился, а ширина, напротив, уменьшилась. Один неосторожный шаг, и ему грозило свалиться с высоты нескольких десятков локтей. Кусты, растущие на склоне, вряд ли бы смягчили падение: поздние цветочки, усыпавшие их, были на порядок меньше колючек. Но то ли Тейлус был необычайно удачлив, то ли Мать-гора прониклась горем отца, дав тому добраться до пещеры всего лишь с парой синяков и одной длинной царапиной через всю щёку.

Тварь опередила бедолагу. Расселась прямо перед входом. Теперь-то Тейлус мог оценить её истинные размеры. Когда та метнулась с небес вниз, то показалась мужчине величиной едва ли не с его собственную избу. На деле длина её не превышала трёх с половиной аршинов. Тейлус однажды выловил в озере крокодила таких размером, и похитительница весьма походила на его помесь с курицей: четыре мощные лапы, круглая башка с клювом и два крыла, сейчас распахнутые во всю ширь. То, что вначале Тейлус принял за перья и мех, оказалось настоящей бронёй, крупные пластики которой покрывали её туловище и мельчали на бёдрах.

Но более всего пугали вовсе не громадные когти монстра, и не его крылья, словно окаймлённые длинными лезвиями, а глаза. Несоразмерно крупные, ярко-красные, как ещё не остывшие уголья, они будто светились сами по себе. Заглянув в них, Тейлус отчего-то вспомнил ведьминскую казнь. Вспомнил пламя, пожиравшее её длинные волосы и пронзительный крик, последний, а потом жизнь покинула проклятую бабу. Это ощущение, вселяющее отчаянье и страх, будто над миром висит какая-то пелена, какая-то загадка, которую он не в силах разгадать — Тейлус снова был в его власти. Глядя в глаза наглой похитительницы, как прежде смотрел на отблески костра посреди городской площади, несчастный явственно чувствовал присутствие чего-то непостижимого, чего-то столь же древнего, как камни под его ногами и столь же обманчивого, как свет Селесты.

Могло пройти несколько мгновений или несколько часов, когда мужчина, наконец, сбросил с себя оцепенение. Почуяв это, тварь сложила крылья и припала к земле. Только сейчас Тейлус заметил лежащую чуть в отдалении от неё корзину. С его сыном. С его Фабийоллем. Он должен любой ценой вернуть своего мальчика, должен принести его домой. Но едва Тейлус сделал шаг, как красноглазое чудовище дёрнулось ему навстречу, грозно открыв клюв. Из его глотки не вырвалось ни единого звука, но в ушах у путника резко засвербело и появилось желание немедленно зажать их руками.

— Уходи, кыш! — дрожа от страха, крикнул Тейлус.

Собственный голос показался ему мышиным писком. «Кошка» даже не отреагировала. Отвернувшись от человека, она направилась к корзине. Вызывающе медленно, едва шевеля своими уродливыми конечностями и по-утиному переваливаясь с одного бока на другой. Ей явно было неудобно на земле, тварь всё время помогала себе длинным гребенчатым хвостом, чтобы не завалиться.

Кинуться наперерез, схватить корзинку и бежать, но ноги сделались непослушными, словно набитыми сеном. Тейлус едва смог сделать ещё один шаг, и тварь тут же повернула в его сторону голову, готовая вновь окатить путника волной своей ненависти. А потом, как наседка, накрыла корзинку своей тушей. Над бронированной спиной поднялись два крыла, окружая тварь непроницаемым плащом. Длинная шея изогнулась, пряча голову куда-то под грудь монстра, и весь он стал поход на диковинную палатку кочевников.

«Что она делает? — Мысли заметались в голове просыпанным на пол горохом. — Жрёт! Да она же жрёт моего сына!»

Ненависть оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Прежде ослабевшие члены вновь налились неведанной силой, способной не то что похитительницу уничтожить, а всю гору с землёй сравнять. Рука сама нашарила камень, пальцы впились в него, так что мелкая крошка в стороны брызнула. Пока монстр занят своей добычей, можно подраться к нему незамеченным, но не тут-то было. Стоило лишь поднять руку с зажатым в нем оружием, как навстречу Тейлусу метнулся хвост. Кроме острого гребня, на конце он имел нечто вроде раздвоенного острия, которое мужчина заметил только сейчас и, не успев среагировать, пребольно получил по ноге. Но то ли тварь не собиралась тратить лишние силы на назойливую помеху, то ли просто — промазала, но удар вышел недостаточно сильным, чтобы пропороть плоть, так что Тейлус отделался разодранной штаниной. Покачнувшись, потерял равновесие и упал на спину. Кончик хвоста сделал ещё несколько движений вправо-влево, как разозлённая кобра, а потом свернулся кольцом вокруг хозяйки».

— Что-то мне это напоминает, — покусывая ус, пробормотал доктор Кримс.

— Уж не сартийского ли ящера? — подсказал его друг.

— Точно-точно! Вот была история! Все газеты писали.

Доктор снял очки и, тщательно их протерев, вновь водрузил на нос. Глаз Птицы скользнул куда-то за дома подсматривать в окна за барышнями, оставив двух стариков в компании фонаря и более охотливой до неспешной беседы Селесты. Небо стремительно теряло золото, словно сдавленный в руках силача апельсин теряет сок. И лишь облака на самом западе маленькими поросятами проносились мимо, но и они начали терять свой невинный розовый оттенок.

Каждодневное изменение природы вдруг показалось Кримсу таким необыкновенным, таким загадочным. В голову ему пришло лишь одно слово: танец. Танцевал ветер, усилившийся к ночи, танцевали ветви деревьев, разбрасывая жёлтое конфетти листвы, танцевали тени, превратившись из дневных статистов в участников кордебалета. Древние думали, что это огромная небесная птица теряет одни перья и отращивает другие. Доктору же по душе было больше сравнение неба с женщиной, что каждое утро прихорашивается перед зеркалом и надевает новый наряд. Она капризна и непредсказуема, а потому то кутается в туманы, то заливается слезами дождя, то распахивает жаркие объятия летнего полдня.

— О чём вы задумались? — видя, с каким напряжённым вниманием собеседник смотрит на горизонт, обратился к нему господин Свойтер.

— О женщинах, — ответил Кримс.

— «Залюбовавшись красотой заката, нечётный начинаю стих», — понимающе кивнул редактор. — Закат, и правда, чудесен. Знаете, я читал как-то биографию генерала Левата, того самого, что разгромил дербскую армию двести лет назад. Он был ранен осколком снаряда, долго пролежал в госпитале, думали — не очнётся. Но Леват выжил и с тех пор взял себе за правило просыпаться перед рассветом и обязательно наблюдать за тем, как восходит Глаз Птицы. И также же вечером. Садился, как мы сейчас с вами, и смотрел за тем, как гаснут краски. Там была ещё такая фраза, вроде: «Мне хотелось прожить уникальность каждого дня, запомнить их все до единого. Моя жизнь была богата событиями, но все они касались только меня одного, только в моём разуме приобретали масштаб и вес, для остальных же мелкие приключения, случавшиеся со мной, являлись лишь либо весёлой шуткой, либо поводом сочувственно покачать головой — нечем больше. А рассвет и закат — они для всех людей рассвет и закат».

И вот смотрю я на нас, Эрик, и понимаю, что в этих словах есть что-то такое… правильное. Какими бы мы не были, чтобы не любили, рассвет для всех остаётся рассветом, а закат — закатом. Кому-то они приносят успокоение, кому-то надежду, но все, я уверен, чувствуют эту необыкновенную быстротечность, это скольжение жизни. Вот она: безусловная красота. Те, кто летал там, по просторам Небесного мира, говорят, что даже с вышины рассвет и закат смотрятся необыкновенно. Даже оттуда…

И будто в противовес высокопарности своих слов, господин Свойтер достал из кармана платок и шумно высморкался. Доктор покачал головой. В чём, в чём, а в преувеличенном романтизме редактора обвинить невозможно. Его друг, хоть и был человеком творческим, чурался слащавой сентиментальности. И эта приземлённость, можно даже сказать — цинизм, не были напускными. Свойтер относился к той категории людей, которые не верят в любовь с первого взгляда, но допускают мысль, что привязаться к человеку можно за достаточно короткий срок. «Всё зависит от…», — так обычно начинается их речь. Или: «Я допускаю, хотя вряд ли». Они не продажны и не поддаются мнению большинства, но способны изменить свою точку зрения, если ты сможешь их в этом убедить.

— Ладно, — прочистив нос, крякнул редактор, — продолжим, если вы не возражаете. Хотя я порядком устал от чтения.

— У вас прекрасно выходит, — не покривил душой Кримс.

— Обошлось без ведения дневника, — зеркально вернул слова друга господин Свойтер. — Обычное двадцатилетнее преподавание в университете.

— Ха-ха, — не удержался от саркастического смешка доктор.

— «Встать удалось только со второй попытки. Тейлус больно ушиб плечо при падении. Камень выпал из его руки, тут же раскалываясь надвое. В темноте он принял кусок песчаника за более твёрдую породу, и страшно представить, чем бы всё закончилось, ударь он им тварь. Но что же делать? Нельзя, невозможно оставлять Фабийолля ей. Его сын не станет обедом для чудовища, что вновь сложило крылья и начало пятиться назад.

Уже не надеющийся ни на что отец сжал кулаки и хотел в последнем прыжке отвоевать хотя бы останки своего ребёнка, но тут горный склон огласил крик. Такой знакомый, такой родной крик младенца!

Чудовище сверкнуло своими угольями, подпрыгнуло на месте, раз-другой, и вдруг взвилось в небо.

— Фабийолль! — бросился к оставленной корзинке мужчина. Малыш, услыхав отца, перестал кричать и довольно загукал. Даже в темноте стало заметно, как разрумянились его щёки, а прежде лежавшие неподвижно ручки опять молотили по воздуху перед улыбающимся личиком. — Ох, Фабийолль!

Снова сбылось обещание ведуна. И когда первые лучи солнца легли поперёк долины, счастливый Тейлус верхом на Толокне въехал на родной двор».


— «Чёрная короста отступила спустя три месяца, унеся с собой почти восемь сотен жизней и искалечив не меньшее число горожан. Но едва захоронили последнюю из её жертв, как жизнь снова начала возвращаться в устоявшееся русло. Прежде закрытые торговые ряды быстро заполнились товарами со всех концов долины, бойкие продавцы принялись перекрикивать друг друга, а покупатели сбиваться в очереди перед их лотками. Храм распахнул свои двуцветные двери для всех прихожан, и те в благодарность потащили туда мясо и вино для жертвоприношений. Колокольный звон поплыл над улочками, и в нём больше не слышалось тревоги, а только — радостное нетерпение, ибо с отступлением заразы начался и последний зимний месяц, а значит, в скорости должна была начаться весна».

— Длинновато и по смыслу можно вполне разбить на два предложения, — как всегда не совсем вовремя решил высказаться Кримс.

Однако редактор решил обойтись без замечаний в адрес друга, а попросту вписал на поля: «Колокольный звон… нетерпение. Зараза отступила, зима почти закончилась, и скоро должно было потеплеть». Вышло суховато, зато чётко и понятно. Исправление несло исключительно рекомендательный характер, так что если мадмуазель Ведетт не захочет им воспользоваться в окончательной редакции — ничего страшного. Надо научить писателя мыслить самостоятельно, указать путь, чем провести по нему за ручку, как обычно говорил старший коллега господина Свойтера.

— «В доме Тейлуса и Майетолль тоже происходило множество изменений. Ежедневных, ежечасных, иногда почти не заметных, но всегда — приятных для обоих родителей. Первый шажок, первое, ещё неразборчивое слово, первая выученная буква. Ничего не отличало Фабийолля от других детей, ничто не напоминало о чуть не случившейся трагедии, кроме небольшого округлого шрама рядом с ухом мальчика. Откуда тот взялся, никто не мог сказать. Ни ранки, ни пореза у младенца замечено не было. Но спустя несколько дней после их триумфального возвращения с гор, мать с недоумением обнаружила беловатую отметину под светлыми волосиками.

— Ничего страшного, — с чисто мужским равнодушием махнул рукой Тейлус на открытие жены. — Он ещё не раз порежется, нечего попусту из-за всякой ерунды переживать. Та тварь могла его вовсе жизни лишить…

— Замолчи, — взмолилась Майетолль. — Не к добру о таком напоминать!

Но её материнская паранойя немного успокоилась. Тейлус так и не сказал жене, что Фабийолль уже был мёртв, когда огромные когти красноглазой разбойницы оторвали корзинку от земли и унесли к пещере. Да и ему самому всё чаще стали приходить на ум мысли такого толка: «Я просто перепугался, не разглядел в темноте. Принял живого за мертвеца. Он спал. Да, в горах-то сон всегда крепче, так старики говорят. Вот и уснул сынок мой, а я, дурак, не понял. Сам на себя жути нагнал». И вскоре Тейлус настолько поверил в своё объяснение, что и сами воспоминания сильно изменились, и тварь из спасительницы превратилась в главную злодейку.

Но если о своей неприятной находке Майетолль вскоре забыла, то забыть о проклятом ведуне не смогла. Первые недели после возвращения мужа с гор, она ни словом не упоминала о его предупреждениях. Мальчик цел, и слава богам! Но радость не может длиться вечно, как не может вечно светить солнце или висеть радуга. И чем старше становился её мальчик, тем чаще Майетолль слышались слова старца, как если бы он сам сказал их женщине, а не передал через Тейлуса: «Явится к вам иноземец. Засобирается он в обратный путь, уговори его взять с собой твоего сына». И стремление предупредить надвигающееся расставание с сыном прочно срослось у неё с желанием навсегда закрыть рот Вайлеху.

— Уговорить, как же!

— Чего ты там фыркаешь? — Пришедший с работы супруг как раз обмывался водой из кувшина. — Как кошка, которую мордочкой в молоко ткнули.

— Что я фыркаю?! — взвилась Майетолль. Последние дни она была крайне раздражена и совсем не воспринимала даже самых безобидных шуток. — Злой рок следует за нами! Верно позабыл ты предостережение ведуна. Уже почти год минул с тех пор, не успеешь оглянуться, как нагрянет к нам разлучник, заберёт наше дитятко! А ты всё сидишь сидьмя, ничего сделать не желаешь!

— Неужто сызнова ты речь свою завела? Не пойду я на преступление! Не стану никого убивать! Надеялся я, разум твой от печали и страха помутился, но в тебя, похоже, сам король бесов вселился. И думать забудь о таком!

Но не послушалась его Майетолль. Как в иных растёт опухоль, выпивая все силы, так в ней росла злоба. От красавицы остался лишь призрак. В волосах до срока появилась седина, под глазами залегли огромные тени от недосыпа. Перестала она убирать в доме, перестала готовить и стирала лишь по крайней необходимости. Всё своё время проводила Майетолль с сыном, не отпуская того от себя ни на шаг, не сводя с него глаз ни на миг. Несколько раз пыталась она возобновить разговоры о мести ведуну, о рту его поганом, о пророчестве, что не должно было исполниться, но каждый раз получала надёжный отпор. И тогда решила она сама совершить страшное.

Урожай в том году уродился богатым. Зерном заполнили все закрома, на каждой крыше вместо черепицы сушились мешки яблок и груш. Огромные бочки с квашениями ожидали поры, когда придут морозы и их откупорят. А уж сколько собрали подсолнечника да других масленичных и представить трудно! Для Тейлуса наступили горячие дни. Он с зари до первых звёзд пропадал он на своей давильне, даже не являясь, как прежде, на обед домой. И вот, как уже стало привычным, поцеловав жену и сына, отправился Тейлус на работу, но Майетолль оставаться в избе не собиралась. Накинув плащ на себя, и укутав малыша, она, едва стало достаточно светло, отправилась в лес.

Фабийолль был спокойным, некапризным ребёнком. Половину пути он просто-напросто проспал, обняв материнскую шею. Потом проснулся и стал с изумлением разглядывать окружающий лес, но едва показалась знакомая Майетолль полянка, как лицо мальчика перекосилось, и он заплакал. Ссадив сына на землю, мать принялась его успокаивать, но тот продолжал размазывать по щекам крупные слезинки кулачком да отворачивать голову.

— Сиди здесь! — в конце концов не выдержала женщина, зная, что Фабийолль послушается. Он всегда её слушался. Он был хорошим, умным мальчиком, и Майетолль никому его не отдаст, никому! — Сиди и жди меня.

До дома ведуна было рукой подать. Женщина не стала ни стучать, ни проверять, есть ли кто внутри. Отцепив от пояса тяжёлый бурдюк со смолой, она вылила часть её на порог, а часть расплескала под окнами. Высечь искру оказалось не сложнее, и вот уже брёвна трещат от жара, вот уж дым валит из всех щелей, и обитель Вайлеха полыхает ярким пламенем.

Но что это? Вместо криков умирающего старика услышала Майетолль плач собственного ребёнка! Оборвалось всё внутри у поджигательницы, и, не соображая, что делает, полезла она в пламя. Сквозь клубы дыма виделась ей крохотная фигурка Фабийолля, слышались его призывы: «Мама, мамочка!», — но никого не могла она найти в захламлённой горнице. Споткнулась о скамью, упала, да так и не поднялась — за пару минут угорела. Так и не чувствовала Майетолль, как пламя принялось за её плащ, как куснуло ногу, и сворой диких псов набросилось на неё со всех сторон, превращая в головёшки.

Тем же вечером весть о пожаре разнеслась по городу. Никто так и не узнал, куда пропал Вайлех, но на остров он больше не вернулся. Долго искали и маленького Фабийолля, пока в одном из оврагов не обнаружили почти дочиста оглоданный скелет. Едва увидев кости, Тейлус лишился сознания, а когда очнулся, попросил оставить его одного, да там же и повесился, прямо перед мордой своего верного осла».


— «Года два прошло с тех пор. Многие на материке видели опрятного старика в компании маленького мальчика, но утверждать, что это был тот самый пропавший ведун, никто не брался. Старик передвигался на крытой повозке, запряжённой соловым коньком, а мальчонка сидел рядышком, поигрывая игрушечным кнутом. Они выглядели как внук и любящий дедушка, хотя любому бросилась бы в глаза их непохожесть. Светловолосый ребёнок с огромными зелёными глазами ни одной чертой не напоминал сурового деда, происходившего явно от каких-то южных кочевников. Их повозка появлялась в разных городках и посёлках всего на день-два. Вайлех, если это, конечно же, был он, не мог трудиться физически, но за определённую плату давал дельные советы и продавал разнообразные эликсиры. Мальчишка же служил гарантией, что их не вытолкают взашей: обаяние «внучка» было столь безграничным, что при одном взгляде на его улыбку хотелось отдать все ценности мира».

— Очередная обманка, — подал голос доктор. У него тоже затекла спина, и мужчина изо всех сил пытался как можно незаметнее размять её, потягиваясь то так, то эдак, и чуть слышно при этом покряхтывая. — Было-не было, то ли быль, то ли небыль. А ведь некоторые примут эту книгу за серьёзную научную работу.

— Вряд ли, — не согласился господин Свойтер. — Люди больше не путают сказки с реальностью. Уж не знаю, откуда мадмуазель Вердетт взяла этого ведуна. Сама ли выдумала, или отыскала упоминания в какой-нибудь столь же «достоверной» хронике, но таковая историческая личность мне неизвестна. Официальная биография Эрителя также расходится с данной повестью. Да, он был сыном небогатых горожан, но родился не в маленьком городишке, а в столицы Берении. Имён его биологических родителей не сохранилось, но известно, что в возрасте пяти лет мальчика вывез с островов князь Сартии. Сначала тот носил титул верпур — это что-то вроде любимого приёмыша или непризнанного сына, а потом стал третьим княжичем, равным по статусу родным детям князя.

Ни о каком путешествии Эрителя в компании старика нигде не сказано. Хотя… возможно, что мадмуазель Вердетт имеет в виду другого легендарного колдуна, сыгравшего не последнюю роль в дальнейшей истории княжичей. Тот якобы тоже явился с Северных островов, жил уединённо и был способен заговаривать «древо, металл, огонь и воду по своему разумению».

История, мой друг, особенно история, переданная нам наполовину устно, наполовину в виде разного рода артефактов, настолько противоречива, что нельзя в ней доверять ни одному источнику. И, увы, не найдётся ни одного свидетеля, чтобы развеять все выдумки и мифы.

— Значит, вы не верите в магию?

— А вы, что же — верите? — был поражён таким диким вопросом редактор.

— Скажем так, — перестав корячиться и приняв более-менее удобную позу, признался доктор, — я верю в то, что мы не все знаем об этом мире. Вот, дайте мне рукопись! Где-то здесь было… Ага, вот: «Глядя в глаза наглой похитительницы, как прежде смотрел на отблески костра посреди городской площади, несчастный явственно чувствовал присутствие чего-то непостижимого, чего-то столь же древнего, как камни под его ногами и столь же обманчивого, как свет Селесты».

Я частоиспытываю нечто подобное, когда некоторые из моих пациентов вдруг, по непонятным причинам выздоравливают или, наоборот, сильные и здоровые с виду люди скоропостижно умирают от какой-нибудь банальной простуды. Конечно, нет необъяснимых вещей, всему должно находиться разумное объяснение. Мы просто ещё недостаточно изучили наш собственный организм, все взаимосвязи внутри него, все скрытые возможности.

Нет, Свойтер, я не верю в магию… Но я верю, что есть нечто, что наши предки отыскивали и использовали интуитивно, не зная настоящих механизмов действия. Заговоры, проклятия, ритуалы — это предтечи нашей современной психологии. Декокты и зелья — фармацевтики, и так далее. А их заклятия. Кто знает, может, это ещё одна, неоткрытая нами область какой-то особой науки?

Недавно меня познакомили с одним господином, не буду называть его имени, оно слишком известно. Назовём его просто Эл. Так вот этот джентльмен рассказал мне такую штуку, что не присовокупи он при этом достаточное количество доказательств разного рода, документальных и вещественных, я бы потребовал вызвать санитаров из нашей лечебницы для душевно больных. Завтра, кстати, господин Эл ждёт меня у себя в особняке на обед. Мне бы очень хотелось, дорогой Свойтер, познакомить вас.

— С сумасшедшим? — От предложения друга редактор не пришёл в восторг.

— С живым доказательством того, что магия существует, — загадочно улыбнулся тот. — Но, читайте же дальше. А то мне что-то не хочется знакомиться со здешними охранниками. До закрытия, правда, ещё полтора часа, но моя спина, боюсь, столько не выдержит.

— Так пройдитесь! — не разделил горести собеседника господин Свойтер. — А я, так уж и быть, дочитаю. Осталось не так много. Пфу-фу-фу, вы перепутали все страницы, теперь и не найти, где я остановился. Ах, вот! «Доподлинно известно только одно. Однажды соловый конёк, запряжённый в повозку, появился в Моетере. И тут же к нему стал стекаться люд со всех концов города. Сначала бедняки со своими болячками, потом купцы, желающие вложить свои деньги в лучшие товары. Всех приветствовал старик, никому в помощи не отказывал. Владелец одного из постоялых дворов зазывал к себе отдохнуть, переночевать, но ведун от всех приглашений упорно отказывался.

— Дайте хоть ребёнка взять! — попросила одна из клиенток. — Ему не помешает помыться да поесть вдосталь.

— Мой внук привык к кочевой жизни, — Густые брови старика, его длинные ногти и грозный голос любого заставили бы отступить. — Не стоит вам о нём беспокоиться. Если только у вас не палаты, как у князя.

Это-то последнее замечание и дошло до самого князя Родима, человека умного, но не терпящего подобного к себе отношения. Посчитав слова ведуна за личное оскорбление, он не погнушался самолично явиться к ведуну. Двое охранников сопровождали правителя Сартии, но сам он оделся в простое платье и ничем не выделился среди обычных зажиточных горожан. Скрывая за нависающим капюшоном лицо, князь дождался своей очереди и лишь тогда заговорил своим густым голосом, и сразу стало ясно — этот человек привык повелевать.

— Ну, доброго здравия тебе, старик. Дошли до меня вести, что ты чужой доброты не ценишь. Говоришь, мол, только палаты княжеские тебе в качестве горницы подойдут. Но вижу я, рубашка-то на тебе вовсе не шёлковая, и в руках твоих миска деревянная, а никак не из золота. Так чего же ты кочевряжишься, подданных моих обижаешь? Да меня вот расстраиваешь?

— Не хотел я обидеть тебя, князюшка. А подданные твои трепаться горазды, да чужие слова перевирать. Мыслил я совсем иначе, чем тебе донесли. Расскажу я тебе, князюшка, одну прелюбопытную историю. Жил-был на свете один мужик со своей женой. Родилось у них дитятко. Только вместо радости великой, принесло оно великое для них беспокойство. Никогда не обращал мужик внимания на пророчества жреческие, а тут вдруг поверил, что сынок его единственный до срока помрёт.

— Ты к чему это все глаголешь, старик? — повысил голос князь, но его перебили.

— Слушай, князь, далее. Отправился тот мужик ко мне за советом. Уж давно я прознал, что в соседней области болезнь лютая свирепствует. Рассказал, всё как есть. Так вместо того, чтобы уехать из города, спастись от заразы, остался он дожидаться, пока его дитятко заразится. И снова явился ко мне за советом. Что ж, коли спрашивают, отвечать надобно, так ведь, князюшка?

— Снова не разумею слов я твоих, ведун, — в голосе Родима послышалось отчётливое рычание.

— Дал я тому мужику три наказа. Но вместо того, чтобы умное из них извлечь, слепо доверился он мне, злобному колдуну и «грязноротой падали». Уж прости меня, князь, за такие выражения, да только не я их выдумал. Так меня жена мужика называла. Жестокой она оказалась. Бессердечной и такой же глупой, как её муж. Когда-то я спас её саму и мать её от гибели неминуемой, но даже толики благодарности за это не заслужил. За моё добро отплатила она смолой вонючей да языками пламени жаркими. Спалила мою хату, меня хотела со свету таким страшным образом сжить. Но я урок выучил. А потому с тех пор словно лист, от ветвей родных ветром оторванный, мечусь по всему миру, и ни к кому у меня нет доверия.

Но слыхал я, князюшка, что ты чужим словам пустым не веруешь, и что сам обещания свои держишь. По справедливости решаешь, народ у тебя в достатке живёт, ни одного злодея ты без наказания не оставил. Потому-то я и сказал, что будет мой внучок ночевать лишь под твоей крышею. Мне же самому и куска хлеба не надобно.

Насупился князь, хотел было сказать что-то не слишком приятное, но из телеги вылез малыш лет четырёх-пяти. Так слова и застряли у Родима в горле, оставшись навек несказанными. Никогда прежде не видел он ребёнка милее, чем внук ведуна. И вид его сделал сердце князя податливым да мягким, как сливочное масло. Заметив это, старик немедленно подозвал ребёнка поближе и, попросив поклониться «князюшке», продолжил:

— Недолго мне осталось. Может, ещё переживу эту зиму, да следующую, тут-то моя жизнь и оборвётся. Останется мой внучок сиротой круглою, без дома да без пропитания.

— Что же ты предлагаешь, старик? — совсем потерял нить разговора сартийский правитель.

— Возьми, князь, его к себе на воспитание. Пристрой куда тебе потребно. Он хоть и мал, но в лошадях уже разбирается, травки разные знает. Начал я его недавно грамоте обучать, так он всего за пару месяцев все буквы выучил. Люблю я этого пострелёнка, и никому доверить не могу. Но ты, как я уже сказал, человек замечательный. Коли о целом народе способен позаботиться, одного-то мальчугана, тем более, на ноги поднимешь.

— Неслыханная дерзость, старик, — снова ощетинился Родим, но прежней злости уже было не слышно. — Полагаю, это то самое дитятко глупого отца и жестокой матери? Как его звать-то хоть?

— А зови его, князюшка, как тебе больше нравиться. Его прежнее имя похоронено вместе с родителями, а нового я так дать ему не решился.

— Что ж, — задумался на минуту князь. — Будет тогда Эрителем.

— Хорошее имя, — одобрил ведун.

С тех пор каждую ночь проводил внучок ведуна в палатах княжеских, превратившись из обыкновенного, непримечательного мальчишки во властителя гор. А именно так переводится с сартийского имя Эритель. Куда же девался его дед, никому не известно. След его вместе с соловым коньком и кибиткой потерялся где-то на просторах княжества. И если кто и вспоминал о Вайлехе, так только те, кого он излечил или кому помог. Люди, что были умнее Тейлуса и добрее его жены. Люди, умеющие слушать».

— Конец? — не поверил доктор.

— Конец, — расправив плечи, начал собирать разбросанные по столу листки господин Свойтер. — А знаете, я согласен с этим ведуном. Наши герои сами были виноваты в своих горестях. Никто бы не отобрал ребёнка у Майетолль, будь она настоящей матерью. Сомнение в своих силах, неуверенность порождает демонов, которые, якобы, насылают на нас проклятия и распоряжаются нашими судьбами. Хоть это и выдумка, но выдумка отнюдь не лишённая посыла. Надо отдать должное мадмуазель Вердетт. Пишет она неважно, и, боюсь, одной такой читкой работа не ограничится, но кое-что дельное в её повести есть.

И впервые за вечер доктор Кримс полностью согласился со своим другом, но так ничего и не ответил.

VIII

Идеи, преходящие на рассвете, всегда соблазнительнее и краше дневных. Но берегитесь! Таковыми они кажутся лишь на первый взгляд. Красные большие яблоки кладёт торговка-ночь наверх своей корзины, только на дне оказываются червивые паданцы.

Если продолжить аналогию идей с яблоками, то сейчас Лайтнед был согласен даже на огрызок. Ничего не приходило ему на ум. Коварный изменник компас продолжал упрямиться, стрелка беспрестанно крутилась так, словно к ней привязали миниатюрную белку. Чтобы окончательно не сойти с ума от отчаянья, капитан в очередной раз бросился перечитывать письма. Увы, но никаких новых подсказок в них не появилось. Лёжа на своей узкой постели, он вновь и вновь прокручивал воспоминания. А те непоседливыми детьми разбегались, никак не выстраивались в ряд. «Если она прокляла меня, чтобы я вечно помнил о ней, то почему не дала память понадёжней? — спрашивал Фредрик разноцветную пустошь за бортом. — Если хотела, чтобы я вернулся, то отчего бросила на полпути? Я зашёл так далеко, я проделал путь, о котором не помышлял ни один мужчина, ни одной женщина, но всё, что мне теперь осталось — недвижимость и ожидание».

Неспешный ручеёк капитанских мыслей оборвал стук в дверь. На секунду разум Фредрика стал похож на разгерметизировавшийся дирижабль: весь воздух вышел, а внутрь ворвался вакуум. Потом пришло осознание, что надо срочно ответить, но слова тоже пропали. Такое с Лайтнедом случалось и раньше, но в последние двадцать лет все чаще, и чаще. Это походило на напоминание, на бой часов, предупреждающих, что ещё один час истёк, и как не переводи их назад, минувшего не воротишь. Капитан привык считать эту жизнь своей, не дополнением, а естественным продолжением, но когда наступало такое состояние — абсолютной пустоты и инертности, с ним приходила горькая правда.

— Войдите.

Звуки родились сами по себе в ответ на стук, как рука отдёргивается, если прикоснёшься к горячему. Пришлось подняться и сесть, чтобы не травмировать своей странной позой стучавшего: голова на краешке подушки, ноги свешиваются, одна рука на груди, а вторая вовсе оказалась где-то под спиной. Словно Фредрика сразили выстрелом, и он замертво упал на койку.

— Простите, капитан, — из-за двери высунулась фуражка Стиворта. Старший помощник, похоже, не обратил никакого внимания ни на помятую рубашку капитана, ни на странный румянец только на одной его щеке — след от льняной наволочки.

— Дерек? Что ты хотел?

Невидимая дыра была залатана, и в голову Лайтнеда начали возвращаться нужные вопросы. Тело оказалось проворнее. Пальцы уже шнуровали ботинки, а глаза искали брошенный где-то китель. Нашли совсем рядом, аккуратно повешенным на спинку стула. Военная дисциплина подобно скульптору-минималисту, отсекает все лишнее от человека, компенсируя как недостатки воспитания, так и врождённою небрежность.

— Там такое, не поверите!

Глаза ниже фуражки лихорадочно блестели. Да и весь старпом вдруг изменился. Куда девалась та скрипучая одеревенелость? Куда пропала осторожность движений? Стиворт стал каким-то текучим, ртутным. Руки его, прежде либо сомкнутые в замок за спиной, либо засунутые в карманы, теперь свободно парили, рисуя в воздухе затейливую фигуру. Лайтнед удивился. Дерек никогда не отличался особой впечатлительностью. Должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы он так резко преобразился. Бунт? Пожар? Заперши себя в каюте, Фредрик запросто мог пропустить и не такое.

Командир «Элоизы» задумался: а как давно, собственно, он тут сидит? С трудом разобравшись в запутанной системе временных координат, вспомнил, что выходил вчера на завтрак. В закромах памяти нашёлся даже вид того завтрака: кусок подсохшей булки, намазанный чем-то тёмно-вишнёвым. Рецепторы подавали противоречивые сигналы, но язык отказывался признавать в них тост и смородиновый джем.

Лайтнед медленно моргнул, окончательно приходя в себя. И обнаружил, что стоит посреди каюты, влезший только в один рукав кителя. Тёмные глаза старпома смотрели на волочащийся второй, как на притаившуюся среди ветвей ядовитую змею. Но разве ему объяснишь, как тяжело держать в голове столько боли? Расскажешь как это — быть мертвецом среди живых, менять лики и чувствовать, будто сам становишься маскарадной маской, взятой кем-то напрокат? Это не просто — просыпаться. Потому что сны Фредрика как бульдоги. Они хватают его своими сильными челюстями, и каждое утро он обнаруживает новые следы невидимых зубов. В его арсенале так много ассоциаций, так много воспоминаний — грузов, привязанных к ногам, тянущих на самое дно, что порой единственное желание Лайтнеда ослепнуть и оглохнуть. Но ему приходится плыть, держать уставшую голову над поверхностью. Ему приходится каждую ночь запирать озверевших собак в клетки, и на утро чинить развороченные прутья и сбитые замки.

— Так что там случилось, Дерек?

— Кит, капитан. Случился кит, — уголки губ подчинённого поползли вверх. Вслед за ними, почти без отставания, взметнулись брови самого Фредрика. Левая рука нащупала второй рукав и уже без промедления нырнула в него.

— Показывай!

Только этой команды старпом и ждал. Сдвоенным ураганом мужчины пронеслись по коридору, поднялись по винтовой лестнице и ворвались в рулевую рубку. Там уже творилось настоящее столпотворение. Офицеры прильнули к иллюминаторам, а матросы столпились на пороге, заслоняя друг другу обзор. Только окрик Стиворта смог отогнать всех любопытных, и то — совсем ненадолго.

Лайтнед обвёл взглядом рубку, свою команду и лишь затем обратил внимание на тёмно-лиловую материю Небесного мира с дырочками звёзд. Ни справа, ни слева, ни по центру ничего похожего на обещанного кита не было. Фредрик хотел возмутиться: за что его так жестоко разыгрывают? Но тут за спиной капитана раздалось легкоузнаваемое старческое покашливание. Профессор Юсфен отступил от увеличительной трубы, давая возможность Лайтнеду самому через неё взглянуть. Серый глаз прислонился к окуляру, ладони привычно легли на регулировочные винты. Приближающая сила этого агрегата превышала раз в пять любую из подобных труб, какими Фредрику доводилось пользоваться. Только вот до этого момента рассматривать было особенно нечего. Поле зрение заслонило разноцветное пятно, и в рубке раздалось громкое: «Ох!» Чуть потянуть рычажок на себя, повернуть на десять градусов винт, добавляя резкость и…

— Великая Птица! — не удержался Лайтнед от возгласа и отпрянул от увеличительной линзы. Как будто прилипший к начальнику старпом растянул рот ещё шире. Видимо, капитанские реакции пока оправдывали его ожидания.

— Он уже полтора часа так плывёт, — доложил профессор. — Не приближается и не удаляется, как бы мы не прибавляли скорость. Эн-уловители сходят с ума от зашкаливающего сигнала. Густас сказал, у них в отсеке настоящий концерт. Уже истратили пять кристаллов, чтобы всё записать. Судя по всему, древние байки о китовых песнях не врали. Они и есть — источник Эха.

— Мы не можем его упустить, — тихо произнёс Фредрик. И громче, чтобы все слышали: — Поднять мощность двигателя до максимальной, курс держать на кита. Не расслабляемся, парни, охота только начинается!

Двинувшийся вслед за командиром Дерек споткнулся на ровном месте, когда увидал его выражение лица. Там не было ни прежней скуки, ни какой-то дремотной растерянности. Угольями загорелись зрачки, зубы блеснули в кривом оскале. Ни дать, ни взять — дикий волк, учуявший кровь на снегу. Спрашивать о том, куда направляется капитан, тут же расхотелось. Развернувшись на каблуках, Стиворт рявкнул:

— Все слышали? Идём на максимальной скорости! И нечего тут как бабьё на базаре, глазами хлопать. Марш по местам, да за работу!

А Лайтнед уже спешил на самую верхнюю палубу обвешанную эхо-ловушками. Каждая из них весила около трёх пудов и была закована в специальную антимагнитную броню. Если снять эту броню и пластиковый кожух, то внутри обнаружится хитроумная система проводов, катушек и рыле. Диковинными ежами смотрелись ловушки, растопырив во все стороны антенны. На этой палубе всегда слышался мерный гул, ненавязчивый и размеренный, как дыхание любимого человека во сне. «Это электрическая кровь цеппелина несётся по венам-проводам», — однажды сказал главный механик. Он на «Элоизе» слыл главным романтиком. Кому-то могло показаться смешным столь поэтичное сравнение, но космоплаватели не видели повода для смеха. Для этих людей корабль был живым, пусть не способным прямо поговорит с ними, но всё чувствующим и понимающим.

Выше сигнальной палубы находилось только машинное отделение. Там бились сердца судна. Если поднималось оно с помощью реактивной тяги, то в космосе все переключалось на двигатели гораздо меньшего размера. Два кормовых, шесть по бокам и два ориентированных вниз — высотных. Лайтнед кожей чувствовал, как напряжённо работают восемь из них. Сгоревшее топливо толкало всю громадину вперёд, вслед за китом, и от этого настенные фонари то вспыхивали ярко-ярко, то почти угасали.

Система подачи газа зависела от электрического нагнетателя, а цепеллину сейчас не хватало ресурсов. Но не ввинять же это конструкторам, ведь «Элоиза» создавалась не гоночным автомобилем. Её задача ловить ближайшую добычу, а не гоняться за ней по всему космосу. И если кит отплывёт дальше, ничего не останется, как отключить ток на всем корабле, кроме, конечно же, системы воздушной фильтрации и УЗЭ-отсек. Тогда, вместо новомодных газовых светильников дежурные зажгут старые добрые свечи в массивных люстрах. И хотя эти люстры суммарно весили почти пять королевских мешков, то есть четыре с лишним пуда, и из-за дополнительного груза пришлось пересчитывать все параметры корабля, зато теперь «Элоизе» не грозило погрузиться в темноту. На двойной системе освещения настоял сам Лайтнед ещё на этапе строительства.

Капитан вообще относился к тем людям, которые все проверяют на себе, и никогда не полагаются на мнение других, если собственный опыт подсказывает им обратное. С одной стороны, это не могло не вызывать уважения, с другой — не умение слушать других делало Фредрика объектом презрительных насмешек, то и дело звучащих из уст старших офицеров. Большинству из них уже исполнилось пятьдесят, и для них исследовательская миссия становилась последним заданием перед выходом на заслуженную пенсию. Эти важные, горделивые мужчины полагали, что именно возраст является единственным показателем развитости ума. Лайтнед считал иначе, но в открытую не возражал. В конце концов, за кем на корабле остаётся последнее слово, как не за капитаном? Так что нечего портить нервы себе и другим, и лучше просто промолчать, что обычно Фредрик и делал. Он привык к неудовольствию других. Привык к осуждению, к гонениям и открытым протестам. И давно перестал быть тем вспыльчивым юнцом, которого могла вывести из равновесия любая мелочь: косой взгляд или даже несказанное, но громко подуманное слово, отразившееся тенью гримасы на чьём-то лице.

— Ишь, какой шустрый попался! — едва не промахиваясь мимо первой ступеньки, досадливо процедил Лайтнед.

Чем выше он поднимался, тем явственнее становилась возбуждённая болтовня. Остановившись и замерев на месте, Фредрик прислушался.

— Это правда, правда? — взвизгивал один голос.

— И в самом деле, кит! — отвечал второй.

— Я думал, наш командир умом тронулся, а тут такое… — недоверчиво вздохнул третий. — Никогда не верил во всем эти бабкины сказки. Думал, мы ещё месячишко промаемся тут, да домой повернём. Кит… нет, пока своими глазами не увижу, не поверю.

— Да я тебе говорю, он это! — снова зашипел голос номер два. — Разноцветный, что твой леденец ярморочный. Парит, хвостом своим машет и плавниками. А тех плавников у него не сосчитать. И по спине гребень протянут, как у ерша, с колючками.

— Ну, и что это за чудо-юдо такое? — усмехнулся третий. — Не Небесный Хранитель, а рыбина прудовая. Врёшь ты все, Равос. Не видел ты ничего. Заливаешься тут соловьём, а того кита, поди, и нет. Пустил кто-то слушок, а ты и поверил, как маленький, честное слово!

— Ага, а чего же мы тогда несёмся, как собака, блохой укушенная? — возразил визгливый. — Старпом приказал полным ходом идти, просто так, что ли? Да и с сигналом вон чего творится. Многократно усилился. Нет, видимо, и впрямь, поймали мы его. Рыбина, не рыбина, а нечто такое, что раньше не видывали.

— Балло́к видел, — вставил шипящий. — Ещё сорок лет назад.

— А вот тут бы я поспорил, — визгу в голосе первого поубавилось, и стало понятно, что из троицы он самый старший. — Никаких доказательств-то так и не было представлено. Одна картинка, со слов самого господина Балло́ка и написанная. А таких картинок, брат, и я сколько угодно наклепать могу.

— Думаю, наш капитан с тобой бы не согласился, — в голосе первого отчётливо послышалась ирония. — Он, небось, любую картинку за чистую монету принимает.

— Не любую.

Лайтнеду надоело выслушивать столь откровенную чушь. При его появлении вся троица резко побледнела и вытянулась по стойке смирно. Командир «Элоизы» прищурился, внимательно разглядывая преобразившихся космоплавателей, намекая всем своим видом, что запомнит их до конца полёта и спуску не даст. А сам задался вопросом: не существует ли какого-нибудь особого вещества или излучения, переносящего слухи? Или они, подобно заразе, распространяются по кораблю по воздуховодам, поражая умы и заставляя языки трепать всякого рода ложь?

— Простите, господин Лайтнед, — самым смелым оказался второй матрос. Двое его дружков нервно покусывали губы и старательно отводили бесстыжие глаза.

— Мы больше так не будем? — настала очередь издеваться Фредрику. — Ну же, скажи это. Как школьники, ругающиеся за спиной у учителя. Вместо того, Равос, чтобы пересказывать чужие сплетни, занялись бы делом. Рыба-ёрш, более оригинального ничего в голову не пришло? Плавники, гребень, огромные зубы… Загрызёт-сожрёт, костей не оставит.

— Я такого не говорил. — Нет, не смелым — глупым.

— Идите, — посуровел Лайтнед.

Одно слово, а какой эффект! Матросы живо сообразили, что шутки кончились, и если они не поторопятся выполнить приказ, наказанием для них станет весь оставшийся срок службы на «Элоизе». А, учитывая последние события и особую вредность командира, срок тот грозил растянуться ещё на пару лет. Бочком-бочком, все трое просочились мимо Фредрика, и вскоре их сапоги застучали каблуками по лестнице. Проводив болтунов тем же суровым взглядом, он направился к распахнутым дверям УЗЭ-отсека.

Густас сидел за своими приборами и совершенно не замечал происходящей вокруг суеты. Видя главного инженера таким сосредоточенным и, одновременно, воодушевлённым, Фредрик ощущал к нему искреннюю симпатию. Если бы Лайтнед мог поделиться своей настоящей биографией, его первым слушателем, несомненно, стал бы Леон. Не то, что те пустоголовые невежды, крысы, что так пугливо прошмыгнули мимо капитана, Густас никогда не опустился бы до подслушивания, до грязных шепотков за спиной. Он обладал необычайной преданностью, как своему призванию, так и окружающим его людям. Возможно потому, что месяцами слушая Небесный мир, устал от земной суеты. Лишь живое лицо с зелёными глазами и густыми, вечно прибывающими в движении бровями, могло ненароком выдать чужой секрет. Но сейчас застыло и оно. Лайтнеду пришлось похлопать инженера по плечу, чтобы тот обратил на него хоть какое-то внимание:

— Послушайте, — предложил Леон, уже без каких-либо напоминаний переключая сигнал на прямую трансляцию. — Разве это не настоящая музыка?

Из динамиков раздались голоса. Не как прежде — отдельные фразы, не перекрывающие друг друга обрывки разговоров разной громкости. Это было похоже на заранее отрепетированный спектакль. Странный спектакль, в котором участвуют десятки актёров, каждый из которых произносит всего один-два слова. Из-за того, что голоса так часто сменяли друг друга, Фредрик долго не мог понять, чему именно так радуется Густас. И только когда тот начал вслед за голосами повторять: «Зяблик, зяблик, подорожник…», — почувствовал, как у самого сильно и быстро забилось сердце.

— Это старинная присказка, — с победоносным видом просветил начальство Леон. — Когда я был маленьким, мама часто её повторяла. Зяблик, зяблик, подорожник, вдоль дороги трын-трава. Не ходи ты за ворота, коли воля дорога…

— За воротами-то ветер, унесёт он далеко. Зяблик, зяблик, подорожник, выпей лучше молоко. Станешь крепким да удалым, станешь сменою отцу. И не будет ветер страшен уж такому молодцу, — продолжил Лайтнед. — Зяблик, зяблик, подорожник, страшной бури слышен стон. Ты сомкни скорее очи, крепкий позови-ка сон. Я повешу колокольчик, пусть во все концы звенит. Зяблик, зяблик, подорожник, мой младенец сладко спит. Это не присказка, а колыбельная.

— Нет, мама не так говорила: «Зяблик, зяблик, подорожник, белой бури слышен стон. Не сомкнуть сегодня очи, не придёт ко мне уж сон. На ладье уплыл далече да со свитой милый друг. Колокольчик я повешу, чтоб сберечь его от вьюг. Зяблик, зяблик, подорожник, иней синий на траве. Друг мой скоро возвратится, сердце он оставил мне. И не будет уж покою, коль назад не воротишь. В колокольном бури звоне ты меня, мой друг, услышь». Нет, капитан. Это, скорее, на какой-тозаговор похоже. Хотя вы правы, под это мамино многократно повторяемое «зяблик, зяблик», я, и правда, быстрее засыпал. Малышам, им ведь всё равно, что взрослые бормочут, главное ведь интонация.

— Да уж, — нервно сглотнул Фредрик. Ему было неведомо, когда знакомая с колыбели песенка превратилась в девичьи страдания. Но он не сомневался, с какого именно времени начались эти метаморфозы. — Всё равно.

— Погодите… — подняв указательный палец вверх, призвал замолкнуть командира Густас. — Вы правы, капитан. Эхо придерживается вашей версии.

— Эхо что?

— Они тоже повторяют слова колыбельной, — с некоторой досадой признал инженер.

В эфире лишь на несколько секунд наступила тишина, а потом все те же или другие голоса продолжили свою удивительную перекличку, сами подобные разнопёрым птичкам.

— А теперь что-то другое. Ух ты, а этого я совсем не знаю! — в голосе Густаса зазвучал неподдельный восторг, и он сделал трансляцию громче.

Весь отсек затопило рекой звуков и слов, не просто проговариваемых, а сливающихся в единую песню. В отличие от главного инженера, Лайтнед легко узнал её, и пульс окончательно пустился в галоп. Никогда прежде, за последние двадцать лет уж точно, Фредрик не испытывал такого волнения. Кровь в венах стала горячее кипятка, превращая мышцы и кости в некую податливую массу. Если в прошлый раз капитан не смог прямо стоять из-за объявшего его ужаса, то теперь к нему вернулась надежда.

Он не мог перепутать. Не мог забыть, как бы не уверял себя в том, что уже не помнит.

— Можешь отфильтровать? — поспешно схватив инженера за руку, попросил Лайтнед. — Только этот голос, я имею в виду.

— Попробую, но не думаю, что получится. Сигнал вещается на общей частоте, сложно отделить одного поющего от другого.

«Зима пургою…» — вновь разнеслось по отсеку.

— И все же отфильтруй и запиши. Прошу.

Услышав последнее слово, Густас опешил. Хватило бы обычного приказа, но командир не приказывал, а именно просил. Да ещё таким взглядом наградил Леона, будто… от согласия инженера зависела, по меньшей мере, жизнь начальника. Отрывок песни повторился ещё три раза, будто иглу на диске проигрывателя заело. Но потом трансляция продолжилась без перебоя.

— Хорошо, — кивнул Густас.

Он снова переключил звук на наушники, и за это одно Лайтнед был безмерно благодарен. Нельзя показывать свои настоящие чувства. Нельзя хоть как-то обнаружить слабость. Они вышли на финишную прямую своего похода. Вот он, настоящий кит, столетиями остававшийся всего лишь сказкой, красивым вымыслом, плывёт в нескольких вёрстах от цеппелина. Им остаётся только догнать его и самая большая загадка разрешится. И… Но нет, об этом Фредрик думать не мог. Слишком соблазнительно. Слишком велика вероятность снова упустить удачу. Ему уже множество раз казалось, что найдено противоядие, ключ от темницы. Но менялись только тюремщики. И опять приходилось начинать всё с начала. Надо быть осторожнее. Сомнение — вот лучший друг настоящего исследователя.

— Капитан?

Стряхнув остатки раздумий, как пёс воду, Лайтенд обратил к главному инженеру лицо:

— Что?

— Понимаю, бестактно с моей стороны, но могу я вас кое о чём спросить?

Он имел право. На один вопрос, так точно. Фредрик кивнул: спрашивай.

— Это ведь вы дали имя кораблю, если я не ошибаюсь?

Лайтнед ожидал совсем иного вопроса, и не знал, что чувствует больше: облегчение или разочарование.

— Да.

— Хм… меня это удивляет. Вы довольно молоды для человека, чтущего полумёртвые традиции. Значит, это имя вам очень дорого.

— Переходи к сути, Густас. Ты хочешь узнать, чьё оно?

— Ну, — явно смутился инженер. — Думаю, ответ и так очевиден. Элоизой звали вашу знакомую.

— Почему ты так думаешь? Я мог назвать корабль в честь матери или сестры. — Капитану стала интересна логика молодого человека. — Или дочери, на худой конец.

— Вашу мать зовут Дорея, а сестру Лилия. Я читал ваше личное дело прежде, чем согласиться на эту работу. Ни жены, ни детей у вас никогда не было. Выбрать для названия просто первое-попавшееся имя… Нет, не в вашем характере. Методом исключения я пришёл к единственно приемлемому выводу. Как-то так. Простите, если вам неприятно об этом говорить. Просто, ну, проверил свою теорию.

— И твоя теория оказалась верна. Что ж, колдуй тут, а я пойду.

Лайтнед развернулся к выходу из отсека, но новый вопрос Леона заставил его приостановить шаг.

— А как звали вашу возлюбленную? — Неожиданно.

— О чём ты?

— Так выражают благодарность. Назвав корабль в честь некой Элоизы, вы увековечили её. Но для той, что и так всегда живёт в мыслях, подобное лишено смысла. Пришлось бы часто повторять её имя, записывать его, пока оно не потеряло часть своей силы, своего таинства. К тому же это слишком болезненно. Самая большая любовь становится таковой по двум причинам: либо она заканчивается трагедией, либо свадьбой. А, как я уже говорил, женаты вы не были.

— Не был. Но твои выводы неправильны. Я любил свою Элоизу. Очень любил.

IX

Едва на деревьях созревают фрукты, как туда торопятся обезьяны, прилетают со всех частей тропического леса диковинные птицы, слетаются насекомые. Если акулий труп опускается на дно, к нему тут же устремляются стайки рыб, а многочисленные крабы пытаются отхватить по кусочку от туши. Люди не далеко ушли от животных, и место где можно поесть, всегда становится центром притяжения. В поезде это вагон-ресторан. Кафе, закусочные — это сочные пастбища для человеческого стада. Что уж говорить о цеппелине, похожем на запечатанный в ящике муравейник? На «Элоизе» была своя экосистема, свои, хоть и искусственно выстроенные, но действенные иерархические связи. И своё плодоносящее дерево — столовая на нижней палубе.

Длинные ряды столов, покрытых толстым однотонным пластиком. Скамьи, настолько тяжёлые, что и вдвоём не подымешь. На таких не возникнет желания просидеть лишнюю минуту, отрыгивая воздух и сыто похлопывая себя по животу. Всё в столовой призывало не тратить время на пищу, поглощать её молча, почти не жуя, и бежать по своим делам. Со стен ядовито жёлтым и красным, угрожающе сверкали надписи: «Поел — убери за собой!», «Уважай работу кока! Не оставляй недоеденным обед!», «Использованные приборы складывай в синий контейнер, остальную посуду — в зелёный». Но даже мрачные восклицания и хмурый серый цвет кафеля, которым были выложены стены, не мог у военных отбить ни аппетита, ни желания почесать языками. А в дни, когда корабль преследовал кита, столовая вовсе превратилась в жужжащий улей, по которому постоянно сновали возбуждённые пчелы — матросы. Посменные дежурства были отменены, как и совместные обеды и ужины. И каждый перекусывал теперь тогда, когда выдавалась свободная минутка. Офицеры следил за тем, чтобы младшие по званию не плодили беспочвенные слухи, а занимались делом, в свою очередь, если обсуждая происходящее, то стараясь делать это тихо и предварительно убедившись, что никто их не подслушивает. Но та троица, пойманная с поличным Лайтнедом, была лишь началом. Кит, так легко продолжающий уходить от погони, превращался то в комету, то в чудовище о восьми ногах, то в очередное газопылевое облако. На пятый день появилась версия, что никакого кита вовсе никто не видел, а это всего лишь наваждение, порождённое Эхом.

— В нём на частоте, которую не могут уловить приборы, зашифровано послание. Мы слушаем сигнал, и начинаем видеть то, чего нет, — горячо шептал, поедая свой урезанный уже на две трети паёк, один из механиков.

— Вроде какого-то внушения, что ли? — моргая большими серо-зелёными глазами, уточнил один из работников кухни. Он принёс товарищам подносы с едой, да так и остался стоять рядышком, затянутый в воронку разговора.

Двойные двери столовой распахнулись во всю ширь, ударились о стены и на обратном ходу едва не прибили ворвавшегося внутрь паренька. Кепка на его голове перекривилась, из-под неё взметнулись иссиня-чёрные вихры. Паренёк звался Ильсусом и работал помощником инженера. Все сидящие сразу повернули к нему голову. Во-первых, из-за шума, а во-вторых, всех, кто работал в УЗЭ-отсеке, считали кем-то вроде жрецов. Каждое слово инженеров считалось на вес золота, и то, что они говорили, никогда не подвергалось на «Элоизе» сомнению. Но, если служители древних божеств трактовали их послания, как сами понимали (а, чаще всего, просто выдавая какую-нибудь туманную головоломку), то помошники Густаса ограничивались лишь сухим пересказом услышанного. Ритуальные чаши им заменили точные приборы, а зелья для общения с высшими силами — электрические импульсы. И лишь одно сближало жрецов и инженеров: и те, и другие умели страстно молиться. Правда, тихая молитва работников отсека уловления и записи частенько перемежалась такой же руганью. Но тогда на помощь им приходил ремонтный чемоданчик. К сожалению для их «коллег», починить отвёртками и паяльником потустороннее зрение было невозможно.

— Что случилось? — Побросав недоеденную капусту и гречку, подскочили к Ильсусу матросы. — Что произошло?

— Кит… — задыхаясь, буквально выкашлял из себя слово чернявый. — Кит остановился…

— В каком смысле остановился? — в то же время двумя палубами выше спрашивал Лайтнед у старпома.

— В таком. Остановился на одном месте. Будто ему надоела эта погоня, и он решил нас подождать. — Руки Дерека снова недвижимо лежали за спиной, взгляд был устремлён в сторону простирающегося за обзорным иллюминатором Небесного мира, но капитан как наяву увидел, как тот растерянно пожимает плечами. — Никто никогда не изучал поведение китов, сами знаете, сэр. Но это безусловный шанс для нас подобраться к нему как можно ближе. Часа через два-три, если кит снова не поплывёт, мы окажемся на расстоянии, достаточном для того, чтобы рассмотреть его, так сказать, невооружённым глазом. Честно говоря, капитан, сэр, когда я подавал заявку на участие в этой исследовательской программе, то совершенно не надеялся, что мы найдём хоть что-то.

— Тогда зачем…? — не договорил Лайтнед, но вопрос и так был понятен.

— Я не особенно верил в эти сказки про Эхо, китов… Мне тридцать пять лет, я стал одним из самых молодых капитан-лейтенантов в своём выпуске. Да, мне не довелось воевать. Я имею в виду настоящую войну, с фронтами и реальным противником. Однако за плечами у меня пятнадцатилетний опыт плавания над поверхностью Элпис. Я много раз попадал в такие ситуации, из которых не каждый бы выбрался, но… мне скучно. Ходить по земле — скучно. Сидеть дома — невыносимо. И я решил, что лучше отдать себя хоть какой-то цели, пусть призрачной, пусть недостижимой, чем вовсе не иметь цели. У вас, капитан, есть стремление, упрямство, и мне ничего не оставалось, как следовать за вами. Бездумно, слепо подчиняться приказам. И вот… теперь я поверил. Теперь я вижу его, и всё внутри меня переворачивается. И я понимаю, что постепенно проникся вашей одержимостью, пропитался вашей мечтой, как сухое печенье размачивается под действием горячего чая. Спасибо вам, капитан, сэр.

— Благодарить будешь потом, когда мы догоним этого красавца, — усмехнулся Лайтнед.

Он не любил чужих откровений. Будто блуждающие огоньки, они уводили от цели. После таких бесед Фредрик начинал чувствовать себя причастным, нужным, и нём просыпалась жажда жизни, которую он так старательно старался задавить. Невозможно быть простым наблюдателем, когда кто-то начинает считать тебя частью своей истории.

— Я буду в своей каюте, — пресекая даже саму возможность дальнейших разговоров и новый поток объяснений, добавил Лайтнед и немедленно вышел из рубки управления.

Он чувствовал, как растёт знакомое нетерпение. Чем ближе капитан приближался к финалу, тем резче это нетерпение становилось, и тем чаще появлялась нужда отгородиться от всего происходящего. Провалявшись несколько дней в кровати после того, как в эхо-отсек ворвался тот булькающий голос, Лайтнед не намеревался больше терять ни минуты. Он расслабился. Раскис. Стал слишком эмоционален, непозволительно эмоционален. Им было видено много смертей, многих достойных людей проводил Фредрик к проматери Птице. На совести его хватало грехов, хватало грязи и предательства. Но отчего же именно те слова заставили Лайтнеда так испугаться? Он не сделал ничего плохого. В тот раз — уж точно.

Наверное, всё дело в компасе. Не слова пугали сами по себе. Не пронёсшееся образы изрытого воронками поля битвы, опрокинутого неба и не вкус железа заливающей чужую глотку крови. Но они и бешено крутящаяся стрелка, напоминающая загнанного в угол зверя, вместе взятые. Ловушка, из которой он пытался столько лет выбраться, стала вдруг слишком тесной, настолько, что Лайтнед начал буквально задыхаться. Но сейчас перед ним сверкнул свет спасительной щёлочки, и лёгкие наполнились до предела вонючим воздухом «Элоизы».

Лайтнед поморщился. Он настолько привык к амбре нестиранных носков, будто никогда не чувствовал никаких иных ароматов. Но надежда распечатала не только затвердевшее сердце Фредрика, но и его ноздри. Так с зажатым носом капитан и преодолел весь путь до своей каюты. Секунду подумал, и все же защёлкнул за собой замок. Ему удалось выплыть, удалось подчинить себе воду, но не сбросить с ног кандалы прошлого. Такой подвиг был командиру цеппелина не под силу.

«Я — Фредрик Лайтнед», — напомнил себе мужчина. Иногда казалось, что этого одного уже достаточно, чтобы остальные поверили в его ложь. Иногда, что стоит кому-то посмотреть в его серые, почти бесцветные глаза, и вся маскировка рассыплется. Слетит луковой чешуёй, обнажая гнилую сердцевину. Но сегодня трюк сработал. Сегодня в капитанской каюте сидел именно Фредерик Лайтнед, сорока трёх лет от роду, а не его бледная тень, одетая в мундир.

Тихо зашуршали выдвигаемые ящички секретера. Пальцы прошлись по мягкому сгибу старого конверта, но сейчас он не нуждался в одобрении той, что его погубила. Лайтнеду хотелось рассмотреть другие сокровища, артефакты, тщательно собираемые им половину жизни. Медный колокольчик, не тот, что Фредрик однажды заказал у мастера по имени Ястреб, а так, безделушка, подделка для успокоения любопытных. Женская заколка, невесть как попавшая к капитану, и почему-то бережно хранимая, хотя ни любви, ни особого почтения к её хозяйке тот никогда не испытывал. Он её даже не знал толком, но избавиться от заколки не мог. Разные мелочи: медаль за оборону города, где он прожил всего три года, светло-голубая лента, которую Лайтнед однажды стащил у своей сестры в каком-то странном порыве. Трубка, принадлежащая Тулсу, слишком изящная и удобная, чтобы не позариться на неё, и даже периодически используемая по назначению.

Как ребёнок, что собирает в коробку и прячет под кровать всякое барахло, командующий «Элоизой» изымал эти предметы, отнимал их у времени — этого мота, не смыслящего ни в красоте, ни в истинной ценности. Оно старательно стирало Лайтнеда со своих страниц, бросало его по свету, даже с планеты вот вытурило. Но Фредрик не собирался так просто сдаваться. Вот его оружие, сильнее которого нет ничего: запертые по ящичкам секретера драгоценности, визитки каждой из его прошлых жизней.

Но и среди них нашлась одна реликвия, значения которой до конца не понимал даже сам Лайтнед. Многоугольник из неизвестного вещества или смеси веществ. За множеством граней можно было рассмотреть множество похожих на соты ячеек. Никакого цветного дыма, никакого узора прозрачных прожилок, но сходство с современными кристаллами для записи было очевидным.

Месяц назад Лайтнед решился и попросил сторонней помощи. Взяв с Густаса слово, что тот даже своим работникам ничего не скажет об их эксперименте, он протянул главному инженеру свою находку.

— Где вы это достали? — Обычно не задающий подобных вопросов Леон с большим сомнением смотрел на многогранник, и тон его требовал немедленных пояснений.

— Выкупил у одного… знающего человека.

— Выкупили?

— Не украл, уж поверь! — Недоверие инженера задевало.

— Я не о том. Просто нечто подобное мне доводилось видеть лишь однажды, в институте информационных разработок при военном министерстве. Только не спрашивайте, как меня туда занесло, но суть в том, что подобные носители информации, — я подчеркну, подобные, — существуют лишь в виде прототипов. Но такое…

— То есть, это все-таки не пустышка? — едва удержался, чтобы не закричать от радости, Лайтнед. — Не какая-нибудь мистификация?

— Вы мне не доверяете, капитан? — в свою очередь возмутился Густас.

— Тебе — доверяю. А вот тому, кто продал мне эту штуку, как-то не очень.

Они поместили многогранник в очередную железяку с сотней кнопок и маленьким черно-белым отображателем. Машинка зажужжала, словно готовясь взлететь, и поползла по столу. Инженер отработанным движением поймал прибор и прижал его рукой, вялой улыбкой показывая своё отношение к подобному самодурству техники. Лайтнед приподнял правый уголок губ, хотя его подпрыгивающий прибор не слишком-то развеселил, а даже наоборот.

Их провожали как очередных героев, но Фредрик, участвовавший не в одной самоубийственной кампании, чувствовал, что обратно цеппелин не очень-то ждут. Возможно, виной тому было отношение ответственных лиц к китам и Эху — примерно такое же, как у Стиворта. А возможно, к самой персоне капитана. Если Балло́к, отправляясь в тот исторический полёт на своей «Анкии», уже слыл едва ли не национальным героем, то о каком-то там Лайтнеде никто слыхом не слыхивал. Удивительно, но, несмотря на столь явное безразличие со стороны высших чинов к судьбе «Элоизы», в команду отобрали компетентных людей. И не каких-то там опальных бунтарей, не лишних, не полузабытых адмиралами и королём, а офицеров и матросов, с гордостью носящих перед всеми свою форму. А потому безразличие к миссии проявилось иначе: в строго ограниченном запасе продовольствия и такими вот дрожащими приборами.

И не только дрожащими, но и завывающими не хуже корабельной сирены. От резкого, пронзительного писка Лайтнеду захотелось зажать уши, но Леон только пробубнил под нос с неожиданной теплотой что-то вроде: «Вот истеричка», — и одновременно остановил как лишние движения, так и звуки.

Результаты оказались не то, чтобы совсем провальными, но и не слишком утешительными. Главный инженер сосредоточенно вперился в отображатель, покрутил колёсико управления туда-сюда, собрал свои сверхподвижные брови в одну линию и только после всех этих манипуляций осторожно сообщил:

— Как я и думал. Тут что-то записано, но извлечь данные не получиться.

— Почему? — тоже заглянул в окошко отображателя капитан, но увидел лишь невнятные закорючки, перемежающиеся ничего не говорящими ему цифрами.

— Вы знаете, каков механизм записи на кристаллы? — решил начать с небольшой лекции Густас. — Строго говоря, их и кристаллами назвать нельзя. Это полимерные сгустки, не имеющие чёткой решётки. Мономеры в них слабо связаны друг с другом, но как только мы подаём на них электрический ток, они становятся в определённом порядке. Благодаря тому, что мономеры имеют различный коэффициент преломления и отражения света, пустой и полный кристаллы можно отличить без помощи приборов, на глаз, но сама информация заложена в последовательности мономеров, а не в проявляющемся узоре. Здесь же совершенно иная система кодирования. Все мономеры тут одинаковы, и данные, видимо, заложены не в последовательности элементарий, а в их положении относительно друг друга. Проще говоря, наши кристаллы — это текст, а ваш — карта местности. Увы, если и есть анализаторы, способные снять с него показания, то на «Элоизе» таких не водится.

— Ясно, — задумчиво протянул Фредрик. А что тут ещё ответишь? — Спасибо и на том.

— Погодите, капитан, — главный инженер вытащил из гнезда своего истеричного приборчика многогранник и протянул Лайтнеду. — Не знаю, что на нём записано, но, надеюсь, вы сможете им воспользоваться.

X

Перед хозяйственным входом в институт общественной истории стояла телега, груженная ящиками. Очередная добыча учёных, выкопанная где-нибудь в сотне вёрст отсюда. Обломки, черепки, фигурки, — всё, что осталось от некогда живших на территории королевства людей.

Лайтнед не любил историю. Она была для него как продажная девка, которая одевается в шелка и сильно пудрит лицо, чтобы скрыть чрезмерную худобу и вчерашний синяк на скуле. Сегодня юная скромница, завтра элегантная дама, уж какой её пожелает видеть очередной клиент, такой и будет. Но Фредрик знал историю такой, какой она была на самом деле — тощей, некрасивой и злой. Он завидовал тем, кто находил романтичным копание в отбросах цивилизаций. Кто каждое воскресенье ходил любоваться на копья, мечи и шишаки под сияющими лампами прозрачных витрин. Для них всё это было занятными игрушками, чем-то вроде оловянных солдатиков. Лайтнед же, глядя на отточенную кромку старого палаша видел не блеск полированного металла, а кровь и смерть.

Гора ящиков на телеге таяла, рабочие, перетаскивающие их, ругались сквозь зубы и, пока заказчики не видят, устраивало себе короткие перекуры. Глядя на них, Лайтнед тоже достал портсигар, вынул тонкую белую палочку. Были времена, когда он не мог курить по тем или иным причинам, и сейчас каждая затяжка приносила двойное удовольствие.

Когда-то давно табак был другим. Фредрик таскал его в самодельном мешочке вместе с тонкими листами бумаги, но почти не употреблял сам, а делал самокрутки для других. Потом в моду вошли трубки, эти милые устройства для убийства времени. Правильно набить её уже целое искусство, чистой воды. Курительная трубка для мужчины, что причёска для женщины. Дымом заволакивает слова в комнате, превращая пустой разговор в светскую беседу. Можно задумчиво прикусить мундштук зубами, можно выдохнуть ровное колечко. Постукать трубкой о подлокотник, выбить и снова наполнить сушёной отравой. Десятки способов отвлечь других и отвлечься самому от главного, от ноющего, от надевшего. Сделать себя загадочнее и значительней. И вот, наконец, сигареты. Два медяка за пачку для бедных, шесть для тех, кто богаче. Лайтнед курит те, что за пять — он всегда ненавидел крайности.

Из дверей выскочил белый халат. Не один, в комплекте с узкими штанами и модными остроносыми туфлями. Фредрику не было никакой необходимости вынимать из внутреннего кармана своего серебряного советника. Он и так знал, это тот самый молодой человек, которому он позавчера послал звукограмму. Чуть ниже Лайтнеда, худощавый, но вовсе не похожий на типичного книжного червя, Алесис Шиель вполне мог сойти за сына какого-нибудь богатея. Мог бы сойти за приятеля того прежнего Фредрика Лайтнеда, от которого теперь остались одни ухоженные пальцы да привычка по десять раз на дню поправлять то галстук, то бант на волосах.

— Здравствуйте, — протягивая одну руку, а второй пытаясь второпях освободиться от халата, поздоровался Шиель. — Это вы хотели меня видеть?

— Да, я, — ответил на пожатие Фредрик.

— Пойдёмте, — боязливо оглядываясь, поторопил своего собеседника, Алесис. — Я знаю одно место, где мы можем спокойно продолжить разговор. Но сначала расскажите, как вы меня нашли.

— Это… — «долгая история» чуть не продолжил Лайтнед, потом понял, как двусмысленно прозвучит подобный оборот, и продолжил совсем иным образом: — Было не слишком трудно. Я, знаете ли, интересуюсь всякими странными диковинками. И недавно меня занесло в Икельт, что на берегу Северного моря. Милый городишко, даже не городишко, скорее поселение.

— Да, да, знаю, — нетерпеливо кивнул Шиель. — Наша команда как раз ведёт в том районе поиски.

— Милые люди. — Дым, многозначительность.

— Значит, всё-таки Майлес разболтал, — историк осуждающе вздохнул.

Лайтнед не стал давать опровержение. Раскрывать правду он не собирался, предпочитая шанс окружающим придумывать её самостоятельно. Возможно, этот Майлес, действительно, как любят выражаться нынче «без замка на рту живёт», но скорее всего Шиель его просто недолюбливает. Есть такой тип людей, видящий мир чередой застывших картинок. Для каждого эти люди составляют свой мысленный портрет, приписывая такие-то и такие-то черты характера и особенности поведения, не понимая, что человек — не плоское статичное изображение, и у него нет рамок.

— Мы не знаем, что это.

Кажется, Фредрик пропустил некоторую часть монолога, но особенно о том не пожалел. Он видел, насколько его собеседник взвинчен. Вроде бы Шиель даже собирался уволиться из института. Если так, то необходимо уговорить его не делать этого. Рано. Алесис ещё был нужен Лайтнеду в качестве действующего сотрудника.

Выходя каждое утро на балкон своего дома, Фредрик задавал один и тот же вопрос: «Куда я должен идти дальше?», — получая одинаковый ответ — «институт общественной истории». Именно туда указывала стрелка компаса, хотя до прошлой недели он так и не мог понять свою связь с этим учреждением. А потом увидел объявление о новой выставке, висящее прямо в витрине любимого кафе. Лайтнед бы и не обратил на неё никакого внимания, если бы не сестра, сидевшая напротив. Сначала она неприлично громко охнула, потом схватила Фредрика за локоть и буквально ткнула пальцем в объявление.

— Что ещё? — недовольно отрываясь от большой кружки шоколада, покосился тот на Лилию. — Заметила кого-то из своих подружек? Прошу, давай без этого. Они, безусловно, все милые, но после общения с ними мне хочется прополоскать рот с водой. Они не говорят, а будто зефир сыплют и мёдом сверху поливают.

— Выставка! — явно не услышав или не поняв половины сказанного ей, заверещала сестра. — Новая выставка, Фредрик. Послушай-ка! Попытаюсь прочесть. Так… «Уникальное собрание сокровищ, поднятых со дна Северного моря. Посетители смогут увидеть части легендарной ладьи, построенной в двадцать третьем веке, а также многочисленные предметы утвари, украшения и образцы оружия того времени. Все экспонаты относятся к так называемому зимнему походу сартийского княжича Османта. Опытные сотрудники музея про…»

— Погоди! — оборвал Лилию на полуслове брат. — Повтори ещё раз.

— «Уникальное собрание…»

— Нет, что там про княжича? — стараясь смотреть куда угодно, только не на объявление (приклеенное, кстати, с другой стороны стекла, от чего Лилии приходилось мысленно переворачивать каждую букву) и не на лицо сестры, потребовал Фредрик.

— «Все экспонаты относятся к так называемому зимнему походу сартийского княжича Османта», — послушно, хоть и с недоумением, повторила девушка. — Я читала об этом в школе. Нам говорили, что этот Османт был очень смелым. Он один с двадцатью воинами отправился на Северные острова, чтобы отыскать и убить там жуткую тварь. Ну, то есть… никто точно не знает, зачем он поплыл, но эта версия мне нравится больше всего.

— А как же байка о прекрасной северной принцессе, которую возжелал себе в мужья его старший брат? — глотнув шоколада и впервые не почувствовав его вкуса, с наигранной иронией спросил Лайтнед. — Гораздо романтичнее, не кажется?

— Романтичнее? — на милом личике Лилии появилось выражение отвращения. — Это ужасно! Принуждать женщину к браку — настоящее варварство. Что значит «возжелал»? Она что, какая-то вещь? Ох, Фредрик, я и не знала, что ты такой мужлан. Меня тошнит от подобных рассуждений… Романтично, фу!

— А меня тошнит от того, что бы употребляешь такие слова, — попытался перенаправить мысли сестры в сторону от выставки Лайтнед. — Ещё раз услышу такое, клянусь, доложу отцу. Он слишком много даёт тебе свободы.

— Я же говорю: мужлан! — фыркнула девушка, но её брат своего добился. До конца дня Лилия не вспоминала об увиденном объявлении.

Он не знал, попала ли сестра в музей или нет. Но сам Лайтнед увидеть «уникальное собрание сокровищ» был просто обязан. И увиденное произвело на него впечатление весьма… странное. Другого более подходящего определения своим чувствам мужчина подобрать не смог. Он смотрел на пролежавшие почти тысячу лет в воде застёжки княжеского пояса, на продырявленные морскими обитателями ножны и не мог соотнести эти полуразложившиеся останки с изначальным видом вещей. Историки, как могли, постарались: отполировали, отремонтировали их, но вернуть к жизни не смогли. Экспонаты были мертвы, окончательно. Они не могли больше выполнять своих функций, став чем-то вроде конфетных фантиков после того, как конфета была съедена. Сравнение Фредрику не понравилось, но так оно и было.

Продвигаясь вдоль выставочного зала, он цеплялся взглядом то за один предмет, то за другой, стараясь не задерживаться рядом больше трёх-пяти секунд. Лайтнед искал что-то, сам не знал, что именно, но был уверен — найдёт.

— Стоп. Может, дело не в выставке?

Здание музея примыкало к институту, но кто знает, имел ли разброс в несколько локтей в данном случае значение? Обычно стрелка указывала на что-то менее конкретное, иногда ограничиваясь лишь нужной стороной света. Но сейчас всё было иначе. Лайтнед достал компас, слегка пошевелил им, словно древний колдун рогатиной в поисках воды. Стрелка судорожно дёрнулась, потом вернулась на место. Поднеся серебристую коробочку на уровень глаз, Фредрик продолжил взглядом невидимый маршрут и уткнулся в спину старичка, бодро объясняющего группе студентов о противоречиях в легенде об Османте.

— Да ну? Мне нужен именно он? — не поверил Лайтнед.

Шагнув вперёд, тронул старика за плечо и, чтобы завязать разговор, спросил первое, что пришло в голову:

— Скажите, а есть какие-то изображения этого… княжича?

— А вы разве не видели? — За круглыми очками блеснули глаза. — Рядом со входом в зал висит портрет. Его выполнил один из живописцев тридцатого века на основе более ранних описаний, составленных нашим выдающимся коллегой…

Дальнейшая справка Лайтнеда не интересовала. Он не доверял ни одному, даже самому титулованному историку. Но желание увидеть портрет Османта было настолько острым, что не подчиниться ему было невозможно. Расталкивая посетителей, Фредрик пробрался к самым дверям и замер перед небольшим полотном. Постепенно окаменевшее его лицо расслабилось, губы сами собой сложились в усмешку и он тихонько захохотал. Стоявшая рядом дама с неодобрением покосилась на Лайтнеда, и ему пришлось притвориться, будто то был не смех, а кашель.

— Простите, — попытался он смягчить нелепость ситуацию. Дама молча отвернулась и зашагала прочь.

— Правда? — донёсся до Лайтнеда взволнованный шёпот. — Ещё один фрагмент? И как директор собирается всё сохранить в тайне? Немыслимо! Сначала тварь из неизвестного сплава, теперь вот это…

— Да тише ты! — зашипели в ответ. — Скайтер сказал, что больше всего та штука похожа на информационный кристалл. Если бы не защитный короб, он бы давно превратился в пыль. Но, видимо, те, кто создал сартийского ящера, хорошо позаботились о сохранности всех его частей. Не представляю даже, что теперь будет.

— А что будет? Прав Шиель, надо обо всём рассказать журналистам.

— Чтобы нас всех уволили? Если Алесис хочет, пусть сам увольняется.

— Не уволят, — уверенности говорившему было не занимать. — Кто тогда работать будет? Думаешь, директор не хочет найти разгадку? Да он мечтает сделать из ящера сенсацию. Только одного наличия монстра недостаточно, ведь все спросят: откуда тот взялся? Кто его сотворил? Для какой цели?

— Шиель, — Серые глаза Лайтнеда прошлись по светлым плиткам пола, поднялись по собственной ноге и замерли на правом кулаке с зажатым в нём компасом. Стрелка снова вращалась, как ненормальная. — Алесис Шиель.

XI

Почти сутки длилась гонка за китом. Так и не дав себя хорошенько разглядеть, он рванул в сторону от корабля так резко, что теперь уже «Элоизе» пришлось сбрасывать скорость для изменения курса. Стиворт ругался сквозь зубы такими словами, которых капитан давным-давно не слышал. Ему погоня напоминала старинную забаву, в которой Лайтнед однажды принимал участие. Ведущему завязывали глаза и заставляли его по звону бубенчиков определять, куда побежали остальные игроки. Или, наоборот, бубенчик привязывали к руке ведущего? Так или иначе, хотя никто капитану глаза не закрывал, ориентироваться приходилась всё также, по звуку, точнее по эхо-сигналу.

Трансляторы опять принялись чудить, то часами выдавая малоприятный шум, то начиная читать очередные сводки о битвах между странами, названий которых никто никогда не слышал. А кит, будто рисуясь, снова замедлял своё движение, чтобы через несколько минут или часов применить очередной обманный манёвр, оказавшись ещё дальше, чем прежде. При этом окончательно из зоны досягаемости он не пропадал, дразня и раздражая весь экипаж своими финтами.

— Это издевательство, — развалившись в глубоком кресле, вздохнул Клаудес.

Семнадцать часов прошло с момента, как дежурный впервые сообщил о ките. И если мифический Хранитель не чувствовал усталости, то плывущие за ним люди держались на одном чувстве противоречия. Кроме мичмана в кают-компании в этот поздний час (а время давно перевалило за полночь) сидели: Дерек, профессор Юсфен и полуживой капитан, уже не обращавший внимание ни на расстёгнутые пуговицы мичманского кителя, ни на содержимое его стакана. Сам Лайтнед предпочёл не мутить разум алкоголем, потягивая вместо этого кофе из огромной кружки.

Кофе был дрянной, отдавал почему-то сушёными грибами и, кажется, успел растерять все свои бодрящие свойства. Ну, или это Фредрик настолько устал, что даже чёрное варево не могло оказать на него никакого влияния. Лайтнед мечтал о шоколаде. Том самом густом и сладком, с шапкой сливочной пены наверху, что он пил вечность назад с Лилией. Или, на худой конец, о лимонаде, что готовила Герта. Почему-то кофе всегда вызвал у Лайтнеда ощущение одиночества, и дело тут было вовсе не в горечи. Капитан добавлял и две, и три ложки сахара, но ощущение никуда не девалось. Он и сам толком не мог объяснить, откуда оно берётся и по какой причине. Но отказываться от кофе было бы, вовсе, глупо. От нормального. От того, что прихлёбывал сейчас Лайтнед, он бы отказался, не раздумывая.

С шумом отставив кружку на столик, Фредрик в который раз за ночь прошёлся от кресла до иллюминатора. В кают-компании они были намного меньше, чем в рулевой рубке, но тоже позволяли наблюдать довольно обширный участок космоса перед кораблём.

— Вырубите уловители. — Яркая точка соблазнительно мигала по правому борту. — А лучше, всю электронику.

— Для чего, капитан? — Дерек тоже поднялся со своего места, но подходить ближе не стал.

— Если, как утверждал Балло́к, кит живой, его может пугать магнитное излучение цеппелина. Я слышал, что многие виды животных чувствуют его не хуже, чем мы с вами чувствуем жар или холод.

Лайтнед замолк. Мысль о том, что кит является рукотворным, посещала каждого из сидящих в кают-компании, но никто не осмелился произнести её вслух. Фредрик помнил о сартийским ящере, помнил он и то, что ни в одном журнале, ни в одной газете, нигде не упоминали об искусственном происхождении удивительной находки Майлеса и его команды. Открытие, по значимости не уступающее ни расшифровке хроник первого княжества, ни изобретению светограммы, так испугало своих открывателей, что те предпочли вовсе от него отречься. Ведь сартийский ящер задавал множество неудобных вопросов. Есть ли существа, столь же развитые, как люди? Есть ли жизнь в другой части Небесного мира? И что, если все наши представления о нем — ложь? Потому никто ничего не добавил, предпочтя верить, что кит — хоть не совсем нормальное, но всё же животное.

«Точнее, совсем не нормальное», — подумал капитан, наблюдая в увеличительную трубу за тем, как кит уходит вниз, словно пропуская цеппелин над собой.

В голове Фредрика родилось неожиданное предположение: «Или так оно и есть? Вдруг кит принял «Элоизу» за себе подобного? Эдакого кита-переростка в десять раз крупнее? Или за осколок метеорита, например. И просто хочет с ним разминуться, избежать столкновения? Нет, тогда выключением уловителей ничего не решишь».

— Капитан, все приборы по вашему указанию отключены! — в кают-компанию ворвался очередной чересчур старательный матрос.

Только сейчас Лайтнед понял, что остался здесь один да ещё в кромешной темноте. Освещение также пришлось отключить, и матрос держал перед собой в одной руке подсвечник, а в другой — переносной фонарик, который и протянул капитану.

— Спасибо, можете идти.

— Принести вам что-нибудь ещё? — заботливо поинтересовался матрос.

Нет… Хотя, погоди! Принеси мне какую-нибудь книгу.

— Судовой журнал?

— Нет, обычную книгу. Художественную, — решив, что с парня станется приволочь какой-нибудь технический справочник, сделал Фредрик уточнение.

Он вовсе не считал своих подчинённых глупыми, но заметил, что многие из них теряются в его присутствии, а их головы перестают нормально работать. Космоплаватели не понимали, почему рядом с капитаном им становилось так неуютно, будто нечто невесомое, но липкое касалось их. Как паутина. Или чужая постыдная тайна.

У Лайтнеда не было больше сил оставаться тет-а-тет со своими мыслями, которыевновь и вновь повторялись по кругу. Скольким пришлось пожертвовать, чтобы добраться сюда, и командир «Элоизы» боялся, что придётся отдать ещё больше. У него не было выбора. Невозможно было развязать ту петлю, что однажды он сам себе накинул на шею, а та, которую он любил больше жизни, затянула. Только разрубить, отрубить вместе с головой. Фредрик радовался и сожалел одновременно, но понимал — ему и так было отпущено слишком много, и расплата придёт обязательно. Счёт был выставлен, и тихий голос напевал: «Зима пургою вымещает злобу…», — нежно, как колыбельную, и спину обдавало ледяным ветром и солью.

Книга была принесена. На обложке золотом поблёскивало название: «Байки и небылицы трёх королевств в пересказе старого дядюшки Хмора».

— Ну и названьице, — с опасением открывая первую страницу, хмыкнул капитан.

Более чем подходящее чтиво для того, чья жизнь сама по себе похожа на байку. Долгую, нелепую сказку о путнике, что однажды обидел старуху, оказавшуюся злой ведьмой. Такая история в книге, кстати, тоже имелась. И множество других. О двух братьях великанах, что решили превратит гору в свой дом, да поспорили, чей план строительства лучший. Один из братьев так разгневался, что отломил кусок скалы, метнул во второго и рассёк ему лоб. Брызнула на гору кровь, и там, куда она попала, выросли красные маки. И о глупой соловушке, которая захотела иметь такие же яркие перья, как у петуха. Попросила по перу у всех самых красивых товарок, и в итоге была обнаружена и съедена хитрой кошкой. Лайтнед знал все эти байки. В изложении дядюшки Хмора они приобретали новый смысл, становились смешнее и интереснее, так что смогли завлечь даже такого опытного читателя как Фредрик Лайтнед. Так что очнулся он, когда часы пробили семь раз. Масло в фонарике кончилось, тот потух, но кто-то догадался принести взамен несколько свечей и расставит их по углам, но сейчас на них не трепетало ни одного язычка: снова включили подачу газа.

— Кажется, я уснул? — стараясь подавить зевок, спросил у сидящего рядышком профессора капитан.

— И спали совсем недолго. Ваш план сработал. Мы почти у цели. Взгляните сами, — Юсфен протянул руку к иллюминатору.

Лайтнед как послушный школьник повернул голову и обмер. Кит плыл буквально в нескольких саженях от корабля. Теперь не нужна была никакая увеличительная труба, чтобы понять, что он покрыт вовсе не чешуёй, а, скорее, полупрозрачными пластинками разной формы. Разноцветные треугольники, квадраты, трапеции, более яркие на спине и менее насыщенные на брюхе, составляли единый пёстрый узор, не повторяясь в своих сочетаниях ни разу. И вовсе он не был слеп, как утверждал командир «Анкии». Лайтнед явственно разглядел относительно небольшой, будто утопленный в бок широкой морды, глаз. Лишённый век, тёмно-вишнёвый, он без выражения смотрел на проплывающий мимо цеппелин. Огромная пасть кита с более массивной нижней челюстью чуть задиралась вверх, а её уголки приподнимались словно бы в ироничной улыбке. Не рыбьи — полупрозрачные лепестки с тонкими косточками, а мощные, толстые боковые плавники не меньше восьми локтей в длину, почти не двигались, растопырившись в стороны, зато широкий хвостовой плавно ходил вверх и вниз. Такие движения имели смысл в воде, но Небесный мир был пуст, и Фредрик решительно не мог понять, за счёт чего такая туша движется. Он больше походил на миф, на смесь правды и вымысла: вполне материальный, но при этом абсолютно нелогичный.

— Мы должны его поймать, — решительно вскакивая и тут же шлёпаясь обратно на стул из-за сведшей ногу судороги, простонал Лайтнед.

Вторая попытка подняться оказалась более удачной. Старясь не обращать внимания на покалывание в ступне, отдающее в икру, капитан стремительно покинул кают-компанию, не слишком заботясь о том, следует за ним Юсфен или нет. Команда не подвела Фредрика, но теперь пришло время брать управление полностью в свои руки. Старпом, как всегда недвижимо стоящий перед штурвалом, положив свои узкие ладони на рукоятки, скупо поприветствовал начальника:

— Доброе утро, сэр, капитан.

— По истине доброе, Дерек! — старясь пригладить на ходу вздыбившиеся волосы, ответил тот. — Давно он перестал выкаблучиваться?

— Часа три назад. — Стиворт отошёл от руля, предоставляя честь вести цеппелин Фредрику. — Как вам книга, сэр?

— Так это твоя? — Такого Лайтнед не мог и предположить.

— Нет, не моя. Рядовой Фливорст посоветовал, но мне она не очень понравилась. Я решил, что вам она больше придётся по вкусу. Вы ведь знаете, что на «Элоизе» есть библиотека? — не удержался от шпильки Дерек.

Лайтнед, конечно же, знал о библиотеке. Она, как и столовая, и комната отдыха была обязательно предусмотрена на цеппелинах подобного типа. Ещё одна своего рода традиция, как наименование судна или варка отвратительного кофе. И укомплектовывали библиотеку стандартным набором книг: энциклопедией воздухоплавания Жосефа Простира в семи томах, классическими трудами по натуральной истории и учению о Небесном мире, а также беллетристикой из списка «одна тысяча самых популярных произведений всех времён». По неизвестным причинам, этот список обычно укорачивали до сотни самых скучных, длинных или настолько часто читаемых книг, что в библиотеку космоплаватели совались лишь в минуты крайней нужды, когда все остальные занятия становились невыносимы. Печатные фабрики почти ничего не имели от подобных заказов, и часто среди книг, для которых корабельная библиотека становилась первым и последним приютом, попадались явно бракованные. Лайтнед и сам несколько раз находил издания с опечатками, с потерянными, лишними и даже вовсе неразрезанными страницами. Но никаких «баек в пересказе» там точно водиться было не должно. Поэтому Фредрик не поверил:

— В библиотеке?

— Да. Капитан, вы что, не в курсе? — «отмер» Дерек. — Я думал, самой непредсказуемой частью полёта будет появление кита, но нет — это вы, сэр. Благотворительная кампания «книга для Небес»? Даже профессор в ней участвовал, так, господин Юсфен?

— Так точно, — закивал головой старик. — Не понимаю, как вы могли такое пропустить? Всё королевство собирало книги в течение нескольких месяцев. Я лично пожертвовал фолиант прошлого века по воздухоплавательной медицине. Он несколько наивен, но некоторые вещи вполне актуальны и сейчас.

— Мне как-то не до того было, — огрызнулся Лайтнед.

Всё так. Сначала он часами проводил на верфи, где шло строительство «Элоизы», а потом погрузился в изучение природы китов, ища хоть какое-то подспорье для предстоящего поиска неуловимых Хранителей. Что-что, а некому ненужный склад бумаги интересовал капитана в последнюю очередь. Похоже, он один верил в успех, а остальные, отправились в плавание исключительно от скуки, как Стиворт. Это стало весьма неприятным открытием для Фредрика, но он ограничился лишь тяжёлым вздохом и парой осуждающих взглядов в сторону сверкающей впереди туши.

Между тем сам кит, похоже, растерял весь свой пыл. Расстояние между ним и «Элоизой» продолжало сокращаться, но хозяин небесного простора не торопился снова применять свой излюбленный приём. Хвост его стал двигаться всё медленнее, и Лайтнед заметил, что движения эти не так уж плавны, да и повороты корпуса кит совершает в несколько рывков: сначала голова уходит в сторону, вслед да ним выгибается средняя часть, а последним разворачивается плавник. «Как в механической игрушке», — подумалось Лайтнеду. И снова, который раз за сутки, он постарался вытрясти назойливое предположение из головы.

— Готовьте сеть, — раздалось в рубке.

— Есть капитан, — в голосе старпома звучало тот же азарт, какой ощущал сам Фредрик. Он оглаживал дерево штурвала как спусковой крючок взведённого пистолета. — Мы поймаем его, сэр, будьте покойны.

Но какой уж тут покой! Сотни веков, все тяжкие ночи и невыносимые дни одновременно сошлись в одну линию, словно холодные круглые камни, что зовутся планетами. Но Лайтнед торопился прочь от них со скоростью обезумевшего цеппелина. Рвался обратно, к яркой звезде, что пылала тёмно-синими буквами на пожелтевших листах письма: «Я жду тебя, мой драгоценный…» Все исчезло, он снова стоял на лугу с нелепым венком в руках, а она смеялась, пытаясь скрыть их общее смущение.

«Хороша корона, правда?» — Смех тает первым снегом, живительной влагой.

«Лучше и не сыскать» — Ответная улыбка выходит кривоватой и неуверенной, но по-мальчишески искренней.

Это так просто: протянуть руку и сплести свои мозолистые пальцы с её нежными, похожими на ветки ивы. Они всегда недостаточно теплы, даже в самый жаркий зной, но очень умелы. Ему нравиться наблюдать за тем, как она срывает цветы, как ловко вплетает каждый из них, поправляя грубые стебельки. Когда-нибудь он подарит ей настоящую корону, когда-нибудь…

— Никогда, — чувствуя отчётливую горечь собственной слюны, прошептал Лайтнед. Разнотравье луга пожухло, а голубой купол над головой осел кессонным потолком. — Но тебе ведь она и не была нужна?

По полу прошла едва ощутимая дрожь. Это открывался один из технических люков, чтобы выпустить сплетённую из толстых стальных нитей сеть. Две огромные лебёдки зашуршали, завертелись, разматывая толстые ваера. Подобно древним морякам матросы «Элоизы» столпились у смотрового окошка, глядя, как они, протянутые сквозь систему блоков, металлическими змеями ускользают вниз. Корабль двинулся вверх, заходя своей добыче в слепую зону. И когда кит максимально приблизился, устье трала автоматически раскрылось, не давая шанса «рыбке» улизнуть.

Но кит и не думал обманывать ожидания, бесхитростно заплывая в садок, как простая селёдка. Ваера натянулись, когда он рванул сеть, и тут же ослабли. Стоящий за спиной Лайтнеда профессор прихлопнул ладонями в предвкушении. Глаза его пропали в переплетении морщин, сощурившись от удовольствия. Капитан был не столь эмоционален, но и ему хотелось совершить нечто вроде ритуального танца древних воителей. Вместо этого он повернулся к связному и гаркнул:

— Пусть готовят принимающих!

— Да, капитан! — Засиял солнышком матрос.

Это был тот же самый огненно-рыжий парень, что вчера принёс Лайтнеду книгу. Нанагрудном кармашке его тщательно отглаженной формы белым были вышиты инициалы «А. Л. Фливорст». Фредрик сделал мысленную пометку по возвращении на Элпис попросить для него какой-нибудь знак отличия. Малец был явно способный, расторопный и старательный. Вон как быстро закрутил диском фейнолера, посылая на нижнюю палубу звукограмму. Набрать последовательность цифр, потом резко вертануть ручку, пока устройство связи не звякнет. И через пару десятых секунды такой же аппаратик разразился зашифрованной трелью.

— Ребята, пора! — объявил лейтенант Миртер.

В узком подготовительном отсеке закипела работа. Как и положено военным, без лишних вопросов и потягиваний, двое из них тут же поднялись со скамьи, на которой вот уже час сидели в ожидании приказа, и начали надевать на себя спецкостюмы. Штаны, куртка, длинные перчатки и шлем. Разработанные около сорока лет назад, они почти не претерпели изменений, позволяя космоплавателям работать в жестоких условиях Небесного мира. И хотя выход за пределы корабля по-прежнему оставался неосуществим, но вот так войди в безвоздушное пространство ангара спецкостюм позволял. Пятислойный, с надёжными соединениями между всеми частями, чтобы даже малейшего зазора не было, а к нему тяжёлые баллоны с воздушной смесью, куча шлангов и сапоги с металлическими подошвами. Надеть его самостоятельно было сложно, и четверо помощников раскормленными мошками крутились вокруг двух смельчаков, навешивая, затягивая и запихивая всё по местам.

Эвиус Миртер, отвечающий за команду ловцов, считался одним из любимчиков Лайтнеда, хотя объективных причин для этого недоброжелатели лейтенанта назвать могли всего две. Миртер закончил тот же институт, что и командир «Элоизы» и был таким же ненормальным, с точки зрения остальных офицеров, как и он. Ненормальность лейтенанта, правда, выражалась не в слепой вере в китов, а в отсутствии одного глаза, вместо которого на мир смотрел костяной шар с нарисованной радужкой. Поговаривали, что глаз лейтенанту выбили в пьяной драке ещё когда Эвиус был студентом, после чего тот завязал как с алкоголем, так и с привычкой немедленно переходить на оскорбления в любом споре. Теперь Миртер не брал ни капли в рот и был подчёркнуто вежлив со всеми на корабле, включая гражданских в лице профессора и его морской свинки. И все же ни с кем лейтенант не смог завязать на «Элоизе» даже приятельских отношений. Все сторонились одноглазого космоплавателя, кроме Лайтнеда, ещё больше множа слухи о капитанском фаворитизме.

Но даже не костяное яблоко в глазнице Эвиуса отвращало от него людей, не истории про его бурную молодость, а то, что именно Миртеру было поручено отвечать за захват кита, если тот обнаружится. Изначально на эту должность претендовал не кто иной, как мичман Клаудес. Задание выловить небесного Хранителя, поднять его на борт и обследовать со всех сторон, было важным и очень почётным. Но когда цеппелин отшвартовался от стартовой площадки, когда его двигатели выбросили раскалённый газ, поднимая «Элоизу» над поверхностью планеты, капитан собрал своих подчинённых. По очереди тыкая пальцем в каждого из двадцати шести офицеров, Лайтнед устроил им форменный допрос, а после объявил:

— Ответственные за миссию поставили вас на определённые места, руководствуясь лишь личными делами, анкетами и формальными ответами при собеседовании. Но Небесный мир — не земля. Здесь бумажки с галочками напротив верных вариантов ничего не решают. Поэтому я буду внимательно наблюдать за вами и делать свои выводы. А через месяц посмотрим, правы ли были те, кто писал вам назначения. Запомните: но они, а я здесь главный! И если кто-то из вас будет недостаточно компетентен, то лишится не только места, но и звания. Ясно?

Спорить никто не стал, но та речь Лайтнеда надолго отравила умы некоторых из членов экипажа. И хотя по истечении заявленного срока капитан почти ничего не поменял в первоначальной расстановке сил, но Клаудес умудрился попасть в число тех, чья должность перешла к другому. И, конечно же, винил в этом не себя, а одноглазого любимчика. Каждый раз, когда эта парочка встречалась в столовой или в одном коридоре, воздух между ними сгущался и многие утверждали, что слышали при этом характерное потрескивание. Искр пока не было, но среди матросов уже начали принимать ставки: как долго продлиться это немое противостояние, и сможет ли Миртер до конца полёта остаться таким же душкой.

— К выходу готов! — глухо донеслось из-за забрала шлема первого охотника.

— К выходу готов! — повторилось спустя две секунды.

Обвешанные баллонами, напоминающими странных набивных кукол, оба космоплавателя замерли по стойке смирно. Они много раз отрабатывали эту процедуру до мелочей. Открыть люк, опустить сеть, поймать кита и затянуть его внутрь корабля. Закрыть огромные створки, открыть промежуточный шлюз, выйти сначала в него, потом в огромный ангар. Накинуть на кита цепи, так, чтобы тот не успел ничего разнести или же повредить себе. Но вот дальнейших инструкций не существовало. Были только условные «если он живой», «если захват пройдёт гладко». И военных это бесило больше, чем любой из приказов Лайтнеда, чем урезанный рацион, чем бесконечная тьма за бортом и ломающиеся двигатели. И когда кит рванул в своих путах раз, другой, каждый из находящихся на нижней палубе подумал про себя: «Ничем хорошим это не закончится!»

— Капитан! — закричал рыжий матрос. — Капитан, наша скорость! Она растёт!

— Отойди! — рявкнул Стиворт, отталкивая паренька подальше. — Что за дрянь?!

— Да что у вас происходит! — не выдержал, присоединился к ним Фредрик.

По корпусу «Элоизы» прошло волнение, корабль вздрогнул подобно напуганной кобылице и начал буквально падать вслед несущемуся вниз киту.

— Всю энергию на высотные двигатели, тяните его, тяните! — закричал Лайтнет, словно механики могли услышать его через десяток переборок.

Снова завертелся диск фейнолера, зацвенькал, посылая короткие сообщения наверх. Механики, и так уже в поту, словно не рычаги нажимали, а подбрасывали лопатами в глотки топок угли, забегали ещё быстрее. Едва включённое освещение заново отключили, обесточив несколько отсеков и даже хранилище с продуктовыми припасами.

Дежурившие в рубке матросы немедленно побросали свои дела, кинулись к специальной стойке с фонарями. По потолку, стенам и полу побежали, рождённые желтовато-оранжевым светом, диковинные тени. Предметы словно изменили свой размер и форму, перестав выглядеть какими-то болезненно-истощёнными, каковыми представлялись Лайтнеду в ровном горении газа.

Цеппелин удвоил усилия, пытаясь выровнять курс. Заскрежетал, заворчал, как старуха. Но неведомая сила не собиралась отпускать его.

— Если мы не вырвемся сейчас, нас утащит, — предупредил Стиворт.

В отличие от своего начальника, буквально прильнувшего к обзорному иллюминатору, он продолжал отслеживать происходящее через сухие показания приборов. Внешний гравитометр сходил с ума, уходя из зелёной, нейтральной зоны в зону повышенного притяжения. Устройство внутренней гравитации пока справлялось со своей задачей, хотя на какое-то мгновение Лайтнеду показалось, что его желудок набили камнями.

— Куда утащит? — задал вопрос профессор, но его никто не услышал. Да и не было ни у кого ответа.

— А это что за…? — не стал продолжать капитан, но всем и так стало понятно: ничего хорошего он в виду не имеет.

Дерек, наконец, отлип от приборной панели и выглянул наружу. Кит продолжал биться в путах, вокруг него стайками закружились «рыбки», как никогда меньше всего напоминающие настоящих рыб. Их контуры смазывались, расплывались, постепенно превращаясь в единое тускнеющее облако. Да и сам кит стал выглядеть иначе, словно его разноцветная шкура выцвела. Очертания небесного Хранителя делались всё прозрачнее, всё призрачнее, будто свет перестал отражаться, а начал обтекать его.

— Он исчезает? — всё пристальнее вглядываясь в теряющиеся между пылевыми облачками радужные всполохи на спине добычи, сам не зная у кого, спросил Фредрик.

— Не думаю, — решив, что обращаются именно к нему, снизошёл до ответа Юсфен. — Это какое-то извращение световой волны. Возможно из-за повышенной гравитации. Я только не пойму, что может её излучать? Никаких черных дыр или колоссальных по массе иных объектов нет.

— Значит, это не кит? Не он нас тащит?

— Что вы! Нет, конечно! Если только он не генерирует гравитационное поле равное по силе полю Птичьего Глаза.

А внизу шла самая настоящая битва. Щёлкнул переключатель, заставляя лебёдки заворочаться. Но не успели они совершить и один оборот, как кит устремился от корабля с такой силой, что ваера снова стали раскручиваться.

— Застопорите их, быстро! — заверещал, вращая своим искусственным глазом, лейтенант.

Но было поздно. От лебёдок повалил дым, железные канаты, растянутые двумя противоположными по направлению силами, натянулись так, что чуть тронь — лопнут. Но первыми не выдержали не они, а крепления в полу. Толстые штифты закачались и стали медленно выползать из своих отверстий.

— Всем отойти, отойти от окна! — закричал Миртер.

Ещё рывок. Ещё один глубокой вздох цеппелина. Если бы в вакууме могли существовать звуки, то Лайтнед услышал бы нечто похожее на усиленный в десятки раз треск разрываемой швейной нитки. А так он мог лишь бессильно наблюдать за тем, как далеко внизу ваер расходится на две половинки, и одна из них с бешённой скоростью несётся прямо на «Элоизу», а вторая мёртвой змеёй повисает рядом с разорванной сетью. Удар пришёлся прямо по открытой створке технического люка, вминая его среднюю часть внутрь, корёжа запор и сдирая краску.

— Он вырвался! — указывая на кита, стряхнувшего с себя остатки металлического плетения, закричал один из матросов.

— Без тебя вижу! — скрипнул зубами Лайтнед. — Приготовить гарпуны.

— Но, капитан… — начал было Дерек.

— Гарпуны зарядить! Я лично пристрелю эту тварь, если понадобится!

Не дожидаясь дублирования своего приказа, Фредрик хищной птицей вылетел из рулевой рубке. В обязательное оборудование любого субпланетного цеппелина входили две гарпунные установки. Никто не знает, во что должны были стрелять из них космоплаватели или от кого отбиваться в безжизненном космосе, но таков был регламент, установленный ещё в те времена, когда воздушные суда летали лишь с материка на материк. В общем-то, многие традиции полётов своими корнями уходили в мореплавание. Да и первыми покорителями воздушного пространства были именно морские волки. И хотя вскоре стало понятно, что море и Небесный мир совершенно различны, но многие вещи вроде спасательных шлюпок и всё тех же гарпунов перекочевали с кораблей водных на корабли космические. На «Элоизе» не было якоря или парусов, но остался совсем небольшой акросто́ль в виде завитка раковины и орудийные отверстия, большая часть из которых несла чисто декоративную функцию и была забрана особо прочным стеклом.

Но в передней части цеппелина, точно под рулевой рубкой предусматривалось четыре модифицированных отверстия для стрельбы, и именно туда, в «боевой» отсек и направился Лайтнед. Тут было ничуть не лучше, чем в библиотеке: слои пыли и вездесущая паутина. Удивительные твари — пауки. Они попадаются даже там, где нет ни мух, ни тараканов, ни иных вредителей. Дежуривший у входа в отсек матрос отсалютовал капитану и принялся суетиться вокруг одной из гарпунных установок.

— Вы, правда, собираетесь стрелять по киту?! — не поверил он своим ушам.

— Да.

— Но ведь это — кит! Настоящий небесный Хранитель. Никто никогда прежде с ним не встречался, а вы хотите его убить!

— Я не хочу его убивать, — выразительно делая акцент на последнем слове, сверкнул в полутьме зубами Лайтнед. — Я только хочу приостановить его. Поэтому не мешай мне, а лучше проверь показания приборов. Мне нужно знать точный курс, скорость и расстояние до цели.

— Хорошо, капитан, — тут же переключился на новую задачу матрос. — Курс: три, точка, восемь по вертикали и минус десять, точка, два — по горизонтали… Ой, уже минус одиннадцать! Капитан, мы падаем! И скорость растёт все быстрее.

— Что за дрянь?! — повторил Фредрик ругательство старпома и прибавил ещё парочку новых, гораздо неприличнее. — Двигатели?

— Вся мощность направлена на высотники, как вы и приказывали. Электричество переброшено с освещения на дополнительные топливные насосы. Мы больше ничего не можем сделать, — пламенея ушами, удручённо отчитался дежурный.

Установка была готова. Высунув её длинное дуло, Лайтнед прижал оба глаза к прицелу, и стал медленно наводить гарпун на цель. Командир «Элоизы» едва смог найти кита. Тот почти слился с антрацитовой темнотой космоса, и мужчина боялся, что вот-вот окончательно потеряет добычу. Красный крестик на отображателе пополз сначала вправо, потом влево, пока не остановился ровно на том месте, где потемневший до графитово-серого хвостовой плавник переходил собственно в хвост. Задержав дыхание, Фредрик нажал на кнопку спуска. Отдачи почти не было, когда гарпун вылетел из дула и столкнулся с китом. Не пронзил его, не ранил, а именно столкнулся. Лайтнед с каким-то странным, похожим на суеверный страх, чувством наблюдал за тем, как сплющенный, гарпун отлетел куда-то в сторону и немедленно исчез из пределов видимости.

Зверь был настоящим, от него не осталось ничего легендарного, но каким-то образом он остался невредим. Как знаменитая Гонспетта, по преданию, подвергшаяся четырём казням: повешенью, утоплению, сожжению и четвертованию, — и умершая только тогда, когда лишилась головы. Ни огонь, ни вода, ни верёвка не смогли убить могущественную ведьму. Но на то они и предания, чтобы содержать в каждом из десяти слов только по три буквы правды. В мире, знакомом Лайтнеду, при встрече стального прута почти двух вершков в поперечнике, имеющим острый конец и зазубренное лезвие, с плотью, в последней обязательно появляется рана. Но кит даже не изменил своей скорости, продолжая плыть чуть впереди «Элоизы», которая уже, без всякого сомнения, потеряла управление.

А потом что-то полыхнуло прямо перед глазами Фредрика, так что он едва не ослеп. Когда же ему вновь удалось разлепить веки и заглянуть в прицел, за кормой никакого кита не было.

Интерлюдия третья: движения

Казалось, она умрёт, если перестанет хоть на миг двигаться. Ничто не могло остановить этот светловолосый вихрь. Жилистая, тонкая, словно натянутая сильными руками тетива, что способна в любой момент послать стрелу прямо в цель. Каждый жест её был отточен многочасовыми тренировками на плацу, и хотя мне не выдалось возможности выяснить, кто из нас лучше другого овладел искусством битвы, но до сих пор я не могу однозначно прикинуть победителя.

Слухи о воинственных островных девах я слышал с колыбели, и думал, что все в Берении владеют мечом и луком. Но нет. Она была особенной. Никто так ловко не мог метать ножи, и никто бы не осмелился посреди пира вдруг предложить гостям сбить яблоко со своей белокурой головы. Цветные ленты путались в десятках косичек, но глаза горели грозно, с вызовом. Вскочить на стул, обернуться вокруг, так чтобы крылья длинных рукавов разлетелись, обнажая загорелые запястья.

— Ну, кто осмелится?

— А сами-то, госпожа, на что способны?

Но слова разгорячённого воина пролетают мимо, а вот тонкая шпилька сшибает колпак. Даже когда она не сражается, оружие всегда при ней. И приходится затихнуть, застыть, любуясь светлооким вихрем.

Танец — не бой. Но и сложные па давались ей легко. Истинная принцесса. Прямая спина, будто двуручник к позвоночнику приторочила. Кисть, что недавно едва не лишила одного из моих лучших моряков глаза, выглядит полупрозрачным лепестком лилии на ветру. Каблучки не касаются пола: красавица плывёт над ним, парит, и все мужчины вокруг забывают о своих партнёршах, глядят только на свою чудесную королевну. Музыка сменяется, и вот от облачка, что покачивалось в центре зала, ничего не остаётся. Бешено отбивают туфельки незнакомый ритм. Вот-вот не выдержат камни и треснут. И нельзя не влиться в это безумство, впечатывая с каждым ударом сапога все свои горести.

Она сидит. Прикованная, наказанная невозможностью сорваться с места. Но пальцы продолжают мять кружевной платок, будто пытаются выжать из него когда-то выплаканные слёзы. И краешек юбки чуть шевелится: с пятки на носок, с носка на пятку не перестаёт переступать наследница горного королевства.

Камни катились вниз. Я буквально чувствовал, как каждая мышца напрягалась под кожаным доспехом, но никакая сила, казалось, была не способна оторвать деву от скалы. Смахнув тыльной стороной руки пот со лба, она улыбнулась, и только потом перескочила на безопасный участок. И то была не пустая бравада. Камни любили её, небо любило её, даже туман, ложившийся каждый вечер в низины и исчезавший только к обеду, любил её. Стопы, обутые в мягкие сапоги пружинисто спешили вверх по извилистым дорожкам, будто принцесса не в гору карабкалась, а вышла на прогулку в сад. Шаг в шаг, но собственные ходули кажутся вытесанными из дерева. А она — глина, податливый текучий воск.

Слишком быстра. Я не успел повернуться, когда эти жилы, эти мышцы, эти кости обрушили на мою голову латунный таз для омовений. Слишком сильна, и череп не выдерживает такого напора, проламывается. Она бы умерла, если бы остановилась хоть на мгновение. Но умер я.

XII

Они не напоминали ничего из того, что Стиворт видел прежде. Две сферы примерно в одну восьмую Селесты каждая, медленно вращающиеся одна против другой. Серо-землистые с зеленоватым проблеском на каждой из своих многочисленных выбоин. Вся поверхность загадочных объектов была испещрена выпуклостями и впадинами примерно одинакового размера. Будто к их созданию приложили руку гномы, пытающиеся превратить куб в шар, молотя изнутри по нему огромными молотам.

— Объясни мне, в конце концов, что произошло? — потребовал Лайтнед.

— Я знаю не больше вашего, — обернулся к нему старпом, устало потирая лоб тыльной стороной ладони. — Сначала мы снижались, а потом — бах! Вспышка такой силы, словно прямо перед кораблём огромный протуберанец рванул. И вот…

«И вот…» в данном случае означало, что когда Стиворт и остальные космоплаватели, находящиеся в рулевой рубке смогли оглядеться, прежняя пустыня перед ними исчезла. Вдалеке ярко пылала жёлтая звезда и в свете её обнаружились те самые непонятные сферы. Гравитация пришла в норму, сразу, внезапно, и «Элоиза» на полном ходу рванула вверх, как опущенная на волю голубка. Вовремя сообразивший Дерек немедленно принялся набирать кодированный приказ на фейнолере, но техника отказалась работать, словно вспышка выжгла всю проводку на цеппелине. Пришлось прибегнуть к старому дедовскому способу, а именно бегущему со всех ног и голосящему матросу, который всего за две минуты смог преодолеть почти сто ступенек винтовой лестницы, не забывая выкрикивать: «Всему составу — повышенная готовность! Заглушить немедленно двигатели!»

— Мы пока пытаемся выяснить, где находимся, — продолжал Стиворт. — Капитан, вы все правильно сделали.

— Спасибо, Дерек. Надеюсь, ты искренне. Хотя это не правда… Надо было оставить кита в покое и улетать, пока была возможность.

— Техники говорят, что перед тем, как нас понесло, перед тем как…

— …как мы попади в эту задницу, — горько хмыкнул Фредрик.

— Мы получили странный сигнал. Очень похожий на Эхо, но точно не оно.

— Что за сигнал?

— Не знаю. Все трансляторы накрылись, так что проиграть сообщение не получится. Густас сейчас в полуобморочном состоянии, едва не плачет. По мне, так этот парень просто не нормален: к своим железякам относится лучше, чем к живым людям. Но главная проблема в другом. Мы обесточены, совсем. Ребятам удалось подключить запасные генераторы к воздушным фильтрам, так что задохнуться не задохнёмся. Но зажигательные элементы в двигателях не работают, и мы просто не можем их запустить.

— То есть мой корабль превратился в дохлую каракатицу, которую несёт неизвестно куда течением? — перевёл сухой технический язык в метафору Лайтнед.

— Вроде того, — поджал губы Стиворт.

— И я не виноват?

Скепсиса в голосе капитана хватило бы для того, чтобы посеять сомнения в уме любого, но старпом был твёрже в своих убеждениях, чем самый ярый фанатик:

— Не виноваты. Наша задача — найти кита. Доказать, либо опровергнуть теорию о том, что именно они являются источниками Эха. Никто не мог предположить существование таких ловушек, в которую мы угодили.

— А что с ангаром?

— Я уже выслал туда команду ремонтников. Починить сеть не удастся, так что о новой пытке поймать кита придётся забыть. Затвор пострадал не сильно, выправим. К счастью, больше никаких уронов зверюга причинить не смогла. Профессор говорит, что лишь благодаря усилившейся гравитации, ваер не разнёс внешнюю обшивку. Одна створка пострадала. И всё-таки, интересно, что это за шары?

Фредрик не успел сделать никакого, даже самого абсурдного предположения, потому что в тот момент, когда он собрался открыть рот, в кают-компанию ворвались двое: профессор Юсфен и глава техников Клавдий Аверсен. Оба были чрезвычайно возбуждены и почти одновременно заголосили:

— Капитан, они дерутся!

— Этот одноглазый опять устроил переполох!

— Что?! — не понял из их гомона ни слова Лайтнед.

— По одному, по одному, пожалуйста, — попытался утихомирить нарушителей спокойствия старпом. — Профессор, объясните толком, из-за чего столько шума?

— Мичман Клаудес сцепился с Миртером. Это бес знает, что такое. Они сейчас на второй палубе, рядом с туалетом. Словно два кота по весне, право слово! Только разве что когтями друг в друга не впиваются, но шипят истинно как коты. Не знаю, кто зачинщик…

— Конечно, лейтенант! — уверенно воскликнул менее дипломатичный техник. И тут же продолжил кляузничать. — Я так и знал, что этим всё кончится. Когда вы, капитан, поставили этого Миртера над ловцами, мы говорили: это плохая затея. Он же чокнутый! Алкоголик! Вы слышали, где он глаз-то потерял? Что можно ожидать от человека, который только и умеет, что драки устраивать?

Ни предупредительный тычок в бок от профессора, ни многозначительное покашливание старпома не достигли своей цели. Замолк Аверсен исключительно из-за капитанского зырканья в свою сторону. У него явно имелось что ещё сказать, и он легко договорился бы до карцера, который на корабле тоже имелся, но пока, к счастью, в нём не было нужды. Пытаясь совладать с рвущимся изнутри недовольством, техник жевал нижнюю губу и делал вид, что разглядывает ниточку на рукаве, пока Юсфен продолжал:

— Вы должны разобраться, Фредрик. Боюсь, только вас они послушаются.

— Хорошо, — стараясь скрыть, как ему осточертела чужая глупость, произнёс Лайтнед. — Пойдёмте, посмотрим, что там за бардак творится.

Бардак, и правда, был выдающийся. К тому моменту, как капитан и его старший помощник спустились к месту действия, словесная перепалка перешла в настоящую потасовку. Мичман ярился, и разве что только не плевался, распятый в руках нескольких товарищей. Миртер был более сдержан, если такое определение вообще применимо к ругающемуся человеку. Во всяком случае, он не пытался пнуть противника в коленную чашечку, а просто грозил тому пальцем. Но и его за плечо удерживал кок. Собравшаяся вокруг толпа воздухоплавателей стремительно пополнялась новыми зрителями, так что, прежде всего Лайтнеду пришлось рявкнуть:

— У вас что, работы никакой нет?! А ну, марш по местам!

— Расходитесь, давайте! — добавил Стиворт, первым проталкиваясь к эпицентру столкновения. — Что здесь происходит, господа?

— Я говорил? Говорил, что этот засранец угробит наш корабль? Так и случилось! Мы застряли, и теперь будем болтаться до скончания веков, пока наши трупы не обнаружит какой-нибудь умник! — не обращая внимания на начальство, продолжал кричать мичман.

— Да пошёл ты! — ёмко откликнулся лейтенант.

— Так, прекратили, оба! — верно решив, что можно, если не усмирить, так хоть напугать офицеров, громко рыкнул кок. Средство оказалось весьма действенным, оба противника немедленно замолкли, а стоящий рядом с поваром матрос оглушено затряс головой. — Капитан, как хорошо, что вы пришли!

— О, да, — вяло согласился Лайтнед. — Значит так. Мне некогда разбираться, кто всё это начал. Напишите мне к вечеру рапорты, оба. Клаудес, если ещё раз заикнётесь насчёт трупов, смерти и прочего, погоны сдеру. Вот этими самыми руками, поняли? У нас чрезвычайная ситуация, а вы, я смотрю, не особенно обеспокоены тем, чтобы хоть как-то её исправить. Миртер, где вам сейчас положено быть?

— Но, капитан… Я просто… — заныл лейтенант.

— Хоть просто, хоть сложно. Соберите ловцов, пусть помогают ремонтникам внизу. Клаудес, возьмите десяток человек, и отправляйтесь с ними в технический отсек. Мы должны как можно скорее запустить двигатели. Господин Стиворт, проследите, чтобы эти двое до завтрашнего утра не встретились. А начнут опять кипятиться, суньте их головой в охлаждающую систему. Задача всем ясна? — стараясь не уподобляться подчинённым и сохранить хоть остатки достоинства, рублено бросил Фредрик. Старпом посмотрел на начальника так, словно не поверил своим ушам. Пришлось повторить: — Я не шучу, Дерек.

Впрочем, к вечеру все вымотались так, что сил на ругань просто не осталось. Каждый вносил свою посильную лепту в починку корабля. Лайтнед же мотался туда-сюда, выслушивая не слишком радужные отчёты, отчего под конец у него до тошноты разболелась голова. Он навестил несчастного Густаса, шмыгающего носом над своими драгоценными «истеричками». Жалостливо смотря на капитана, главный инженер выпросил один из переносных генераторов, и долго потом возился, пытаясь приладить стандартные корабельные контакты к нестандартным клеммам. В итоге удалось реанимировать транслятор, выдавший странную абракадабру: «Си семь плюс, выход через гравипорт начат».

— Ты правильно перевёл? — на всякий случай спросил Фредрик, вслушиваясь в повторяющиеся сонмы шипящих и гремящих звуков.

— Для этого не надо быть языковедом, — нисколько не обиделся Густас. — Кстати, дешифратор, похоже, окончательно пришёл в негодность. Так что, если нам понадобится переводить какое-нибудь сообщение, то придётся это делать вручную.

— Боюсь, больше никаких сигналов мы не поймаем, — помрачнел капитан.

Главный инженер не стал на это ничего отвечать. Снова закопался в свои схемы, пытаясь разобраться с клубками проводов. Лайтнед не стал больше его тревожить, отравившись устраивать ревизии в других отсеках.

Именно тогда к нему подошёл навигатор — низенький мужичонка, больше похожий на крестьянина, чем на офицера воздушного флота. Простое, даже несколько дебильноватое лицо, круглые глаза, которые часто-часто моргали, и неизменный вычислитель координат в руках, без которого, он, кажется, не мог сделать и шага. Однако образ был обманчивым, и под обликом деревенского дурачка скрывался недюжинного ума, спокойный и рассудительный учёный. Лайтнед остановился, первым поприветствовав навигатора. Не по уставу, но когда Фредрик придерживался каких-то формальностей?

— Бронен, что вы хотели?

— Я определил, где мы находимся. Готов поспорить, вы будете весьма удивлены.

Тут навигатор не ошибся. Когда перед ним разложили карту и ткнули циркулем в небольшой участок, обведённый красным, Фредрик присвистнул. Каким-то образом «Элоизу» перебросило на несколько световых часов от места, где они сражались с китом. Хорошо хоть за пределы галактики не выкинуло. Эти места были не просто малоизучены, за их изучение никто не брался. Телескопы просто не доставали своими линзами до таких далей. И, положа руку на сердце, это самое капитанское сердце ёкнуло при взгляде на карту.

Лайтнед и раньше догадывался, что они попади в неприятности, но истинный масштаб бедствия и предположить не мог. Даже если удастся починить электричество и запустить двигатели, у них не хватит ни топлива, ни иных ресурсов, чтобы благополучно добраться до Элпис. Проклятый Клаудес был прав. Смерть теперь подобралась на расстоянии вытянутой руки. И впервые командир «Элоизы» был этому не рад. Он подумал обо всех находящихся на корабле людях и понял, что завидует профессорской свинке, которая продолжала легкомысленно грызть зёрна и морковку в своей безопасной клетке.

— Вот-вот, — правильно расценил свист Бронен. — Судя по всему, мы попали в какую-то пространственную аномалию. Но ни о чём таком я лично не слышал и не читал. Небесный мир оказался ещё удивительнее, чем всем представлялся.

— Если выживем, напишешь об этом статью, — пробурчал себе под нос Фредрик. — Да уж… И что нам известно о данном участке космоса? Надеюсь, хоть что-то нам известно?

— Не много. Звезда номер двадцать дробь семь, жёлтый карлик. Является одной из звёзд созвездия Колокола. Не самой яркой и не самой крупной. Вокруг неё вращаются, то есть должны вращаться от трёх до семи планет, но пока я вижу только эти странные шары. Вот и вся информация, какую дают справочники.

— Вы правы. — Несмотря на свой почтенный возраст, профессор Юсфен умел подкрадываться настолько тихо, что даже опытный Фредрик не сразу заметил старика. — Вот, один из мальчишек нашёл в библиотеке. Сразу и не сообразишь, что это. Записи очень древние, им, по меньшей мере, лет триста. Кто-то совершенно не разбирается в ценных бумагах… — Юсфен хихикнул. — В общем, мне понадобилось несколько часов и целых два пера, чтобы перевести первую страницу. Не стану утомлять вас ненужными деталями, но суть в том, что мы, действительно, застряли в созвездии Колокола. Вы меня слушаете, Фредрик?

Лайтнед аккуратно коснулся принесённого профессором трактата. Перевернул несколько страниц, заворожённо устремив взгляд на схематичный рисунок внизу одной из них. Это было так давно, что он и позабыл, когда именно. Не помнил Фредрик ничего и из того, о чём говорил сейчас Юсфен: ни о планетах, ни об одинокой звезде в короне небесного колокола.

Колокола… колокольчики. Дух, запертый в металле, звенящий, чтобы отвести беду, отогнать невзгоды. Рука сама полезла во внутренний карман. Тронуть, удостовериться, что он там, уже беззвучный, но не молчаливый. Сам нашедший того, к кому тянулось хозяйского сердце. Реликвия, переплавленная, возрождённая, принявшая иную форму, как и сам Лайтнед. Холод серебра ожёг пальцы, словно первый снег. Ледяная корочка выстлала Фредрика изнутри, как выставленный на мороз плохо вытертый горшок. Такие горшки обыкновенно трескались и годились потом лишь для украшения. Перевёрнутые вверх днищем, пустые глиняные головы нанизывались на заборные колья, словно соглядатаи. Следите горшочки, чтобы орёл курицу со двора не утащил. Он и сам частенько, проходя мимо, ударял по такой посудине, и та отзывалась глухим земляным звоном. Лёд не давал слышать, не давал вбирать в поры больше, чем нужно. Но нечаянные впечатления крохотными трещинами расползались по его гладкой холодной поверхности, грозя расколоть её однажды на острые стеклянные осколки. Он не знал ничего о жёлтом карлике, но девять разнокалиберных кружков нанизанных на эллипсы орбит были ему прекрасно знакомы.

«Это семейная традиция… Она также важна для нас, как фамилия. Мы обязаны соблюдать её. Каждый из нас чувствует не просто долг, но потребность тот долг выполнить. Будто без этого обесценится вся жизнь». — Изящная рука тянется к высокому шкафу. Многочисленные кольца блестят на пальцах, крупная жемчужина раскачивается на длинной цепочке, теряясь за густой прядью тёмных волос. Настоящее воспоминание или сон? Лайтнед уже не в силах их различать, путает вымысел и правду. Ему дали долгую жизнь, но не идеальную память.

— Простите, — извинился он. — Мне надо выйти ненадолго. Я сейчас вернусь…

— Фредрик! — долетел до капитана растерянный голос профессора, и впервые за долгое время Лайтнед почувствовал чуждость собственного имени.

Просто проверить. На всякий случай. Командир «Элоизы» не верил в совпадения, и тем более, во всякие сомнительные знаки свыше. Раньше — да. Раньше он видел связи там, где их не было. Но потом научился отделять зерна от плевел, перестал обращать внимание на колкое предчувствие. Оно часто обманывало, заводило в тупик. Слова — всего лишь слова. Много раз на пути Фредрика ему попадались вещи из прошлого, будто смытые с кладбища трупы, прибитые к берегу разлившейся реки. И то, что Юсфен нашёл в библиотеке копию той книги, какую однажды капитан держал в руках бесконечное множество лет назад, могло вовсе ничего не значить. Но ему нужно было удостовериться.

Холод серебра был невероятно притягателен, томное его сияние в тёплом свете свечей напоминало сияние девственной кожи, которой не касались ни одни губы. Тихий щелчок обещанием ласково проник в уши. Командир «Элоизы» зажмурился, прежде чем посмотреть на замершую стрелку. Компас снова работал. Она снова звала его. И Лайтнед не выдержал, расплакавшись. Впервые за тысячу лет.

XIII

Это были самые тяжёлые четыре дня из всего двухгодичного полёта, но когда все ремонт завершился, счастье всех космоплавателей казалось безграничным. Они могли справиться быстрее, но Лайтнед настоял, чтобы никаких ночных работ не проводилось, а распорядок дня остался неизменным. И когда ночная вахта сменяла дневную, наработавшиеся за двенадцать часов воздухоплаватели бросали все свои недоделанные дела и отправлялись по каютам. Все, без исключения. Старпом, подобно нервной няньке, всюду следовал за капитаном и напоминал ему о необходимости есть, пить и спать, потому как сам Фредрик часто забывал об этом, бегая от одного отсека в другой или проводя часы в библиотеке.

Его знания древних языков поражали Юсфена, и профессор искренне обрадовался такому замечательному помощнику. Они вместе, страница за страницей, штудировали, найденный в книжных закромах, бриллиант. Стиль изложения был весьма непривычен для Лайтнеда, но ему нравилось составлять предложения из знакомых слов, обретающих порой самые неожиданные смыслы. Витиеватым почерком на тонкой бумаге, которую приходилось переворачивать с необыкновенной аккуратностью, в книге излагалась странная история, щедро пересыпанная сухими фактами и разбавленная многочисленными иллюстрациями.

Коротко пересказанная, история эта звучала так: вокруг звезды вращались девять планет, но только на одной из них была жизнь. Разнообразные существа, от примитивных, до невероятно развитых обитали на ней. Вокруг планеты кружился спутник очень похожий на Селесту. Да и сама она, если верить описанию, походила на Элпис, как близняшка. Если у гигантских космических объектов бывают близнецы. Гравитация, огромные водные ресурсы, даже часть растений и животных — все, как на родной Лайтнеду планете. Читать об этом было настолько странно и страшно, что Фредрик и профессор частенько прерывались, чтобы успокоить собственное сердцебиение и привести кипящие мысли в порядок. Если всё, описанное в книге, не сказка… Если перед ними…

— Колыбель человечества! — Распалялся перед собравшимися Юсфен на третий вечер их вынужденного простоя.

— Чушь. — По-прежнему злой и недовольный тем, что капитан спустил всё с рук одноглазому, Клаудес и раньше не отличался тактичностью. — Будь рядом с нами обитаемая планета, наши космологи об этом давно бы узнали. Но за сотни лет исследований, полётов никто ни словом о подобном не обмолвился. Неужели мы поверим какой-то сомнительной книженции, да ещё написанной невесть кем и неизвестно когда? Профессор, честное слово, я был о вас лучшего мнения.

— Да, я согласен с тем, что наш… кх-м… Наш источник информации недостаточно достоверен. Но давайте предположим иную ситуацию. Кто-то триста лет назад ни с того, ни сего решил написать историю о далёкой планете с характеристиками, один в один сходными с теми, какие мы сейчас получаем от наших приборов. Хвала богам, наконец-то заработавших! Да, вокруг звёзды вращаются не девять, а всего семь планет, но ближайшая к нам имеет массу, размер и даже очертания материков такие же, как в трактате. Совпадение, скажете вы, но…

— Воздухоплаватели не верят в совпадения, — прервал Юсфена старпом.

— И всё равно, профессор, вы меня не убедили, — заартачился Клаудес. — Наша профессия предполагает некоторый романтизм, — в устах мичмана последнее слово прозвучало как какое-то неприличное ругательство, — но мы — не наивные идиоты. Обитаемая планета, более того, планета, на которой живут предки людей… это нонсенс! Наши цеппелины облазили весь близлежащий Небесный мир, нам известно о более чем сотни планет, и, если верить статистическим данным, а я им верю, вероятность того, что найдётся точно такой же шарик, как наша Элпис не просто ничтожно мала, она бесконечно стремиться к нулю. Нет, нет… Уберите от меня вашу писанину! Я не поверю, пока своими глазами не увижу всё то, о чём вы там вычитали. Не попробую, так сказать, на язык.

— Только не отравитесь, — съязвил из угла Миртер.

По тому, какой взгляд метнул в сторону лейтенанта Клаудес, стало понятно, что шутку услышали. Но на этот раз мичману хватило ума не начинать свару на глазах у всего офицерского состава. Экипаж и так был на пределе. Фредрик понимал их неверие, их недоверие и боязнь влипнуть в новые неприятности. И если бы двадцать, нет, даже пять лет назад кто-то рассказал о существовании планеты-двойника Элпис, он бы послал этого сумасшедшего куда подальше. Даже он, Лайтнед, прошедший такой долгий путь и видевший множество не менее потрясающих чудес. Что говорить об остальных? О том же Клаудесе, с его зашоренностью или Стиворте, который хоть и не высказывался столь резко, но определённо разделял мнение мичмана. Их можно носами тыкать в данные, тысячу раз повторять, что они совпадают с описанием в книге, но толку от этого будет чуть. Нет, единственный способ убедить всех и убедиться самому в том, что они нашли не очередную пустышку — дать её пощупать, понюхать, а, может даже, и куснуть.

— Как только мы починим двигатели, немедленно возьмём курс на планету.

— Капитан, но зачем нам…? — начал, но так и не закончил вопрос младший помощник Хейтен, увидев в глазах командира нечто, заставившее его резко захлопнуть рот.

— Кит не просто так привёл нас сюда. Эта аномалия, странные шары… Кто-нибудь из вас верит в их естественное происхождение? Я — нет. А раз так, значит, их кто-то должен был построить. Небесные карлики или такие же люди, как мы — не важно. Вспомните, в чём состоит наша миссия? Узнать всё о китах, понять, насколько реален миф, доказать, что именно они являются источником Эха. Или же опровергнуть многовековые заблуждения. По итогам два из трёх пунктом нами выполнены. Киты, действительно, транслируют некий высокочастотный сигнал, который при определённом приближении к источнику может быть полностью очищен от помех и полностью дешифрован. Так? — Теперь кивнул Густас, буквально силком вытащенный из УЗЭ отсека на совещание. — Но мы до сих пор не знаем, кто такие или что такое эти киты. Живые они, являются ли порождением Небесного мира, сотворены ли чьими-то руками? И раз один из них притащил нас, специально или случайно в эту звёздные систему, мы обязаны изучить её также тщательно, как самих китов. Мы два года потратили на поиски, два года мы не видели свои семьи, два года мы не чувствовали на коже ветер и тепло солнца. И что теперь? Неужели всё это ради того, чтобы просто развернуться и в последний момент улететь?

— Если мы сможем улететь, — а вот Дерека заткнуть было не так просто.

— Мы выберемся, — развернулся к нему Фредрик. — Мы обязаны выбраться.

Звук застал его на лестнице с поднятой ногой. Сначала Лайтнед не понял, что происходит, только почувствовал неприятную вибрацию. Она распространялась от пальцев, сжимающих поручень, вверх, по костям и мышцам, заставляя те в ответ напрягаться. И лишь спустя пару секунд добралась до ушей, оглушая своей своеобразной музыкой. «Элоиза» дрожала, «Элоиза» потягивалась, как потягиваются в нежной истоме красавицы поутру, после ночных утех. Лайтнед потерял счёт таким красавицам. Порой он оставался с ними, оттягивая неизбежное расставание, но чаще — уходил раньше, чем в окно заглядывал рассвет. Мужчина ненавидел своих мимолётных любовниц за эти потягивания, за их улыбки сытых кошек, за их самоуверенность. Все они были слепы или же претворялись незрячими, не видящими то, что видел он, Лайтнед: никто никому не принадлежит в этом мире. И эта улыбка, это: «Доброе утро, любимый!» — ни метка калённым железом, а всего лишь поводок, сплетённый из иллюзии. И Фредрик легко разрывал любые поводки, раз за разом возвращаясь к той, которую выбрал когда-то сам.

В отличие от женщин, корабль не умел подлизываться. У него не было цели околдовать Лайтнеда. Но Фредрик застыл, словно от заклятия, слушая, как всё быстрее вращаются шестерёнки и винты, как натягиваются жилы цепей, как кровь жидкого топлива омывает механическое сердце «Элоизы». И эти знакомые, чуть хрипловатые постукивания и поскрипывания показались капитану более обольстительными, чем крики и стоны живых девиц.

Он взбежал по лестнице, забыв о том, куда до того собирался, прямо в рулевую рубку. Там в ожидании уже вытянулись по стойке смирно дежурные матросы и Стиворт, снова напомнивший Фредрику в своей недвижимости деревянную статую. Жестом показав, что они могут расслабиться, капитан подошёл к штурвалу, но браться за него не стал. У него дрожали руки. У него колотилось сердце. Сначала необходимо было успокоиться. Вдох, выдох. Лёгкие наполнились спёртым воздухом с запашком нестиранных носок. Ничего не поменялось. Но почему же тогда Лайтнед почувствовал, будто мгновение назад весь Небесный мир встал на дыбы?

«Милая моя, — обратился он к своей возлюбленной, своей настоящей возлюбленной, — неужели я дошёл? Неужели всё скоро закончится? Я столько раз просил тебя об этом, но сейчас боюсь… не проснуться».

Фредрик не ждал ответа. Но ответ пришёл, пусть и в совершенно ином, непривычном виде. Точнее, в возгласе одного из матросов:

— Капитан, кит! Он снова рядом с кораблём!

— Всю мощность на двигатели. За ним!

Приказывать другим было легко. Собственный рык хлыстом подстегнул Лайтнеда, вывел его заплутавший в лабиринтах прошлого разум. Он всё чаще попадал туда, надеясь и одновременно ужасаясь тому, что однажды навсегда потеряется. Но нет… не суждено. Кем бы он ни был когда-то, закончить свою жизнь ему придётся именно капитаном космического цеппелина. И потому Фредрик обязан довести миссию «Элоизы» до конца. Должен доставить всех этих людей в целости и сохранности. Должен хоть напоследок поступить правильно.

За спиной запищал фейнолер. Лайтнед даже не обернулся. Всё его внимание сосредоточилось на плывущем впереди звере. Зачем тот вернулся? Или это другой кит? С такого расстояния было не рассмотреть. Но Лайтнед чувствовал уверенность: того красавца, что порвал их сеть и затащил демон знает куда, он теперь точно узнает.

— Капитан, из УЗЭ отсека пришла звукограмма, — во всю мощь лёгких проорал связист. — Говорят, приборы сошли с ума.

— Что значит, с ума? — вместо командира спросил старпом.

— Не могу знать, господин Стиворт, — не понижая голоса, довольно гаркнул матрос. Старший помощник едва удержался от того, чтобы не сунуть мизинец в ухо — внутри зазвенело. — Они просят капитана в отсек.

— Дерек? — Повернулся к помощнику Лайтнед.

— Конечно, — кивнул тот.

Снова лестница. Снова дрожь и гул. Слаженный танец металлических деталей, ничем не напоминающий размеренные удары вёсел о воду: раз, два, раз-два… Холодный ветер пробирается под толстую куртку, заползает змеёй за ворот шерстяной рубахи. Стоять на носу хоть и почётно, но капитан променял бы почёт за право спуститься в каюту и немного поспать. Или сесть рядом с Ивертом по прозвищу Олень на скамью, почувствовать, как море сопротивляется каждому движению. Они наносят ему раны, белыми барашками пузырей тянущиеся прочь от корабля, но едва проходит секунда, как вечная, мудрая, грозная пучина разглаживает свои шрамы, даже не замечая людских усилий. Что изменилось? Вместо моря, Лайтнед стал бороздить космос, но сил по-прежнему не хватало на то, чтобы нанести ему хоть малюсенькую царапину.

Он решил пойти другим путём. Вместо того чтобы тащиться по внутреннему коридору вышел на так называемый променад — окольцовывающую третью палубу галерею. Огромные иллюминаторы, забранные стеклом толщиной в несколько пальцев с дополнительной защитой из автоматических щитов. А за ними — темнота. За ними вспышки и проблески. Нет… кое-что изменилось. Море можно было переплыть. Небесный мир же переплыть никому не удастся. Помыслить бесконечность. Лайтнед остановился перед одним из иллюминаторов, пытаясь не цепляться взглядом ни за что, а объять сразу всю панораму.

Далеко, очень далеко, так далеко, что ни одному из смертных не достичь границ. Его жизнь раньше казалась Фредрику похожей на Небесный мир. Долгой, очень долгой, такой долгой, что он устал жить. Но Лайтнед никогда не представлял её бесконечной. Как и не мог вообразить весь космос целиком. Даже он, будучи столь удивительным созданием, не способен понять нечто, что не имеет пределов.

«Возможно, — задал себе вопрос Лайтнед, — киты могут понять это? Возможно, именно потому они хранят наши голоса и голоса наших предков, чтобы защитить их от этой ужасной, ледяной, лишённой разума и сердца бесконечности? А, может, им просто скучно плавать в пустоте?»

Так и не найдя ответов, но решив про себя, что попытается это сделать, когда они, наконец, приземляться, мужчина поспешил во владения Густаса. Главный инженер напоминал рассерженного ежа: нечёсаные волосы спутались и спаялись в стоящие дыбом колючки, а сам Леон пыхтел, пытаясь не то соединить два кабеля между собой, не то — напротив, оторвать один от другого.

— Помочь? — после пары минут наблюдений за бесплотными попытками непонятно чего, предложил Лайтнед.

— Да, подержите, — всунул кабель в руки начальника инженер. — Держите крепко, я постараюсь их разъединить. Не знаю, что это была за вспышка, но эти штекеры будто сплавились между собой. Надо заменить.

— Мне сказали, твоя техника сходит с ума, так?

Лайтнед обхватил кабель, но рывок оказался столь сильным, что его едва не вырвало из рук. Удивительно, как в таком на вид худощавом молодом человеке, большую часть жизни проводившем, сидя за приборами, вмещалось столько силы. Правда, кто знает, чем Густас мог заниматься в свободное время? Фредрик никогда не интересовался личной жизнью своих подчинённых. Все сведения доходили до него либо в виде сухих отчётов, либо в виде слухов.

Так капитан узнал, что его старший помощник был женат, но развёлся и теперь содержал на своё скромное жалованье не только своих родителей, но и семью бывшей супруги. Любитель устроить потасовку в коридоре — Клаудес, на самом деле, наоборот — примерный семьянин вот уже пятнадцать лет. А ещё собиратель необычной коллекции камней со всех уголков Элпис. Офицер, рассказавший о последнем обстоятельстве Лайтнеду, помнится, пошутил, что и в космос мичман отправился за каким-нибудь необыкновенным обломком метеора.

Фредрик не принял это заявление всерьёз, но теперь подумывал, что у каждого в этом походе могла обнаружиться своя скрытая цель. И почему бы Клаудесу просто-напросто не захотеть себе во владение кусочек Небесного мира, пусть и в виде обыкновенного булыжника? Лайтнед и сам взошёл на борт «Элоизы» отнюдь не из-за разрушения очередной сказки о Хранителях Эха или превращении её в быль. Вопрос сорвался с губ сам собой:

— Густас, а зачем ты здесь?

— В смысле? — Пыхтящий от натуги парень поднял на командира удивлённый взгляд.

— Для чего ты записался в команду «Элоизы»? — перефразировал капитан.

— Ну, — казалось, Леон впервые задумался над этим, — такая возможность выпадает не каждому. Работа с новейшим оборудованием, исследования. Настоящее приключение, да ещё в команде таких профессионалов!

— Понятное дело. Но для тебя самого, что значит этот полёт?

— Я хочу понять… — Густас запнулся, пытаясь сформулировать свои тревоги и свои надежды, привести их к простым словам, как математики приводят сложные теоремы к простым формулам. — Мне необходимо понять, почему. Люди всегда верили, что мёртвые не уходят навсегда. Что часть нас остаётся здесь, в нашем мире. И когда профессору Ланти удалось уловить эхо-сигнал, мы получили этому подтверждение. Но я не понимаю, почему именно эти голоса звучат в колонках транслятора? Не понимаю, для чего Небесному миру нужно хранить их и передавать на столь далёкие расстояния? И есть ли в них… Есть в них хоть что-то от нас? Или это просто — звуки. Как запах духов, остающийся от вышедшего из комнаты человека просто потому, что любой запах может оставаться на некоторое время, когда издающий его предмет давно вынесен?

— Кого ты потерял? — Фредрику хватило одного взгляда на инженера, чтобы понять истинную причину столь странных речей.

— Маму. Отец всегда говорил, что она с нами, со мной. Когда я делал что-то плохое, он повторял: «Тебе не стыдно? Твоя матушка, наверное, сейчас краснеет за тебя в Небесном мире». Когда мне было плохо или трудно, уговаривал: «Всё пройдёт, сын. Я с тобой, и твоя мама присматривает». Но я не ощущал её присутствия. Я чувствовал себя слепым, слушающим утверждения, что в комнате светло, но не видящим никакого света. Мне просто хотелось взлететь, просто…

— Приблизиться к ней? — Кивок. — Что ж, давай тогда на счёт три, я потяну на себя, а ты — на себя. Договорились? Один, два…

XIV

Расстояния в Небесном мире очень обманчивы. То, что кажется близким, находится невероятно удалённо, а ближайшие объекты видятся дальше, чем расположены на самом деле. Им пришлось лететь почти двое суток, прежде чем дежурный смог увидеть планету своими глазами, хотя приборы зафиксировали её за несколько часов до того. Но только к полудню третьего дня стало возможным рассмотреть странное движение над поверхностью спутника звезды под номером «двадцать дробь семь».

Лайтнед несколько раз моргнул, отгоняя наваждение, но оно никуда не делось: внизу, в нескольких десятках километров под ними, кружились киты. Посчитать их точно не представлялось возможным. Животные постоянно перемещались, менялись между собой местами, то набирая скорость, то почти замирая на месте. Это походило на ритуал или танец, только никто, кроме Небесных хранителей не слышал музыки. Космос по-прежнему оставался нем, и только крошечные газовые «рыбки» да вспышки далёких галактик отсчитывали ритм.

— Что они делают? — нахмурил брови Стиворт.

— Самому интересно, — протянул не менее озадаченный Лайтнед. — Но, думаю, их скопление в одном месте не случайно. Фирлей, — обратился он к связисту, — передай вниз, пусть готовят разведывательный зонд.

Какими бы притягательными ни были описания неизведанной планеты, сажать «Элоизу» без разведки капитан посчитал абсолютным безрассудством. Под кораблём проплывал удивительной красоты бирюзовый шар, завёрнутый в тонкую газовую дымку атмосферы. С такой высоты легко угадывались утонувшие в огромных океанах тёмно-зелёные и коричневатые участки суши. Но очертания их едва ли соответствовали нарисованным в старинном труде землям.

— Хотя при определённой фантазии, если, скажем, соединить вон ту группу островов и те…

— Что-что, капитан? — не разобрав бормотание начальства, отвлёк то от раздумий Дерек.

— Да так. Странное всё это. Планета вроде похожа на ту, что описана в книге, но и отличий предостаточно.

— Вы всё ещё доверяете этой рукописи с сомнительным происхождением? — В голосе старпома проскользнуло явное неодобрение. — Впрочем…

— Что? Договаривай уже! — Лайтнеду не нравилась эта недосказанность. Он предпочитал выслушивать все претензии к своей особе в лицо, чем ходить под прицелом косых взглядов и залпами многозначительных покашливаний. — Да, можешь назвать меня глупцом. Обвинить в том, что я полагаюсь на старинные тексты, которые с одинаковой вероятностью могут оказаться как чьей-то шуткой, так и подделкой. Но ты сам видишь её — планету, находящуюся в тех же самых координатах, которые указаны в книге. Созвездие Колокола, третья от звезды, с твёрдой поверхностью и огромными запасами жидкой воды. Дерек, ты снова не доверяешь мне?

— Я доверяю вам, капитан, сэр. Просто… мне страшно.

— Всем страшно, Дерек, всем страшно. — Слабое утешение, но зато — истинная правда. Лайтнед видел этот страх в глазах каждого на цепеллине. У кого-то он сверкал пламенем забытой на окне свечки, у кого-то тлел пожарищем на дне зрачков, и лишь единицы смогли затушить этот страх настолько, что он него оставалась только дымная горечь на корне языка. — Но пойми, у нас нет иного выбора, кроме как последовать за китами.

— Знаю, — еле слышно ответил Стиворт.

Разведывательный зонд больше напоминающий по размерам и виду двуместный гроб, медленно полз вдоль четырёх канатов. Он был набит оборудованием, как военные консервы — мясом, то есть настолько плотно, насколько позволяли проложенные между анализаторами и выдвижными манипуляторами прокладки, и предназначен для забора воздуха, а также оценки разного рода показателей, вроде силы ветра, проникающего излучения и температуры окружающей корабль среды. Для того чтобы спустить его, «Элоизе» пришлось войти в верхние слои атмосферы планеты, которую Лайтнед уже назвал про себя планетой китов.

К слову, последние кружились в своём непонятном танце третий час подряд, не проявляя никаких признаков усталости и не изменяя последовательности отточенных движений. Цеппелин оказался в самом центра этого водоворота из сверкающих разноцветных тел, и воздухоплаватели буквально прилипли к иллюминаторам. Даже Густас вылез из своего отсека, и сейчас стоял, замерев подле капитана, сжимая в руках портативный транслятор.

— Они такие… — с придыханием протянул главный инженер, — великолепные.

— Иначе и не скажешь, — поддержал его старпом.

Лайтнед только по-доброму усмехнулся: эти двое напоминали мальчишек, впервые увидевших воздушного змея. Когда-то он сам конструировал такие игрушки вместе со своим наставником. Деревянная рама, обтянутая тонкой тканью, несколько лент для хвоста. С виду и не скажешь, что вместе они могут полететь благодаря подъёмной силе и натяжению бечёвки. Но катушка разматывается, и змей буквально вырывается из рук, стремясь навсегда упорхнуть от мальчика и его старого учителя. Как давно это было… И сейчас Лайтнеду казалось, будто те яркие поделки превратились в громадных китов, парящих за толстыми стёклами корабля. И стоит оборвать невидимую ниточку, как они рухнут прямо в голубую бездну океанов, как часто падали в травяное море змеи самого Фредрика.

Теперь-то они могли рассматривать небесных Хранителей во всей их красе. Среди китов, как отметил Фредрик, не было ни детёнышей, ни подростков — все особи, облетавшие по кругу «Элоизу» имели приблизительно одинаковый размер. Если только киты не были обоеполы, как некоторые более просто устроенные животные на Элпис, самки и самцы не имели никаких характерных отличий. Далёкая звезда заливала эту часть планеты своим густым желтоватым светом, и шкуры зверей блестели всевозможными красками, будто кто-то просыпал осколки радуги на их спины. Каждый из китов имел свой неповторяющийся рисунок, и всего после нескольких минут пристальной слежки за гигантами, Лайтнед научился различать некоторых из них, но того, первого кита пока так и не нашёл.

— Что ты хотел, Густас? — полюбопытствовал он, поняв, что инженер тут явно не для любования космическим танцем.

— Эм, хотел доложить о сигнале, — всё ещё рассеянно отвечал тот. Потом с неохотой оторвался от созерцания китов и чётко отрапортовал: — Капитан, вы должны послушать. Я сделал запись эфира, не стал ничего фильтровать или исправлять и получил вот это…

Густас нажал несколько кнопок на своём приборе, и по рубке поплыли странные звуки, больше всего напоминающие шум бьющихся о борт волн. Лайтнед жестом приказал увеличить громкость, и вскоре стало ясно — это он и есть. Ритмичные удары воды о дерево, скрип снастей и почти теряющиеся на этом фоне крики людей. Фредрик знал — обречённых. Ещё несколько минут, и корабль пойдёт на дно вместе со всеми несчастными. Порванные в клочья паруса пока трепещут на ветру, на западе закат поджёг небо, и оно пылает отражением второго корабля, охваченного настоящим пламенем. Третье же судно почти погрузилось в пучину, и во все стороны от него расплываются пустые бочки и куски сломанных мачт.

— Капитан, капитан! — Кто-то тряс Лайтнеда за плечо.

— А?! — Пересилив себя, чтобы не начать отклёвываться фантомной водой, мутными глазами обвёл столпившихся рядом матросов Фредрик. — Простите, просто… Задумался.

— Уже не первый раз, — с подозрением протянул связист.

Командир «Элоизы» пропустил замечание мимо ушей. Да, рано или поздно окружающие должны были что-то заподозрить. Шила в мешке не утаишь, как-то так. Лайтнед не мог вспомнить, где слышал эту пословицу, и слышал ли вообще. Возможно, она померещилась ему во сне, как мерещилась порой обладательница имени, которым Фредрик нарёк цеппелин. Или это однажды шепнула другая, та, что умела испечь самый вкусный на свете хлеб и отогнать его кошмары. Или… нет. Луг в середине месяца липы. Полутьма сарая. Записка, переданная через несколько слуг, но всё ещё хранящая запах травяного мыла и молока. Лайтнед грустно улыбнулся, впервые осознав, сколько женщин прошло через его жизнь. Не тех, о которых он забывал через час, но тех, кто и за час успевал остаться в памяти навсегда.

«А как звали вашу возлюбленную?» — как-то спросил его Густас.

Кажется, в прошлый раз Фредрик ответил неверно. Но теперь у него был заготовлен правильный ответ. Возлюбленная капитана имела много имён и обличий, как и он сам. Всю жизнь пытаясь идти против течения, против самого времени, что упорно несло его вперёд, Лайтнед и не замечал, как кружится на месте. Нет, не он следовал по указаниям стрелки компаса, а переплавленный когда-то колокольчик отзывался на веления его собственного духа.

«Я столько раз проходил мимо тебя. Я столько раз покидал тебя. И даже, когда ты предстала передо мной той дождливой ночью, не узнал твоего настоящего лица. Но теперь поздно. Теперь я слишком далеко от твоих отражений, и одновременно слишком близко к твоей сути, чтобы отступить от задуманного. Спой ещё раз для меня, Элоиза… Спой, Тивисса, как ты пела однажды. Спой голосами тех, кто стал музыкой Небесного мира или своим истинным голосом. Заглуши эту проклятую бурю, усмири пламя, не дай мне утонуть снова», — взмолился Лайтнед.

«Зима пургою…» — оглушительный вопль резанул уши.

— Вот демон! — уменьшая громкость, поморщился Густас. — Не ожидал, что оно так заголосит. Но это же? Так самая песня, капитан, так ведь?

— Та самая, — подтвердил Фредрик. — Всем приготовиться к высадке на планету.

— Но, капитан, — попытался возразить Стиворт, — данные с зонда ещё не получены…

— Вот увидите, они будут самыми благоприятными для нас, господа. Густас, выруби, наконец, свой аппарат. Больше ничего нового ты не услышишь. Мы вернулись. Мы, наконец, вернулись к истоку.

Серебряный колокольчик (эпизоды 1 и 2)

1
Солнце вызолотило макушки невысоких холмов, которые, собравшись в круг, ограждали со всех сторон спрятавшуюся в долине деревню. В низинах в столь ранний час ещё лежал туман. Ничто не нарушало священной тишины: ни лай собак, ни скрип колодезного ворота. Даже ветер — этот вечный проказник — почти бесшумно поглаживал листву на деревьях. И лишь когда на его пути попалось охранное дерево, в воздухе раздалось отчётливое звяканье десятков колокольчиков. Тогда-то вместе с хрустальным перезвоном в молочное марево тумана вступил чужак.

Высокий складный мужчина в плаще и с сумкой через плечо, он вошёл в деревню, насторожено посматривая по сторонам. Сума была латанная-перелатанная, а плащ настолько пыльным, что и не понять — какого цвета. Из-под низко нахлобученного капюшона виднелись лишь тёмные прядки волос да заросший подбородок.

Чужак прошёл мимо охранного дерева, коснувшись его пальцами. Растрескавшаяся кора старой вишни отозвалась едва слышным шуршанием. Из трещин когда-то сочился сок, давно застывший, превратившийся со временем в янтарные наросты. Несколько вишенок багровели каплями крови среди листвы. Под корнями лежало несколько таких же красных, но уже расклёванных ягодок. У клёстов нет ничего священного, а колокольчики давно перестали их отпугивать. Из-за многочисленных ленточек, шнурков да верёвок, за которые те крепились к ветвям, вся крона казалась пёстрой, а зелень терялась на фоне розового, коричневого, синего и жёлтого.

Мужчина улыбнулся краешком губ. Сколько лет прошло, а люди в этих краях не оставили своих глупых поверий. Его собственный амулет забрали холодные морские воды, превратили в убежище для рыб. А другим он так и не позаботился обзавестись. Да и на что он человеку, дом которого там, где можно развести на ночь костёр, родня которого — речка да лес, а жизнь — бесконечная дорога?

Деревня казалась богатой. Добротные деревянные дома, на крыше каждого третьего красовалась черепица, а все без исключения имели резные наличники и ухоженные палисады. На широкой дороге меж колеями лежали несколько коровьих лепёшек, в пыли валялся обрывок упряжи. С обеих сторон ввысь устремлялись раскидистые фруктовые деревья. Мужчина сорвал с ближайшей яблони плод, надкусил, сморщился — не поспели ещё яблоки. Сунул остатки в один из карманов: давно выработал он привычку ничего не выкидывать лишний раз. Солнце привстало на цыпочки, едва сдерживая своё любопытство. Его свет уже достиг подножия холмов, наступая чужаку на пятки, но тому пока удавалось держаться в тени.

Первой пришельца заметила ворона. Большая, чёрная, она сидела на одном из заборов, нахохлившись. Бдела. Ворона знала всех деревенских. Знала, на чьём дворе можно достать корм, кто прогонит, а кто и не заметит. От чужака пахло иначе, он по-другому, крадучись, двигался. И веяло от него чем-то эдаким, чего ворона никак не могла назвать, используя лишь свой, птичий язык. А человеческий за свою длинную жизнь она так и не выучила. Впрочем, ей хватало знать и одно слово: «Кыш!» — означавшего, что пора расправлять крылья и улетать как можно дальше.

И вот, заметив путника, ворона яростно закричала, предупреждая своих товарок. Сейчас же из своей конуры вылез соседский пёс, зарычал грозно. Теперь уж бесполезно было таиться, и мужчина несколько раз громко хлопнул в ладоши:

— Есть кто дома? Хозяева!

Голос его был сиплым, но оно и понятно: последний раз чужаку прошлось разговаривать недели три назад. Точно в такой же деревне он обменял шкуру куницы на несколько медных монет, а те в свою очередь — на мешочек овса и пару полосок вяленого мяса. Прокашлявшись, прохожий собрался снова воззвать к обитателям дома, но тут дверь отворилась и на пороге показалась молодая женщина. Улыбнулась, приветливо махнула рукой:

— Заходи! — и больше ни слова.

Много чего в своих скитаниях видел мужчина, но таких беспечных девиц — никогда. Впервые он растерялся и, видя это, та сама сбежала с крыльца, чтобы отворить калитку.

— Давай, давай! Ты ведь устал, небось? — Вид у неё был озабоченный, а взгляд — ласковый.

Чужак задался вопросом, не встречались ли они раньше. Но нет, память на лица у него отменная, а это личико сердечком и большие зелёные глаза были мужчине явно не знакомы. Но тогда почему он послушно следует за ней? Почему безропотно позволяет усадить себя на лавку и стащить сапоги?

— Я — Тивисса. Есть хочешь? Я как раз собиралась завтракать.

— Да, пожалуй, — протянул чужак.

— Плащ повесь тут, в сенцах. Проходи, мой руки. Я пока на стол накрою.

Женщина не суетилась, каждое её движение легко перетекало в другое. Словно плела она огромную паутину из невидимых нитей. Поверх тонкой ночной сорочки Тивиссы был наброшен разноцветный платок с бахромой. Ни косы, ни пучка: короткие тёмные волосы свободно топорщились в разные стороны. Знахарка или местная ведунья — только они могли позволить себе такие вольности.

Мужчина стянул надоевшую одежду, оставшись в одной рубашке и штанах с вытертыми коленями. Тивисса одобрительно кивнула, метнулась за дверь, на ходу бросив:

— Рушник на крючке! Мой руки тщательно, не люблю грязнуль.

Несколько раз ошалело моргнув, чужак запоздало рассмеялся. Эх, вот же даёт! Но приказа не ослушался. Вода в рукомойнике оказалась на удивление тёплой. Нашлось и самодельное мыло. Мужчина вымыл с ним не только руки, но и лицо, только кожа светлее не стала. Загар пристал прочнее грязи. В тазу поплыли тёмные хлопья.

— Я сама вынесу, — женщина будто прочла его мысли. Тронула за плечо, кивнула в сторону светлицы. — Идём.

Дом оказался не таким большим, каким чудился снаружи. Большую часть кухни занимала печь. У окна притулился стол и пара стульев. Лавка тоже имелась, погребённая под несколькими подушками. На стенах Тивисса развесила пучки трав, косы лука и чеснока. В уголок забился сундук, над ним приколотили несколько полок с разнообразной посудой. Уютно, чистенько и светло. Единственное, что бросалось в глаза — птичья клетка, в которой не было ни птицы, ни каких-либо следов ею прошлого присутствия. Может, это место для той вороны, которая недавно так предательски выдала гостя? Только вот по размеру маловата. Едва не задев клетку головой, тот уселся на предложенное место.

— Хлеб, молоко. Есть варенье. Ты ешь варенье? — отрезая несколько ломтей от круглой буханки, спросила хозяйка.

— Да, — ответил и зачем-то добавил, — я в еде не привередливый.

— Ну, вот и отлично, — серьёзно кивнула женщина. — Хм… и откуда же к нам тебя занесло?

— Из Внежина, — назвав ближайший к деревне крупный город, не моргнув глазом, соврал чужак.

Он привык к допросам: кто, откуда, куда путь держишь? И всегда выдавал схожие легенды. Люди спрашивают лишь бы спросить, так чего каждому отчитываться? Завтра же он наденет свой плащ, возьмёт котомку и так же тихо покинет деревню, как покидал уже множество других. А через день Тивисса забудет, что он ей говорил. Но женщина неожиданно усмехнулась:

— Не хочешь — не говори. А вранье своё попридержи для местных.

— А ты что, не местная? — удивился мужчина.

— Как сказать… Захотела вольной жизни, решила, что лучше одной жить. Вот уж шестую весну тут, а место это моим так и не стало.

— Разочаровалась, значит, в жизни вольной? — прихлёбывая прохладное молоко из глиняной кружки, поинтересовался чужак. Тивисса только плечами пожала.

— Да нет. Деревенские ко мне хорошо относятся, живу не впроголодь, всё есть. А большего мне пока не надо. Кто знает, чего в голову взбрести может? Вот возьму как ты, да подамся в лихие люди.

— Я не разбойник, — тут уж гость не солгал.

— Да разве я говорю, что так оно? Лихой значит, что вместе с лихом ходишь. Как на тебя взглянула, так поняла: над тобой давно тучи черные нависли.

«Значит, и правда, чует чего-то» — про себя раздосадовано подумал мужчина.

— Ну прямо… — не нашёл ничего умного сказать.

— Ладно, раз уж мы с тобой хлеб разделили, и не только хлеб, то скажи-ка мне: как тебя звать?

— Зови меня Путник.

— Просто путник? — прищурилась Тивисса.

Солнце уже в наглую заглядывало в окно, пытаясь понять, чем это люди таким интересным занимаются. Только теперь гость заметил, что в раму вставлено не простое стекло, а волшебный хрусталь. Да уж, хозяйка не лукавила, когда говорила, что живёт в достатке. Последний раз он такие окошки видал… впрочем, о том времени вспоминать гостю совершенно не хотелось. Он отщипнул хлеба, задумчиво покатал между пальцами, попутно замечая, что из-под ногтей так и не вымылась дорожная пыль. Если остаться здесь на неделю-другую, кожа на руках вновь станет мягкой, волдыри заживут. Можно будет, наконец, попариться в бане и постричься.

Да только проклятие никуда от этого не подевается, а он был как никогда близок к тому, чтобы понять его суть. Ухватить за кончик хвоста, как змею, вытащить его из норы. А потом отхватить острым клинком голову вместе с ядовитыми зубами.

— У меня было так много имён, — слова полились сами, не требуя усилий, — что все они слились в один неразборчивый звук. Можешь звать меня, как тебе будет угодно, Тивисса. Но сейчас я простой путник, что заглянул к тебе выпить молока и немного отдохнуть. Не более того, но и не менее.

— Что ж, Путник так Путник, — улыбнулась хозяйка. Ложись пока здесь. Лавка широкая, ночью будет тепло. Если захочешь, дам подушку и одеяло. А у меня на сегодня дел много намечено, да они тебя не касаются. Только если вечером попрошу дров наколоть, подсобишь?

— Конечно, от чего же не подсобить?

Тивисса понравилась гостю. Он окончательно утвердился в том, что женщина она не простая, а наделённая магическим даром. Мелькнула даже идея, не сможет ли хозяйка помочь ему, но Путник тут же отмёл ею прочь. Не хватало втягивать других в свои проблемы.

Тем временем Тивисса убрала со стола, смахнула в ладошку крошки и выбросила их за порог стайке воробьёв. Крынку с молоком прикрыла куском пропитанной воском тряпицы и убрала в подпол. Потом Тивисса показала гостю, как туда спускаться, и где что в подполе хранится. И хотя глубиной подпол был совсем не велик, а холод в нём стоял как в леднике.

— Заклятие? — догадался Путник.

— Ага. Местный чародей на такие штуки мастер. Правда, их периодически подновлять надо. А чуть опоздаешь, припасы испортиться могут, — доставая из деревянного ящика, набитого соломой, несколько куриных яиц, пояснила хозяйка.

— Я думал…

— Что я — ведьма? — Тивисса совершенно не обиделась. — Вовсе нет. Чего-чего, а к колдовству у меня никакого таланта нет. В предках значилась пара шаманов, но мне от них только старые книги остались. Ладно, больше мне тут ничего не нужно, давай-ка поднимемся.

Остальную часть избы занимала просторная горница и пара совсем крошечных чуланов, в которых хранились мешки с пшеном, рисом и прочими крупами, а также разного рода утварь, которую и выбросить вроде жаль, да использовать уже не выйдет. На крюках висела потёртая конская упряжь, несколько старых мужских кафтанов и проеденная молью шуба из овчины.

Ворожея не знала, от кого остались эти предметы. Видимо, прежний владелец дома был таким же прижимистым, как она сама. Вещи жили своей потаённой жизнью, Тивисса — своей, друг другу они не мешали, а потому ничего и не выкидывалось. После короткой прогулки по небольшому саду, разбитому за домом, гость и хозяйка возвратились обратно в дом. Покуда женщина мешала что-то в глубокой миске, Путник устроился на лавке, наблюдая за размеренными движениями деревянной ложки. Да так и уснул, под её стук и тихий напев Тивиссы.

И как всегда ему приснилась зима.

2
Он проснулся, казалось, спустя мгновение. Но солнце уже садилось обратно за холмы, и те покрывались налётом синеватой темноты. Смачно зевнув и потянувшись всем телом, Путник поднялся на ноги. Стоило открыть глаза, как сновидения пугливо разбежались, не оставляя после себя ни тени воспоминаний. Мужчина попытался возвратить их, призвать по одному к ответу, но сновидения молчали, сливаясь как тысячи снежинок в сплошную белую стену снегопада. Каждый раз одно и то же: либо он бродил где-то в ночи, в холоде, либо вновь и вновь тонул в ледяной воде. Старался вдохнуть, но глотку жгло от соли. Путник отлично знал, что последует потом. Последнее движение руками, грохот падающих мачт, лязг мечей где-то в вышине. Но неизменно просыпался до того, как наступало последнее мгновение, и смерть принимала его в свои спасительные объятия.

Едва отойдя от мучительного сна, Путник сунулся в горницу. Никого. Просторная кровать застелена. Вернулся в кухню, и только теперь заметил большую бадью с водой. Попробовал воду — холодная, аж пальцы свело. Тивисса же нашлась во дворе. Сорочку сменила расшитая тёмно-синяя рубаха и просторная юбка. Волосы женщина подвязала свёрнутым платком, а подол подоткнула, чтоб не мешался. Перед ней на грубо сколоченном столе высилась охапка ивовых прутьев. Перебирая их и вытягивая по одному, Тивисса плела основание для корзины. Между тёмных бровей пролегла морщинка. И так она сосредоточилась на деле, что не сразу заметила подошедшего Путника.

— Выспался? — не поднимая глаз, спросила.

— Вроде, сам ещё не понял, — честно признался гость.

— Плету для продажи. Скоро осенняя ярмарка, надо побольше сделать. Потом отправлюсь в город. На то и живём.

Путник ничего не спрашивал, но Тивисса зачем-то продолжала говорить:

— Потом в каждую корзинку чего-нибудь положу. Букет цветов с иван-чаем или разноцветных листьев с коробочкой орехов. По-разному. Многие любят пряники, так я ещё и их могу сунуть. Главное, чтобы всё вместе хорошо смотрелось. А чем ты занимаешься? Если не попрошайничаешь, значит, должен быть к какому-то труду приспособлен.

— Охочусь. В основном.

— Плохо, — вздохнула женщина.

— Это ещё почему? — не понял Путник.

Тивисса отставила заготовку, размяла пальцы и только теперь взглянула на него. В её глазах не было неодобрения, скорее грусть.

— Убийства лишь отягощают Эхо, притягивают его к земле. Тот, чьи руки в крови, никогда не обретёт покоя. Даже если убивает не из злости или жажды наживы. Мне однажды пришлось курицу зарубить. Вроде задача простая, а я потом неделю маялась и сама не понимала, от чего. Как же тебе, должно быть, непросто!

— Другого ничего не умею, — пожал плечами Путник. — Только идти, куда глаза глядят да глотки перерезать. А что касаемо моего Эха…

— Не важно, — перебила его Тивисса. — Не к ночи о таком говорить.

Взгляд её тут же переменился, стал лукавым. Она встала, всплеснув руками и зачастила:

— Нет, не пойдёт так! Пока ты в моем доме, даже не смей таким ходить. Звали тебя Путник, а я стану тебя Дорогим Гостем величать. А гостям положено быть ухоженными да сытыми. Жди меня здесь, никуда не уходи. Вернусь, займёмся твоей паклей, — и женщина пребольно дёрнула чужака за волосы.

Он даже опомниться не успел, как Тивисса вихрем вбежала в дом. Пока её не было, мужчина рассматривал плетение незаконченной корзины. Рядом стоял небольшой сундучок со всякими лоскутками, нитками, какими-то странными бумажными фигурками, бусами и прочими украшениями. Среди всего Путник заметил несколько кристаллов. Он оглянулся, а потом вытащил один из них. Солнечный луч скользнул внутрь, да будто заблудился в лабиринте, выбравшись из него в виде радуги.

— А, нашёл мои преобразователи.

Тивисса всё-таки застала его врасплох. Мужчина от неожиданности чуть не выронил кристалл, едва удержал в непослушных пальцах. И тут же отругал себя: ей-ей, он же не вор какой, ничего худого не замышлял, лишь посмотреть взял. Да и ворожея вон совсем не возмущается. Наоборот, схватила второй гранёный осколок стекла и принялась хвастать, как тонко тот свет расщепляет.

— Я с их помощью ткани тку. Может, сам когда-нибудь увидишь.

— Ткани? — Показалось или ослышался?

— Ага, — всё с тем же недавним задором прощебетала женщина. И тут же сменила тему разговора. — Ладно, я нашла тебе одежду. Как вымоешься, выходи сюда. Пока совсем не стемнело, надо тебя подстричь. — И легонько толкнула его меж лопаток по направлению к дому.

— Мыться? Там же вода ледяная! — вскричал Путник.

— Ничего не ледяная! — возразила Тивисса. — Иди, иди!

Без возражений поднялся Путник по ступенькам. И правда, над давешнейбадьёй клубился пар, а на краю лежали все нужные принадлежности. От воды исходил приятный пряный дух, но соваться туда сразу Путник поостерегся.

«Не ведьма она, как же! — подумал. — Без ворожбы тут явно не обошлось»

Осторожно сунул в воду мизинец, но почувствовал только мокроту и жар. Вода, каким бы способом не была нагрета, осталась самой обычной. Раздевшись, Путник устроился в бадье, только сейчас поняв, как же он соскучился по нормальному мытью. Не меньше часа ушло на то, чтобы отскрести тело и кое-как промыть отросшие за несколько месяцев волосы. И лишь когда вода стала совсем прохладной, с неохотой вылез. Найденная Тивиссой рубашка пришлась в пору, а вот порты были чуть коротковаты.

К тому времени хозяйка успела сплести две корзины и принялась за третью. Охапка прутьев уменьшилась до небольшого пучка, не годящегося даже на изготовление метлы.

— Придётся завтра идти в лес, — заметила она. — Долго же ты отмокал. Но зато хоть на человека стал похож. А то ведь я вначале подумала, что какое-то чудище лохматое-косматое из берлоги вылезло да к моему дому притопало.

— Как ты так быстро всё устроила? — не удержался от вопроса Путник. Не в его привычках было влезать в чужую жизнь и чужой быт, да только надоело уже удивляться всему, что творила эта чудная женщина.

— Ах, это! Так пока ты спал.

— Но ведь… — мужчина запнулся. — Ты точно не ведьма?

— Ох, нынче гости такие недоверчивые пошли. Говорю же тебе — нет у меня дара колдовского. Только старые книжки да мамины поучения. Ну и свой опыт кое-какой имеется.

— Может ты кому Эхо продала? — не отставал мужчина. — Или какой мне порошок в молоко подсыпала, что я совсем ослеп и оглох?

— Ладно, не веришь, не надо, — неожиданно нахмурилась Тивисса. — За благие дела благодарить надо, а не выспрашивать, как да почему. У тебя у самого хребет скоро от тайн переломиться, а ты ещё мои хочешь на себя взвалить.

— Прости, — покаялся Путник. Пока ничего плохого эта женщина ему не сделала, так не всё ли ему равно: колдунья она, дух местного озера или, вообще, Красной бурей ею сюда принесло? — Ты права. Спасибо.

— То-то же, — нравоучительно подняв указательный палец, улыбнулась та. — Раз всё разрешилось, садись-ка, гость дорогой сюда.

И опять Путник, словно послушное ветру перекати-поле, уселся на скамью. Противится просьбам или приказам ворожеи совершенно не хотелось. Он чувствовал: не подведёт, зла не причинит. А потому терпел, когда Тивисса расчёсывала его спутанные космы частым гребнем, когда щелкала вокруг головы острыми ножницами. И всё же бритье мужчина ей не доверил. В закромах хозяйки нашёлся помазок и бритва. Спустя несколько минут Путнику протянули круглое зеркало с ручкой, мол, смотрись. Но тот лишь головой покачал:

— Не надо. Сама скажи, больше не похожу на чудище?

— Нет, не походишь. — Тивисса обошла сидящего мужчину, встала перед ним, то так, то этак наклоняя голову, и, наконец, выдала: — Да, определённо нечто человеческое начало угадываться. Но если будешь питаться раз в день, вскоре совсем вид нормальный утратишь.

На сей раз женщина позволила ей помочь. Сначала с бадьёй. Вместе они быстро вычерпали её вёдрами, а потом вытащили сушиться. Потом Путник таскал из подпола нужные продукты. В его котомке тоже кое-что нашлось. Хлеб, давно превратившийся в сухари, Тивисса молча раскрошила и вынесла во двор. Сыр ей тоже не понравился, но тут уж гость запротестовал, пытаясь втолковать, что синие прожилки плесени были в нём с самого начала, а не появились от плохого обращения. После долгих уговоров хозяйка всё же надкусила один из кусочков лакомства, сморщилась и брезгливо вытерла руки о передник:

— Ешь его сам, коли отравиться не боишься.

На том споры и прекратились. Тивисса поставила в печку чугунок, и вскоре по кухне поплыл аромат наваристых щей. Так и они и отужинали, то и дело украдкой поглядывая друг на друга. После мытья да бритья Путник стал совсем другим. Оказалось, что ему вовсе не сорок лет, как решила сначала хозяйка, а едва перевалило за третий десяток. И что без своей жуткой бороды, которая ему совершенно не шла, гость выглядит намного приятнее. Только тёмные глаза остались такими же настороженными. Женщина никак не могла разобрать, сколько не смотрела, какого они цвета. То ли карие, то ли синие… а то вдруг казалось, грозовое небо отражалось в этих глазах.

Путник тоже присматривался к своей благодетельнице. Улыбка делала её совсем молоденькой, но едва Тивисса перестала корчить рожицы, как стало понятно, что она старше его собственного вместилища. Ямочка на щеке, чуть вздёрнутый совсем не шли грозной заклинательнице, но Путник по-прежнему не спешил обманываться.

Когда в долине угнездился вечер, хозяйка зажгла несколько масляных светильников. Гость же не знал, чем ему заняться. Обычно в это время он готовил место для ночлега. Искал ручей или реку, чтобы запастись водой, рубил еловые лапы для лежанки и заготавливал хворост. Если ночь заставала его в поле, то шёл на разведку, чтобы найти хоть какое-нибудь укрытие, и лишь тогда устраивался спать. Но сейчас мужчине не надо было об этом заботиться, и он просто сидел как дурачок за столом, глядя на улицу.

Тивисса плюхнула рядом с ним талмуд в кожаном переплёте и несколько свитков.

— Что это? — спросил гость.

— Мои записи. Точнее, записи всей нашей родословной. Что-то вроде семейной летописи. Здесь собраны наши открытия, важные события, происходившие в жизни каждого члена семьи и, конечно же, разнообразные рецепты. Для того чтобы только расшифровать всё это мне понадобилось несколько лет. Вот теперь сортирую, — усмехнулась женщина. — Половина записей особой ценности не представляют, но кое-что я бы даже под пытками не открыла.

— Значит, рассчитывать на то, что я услышу парочку удивительных историй перед сном, не стоит?

— Отчего же… просто блуждания моего прадеда со сломанной ногой вряд ли потянут на таковые. Или вот. Одна из моих прапрабабок. Она несколько лет пыталась выдать дочь замуж. Девушка отличалась жутким характером, да к тому не была первой красавицей на селе. Короче, такие, как она, обычно остаются старыми девами и до конца дней нянчат чужих детей. Но больше наследников у моей прапрабабки не было, а род продолжить хотелось. На какие только ухищрения ни шла бедная старушка. В итоге так и померла, не узнав, что всего через три года ею кровиночка нашла своё счастье.

Путник весело хмыкнул, но Тивисса только нахмурилась:

— Ничего в этом нет смешного. Ты бы почитал, сколько горечи в каждой строчке. Страницы буквально закапаны слезами. Знаешь, мне иногда кажется, что на наш род тоже наложено какое-то проклятие.

— В смысле, «тоже»? — оживился мужчина.

Хозяйка бросила на него многозначительный взгляд, но вопрос словно мимо ушей пропустила, продолжив:

— Слишком много напастей на одну семью. Ни у кого из нашего рода не рождалось больше двух детей. Многие умирали ещё во младенчестве, любая эпидемия обязательно забирала кого-нибудь нашей фамилии. Про сломанные конечности и прочие болячки уж и говорить нечего. Чем ещё можно такое объяснить?

«Чем угодно», — подумал про себя Путник.

Он не раз встречал таких вот невезучих людей, рассказывающих страшилки, похуже отсутствия женихов и тщедушных младенцев, не доживающих до первой своей весны. И все, как один твердили, что тёмные силы следят за ними, и, наверняка, их Эхо не найдёт покоя между перьями Небесной Птицы. Только не знали они, каково это на самом деле.

— Ты что-то про дрова говорила, — вспомнил Путник. Тивисса кивнула в задумчивости, потом очнулась:

— Я обычно прошу соседа наколоть, он приходит как раз по субботам. Но раз ты тут, думаю, без его услуг можно один раз обойтись. Ежели тебе не трудно, конечно.

— Что ты, — махнул рукой гость.

Сидеть в четырёх стенах было для него тягостно. На дворе закат сменяли первые звезды. Дрова нашлись рядом с амбаром. Что-что, а дров в своей жизни Путник наколол предостаточно. Да и простой труд ему всегда нравился. Пока мышцы работали, разум отдыхал. Каждый удар топора словно отсекал очередную мысль, пока те окончательно не пропали, оглушённые треском дерева.

Чужак и сам не знал, что его привело в эту деревню. Просто на очередной развилке дорог он свернул не направо, как обычно, а налево. Правая дорога была широкой, утоптанной, вдалеке виднелись шпили каких-то башен. Наверное, это и был Внежин. Путник уже хотел двинуться по ней, но вдруг передумал. Обширный луг с разнотравьем и маячившие за ним поля пшеницы показались намного соблазнительнее. Через два дня мужчина заметил холмы, окружавшие деревню, а через три оказался здесь с топором в руке и без единой идеи, куда двигаться дальше. Словно ниточка, за которую его тянули всё это время, оборвалась. Ни кто, ни что это за ниточка такая, он сказать не мог.

«Надо хотя бы для приличия узнать, как деревня называется», — подумал Путник, раскалывая надвое последний чурбачок.

Аккуратно собрав дрова и уложив часть из них в поленницу, он вернулся обратно в дом. Тивисса всё так же сидела, освещённая одной из масляных ламп, скрипела по бумаге гусиным пером, иногда прикусывая его кончик. Гость не стал её отвлекать, молча положил деревяшки в худое металлическое ведро. Несмотря на дневной сон, глаза его снова начали слипаться. Заметив это, женщина потушила лампу:

— Не буду тебе мешать, Путник. Спокойной ночи.

— И тебе, добрая не-ведьма Тивисса, — уже сквозь сон откликнулся тот.

Серебряный колокольчик (эпизоды 3 и 4)

3
Прошёл день, минул второй, а Путник по-прежнему оставался в гостях у ворожеи. Словно ему и некуда было больше стремиться, бежать, путаться в травах и путать свои следы. Сытная еда, тёплая постель заменили вечное движение вперёд, в никуда. Каждое утро твердил он, что вечером соберёт пожитки и простится с Тивиссой, и каждый вечер намеревался с первым рассветным лучом подобно ужу ускользнуть из её дома. Но не сделал ни того, ни другого.

Месяц астры таял тонкой свечкой, курясь утренними туманами, капая воском косых дождей. Несколько раз Путник сопровождал свою благодетельницу в её походах в лес, что раскинулся за деревней. Там находилось великое множество грибов и ягод, которые Тивисса собирала в одну из своих многочисленных корзин, пока мужчина срезал подходящие прутья и ветки для работы над следующими. Возвращались они ещё до обеда и принимались за домашние хлопоты, которых всегда было в достатке. Ворожея продолжала разбирать записи предков, тщательно переписывая обрывки чужих знаний в свою книгу. Иногда она зачитывала Путнику кое-что забавное или, наоборот, заставляющее задуматься, но, в основном, молча переносила истории на бумагу, не отвлекаясь на разговоры.

Погода ухудшалась, от промозглой сырости перестал спасать даже вязанный жилет, найденный Тивиссой на чердаке. Стоило выйти из дома, как весь становился мокрым от висящей в воздухе мороси. Печь топилась без перерыва, так что Путнику приходилось по несколько раз на дню бегать к поленнице. Дерево не принималось гореть до тех пор, пока ворожея не выливала на него какую-то тёмную жижу. Тогда пламя бешённым псом кидалось на добычу, облизывая вначале чародейское зелье, а потом принимаясь за основное блюдо.

— Что это? — спросил Путник в первый раз. От жижи шёл резкий неприятный запах. — Напоминает смолу.

— Рудная желчь. Так её называл купец, у которого я купила бутыль. А откуда она берётся, он и сам не знал. Одни говорят, что из-под земли, другие — будто черпают её прямо из огромного озера посреди мёртвых долин. Слышала я и такое, что нефть делают злые духи, живущие в горах. Но одно правда: коль загорится, ничем не потушишь — ни водой, ни песком. Так что, Путник, будь осторожен.

Гость в ответ понятливо кивнул. Он и не собирался трогать лишний раз странную вонючую жидкость, тем более, такую опасную. Чем дольше он жил с Тивиссой, тем больше удивительных предметов и субстанций попадалось ему на глаза.

Чтобы хоть как-то отработать кров и еду, Путник попросил хозяйку научить его изготовлению корзин. Та приказала прежде соорудить основание для венка. Тело Путника само знало, как лучше сгибать иву, как перехватывать и соединять прутья. Ловкие пальцы быстро крутили и вертели их, делая сложное плетение. Когда задание было выполнено, Тивисса не нашла, к чему придраться.

— Ты раньше такое делал? — спросила.

— Я — нет, — честно ответил мужчина.

Ворожея с недоверием посмотрела на гостя. Она уже не первый раз замечала в нём различные странности. По утрам, стоя перед зеркалом, Путник выглядел так, словно первый раз в жизни видел собственное лицо. Частенько он сидел, задумчиво рассматривая свои ладони и ступни. Когда Тивисса дала ему иглу с ниткой, чтобы гость зашил свою сумку, тот ответил, что не уверен, умеет ли шить. А спустя несколько минут залатал прореху аккуратными, ровными стежками, какими и не каждая девица владеет.

Небо расчистилось неожиданно. Ещё накануне его покрывала грязно-серая пена облаков, а сегодня под ними обнаружился бездонный океан лазури. В то утро Путник проснулся сам не свой, как после затяжной дружеской пирушки. Голова была тяжёлой, перед глазами всё кружилось. Не сразу мужчина заметил сидящую радом Тивиссу.

— Что произошло? — слабым голосом поинтересовался он.

— И часто тебе снятся кошмары? — вместо объяснения спросила ворожея в ответ.

— Бывает.

— Ты звал кого-то во сне. А ещё прощения просил. Я попыталась тебя разбудить, но у меня ничего не вышло. Ты всё повторял: «Прости меня, прости…» Кому, не понятно. Расслышала только «…иль». То ли Хёнвиль, то ли Янвиль, не разобрать было.

Путник откинулся назад, прислонился к тёплому боку печи. По вискам и спине тёк пот, но внутри всё заледенело. Сердце билось неровно, пропуская удары. На этот раз, и это чужак знал точно, не было ни воды, ни ломающихся мачт, ни утробного завывания монстра. Только крики чаек да размеренный плеск волн. Только девушка, одиноко стоящая у причала. Она махала ему рукой, пока корабль не превратился в маленькую точку на горизонте.

— Ёнвиль, — выдохнул Путник.

— А, ну-ну… — протянула его благодетельница. — Думаю, я знаю, чем могу помочь. Надо только приманить сюда хорошие сны. Если всё сделать правильно, возможно, ты сможешь навсегда избавиться от их дурных собратьев.

Тивисса вскочила на ноги, закружилась по кухне, собираясь куда-то. Накинула на плечи уже знакомый гостю платок, залезла в сундук за небольшим мешочком с деньгами. Ещё раз оглядев комнату, приказала:

— Я вернусь быстро. Можешь позавтракать, пока меня не будет.

Но Путнику кусок в горло не лез. Стоило ворожее пересечь порог, как он снова улёгся на лавку и закрыл глаза. Пытался вызвать в памяти образ принцессы Берении, но девичье лицо расплывалось, а одежда превращалась в одно яркое пятно. У неё были серые глаза и толстая светлая коса. Вот и всё, что мужчина твёрдо знал, но никак не мог представить. Ёнвиль легко взбиралась по горным тропам, но звук её шагов смешался с тысячей других похожих.

— Ты обещал ей, что вернёшься, — полушёпотом пробормотал Путник.

Не надо ворошить ушедшее. Однажды оступившись, сойдя с тропы, теперь он увяз в болоте по самую макушку. То обещание невозможно было выполнить, и мужчина отлично знал об этом. Понял ещё до того, как их судно отчалило от северного острова.

К тому времени, как Тивисса воротилась, Путник немного пришёл в себя. Ворожея поставила на стол небольшой горшочек, выложила несколько мелких рябых яичек и тряпицу с каким-то коричневым порошком. От последнего шёл приятный, сладкий запах, но стоило гостю сунуть нос поближе, как он тут же расчихался. Тивисса сняла с крючка сито. Вместо конского волоса или тонких льняных нитей на дно его натянули золотую канитель. По бортам шёл выжженный узор, такой же гость видел на крышке сундука и нескольких мисках, которые ему не разрешалось трогать. Более всего он напоминал угловатую вязь южан, но ни одного отдельного символа разобрать не удавалось. Крючки и палочки цеплялись друг за дружку, перекрещиваясь с завитками спиралей и кривоватыми полукружьями.

— Хорошие сновидения очень пугливы, привлечь их можно только с помощью пирогов из солнечной муки, — заявила женщина. Надо быть очень внимательным, чтобы тесто получилось пышным. Впрочем, ты сам всё увидишь.

С этими словами Тивисса взяла сито и принялась трясти им, будто бы просеивала что-то. Льющийся из окна солнечный свет разбивался сверкающими нитями. Путник так и застыл рядом, глядя как буквально из воздуха в глубокую посудину падает чуть желтоватая мука. Он заглянул в сито, подозревая какой-то обман, но там было абсолютно пусто. Ворожея глянула на гостя и звонко рассмеялась. Сущий мальчишка, впервые увидевший балаганные фокусы, вот как тот выглядел.

Когда в чашке накопилось достаточно света, женщина разбила в него принесённые яйца, добавила самого обычного молока и большую ложку густого, тёмного мёда. На вид волшебное тесто ничем не отличалось от обычного. Тивисса погрузила в чашку руки и принялась вымешивать его. Масса сначала ко всему липла, но постепенно женщине удалось слепить из неё шар. Тут в ход пошёл и коричневый порошок, и припасённые заранее дроблённые орешки. Ворожея била тесто, катала, всячески мучила, чтобы оно стало ещё воздушнее.

— Эх, забыла! — вдруг с досадой бросила она.

— Что?

— Да за домом, видел, такая травка голубая растёт? Мне бы одну-две метёлочки принести.

— Хорошо, я схожу, — решил Путник. Женщина с благодарностью улыбнулась.

Траву он нашёл быстро. Осторожно сломал несколько веточек с мелкими листочками, растёр в руках. Пахла она пряно и одновременно, свежо. Такую траву на его родине использовали лишь ведуны. От её сока любой металл быстро ржавел, а клинки тупились, а потому называли эту траву железной. А вот Тивисса сушила и заваривала её вместе с ягодами, клала в самодельные мешочки да оставляла между слоями сложенного белья, и вовсе не считала бесовским растением.

Путник замер посреди сеней. Из-за двери раздавался голос ворожеи.


Зима пургою вымещает злобу

И белый снег следы совсем укрыл.

Другую, шепчет, он нашёл зазнобу,

К твоей двери тропинку позабыл…


Знакомые слова и мелодия острым лезвием рассекли грудь. Откуда Тивисса могла знать эту песню? Где услыхала?

В детстве они с братьями часто бегали на площадь посмотреть выступления местного балагана. Старшему Мирдару всегда нравились представления, где показывались подвиги героев-богатырей и мудрых князей. Те спасали юных дев и сражались с чудовищами. И непременно девы всегда оказывались прекрасными, а чудовища побеждёнными. С размалёванными глиняными головами и матерчатыми туловищами, куклы приводились в движение с помощью палок или ниточек, тогда как любимый путником Петрушка был всего лишь по-особому сделанной рукавицей. И сейчас он чувствовал себя таким же персонажем пьески. Губы его шевелились сами по себе, только вот актёр, кажется, забыл все реплики.

Резко дёрнув на себя дверь, мужчина ввалился в кухню, испугав Тивиссу.

— Почему? — только и смог прошипеть он.

Дышать стало невозможно, воздух едва проталкивался внутрь, а выходил со свистом. В сжатом кулаке так и осталась сорванная трава, на которую он только сейчас обратил внимание и немедленно, словно какого мерзкого жука, бросил на столешницу.

— Что «почему»? — Женщина отставила тесто, вытерев руки о расшитый петухами рушник.

— Почему ты поёшь? — Снова не то.

— Я всегда так делаю. С песней и работа быстрее спорится. Да чего ты смотришь на меня так, гость дорогой? Али какая собака тебя покусала, пока ты за цветами ходил?

— Но почему именно эта песня? Прежде я её слышал лишь от одного человека.

— Ах, вот чего, — поджала Тивисса губы. — Не знаю, кто тот человек, а только мне её мать пела, а ей — бабушка. Песня эта старинная, в нашем роду её всякий знает.

— Вот как… — устало опустился на стул Путник.

Только сейчас он осознал, сколько же вёсен с тех пор прошло. Куда бы ни заносила его судьба, в каких краях не приходилось бывать, а слова эти, как и прежде, преследовали мужчину. Кутаясь холодными ночами в свой плащ, грезил Путник о родном пороге и той, что повторяла раз за разом, пока не смолкала самодельная дудочка: «Моя любовь, к тебе любовь до гроба, сама в ночи тропинку проторит…» Но чем дольше он бродил по свету, тем больше чудилось в тех словах скрытой угрозы. Тело певицы давно истлело, а Эхо стало одним из перьев Небесной Птицы, но песня продолжала звучать в голове её возлюбленного.

Тивисса тяжело вздохнула и заговорила, ни к кому не обращаясь:

— Не хорошо без оберега ходить. Никуда не годится. Тут-то, в деревне, ещё ничего. Пока стоит охранное дерево, никакая шушера сюда не сунется. А то вот мой дядька. Уж такой был пьяница беспробудный, а только всегда до дома в целости добирался. Через лес по ночам ходил, ни один зверь его не тронул, ни один человек не обидел. А стоило колокольчик потерять, так на следующий день его в овраге нашли с шеей свёрнутой. Решено, — женщина отщипнула немного теста, укладывая ровный колобок на жестяной поднос. Несколько таких же кругляшей уже красовались на нём, всего семь штук. — Завтра же пойдёшь со мной к колокольному дел мастеру.

Путник не поспевал за размышлениями ворожеи, но спорить с ней не стал. В конце концов, ничего плохого в том, чтобы сходить к колокольнику, не было. Если Тивиссе станет спокойнее, так тому и быть. После своего первого преображения Путник пытался жить как все: осесть, завести подобие семьи. Он жёг костры на день весеннего равноденствия, старался задобрить духов земли и воды, ставил в углу хаты блюдечко с молоком для домового. Да только ничего не выходило путного. Чтобы он не делал, не было Путнику покоя. Вновь и вновь возвращался он к началу, не веря больше ни в молитвы, ни в ритуалы, ни в звон колокольчиков.

Пироги вышли удивительно душистыми и румяными. Мужчина протянул руку, хотел было съесть один, но Тивисса неожиданно запретила:

— Не трогай ни в коем случае! Если попробуешь один раз, никакой другой пищи не захочешь. Мука из солнечного света человека совсем не питает, от неё только дурнеешь, — с этим взяла весь поднос и унесла его на улицу.

4
Как и было обещано, на следующий день они вдвоём отправились к мастеру колоколов. Таковой проживал через три дома и оказался дородным дядькой за пятьдесят с густой чёрной бородой и красным от печного жара лицом. Оглядев чужака будто какую-то диковинку, колокольник протянул руку:

— Ястреб.

— Путник, — ответил рукопожатием тот.

Издревле к колокольным дел мастерам, как в деревнях, так и в самых крупных городах относились одинаково с уважением. Никто не смел ни словом, ни делом обидеть колокольника, ибо только они владели древним ремеслом изготовления оберегов, в которых заключалась часть человеческого Эха. Им разрешалось въезжать куда угодно, не платя пошлину, и заниматься любым трудом. Частенько мастера совмещали изготовление колокольчиков с работой кузнеца или стеклодува. Вот и сейчас, пока чужак беседовал с Ястребом, Тивисса прохаживалась вдоль полок с разнообразными подковами, гвоздями и мотыгами.

— Значит, хочешь выковать себе оберег. В дорогу или на дерево повесить?

— А как сам думаешь? — От чего-то захотелось подзадорить мастера.

— Думаю, что ты прекрасно обойдёшься и без него, — ухмыльнулся тот.

— Правильно думаешь. Но вот она, — Путник кивнул в сторону остановившейся ворожеи, — талдычит иное. Обижать её вовсе не хочется. Так что, господин Ястреб, уж постарайтесь на славу.

Мастер провёл заказчика в дальнее помещение. Тут имелось лишь одно небольшое круглое окошко, забранное бычьим пузырём как в самых бедных избах. Да и остальную обстановку богатой нельзя было назвать: пара лавок, стол да светец в углу. И только гладкие стены украшало огромное изображение Великой Птицы. От окна-глаза вверх тянулась изящная голова с гребнем, дальше с востока на запад шла шея, переходившая в длинное тело. Огромные крылья закрывали всю поверхность сводчатого потолка, а хвост простирался до самой двери. Каждое перо было выписано с необычайной тщательностью, и казалось, будто Путник оказался в гнезде божества.

Синь и бирюза их постепенно сменялась фиолетовыми и розоватыми разводами на спине птицы, переходя вновь в чистый голубой цвет полуденного неба, а потом превращаясь во тьму с горящими точками звёзд-пушинок. Каждый день Великая Птица облетала Элпис. И пока левый глаз её — дневное светило — был открыт, в небесах светило солнце. А как устраивалась Птица на отдых, подбирала под себя громадные черные лапы, так и наступала ночь. Но и тогда следила она за своими неразумными птенцами, приоткрыв левое, горящее серебром око.

Прежде колокольник набросал рисунок будущего оберега. Потом долго и пристально смотрел на заказчика, щупал ему пульс, водил вокруг раскрытыми ладонями. Всё это Путник уже проходил, и не раз. И когда Ястреб закрыл окошко ставнями и начал в темноте расставлять в особом порядке зеркала и лампадки, мужчина окончательно смирился с происходящим. Не знал он, что увидит мастер. Может, ничего особого, но если навыком Ястреб владеет прилично, не прочтёт ли он всю судьбу Путника? Не расскажут ли ему зеркала о страшной тайне, что хранит чужак многие годы? Утешало одно: никому об увиденном Ястреб рассказать не сможет. Иначе и оберег силу потеряет, и самого мастера ждёт позор на всю жизнь.

Путник заглянул в ближайшее зеркало. Вначале гладкая поверхность отражала лишь его собственное лицо, освещённое тусклым светом лампады. Но постепенно в глубине один за другим стали возникать образы. Пока лишённые цвета и объёма, подобные размытым теням. Отец, мать, Мирдар…

С каждым мгновением видения становились всё чётче, напитывались краской. Путник и сам не понял, когда пропала комната колокольника, и он очутился посреди залитой солнцем улицы. И не месяц астры стоял, а начало третьего месяца весны, и повсюду было белым-бело от цветущих вишен, яблонь и груш. На гнедом коне восседал широкоплечий мужчина с копной тёмно-пшеничных волос, а в седле чалой кобылы трясся белобрысый юнец. Лепестки падали им на макушки, лезли в рот, так что приходилось то и дело отплёвываться.

— Вот скажи мне, почто так орать надобно было? — спросил младший из всадников. — И какая ему вожжа под хвост попала? Ну, не нравится мне эта девица, что я могу поделать. Так нет, заладил, чтобы я женился, и немедля. А, я может, в другую влюблён.

— Да ну? — изумился второй. Впервые слышал он от брата такие речи. — И в кого же это, интересно?

— Я сказал «может», — сразу стушевался юноша. — Просто надоело всё это. Сам Мирдар, между прочим, жену себе несколько лет искал, пока не нашёл по сердцу. А мы с тобой, что же, хуже него? Батюшка никогда меж нами различий не делал, всё делил поровну, у всех совета спрашивал, всем слова давал. А как не стало его, так Мирдар совсем зазнался. Хочешь за всех решать, всем указывать. Мы с тобой не холопы, а родная кровь великому князю.

— Ты больно-то не ворчи. Сам знаешь, Мирдар вспыльчив, да отходит быстро. Поговорите после с холодными головами. Уверен, всё разрешится.

— Тебе хорошо, — завистливо протянул белобрысый. — Поругались, махнул в гарнизон своих дружинников гонять. А я как девка красная, сижу в тереме, носа за порог казать не могу. Хоть бы брат своё обещание выполнил, отправил меня куда. Уж больно хочу я края другие повидать, узнать, правду ли о них в книгах пишут.

Ничего на это не ответил его собеседник. Только улыбнулся себе в усы горько. Знал бы Эритель, каково это — месяцами родного дома не видеть. Знал бы, как тяжело каждый раз седлать коня, не зная, через сколько вернёшься. И вернёшься ли?

При батюшке всё было более-менее тихо. Но, сейчас то тут, то там на границах вспыхивали лесным пожаром восстания. И, почуяв слабину нового правителя, соседи принялись точить мечи. К счастью, пока на рожон не лезли. Присланные в столицу послы елейно улыбались, раскланивались, едва что носки сапог Мирдару не целовали. Но за всеми этими ужимками и улыбками, за сладким многословием неизменно слышалось одно: «Отдайте нам то, выдайте это». Так что женитьба младшего из братьев-княжичей была делом времени. А любовь…

Говорили, что принцесса Берении невозможно как хороша. Да и возраст у них с Эрителем одинаковый. Только вот забавы у неё были вовсе неподходящие для девицы. Не любила Ёнвиль в светлице сидеть да крестиком вышивать. Брала она лук со стрелами и целыми днями лазала по горам да стреляла местную дичь. Сама правила кораблями и сражалась наравне с мужчинами. Но что поделать: сурова природа северных остров, потому и люди там рождаются ей под стать.

Они выехали на широкую улицу. По другой стороне дороги два вола тянули телегу. Завидев княжеских родичей, возница громко закричал:

— Тпру-у, стой! Доброго здоровья, милостивые судари.

— И Вам, Касьян Демидович! — откликнулся старший из братьев.

Хорошо знал он купца, что поставлял к княжескому двору различные продукты и редкие товары. Отчасти из-за этого дела Касьяна Демидовича шли в гору. Слава человека надёжного, которому «сам князь доверяет», делали купца в глазах других клиентов значительнее и важнее.

Но Касьян Демидович нос не задирал. В палаты входил без шапки, и всем встречным кланялся без разбора: и дворянам, и челяди. И все знали: не ради выслуги, не ради лишнего золотого, а только из уважения так делает купец. На Касьяна трудилось два десятка расторопных людей, имелось несколько подвод, которые он отправлялс крупными караванами в разные страны. Но самой большой мечтой купца оставалось собственное судно, чтобы вести дела и за морем. Не часто можно было увидеть Касьяна Демидовича вот так, в простой рубахе из некрашеного льна да ещё самого правящего возом.

Младший князь точно в статую обратился, глядя на сидящую в телеге девушку. Та потупила взгляд в ответ и приветливо улыбнулась. Потом, словно спохватившись, подняла глаза на второго всадника.

— Юлана, — кивнул тот. — Как поживаешь?

— Хорошо, Османт… Родимович, — с некоторой запинкой ответила купеческая дочка.

Большие светло-карие глаза смотрели на всадника с некоторой опаской, будто Юлана боялась сболтнуть лишнего или как-то выдать свои истинные чувства. Телега уже покатила дальше, и лишь тогда девушка крикнула:

— Погоди, батюшка!

Пришлось купцу послушаться. А Юлана соскочила на землю, подбежала к чалой лошадке и что-то зашептала Эрителю. Всего несколько долгожданных слов: «Жду вечером на нашем месте… не забудь…», — и стрелой помчалась обратно.

Когда свет померк, и Путник вновь оказался в комнате, на лице его блестела солёная влага. Он помнил, как тем же вечером Юлана стояла в проёме заброшенного амбара, а тёплый свет заката падал на её светлый сарафан. А через два месяца на столицу обрушилась беда.

Ястреб ничего этого не видел. Или не пожелал смотреть. Всё, что пережил чужак, проходило сквозь него, как ручей проходит сквозь щель между камнями на дне. Только сор оставался с одной стороны, а чистые, светлые воспоминания бежали дальше. Но мастер знал, что всю грязь и ил даже ему не по силам вычерпать. Предательство калёным наконечником вонзилось в тело Путника, да так и осталось. Скоро уже и непонятно будет: где кончается сердце и начинается металл.

Догадался колокольник и об истинном имени чужака. Много легенд ходило с тех пор, как жили в Сартии трое братьев-князей. Когда на их земли напало громадное чудище, разоряя села и убивая всех жителей без разбора, двое младших отправились в путь по морю. Искали они способ убить тварь, а нашли собственную погибель. Отправились на дно их ладьи, а сами княжичи утонули в ледяной воде вместе со всей дружиной. Лишь спустя несколько месяцев к родному берегу прибило несколько досок да обрывок чьего-то платья.

— Что, Ястреб, — вывел мастера из долгих раздумий заказчик, — будешь ковать мне оберег? Возьмёшься за такую работу или не по плечу тебе она?

— Возьмусь, государь.

— Не зови меня так, — посуровел чужак. — Это раньше все мне кланялись, но те времена давно минули. Я теперь всего лишь Путник. Так и обращайся ко мне, как к ровне.

Под вечер работа была закончена. Небольшой медный колокольчик Путник отдал Тивиссе. Та непонимающе подняла брови:

— Потерять боюсь, — ответил мужчина. — Повесь его где-нибудь.

Серебряный колокольчик (эпизоды 5 и 6)

5
Пирогистали совсем чёрствыми. Лишь тогда ворожея принесла их обратно и начала тщательно крошить, пересыпая крошки белым песком и разноцветными бусинками. Путник сидел рядышком, стараясь не дышать лишний раз. Дом снова наполнился сладковатым ароматом выпечки.

— Сегодня ляжешь в моей комнате, — непререкаемым тоном велела Тивисса.

— А ты как же? — не понял гость.

— Обо мне не беспокойся, — махнула рукой.

Ужинали рано. Но вместо того, чтобы как всегда вытащить свои свитки и начать писанину, ворожея приступила к иного рода приготовлениям. Прежде всего, подожгла несколько пучков травы, прошлась с востока на запад вокруг дома, шепча какие-то слова, потом то же самое проделала уже внутри избы. Выглядела Тивисса нездоровой, то и дело, шмыгая носом. На немой вопрос гостя бросила незнакомое слово:

— Аллергия. — Будто бы он понимает, что это должно означать!

Когда от дыма у Путника заслезились глаза, хозяйка потушила свои воскурения и открыла настежь окно в спальне. Свежий воздух ринулся внутрь, как солдат в бой. Теперь пришёл черед чудной клетки, что висела под потолком. Над ней ворожея что-то долго бормотала, потом открыла дверцу и приказала Путнику под страхом смерти не касаться железных прутьев. Кинув несколько щепотей сдобного крошева и песка на дно клетки, Тивисса остальное рассыпала на подоконник.

— Сны придут, — говорила она, — начнут выбирать из песка и бусин кусочки пирога, тут-то и попадут в ловушку. А как только клетка закроется, уж никак им нельзя будет вырваться. Я не очень люблю сны неволить. Жалко их становится. Да только за хороший сон можно много денег выручить. Знаешь, сколько несчастных бессонницей мучаются? Сколько, как ты, от кошмаров в холодном поту просыпаются? Им, порой, только одно помочь может — такой вот полонённый сон. Правда, через седмицу наговор ослабевает, и сны упархивают. Но и держать их слишком долго опасно. Любой сон способен превратиться в навязчивое видение и выклевать человеку глаза, чтобы тот уже больше ничего не узрел.

Путник знавал колдунов, что могли читать мысли или лишать человека воли. Знавал и самых уродливых и злых созданий, способных перебить одним ударом хвоста хребет лошади. Но чтобы кто-то приручал сны, о таком он слыхом не слыхивал. Доверять же мужчина привык только тому, что испытал или испробовал сам. Нет, не могла быть Тивисса ни ведьмой, ни отродьем лесных духов. И всё же простая травница на подобные штуки не могла быть способна.

Стоило потемнеть небосклону, как она отправила гостя в опочивальню. Прикрыла дверь, оставив небольшую щёлку. Улёгся Путник на ложе ворожеи, как будто в облако провалился. Огромная толстая перина, целый ворох подушек. На потолке вся небесная карта, как она есть. Каждое созвездие подписано, а посреди круглый лик солнца. Звезды, нарисованные особой краской, светились почти так же ярко, как настоящие. Тивисса говорила, что потолки расписали до неё, прошлый жилец дома был большим затейником.

«Может потому мы сразу с ним сговорились», — добавила она тогда.

Ворочался мужчина с бока на бок, а уснуть всё не получалось. Вот как бывает: иные горошину под боком чуют, а ему на голой земле удобнее было, чем на всем этом пухе.

В окошко по-прежнему дул свежий ветерок, доносились звуки далёкой флейты и смеха. Это, радуясь последним летним денькам, собирались вместе парни с девушками. Когда-то и он был таким, сбегал из душного терема с приятелями, порой лишь под утро возвращаясь обратно. Брат вечно бранился, повторял, что негоже человеку его сословия с простыми горожанами по кабакам шляться, да срамные частушки распевать. Лишь спустя несколько лет Путник понял, что дело было вовсе не в частушках и выпивке. Князь боялся, хотя тогда казалось — не за него, а его самого.

«Народ любит младших братьев Мирдара Светлого больше, чем правителя. А потому первого он всё время держит подальше от столицы, а второго, наоборот, запер в светлице» — Вот как про себя трактовал Путник поступки великого князя.

Может, видения уже давно выклевали ему глаза? Или просто зависть затуманила рассудок? Кто знает. Только сейчас уже поздно о том рассуждать. Мертвецам не нужны твои извинения, а сам себя простить Путник пока был не в силах.

На подоконник вспорхнула какая-то пичуга. За ней прилетела вторая. Мужчина приподнялся на локте, чтобы получше рассмотреть их. Нарождающаяся луна давала достаточно света, да и зрение у Путника всегда было отличным. Но даже не он сразу поверил происходящему. То оказались вовсе не птицы, а странные существа. Более всего они походили на комки овечьей или кроличьей шерсти. Каждое существо имело лишь одну лапу, на которой, впрочем, проворно прыгало. Лишь четыре миниатюрных крылышка трепетали так быстро, что Путник слышал тонкий мелодичный писк. К первым двум присоединились ещё три. Тонкими клювами они выбирали из бусин съедобные крошки, ближе и ближе подскакивая к раскрытой клетке.

Один сон неожиданно взмыл в воздух, неистово махая всеми четырьмя крыльями, а опустился уже на подушке Путника. Тот затаил дыхание, памятуя о том, как легко спугнуть кроху. Вблизи сон оказался ещё чуднее: весь покрытый лёгким разноцветным пухом, что образовывал замысловатые узоры. Два глаза по бокам головы были гораздо больше птичьих, а вот куцый хвост никуда не годился.

Сон попрыгал по подушке и вдруг засвистел. Сначала звуки были беспорядочными, но постепенно голос певца окреп, да и ритм нашёлся, складываясь из отдельных свистков во вполне узнаваемую песенку. Не менее старинную, чем та, что недавно мурлыкала Тивисса. Но и эту Путник помнил не хуже. Про поход разудалого героя, которому не страшны ни коварные враги, ни безумные чародеи, прячущие несметные сокровища.


Он прошёл огонь и воду,

Он гостил в подземном царстве

Меньше века, дольше года.


Он не знал, что значит горе,

Накаляя в жерле горном,

Меч студил он в пене моря.


Куплеты менялись местами, строчки постоянно тасовались, но смысл при этом не особенно изменялся. За это, и за то, что песня была практически бесконечной, её обожали все завсегдатаи питейных заведений и постоялых дворов. На памяти Путника никто ни ризу не исполнил данную балладу от начала до конца, да и он сам не знал всех слов. Но вот незатейливый мотив не менялся никогда, тавром вытравляясь в голове. И теперь именно его насвистывал один из снов, постепенно погружая бывшего княжича в пучины забытья. Тёплые и совсем не страшные.

6
Добыча вышла щедрой. Пойманные сны перепугано кричали и бились об ограду. Но стоило Тивиссе накинуть на клетку плотную чёрную ткань, как они успокоились. На подоконнике за ночь не осталось ни крошки пирога, а почти весь песок смело ветром. Только редкие бусинки блестели в свете восхода.

Осень рыжей кошкой разлеглась на улице, принялась золотой листвой засыпать любые впадинки-ложбинки. Вместе с осенью пришли и новые заботы. Несколько дней ворожея и Путник потратили на разбор чердака, потом принялись за амбар. Потекла крыша, и мужчине пришлось лезть перестилать её новой соломой. Тивисса варила варенье из последних ягод, квасила капусту в больших деревянных чанах. А когда полки в подполе начали угрожающе дрожать, вытащила прялку.

Благодаря стараниям ворожеи, Путник заметно поправился, приобрёл несколько новых рубах и пару штанов. Но главное — тени прошлого, что волками кружили вокруг, присмирели, перестали являться каждую ночь. Ещё дважды Тивисса ловила сны, но чем спокойнее становилось на сердце Путника, тем она выглядела мрачнее. Как не допытывался мужчина, в чём причина, неизменно получал один и тот же ответ:

— Хватит тебе, вовсе я не грущу. Ярмарка скоро, голова вся приготовлениями забита.

Что-что, а про осеннюю ярмарку Путник наслушался вдоволь. Он всё чаще стал выходить за ворота дома Тивиссы. Сначала, выполняя её поручения, потом без всякой указки, так что в скорости перезнакомился со всеми соседями. Молодые девицы строили ему глазки, их отцы приглашали Путника на кружку кваса или рюмку чего покрепче. В общем, к середине месяца хризантемы деревенские позабыли, что когда-то постоялец ворожеи был для них чужаком. И только чёрная ворона, завидев Путника, по-прежнему принималась беспокойно кричать. Но кто спрашивает мнение птицы, пусть даже такой умной?

От яблока луны осталась тонкая корка, пропала и она, а потом вновь небеса начали наполняться серебристым светом. Тогда-то гостя Тивиссы впервые разбудило знакомое жужжание. Недоумевая, чего это хозяйке приспичило прясть по ночам, Путник поднялся со своей лавки и постучал в дверь её спальни. Тишина, только и слышно, как стрекочут кузнечики, да вертится колесо: «Вжух, вжух!»

Помялся Путник на пороге да всё-таки решился — заглянул в горницу. Ворожея и вправду пряла. Босоногая, в одной исподней рубашке, более всего напоминала Тивисса призрак, что является перед кончиной сопроводить Эхо к Великой Птице. В ночной полутьме глаза женщины блистали как две черные жемчужины, лишённые всякого выражения и какой-либо мысли. Свет прозрачным серебристым обрезом застилал горницу, но прялка, что стояла рядом с окном, оставалась в тени.

Пригляделся Путник. Вместо кудели держала в руках Тивисса стекляшку. Блеск луны в ней извивался, многократно отражаясь от внутренних граней, а далее выходил тонкой-претонкой ниткой, огибал колесо и сматывался на катушку, отчего та казалась опущенной в блестящую кровь.

«Преобразователь», — припомнил чужак.

Хотел он закрыть дверь да тихонько воротиться в постель, чуя, что творится какая-то дикая, древняя ворожба, но тут пряха повернула голову.

— Не бойся, княжич. Подойди поближе. Вижу я, как ты её жаждешь, как ждёшь. Только зря всё. Сколько бы раз не приходила к тебе смерть, столько же раз дано тебе возрождение. Призвала твоя возлюбленная трёх свидетелей: трескучий мороз, злую вьюгу и белый снег. И пока не выполнишь обещанного ей, придётся тебе скитаться по миру.

Не по себе стало от этих речей Путнику. А ещё больше от самого голоса Тивиссы. Не могло человеческое горло рождать таких шелестящих звуков, больше похожих на завывание ветра в трубах. Захлопнул он дверь и устало привалился к ней спиной, переводя дыхание. Так и эдак долго вертел Путник слова своей благодетельницы. Невесть откуда Тивисса узнала о его страданиях, да только теперь мытарства Путника подошли к концу. Дюжинами лет бродил он по земле, всех мудрецов опросил, всех колдунов — никто не мог сказать, где ключ спрятан от его тюрьмы.

«Возлюбленная твоя… пока не выполнишь обещанного, — вновь и вновь повторял мужчина. — Обещание… говорил ей, что вернусь скоро. Просил ждать, чтобы не случилось. Но как же так?»

Не мог Путник взять в толк, откуда у простого обещания, какими люди обмениваются по несколько раз на дню, оказалось столько неведанной власти. Да только как бы не старался он убедить себя, что ворожея ошиблась, или что, вовсе, пригрезилось ему всё, только жужжание прялки убеждало в обратном.

Оно стихло лишь под утро, а вместе с ним успокоился и Путник. Даже задремал, чувствуя затылком розовеющий рассвет. Тут-то его и растолкала Тивисса. В одной руке держала она кружку с молоком, в другой ломоть густо намазанного мёдом хлеба. Молча сунула всё это в руки гостя, не дав ему и рта открыть. Ничего в ней не осталось от ночной пряхи: глаза как глаза, голос как голос. Взгляд Путника упёрся в разноцветную юбку, с еле заметным жёлтым пятнышком у самого пояса.

— Собирайся, мы едем на ярмарку! — вместо привычного приветствия объявила Тивисса. — Ежели не поторопимся, не успеем ничего продать. К тому же, тебе ещё надо сходить к Ястребу, узнать, готова ли телега. Мы всегда с ним вместе ездим.

— Тивисса… — пытаясь одновременно откусить от хлеба и натянуть правый сапог, тихо позвал Путник. — Я вчера видел кое-что.

— Видел? И что же? — как-то рассеянно отозвалась хозяйка дома. Она сняла клетку, в которой томились несколько снов, потом потянулась к железному кольцу в полу.

— Ты сидела за прялкой…

— Ах, это! — ворожея слабо улыбнулась, будто в оправдание. — Что ж, гость дорогой, много чудес ты видывал в моем доме. Так что ещё одно я скрывать не буду. И сразу скажу: прялка у меня самая обычная, дело в кристаллах. Если их правильно заговорить да приложить умелые руки, то можно спрясть из осенней прохлады и лунного света особую нить. А из неё соткать ткань. Что бы ни накрыл той тканью, всё окажется спрятанным от порчи, от старости, даже от самого времени. И корзины мои под этой тканью держу, чтобы цветы не завяли, а хлеб остался таким же горячим и душистым.

— Вот оно как… — в который раз изумился Путник.

Хотел спросить о своём проклятии, да понял: не ответит ему Тивисса. Не чувствовал он больше в ней той силы, что проявилась ночью. Возможно, женщина была как оракулы, что живут у южного моря. Те тоже жгли разные травы, слушали Эхо предков. А когда выходили из своего транса, ничего из сказанного вспомнить не могли. Потому гость предпочёл спокойно дожевать свой хлеб и отправиться к колокольнику.

Ястреб уже вывел из конюшни приземистого тяжеловоза со щёточкой гривы и роскошным пегим хвостом. Мастер нагнулся, проверяя каждое копыто, конь только уши насторожил, но даже не попытался дёрнуться.

— Доброго дня, Путник, — колокольник протянул свою мозолистую руку. — Значит, с нами едешь?

— Да. Пришёл проверить, готова ли телега.

Чужак потрепал тяжеловоза по шее. До того смирно стоявшая скотина неожиданно извернулась и попыталась цапнуть его за руку. Ястреб ехидно засмеялся:

— Осторожнее, так и без пальцев останешься. Рябчик только кажется добрым конём, да только на деле — сущий демон. Мне иногда кажется, мать его с каким-то злым духом согрешила.

Конь будто понял хозяина. Заржал, затряс башкой. Мол, ты на мать мою кобылу напраслину не возводи, да попятился задом. В телеге что-то нехорошо звякнуло.

— А ну, нелюдь, стой! — прикрикнул мастер. — Пусть только чего разобьётся по твоей вине, на колбасу пущу, так и знай.

Рябчик обиженно всхрапнул, но больше бузить не стал. Путник, наблюдавший со стороны, невольно улыбнулся. Когда-то давно и у него был такой вот зверь. Никто не мог на нём ездить: любого седока сбрасывал, затоптать пытался. Только младшего княжича терпел, смотрел своими глазами ему в глаза преданно. Лучшего друга и сыскать было нельзя. До сих пор скучал Путник по своему коню, да только некогда было слезы лить.

Вскорости выехали они со двора, а там уже их встретила Тивисса. Полушутливо отругала, погнала в дом за корзинами и коробками. Строго ворожея следила, чтобы все её поделки поместились, ничего не перевернулось и не помялось. Чудом всё расставили как надо. И тогда-то ворожея достала сложенный в несколько раз платочек и стала его постепенно разворачивать. Платок оказался шириной в целый аршин, да таким лёгким и тонким, что ни одна заграничная ткань ему в подмётки не годилась. Догадался Путник, что это и есть то самое полотно, какое Тивисса по ночам ткала. То ли из-за яркого солнца, то ли ещё почему, но никакого свечения от неё не исходило. А цветом она была самым что ни есть обычным — сероватым. И только странный, фиолетово-зеленоватый проблеск отличал её от обычного шёлка.

— Теперь ничего не разобьётся и не испортиться, — довольно отряхнула руки женщина. — Ну, коли все готовы, пора ехать. — И первой вспорхнула на облучок.

Путь предстоял не близкий. Солнышко то ныряло в тучи, то снова появлялось, заметно припекая непокрытую голову Путника. Ему места впереди не нашлось, пришлось трястись вместе с товарами. Он даже смог улечься, едва втиснувшись между ящиком с гвоздями и несколькими хрустальными вазами.

Рябчик, кроме злого нрава, верно, обладал не дюжей злопамятностью. Телегу кидало из стороны в сторону, хотя Путник явственно помнил, что дорога к деревне была вполне сносной. Если бы указания Тивиссы да её полотно, до ярмарки они бы довезли лишь кашу из осколков, веток и вишнёвого варенья.

Серебряный колокольчик (эпизоды 7 и 8)

7
Осенние ярмарки традиционно проводились ещё со времён Великой Тивирской империи, задолго до того, как та развалилась на десяток отдельных государств-княжеств. Люди уже и не помнили, откуда пошла традиция с началом листопада устраивать торжища на площадях. Купцы, музыканты, бродячие артисты собирались вместе в мало-мальски крупных городах, чтобы на целых три дня оторвать горожан и окрестных крестьян от работы. И хотя до сих пор торговые площади обносили терновым забором, никто уже не мог сказать — для чего. Как и не мог толком объяснить значение расписанных красной краской полотнищ и полумесяцев из теста, политых вишнёвым вареньем.

«Полумесяцы — это ребра, а вишнёвый сок — кровь, пролитая принцем Иоганном, — когда-то объяснял маленькому Путнику отец. — Он отдал жизнь в обмен на то, чтобы полчища нечисти покинули навсегда наши края. И теперь каждый год в день его смерти народ собирается и чествует великую жертву принца».

Уже тогда мало кто мог рассказать подлинную историю Страшного Нашествия. Редкие документы, хранившиеся в княжеской библиотеке, были навсегда утрачены во время пожара, а вместе с ними и память о принце Иоганне. В отличие от масштаба и пышности ярмарок.

Перед воротами Внежина собралась огромная очередь из подвод, конных и пеших с огромными ларями, сумками и тележками. Каждый уважающий себя мастер спешил на ярмарку похвастать товарами. У ворот дежурили несколько охранников. Двое следили за порядком, остальные осматривали входящих и их грузы. Высокий мужик в форме десятника внимательно вглядывался в лица, сверяя с портретами разыскиваемых преступников. Путник по привычке напрягся, когда настал их черед проходить досмотр. К тому времени они с Ястребом стянули с телеги чудо-полотно и вместо него накрыли корзины и коробки обычной мешковиной. Теперь её край безжалостно отдёрнули, и тощий охранник внимательным взглядом ощупывал каждую корзинку.

— Проезжайте, — после долгого ожидания, махнул он рукой.

Город, казалось, вымер. Улочка, по которой Ястреб направил их телегу, была пустынна. Только рядом с двухэтажным зданием таверны кипела жизнь. Двое мальчишек, балансируя на лесенках, развешивали над входом ярко расписанную доску под гневные крики хозяина заведения. На доске красовалась надпись: «Только в дни ярмарки каждая вторая кружка пива — бесплатно». Две похожие доски были прислонены к стене, глася, что все комнаты на втором этаже заняты, и что можно теперь заказать у повара новый салат из моркови и свежей капусты всего за три медяка.

Но чем ближе Путник с Тивиссой и колокольником приближались к центру Внежина, тем шумнее становилось. Уже за несколько кварталов начали доноситься до них крики зазывал, грохот барабанов и трезвон многочисленных бубенцов. Нос уловил знакомый запах подгоревшего масла, сдобы и скворчащего на открытом огне мяса. Через широкий проем в терновой ограде телега въехали на площадь. Ворожея приподнялась, пытаясь высмотреть свободное место. Потом решительно указала направо:

— Нам туда. Шестьдесят седьмой номер.

Большую часть площади поделили на ровные прямоугольники. Посреди каждого торчал флажок с номером. Тут торговали те, кто мог оплатить пошлину. Остальным проходилось довольствоваться местами с краю или вовсе, притулиться в тени какой-нибудь палатки, если владелец оной позволит. Самые бедные ютились у ограды. К началу дня почти вся площадь была уставлена разноцветными шатрами и сколоченными заранее из досок павильонами. В самой её серёдке расчистили место для сцены. Туда мог подняться любой и спеть, сыграть или рассказать какую-нибудь историю. Рядышком из бочек разливали холодный квас и сладкий напиток из вишнёвых и смородиновых листьев. Туда-то и тянулись уставшие от хождения от шатра к шатру покупатели. Между рядами сновали коробейники и вездесущие тётки с лотками. То и дело воздух пронизывали их крики:

— Пирожки с мясом, с грибами…

— Булочки сладкие, с пылу с жару!

— Леденцы на палочке! Коврижки медовые, груши в карамели!

Стараясь никого не зацепить, Ястреб осторожно направил телегу на свободный пятачок. Пока мужчины разгружали товар, ворожея установила свою скромную палатку из голубого брезента. Поставила внутри складной столик и принялась расставлять поделки. Колокольных дел мастер одобрительно кивнул и обратился к Путнику:

— Не хочешь теперь мне помочь, князь?

— Отчего же не помочь, — пожал тот плечами. — Тивисса, как видно, сама неплохо справляется.

В отличие от ворожеи, Ястреб торговал прямо с телеги. Пока Путник присматривал за товаром, колокольник отвёл Рябчика на общую конюшню. Там коня загнали в стойло, накормили и принялись чистить. Покуда хозяин находился рядом, жеребец молча сносил прикосновения незнакомых людей, но стоило тому выйти за ворота, как он принялся неистово плясать на месте, стараясь лягнуть подоспевшего мальчишку-конюшего. Так что пришлось Ястребу воротиться и целых полчаса уговаривать несносную скотину вести себя как подобает нормальной лошади, а не «отродью кельпи».

К тому времени, как Путник вернулся к Тивиссе, она уже успела продать несколько небольших корзин, пару вышитых лент и коробку с пряниками. Перед палаткой теперь стояла девица лет двадцати, нервно теребящая косу. Ворожея терпеливо посматривала на новую покупательницу, но ничего не предлагала.

— Садись, — указала она на табурет рядом с собой.

— Может, спросишь, чего ей надо? — кивнул в сторону девицы Путник.

— А чего тут спрашивать, и так понятно. Отвар ей нужен, чтобы дитя внутри убить. Только у меня такого отродясь не водилось. Да и не по мне всё это. А советовать сходить к лекарю… такие никогда советов не слушают. Так что пусть мимо проходит, — вздохнула Тивисса.

Мужчина хотел было спросить, с чего вдруг у неё такая уверенность, но тут сама покупательница подала голос:

— А… скажите. Нет ли у вас настоя, ну, чтобы плод выгнать?

— Нет, — покачала головой ворожея. На секунду задумалась, кивнула своим мыслям и продолжила, — Но нужное тебе есть вон в той лавке.

— Спасибо, — просветлела лицом девица.

До обеда удалось продать ещё кое-что. Перекусили припасёнными яблоками и бутербродами с домашней колбасой. Тивисса никогда не спрашивала, что ищет тот или иной покупатель. Она безошибочно предлагала нужный товар, каждый раз называя новую цену на одинаковые изделия. Когда от палатки отошла милая супружеская пара, отдавшая за небольшую корзину с цветами и орехами целых три серебрушки, Путник не выдержал:

— Почему так дорого? С той разукрашенной тётки, что так зло на тебя зыркала, ты потребовала меньше десять монет, а этих приятных людей практически ограбила. Что с тобой, Тивисса?

— У той тётки в прошлом месяце погиб муж, так что ей теперь одной приходится кормить трёх дочерей. И она вовсе не зыркала, а искала, чем их побаловать на последние гроши. А у той милой пары с собой три кошелька, да в каждом не меньше десяти золотых. Думаю, они могут позволить себе немного переплатить.

Путник не нашёлся, чем ответить. Его благодетельница словно насквозь людей видела да всю их судьбу в глазах читала. Вновь вспомнилась мужчине прошлая ночь, жужжание прялки и жуткий взгляд черных глаз ворожеи. И слова её, будто ветром нашёптанные: «Обещание… князь. Пока не выполнишь, придётся скитаться по миру». От них каждый раз по телу Путника проходил озноб. Ничего больше не стал спрашивать он у Тивиссы. Следил за тем, как она легко находит подход к каждому, как улыбается и шутит с одними и как серьёзно слушает рассуждения других покупателей. Когда же к палатке приблизился уже немолодой мужичок, по виду — отставной военный, ворожея достала клетку со снами. При этом выглядела она как кошка, наконец оказавшаяся наедине с полной кринкой сметаны. Прошептала: «Вот и вы, родимые, пригодились».

— Хозяйка, нет ли у тебя, случаем каких-нибудь трав от бессонницы? — рассматривая выложенные в два ряда мешочки с различными сборами, поинтересовался дядька.

— Есть, да только вам они не помогут, — отрезала Тивисса. — То, что вы видели и пережили отогнать корнем валерианы не выйдет. Есть у меня для вас иное средство. Хорошие, добрые сны.

— О чем ты, деточка? — в голосе покупателя появились угрожающие нотки. — Аль надумала надо мной смеяться?

— Ничего подобного.

Тивисса осторожно сняла с клетки тряпицу, и сейчас же напуганные светом сны защебетали пронзительно и громко, как самые обычные щеглы. Ни мало тому не смущаясь, продавщица сунула в клетку руку и одним ловким движением изловила один из пуховых комочков. Днём, на свету яркие краски его пёрышек выцвели, и он старался спрятаться в кулаке женщины.

— Что это за чудо-юдо? — ахнул дядька.

— Вечером, как задумаете спать ложиться, поставьте её поближе к кровати. И тогда никаких кошмаров не будет. Но на пятую ночь оставьте дверцу открытой. Не послушаетесь — навсегда потеряете покой и больше никогда не сможете уснуть. Запомните это хорошенько.

С этим наказом Тивисса сунула сон в другую клетку, поменьше, и протянула её покупателю. Тот повертел, покрутил новоприобретение, но, кажется, поверил ворожее. От денег, на сей раз, она вовсе отказалась.

К вечеру почти всё было распродано. Женщина собрала оставшийся товар, уложила в одном месте и накрыла лунной тканью. После чего завязала над входом какой-то мудрёный шнур и приказала Путнику следовать за ней.

— Надо теперь и нам кое-что купить, — сказала она.

Перво-наперво у коробейника Тивисса взяла моток крепкой верёвки и несколько толстых стальных игл. Потом они направились в лавку скорняка. Пока Путник рассматривал куртки да ремни, женщина сговаривалась с парнем за прилавком:

— Мне нужен кусок кожи.

— Какой вам? Есть бычья, свиная. Шкурки кроличьи имеются. Вам, госпожа для чего угодно? Сапоги хотите сшить али муфту к зиме, чтобы ручки не мёрзли? Ручки-то ваши — большая ценность.

— Нет, — замотала головой Тивисса. — Мне нужен самый дешёвый кусок, примерно два локтя длинной и три шириной. Любого цвета, с дырками — не важно.

— Зачем тебе? — невольно заинтересовался Путник.

— Надо, — отрезала женщина так, что желание спрашивать тут же пропало. — Так есть такие, или нет?

— Ну, — замялся парень, — не думаю, что такое у нас найдётся. Сами видите, какое у наших вещей высокое качество. Если только в обрезках поискать, так там тоже — совсем небольшие полоски. Нет, госпожа, боюсь, ничем Вам помочь не могу. Может, спутнику вашему чего-нибудь надобно?

— Нет, благодарю, — отказался и Путник. Его жалких накоплений не хватило бы и самые дешёвые перчатки из этой лавочки. Продавец разочарованно вздохнул и тут же забыл о несостоявшихся клиентах.

То же повторилось и в другой лавке. Потом они прошли к палаткам с меховыми шапками, но там лишь головой покачали: такого у них отродясь не было, только готовые изделия.

Нужный обрез кожи нашёлся у самого выхода с площади. У старого деда дела, видимо, шли совсем плохо. Свой скромный товар он разложил прямо на земле, оставив за сторожа всклокоченную собаку. Сам же, склонив голову на грудь, сонно посапывал. Псина коротко гавкнула, дедок вздрогнул, уставившись на ворожею с чужаком мутными светло-голубыми глазами. Несколько мгновений понадобилось ему, чтобы оценить ситуацию. Расплывшись в угодливой улыбке, старик зашамкал:

— Что судари желают приобрести?

— Дедушка, не найдётся ли у вас примерно такой отрез? — ответно улыбнулась Тивисса, показывая руками нужный размер.

— Всё, что есть, всё туточки. Берите, смотрите, — ответил дед. Собака согласно тявкнула.

Ворожея присела, даже не подобрав расшитого подола, который елозил в дорожной пыли, словно какая-то тряпка. Путник уже понял, что к вещам его благодетельница относится легко, даже с некоторым пренебрежением. А ещё, если Тивиссу посещала какая-то идея, она принималась притворять её в жизнь с небывалым рвением, совершенно не обращая внимания на любые преграды. В этом-то они были очень с ней схожи.

— Вот, — из неровной кучи женщина выудила нужный кусок. Пятнистый, с продольной царапиной и неровными краями. Словно кожу сдирали впопыхах, причём её владелец продолжал сопротивляться. — То, что надо. Сколько с меня?

— Хм… — кажется, дедок растерялся. Он-то уже не мечтал даже бесплатно всучить свой хлам, а тут такая удача! Дёрнув себя за бороду для пущей важности, произнёс: — Серебрушка.

— Эй, отец, не наглей! — вступил в переговоры Путник. Старик тут же поник, и совсем другим тоном выдвинул новое предложение:

— Пять монет.

— Две, — назвал свою цену чужак.

— Четыре.

— Три, и не единой монетой меньше, — заупрямился дедок.

— По рукам, — согласился Путник.

Тивисса радостно прижала полученный кусок кожи, словно модница — новую обновку. Дальше они отправились за мясом. Тут ворожея и вовсе выкинула такое коленце: попросила отдать ей несвежих обрезков да костей, что только на выброс годились. Однако, выслушав просьбу женщины, мясник лишь кивнул и вскоре вынес увесистый мешок. От мешка разило страшно, но ворожея была довольна.

— На, — вручила она свою покупку Путнику.

8
В городе решили не ночевать, а отправиться пораньше домой. Ястреб не возражал, он-то ухитрился распродать всё, включая тот самый ящик с гвоздями. Но более всего возвращению радовался Рябчик, теперь тянувший пустую телегу гораздо бережнее. К деревне они подъехали в сумерках, в низине уже начал собираться привычный туман, но окна домов пока не зажигались.

Едва переступив порог, Тивисса немедленно схватилась за дело. В большую иглу заправила суровую нить и принялась из кожи шить подобие бурдюка. На этот раз работа шла в молчании, а на лбу ворожеи снова появилась знакомая Путнику морщинка. Когда бурдюк был закончен, она вывернула его наизнанку, набила тухлятиной и тщательно обвязала горловину шнуром.

— Ты опять кого-то собралась ловить? — присев рядом, догадался Путник.

— Ага. Трупоеда. Мне нужна его кровь для одного зелья, — призналась женщина, — Ты кое в чём прав. Я не совсем обычная знахарка. Мой дед — один из духов воздуха, а потому мне так легко удаётся договариваться со стихиями. От него моя бабушка узнала многие секреты, которые, как и десятки других, записаны в книгу рода. Но у всего есть своя цена. Мы — дети духов, не способны долго удерживать Эхо внутри тела. Уже сейчас я чувствую, как оно рвётся наружу. Скоро я начну вести себя, как полоумная старуха.

— Но ведь сейчас ты вполне… нормальная, — возразил Путник.

— Безумие, как пожар — завладевает человеком быстро. Сейчас моя сила велика, как никогда, но также тонка грань, отделяющая меня от него, — возразила Тивисса.

— И когда мы пойдём ловить твоего трупоеда?

— Эти твари осторожны, избегают встреч с людьми. Если только вокруг нет свежей падали, то им приходится идти на убийство. Мелкая живность вроде белок или менее расторопных птиц лишь на время способны утолить их голод, но предпочитают трупоеды всё же человеческую плоть. Потому-то и гнездятся рядом с кладбищами. А ещё они — ночные твари, так что на охоту мы отправимся завтра после захода солнца.

Однако планы их были сорваны. К ночи Тивиссе стало дурно. Тело потяжелело, казалось, на целый пуд и почти не слушалось. Для каждого движения приходилось прилагать дополнительные усилия. Постоянно останавливалась она посреди комнаты, замирала, не двигалась, одеревенев. Руки женщины, прежде ловкие и сильные, повисли безнадёжными плетьми, лёгкие шаги превратились в старушечье шарканье.

При этом все чувства внучки духа усилились в разы. Она ощущала кожей малейшее дуновение ветра, любой звук отзывался в костях, любой запах лишал рассудка. Ей уже не было необходимости открывать глаза, не надо было смотреть, чтобы видеть происходящее вокруг. Мысли перестали приходить по очереди, путались, мешались, обрывались как нити, не составляя более единого полотна.

Утром она не вышла из комнаты, так что Путнику пришлось самому заглянуть туда без спроса. Тивисса сидела на кровати, недвижная и что-то шептала про себя. Глаза её вновь сделались ненормальными. В расширенных зрачках не было ни тени понимания. Ему на пути частенько попадались юродивые. Сумасшествие принимало разную форму, но никогда прежде не проявлялось так явственно.

Два дня провалялась ворожея в постели. Изо всех сил держалась за свою человеческую суть, хоть разум уже отделялась от тела. Она словно плыла лёгким облаком; всё дальше и дальше от дома устремлялись видения Тивиссы. Далёкие края виделись ей в бреду. Горы и ущелья, что пролегали далеко к востоку от родных мест, извилистые реки и ручьи — она ощущала их прохладу, мелкие капельки влаги на лице. Огромными усилиями ворожея возвращалась в комнату, цепляясь за любую мелочь: рисунок на покрывале, след от сучка на деревянной стене, запаху мыла, исходившему от собственных волос. К исходу третьего дня женщина открыла глаза и отчётливо произнесла:

— Пора.

— Что? — сидящий у кровати Путник протёр заспанные глаза.

Всё то время, что его благодетельница боролась внутри своего разума, он боролся за её жизнь. Поил и кормил, для чего порой приходилось через силу разжимать плотно сомкнутые челюсти Тивиссы. Загорелая прежде кожа стала фарфорово-белой, тёмные реки вен отчётливо виднелись в голубоватом свете умирающего вечера. Казалось, можно рассмотреть сквозь них течение крови. Тело отвергало Эхо, а то лишь чудом оставалось в чуждом ему сосуде. Как у самого Путника. Только смерть ворожеи не могла вернуть всё к началу, только привести к концу.

— Надо достать кровь трупоеда. Если до завтрашних сумерек не приготовить зелье, всё будет бесполезно. Помоги мне подняться да принеси тот мешок с мясными обрезками.

Чужак сделал, что ему велели. Пока Тивисса умылась и переодевалась, с остервенением сдирая с себя провонявшую потом просторную рубаху, он вышел во двор. Верхушки холмов были облиты светом, но с другой стороны неба уже загорались первые звезды. С севера на деревню наползали тёмные жирные тучи. Под ногами хрустели опавшие листья, не прихваченные пока инеем. До первых снегов оставалось не так много времени, но тепло, накопленное землёй, пока держало оборону.

Пора уходить, иначе он рискует остаться в доме ворожеи на всю зиму. Слишком соблазнительная идея, но Путник не мог допустить подобного. Жизнь его давно ему не принадлежала, и мужчина не мог позволить себе даже тени выбора. Нет-нет, вот поймают они трупоеда, и он навсегда распрощается с Тивиссой. И больше никаких отговорок.

А та как раз вышла на порог. В штанах и широкой куртке со стальными заклёпками ворожея напоминала одну из островных женщин-воительниц. К широкому ремню был приторочен кинжал. Из-за плеча торчал колчан со стрелами. Она решительно сунула в руки Путника какой-то корень:

— Натрёшь им лицо, шею и ладони, чтобы ни одна тварь лесная не пошла по нашему следу. — Мужчина принюхался, пахло сильно, но не неприятно.

Дождавшись, пока он сделает всё необходимое, Тивисса протянула своему помощнику лук и колчан, пояснила:

— Я с ним и в нормальном состоянии паршиво обращаюсь, а сейчас, боюсь, даже тетиву не смогу ладно натянуть. Так что будешь меня прикрывать, пока я установлю ловушку. Я боюсь… я не хочу… — и ворожея, горестно всхлипнув, прижалась к онемевшему чужаку. Он ничего не ответил, хотел прижать женщину к груди, позволяя той выплакаться. Но та тут же смахнула слезы и решительно зашагала прочь со двора.

Ночь наступала. Если бы не навыки Путника и чутье его спутницы, они бы давно заблудились. В скудном свете масляного фонаря лес выглядел совсем иначе, чем днём. Даже деревенские детишки, знавшие каждую его тропку, каждую полянку и все овраги, не решались соваться сюда после наступления темноты. Ибо после заката пробуждались иные, тёмные силы, от которых доброму человеку не было спасения.

Из нор да вылезали костлявые шептуны — останки тех, кто заплутал однажды в лесу да умер от голода. Днём они пугали неожиданным хрустом ветки, снимали птиц с гнёзд, заставляя тех пронзительно кричать, но с заходом солнца становились бесшумны, нападая на любое живое существо и ломая тому шею. Волосатые страхолюдины, притворяющиеся днём замшелыми кочками, просыпались, чтобы схорониться в кустах, сверкая глазами. Подойдёшь поближе, ничего не найдёшь, только листья колышутся, а стоит отвернуться — нападёт да задушит. Это не считая другой нежити да нечисти, что хоть и не могла убить, но всячески вредила.

Даже Путнику сделалось не по себе. Чтобы как-то развеять мрачное настроение и немного приободрится, он пристал с расспросами к Тивиссе. Мол, что де за зелье она готовить собралась, и в чём его действие? Показалось, что ворожея вновь впала в прежнее состояние. Глаза её что-то высматривали, не здесь, а внутри своего существа, губы беззвучно зашевелились, и лишь спустя годы (так показалось чужаку) из них вырвались слова:

— Оно умертвит мою плоть. Кровь трупоеда — жуткий яд, в чистом виде одна его капля способна убить всего через несколько минут. Но если смешать её с отваром кое-каких трав да произнести специальный заговор, то таким питьём можно подавить жизненное начало, не причиняя телу никакого вреда. Обычно подобное зелье применяется, чтобы тебя не могло найти ни одно поисковое заклятие. Всё будет твердить о том, что ты мёртв, хотя ни дыхание, ни сердцебиение не прекратятся. В моем случае я обманываю лишь свой дух, что более не может спокойно покоиться в человеческом обличии. В общем-то, его много где можно применить. Если добавить пару компонентов, то зелье становится совершенно безопасным для тела, но вот Эхо навсегда угасает. Говорят, одного из древних правителей попотчевали таким снадобьем, и тот вскоре потерял и память, и речь, и здравомыслие. К счастью, для зелья достаточно совсем немного трупоедской крови, а хватает его на целый год. Обычно я не тяну до последнего, не даю проявиться своей сути. Но разве можно было бросить тебя в беде?

— Ох, нашла беду! — фыркнул мужчина. — Я давно привык к своим кошмарам.

— Дело не в привычке. Обычно я легко читаю историю чужих жизней, но в твоём случае всё слишком… размыто. Словно через мутное стекло видится мне, что лежат на тебе какой-то долг и вина. Они-то и держат прочными канатами, не дают покоя. А каждый кошмар как новое волокно, только силы вливают в них. Возможно, если ослабить путы, скорее смогу разглядеть остальное.

— И что конкретно ты видишь? — Теперь некоторые загадки для Путника разрешились, но оставалось ещё их великое множество.

Тивисса прикрыла глаза, наморщила лоб, сосредотачиваясь. Но тут же досадливо тряхнула головой:

— Я вижу страшного зверя, крылатого монстра в огне. Вижу скалы, окружённые волнующимся морем. Там кто-то стоит, но стоит мне напрячь зрение, как всё пропадает. Остаётся лишь беспроглядный мрак. Не знаю, гость дорогой, что стряслось с тобою, но одно мне ясно: плотным коконом вокруг тебя обернулась магия, да такая, что ни одному шаману не одолеть, — ворожея открыла глаза, тяжело вздохнула. — Не взыщи, Путник, не чем мне утешить тебя.

— Что ж, и на том спасибо, — улыбнулся в ответ мужчина.

— Шш-ш!

Тивисса приставила палец к губам, показывая, что разговор их закончен. Жестом попросила у чужака бурдюк, который тот тащил всю дорогу, обернув лунной тканью, чтобы к ним не прицепились все местные падальщики. За три дня мясо стало вонять совершенно невыносимо. Будь Путник даже очень голодным хищником и то бы не стал покушаться на такое сомнительное угощение. Но Тивисса уверяла, что для трупоеда начинка мешка стала даже привлекательнее. Вдвоём с чужаком они подвесили приманку на толстую ветку одного из клёнов, так, чтобы нежить не сразу смогла до неё добраться. Поставив фонарь на землю, ворожея достала из своей сумки несколько небольших остро заточенных колышков.

— Помоги мне разгрести листву, — тихо попросила.

Её спутник опустился на колени, старательно заработал руками. Под слоем опада обнаружились зелёная глупая травка да несколько готовящихся к спячке жучков. Почва была влажной и мягкой, так что колышки легко вошли в неё, образовав непонятную пока фигуру. И только когда Тивисса натянула между ними толстую бечеву, мужчина распознал знакомый ему с детства знак — колдовскую руну подчинения.

Когда-то придворный чародей обучил маленького князя тайному языку, правда, в устах простого смертного священные слова не имели никакой силы. Путник думал, что за столько лет полностью забыл их, но некоторые знания никогда не теряются. Особенно те, которые ты получаешь, открыв рот и с нетерпением слушая своего учителя. До сих пор не ясно, с чего вдруг старик Шамул решил раскрыть обычному мальчишке ведьмовские премудрости. Да, всем сыновьям правителя необходимо было знать о ядах и некоторых опасных наговорах, чтобы суметь защитить себя от сглаза или отравы, подсыпанной на пиру. Но не более того. Посему Путник чувствовал себя избранным, особенным. И сейчас это чувство вернулось, как далёкий отголосок знакомого голоса. Его голоса…

Когда всё было готово, Тивисса заново присыпала бечеву листвой да мелкими веточками. Теперь им оставалось только ждать. Небольшая яма как раз подошла для того, чтобы мужчина и ворожея затаились в ней, свернувшись в три погибели. Фонарь пришлось затушить, и на некоторое время оба оказались очень уязвимы.

Лишь когда глаза привыкли к темноте, а бурление крови в висках утихло, Путник прочувствовал неудобство своего положения. Подогнутые ноги быстро превратились в два набитых сеном мешка, доносящаяся до них вонь гниющего мяса рождала желание закрыть нос, а лучше — научиться совсем не дышать. К тому же в яме было довольно сыро и грязно: не прислониться, ни улечься поудобнее. Зато они могли увидеть приближение трупоеда до того, как тот засёк бы охотников. И чудище не заставило себя долго ждать.

Тёмно-серая шкура, огромные когти, приплюснутая башка с сильными челюстями, способными перемалывать даже кости. Настоящая машина для уничтожения трупов. Большие ноздри с силой втягивали воздух, пока взгляд маленьких красных глаз метался туда-сюда по поляне. Еда должна быть где-то неподалёку, трупоед не мог ошибиться. Он прошёлся по кругу, пока не обнаружил висящий над головой бурдюк. Наверное, это припасы убурука, трупоед частенько обворовывал их, если те не удосуживались затащить свою добычу повыше, оставляя на нижних ветках. Убуруки не приносили вреда людям, более того, боялись их, зато в голодное время пробирались в деревни и утаскивали мелкий скот или собак. То ли на этот раз труп за что-то зацепился, то ли хвост его запутался в ветвях, но сдёрнуть добычу ни с первой, ни со второй попытки не удалось.

Трупоед приблизился к стволу, приподнялся на своих коротких задних лапах, вытянул передние — более длинные — вверх. Зацепил кожу когтями и снова дёрнул. Верёвка лопнула, бурдюк повалился прямо между колышками. Чужак поудобнее перехватил лук, приготовившись стрелять.

— Не надо, — прошептала Тивисса.

— Я думал, мы убьём его.

— Нет.

— Это же нежить! — не понял мужчина. — От него никакой пользы.

— От половины населения Элпис никакой пользы, но это не значит, что каждого второго надо расстреливать из лука. Нежить — тоже часть этого мира. Да, ничего хорошего от трупоедов, упырей и подобных им существ ждать не приходится. Но нельзя убивать даже их просто так. Убийство похоже на кислоту, что разъедает тебя изнутри, вплетается в твоё Эхо, ослабляет твою связь с Великой Птицей. И чем оно бессмысленнее, тем опаснее. Так что не натягивай так тетиву, не спеши выстрелить. Смотри, он уже попался в мои сети.

И правда. Трупоед метался по пяточку под деревом, будто окружённый со всех сторон огненным кольцом или невидимой стеной. Тивисса выбралась из своего укрытия. Путник невольно сглотнул: вокруг ворожеи будто дымка сгустилась, делая контуры её фигуры размытыми. И снова тот взгляд — всезнающий, проникающий до самых печёнок. Как тогда, когда женщина превращала лунный свет в нити. Только жужжания прялки не достаёт. И снова слова её достигали цели, били по самому больному, каждый, что острыйкамешек, зарождающий круги на поверхности озера воспоминаний.

— Оно не было бессмысленным, — пробормотал мужчина, вылезая вслед за ворожеей из ямы.

Вот она подошла ближе к клёну, провела рукой сверху вниз. В горле женщины рождались странные, гортанные звуки. Трупоед ответил таким же низким полулаем-полурыком, с ненавистью уставившись на внучку духа. А та ещё громче повторила команду, так что аж Путнику захотелось немедленно замереть и позволить делать с собой, что угодно.

Это была не магия, во всяком случае, не привычные заклятия. Тивисса владела первозданным языком бытия, общаясь со всеми созданиями на равных. Она не черпала силу из искусственных обрядов, она сама была частью силы, что наполняла прежде все уголки мира, пока в нём не появился первый человек. Потому её слушались сны, а свет солнца превращался в муку. Потому она видела суть происходящего и смотрела в обе стороны реки времени. И потому сейчас безбоязненно протянула к трупоеду руку с кинжалом и сделала на его плече небольшой надрез. Чёрная густая кровь закапала на землю, прожигая в листве дымящиеся дырочки. Нежить дёрнулась от боли, попыталась куснуть Тивиссу, но в последний момент сомкнула зубы в нескольких пальцах от её шеи. Теперь осталось лишь собрать кровь в небольшой пузырёк. Ни дерево, ни сталь не могли служить для этого. Даже кинжал, которым воспользовалась женщина, более оказался ни для какой работы не пригоден. Кромка его тут же заржавела, затупилась. Лишь хрусталь, выплавленный из полярного песка, не портился под действием трупоедской крови, наоборот, становясь крепче.

— А вот теперь тебе лучше прицелится и отойди подальше, — сказала Тивисса, одновременно с этим выдернув один из колышков.

Рисунок руны был нарушен. Тварь зарычала, но предпочла не связываться со странными двуногими, а набросился на давно дожидавшуюся его добычу. Бурдюк тут же был разорван, и трупоед с удовольствием зарылся в дурно пахнущие ошмётки мяса. Воспользовавшись этим, ворожея вместе с Путником отступили к тропе. Продолжая держать нежить в поле зрения, мужчина дождался, пока его спутница подберёт фонарь. И снова — пара слов, и огонёк пламени заплясал на фитиле. Он уже перестал удивляться подобному. Да и не до удивления было. Им предстоял трудный путь домой.

Серебряный колокольчик (эпизоды 9 и 10)

9
— «Нельзя поворачиваться через левое плечо, иначе к тебе привяжется злыдень и будет пакостить, покуда не кинешь в него горсть соли», — Путник перевернул очередную страницу, поднял глаза на Тивиссу. Он только что поужинал, на этот раз — куском копчённого мяса и взваром из шиповника, несколько плодов которого лежали на столе вспоротые, и ворожея концом острого ножа выбирала из них орешки. — Твои предки собирали не только полезные советы. Я множество раз оборачивался как через правое, так и через левое плечо, и ничего со мной дурного не случилось.

— Кроме проклятия, — краешком губ ухмыльнулась женщина.

— «Если увидел на дороге потерянную пуговицу, то обязательно наступи на неё и произнеси: «Пусть всё потерянное возвратится во имя Птицы. Тогда в скорости найдётся любая исчезнувшая вещь, тебе принадлежащая». И это работает?

— Не знаю. Никогда не находила пуговиц на дороге. Однажды нашла чей-то лапоть, но про такое в семейном собрании ничего не говорится.

Настал черед улыбнуться самому Путнику, уж больно потешно выглядела нынче ворожея. На голове — разноцветный платок с кистями, торчащий подобно второй паре диковинных ушей, руки она то и дело отирала о передник, который давно из белого превратился в пятнистый. Розоватые отпечатки крови, серые следы золы, мазки краски соседствовали на нём с застывшими кляксами каши. По этому переднику можно было узнать больше, чем по иным картам. Тивисса всерьёз считала, что каждый раз, когда она стирает его, на мир обрушиваются страшные напасти.

С некоторых пор Путник перестал с пренебрежением относиться к подобным россказням. И на всякий случай попросил женщину проверить его одёжку. Вдруг та тоже обладала скрытыми свойствами? Ибо он частенько замечал: стоит сменить в походе рубаху, как обязательно во что-нибудь вымажешься, а коли порвёшь плащ, как тут же похолодает или дождь польёт.

Стоило Тивиссе выпить зелья, как стала она прежней. Пропал её ледяной всевидящий взгляд, лицо из каменного сделалось живым и подвижным. Ночь напролёт варила она своё снадобье, мешала в большой чаше разные порошки и незнакомые гостю цветы. Сначала тёмно-зелёная жижа бурлила, пузырилась, но стоило ворожее капнуть в неё крови трупоеда, как та тут же успокоилась и сменила цвет, став лазурно-голубой.

Оба они жутко умаялись, а потом проспали почти до полудня, чего с Путником не случалось, наверное, лет сто. После того, как болезнь отпустила из своих лап Тивиссу, а её гостю позволила спокойно вздохнуть, вернулись привычные заботы. Опять что-то где-то отвалилось, расстроилось, требовало починки. К тому же пришла пора сбора яблок. Каждый год Тивисса обрывала их, резала и сушила. Скукожившиеся потемневшие кусочки прошедшего лета хранились в большом берестяном коробе почти до самой весны. Несколько дней они потратили на заготовку, так что и словом было некогда перекинуться. И теперь, когда работа была окончена, Путник принялся доводить ворожею вопросами, отчего в итоге та не выдержала и сунула ему в руки объёмный фолиант, веками заполнявшийся её предками, а сама занялась очередной стряпнёй.

Поглядывая на чужака, Тивисса думала обо всех этих долгих неделях, проведённых вместе. И казалось: так и должно быть. Дом с его появлением стал ещё уютнее, хотя казалось, такое просто невозможно. Верное плечо и крепкая рука Путника стали для Тивиссы хорошим подспорьем.

Мать вечно твердила ей, что мужчины и коты очень схожи в своей природе. Мышеловы из котов хуже, чем из кошек, они всё метят, но самое главное — их невозможно перевоспитать, отучить от дурных привычек. «И удержать», — неизменно прибавляла вслед за матерью бабушка. И всё же Тивисса хотела попытаться. Не отучить гадить, конечно же. Приручить этого зверя с меняющими цвет глазами.

— Я уже упоминала, что многие дети в нашем роду скончались ещё во младенчестве, ни одно колено не обошли войны и жуткие хвори. Словно сама природа восстала против нас. Но как бы тяжело не приходилось моим пращурам, обязательно кто-то из них доживал до преклонных лет, передавая из уст в уста одну легенду. Я почти позабыла о ней, но ты… почему-то, вглядываясь во мрак, что стелется за тобой, я отчётливо слышу голос моей матери, рассказывающей её.

Стоило Тивиссе произнести последние слова, как у него появилось странное чувство узнавания. Будто перед Путником стояла шкатулка, и кто-то шептал ему на ухо: «Ты знаешь, что там. Знаешь, что произойдёт, когда откинется крышка». И да, он знал. Зачем свернул на тропу, ведущую прочь от Внежина к этой неприметной деревеньке, укрытой среди холмов. Знал, почему остановился у этого самого дома и почему, несмотря на все свои старания вот уже больше месяца не мог покинуть его. Значит, нашёл князь верный путь, наконец-то.

— Что за легенда?

— Три века назад, когда в нашем роду ещё не велось никакие записей, жила одна девушка. Имя той девушки не сохранилось, но издревле её называли не иначе, как Хранительница, ибо верили, что именно она сберегает нашу семью от полного вымирания. Возлюбленный той девушки отправился в далёкое странствие. Он обещал вернуться, поклялся приплыть обратно, чтобы не случилось. И чтобы юноша сдержал обещание, чтобы не погиб в море или в чужих краях, Хранительница отправилась к ведуну. Тот долго думал, как помочь, а потом призвал все небесные силы, заключив любовь девушки в серебряный колокольчик, что та всегда носила с собой.

— И что же? — едва скрывая трепет, спросил Путник. — Сработал заговор?

— Нет… Хранительница до конца жизни ждала любимого. Она так ни с кем не обручилась, оставаясь верной ему до последнего вздоха. Что приключилось с тем странником не ведомо. Сгинул ли он в далёких краях или нашёл себе утешение на груди другой прелестницы, о том можно лишь гадать. Так или иначе, а колокольчик с тех пор передаётся у нас вместе с легендой. В детстве я играла им вместо погремушки, и ничего в нём не выдавала талисмана. Но однажды, лет семь назад, колокольчик… такое впечатление, что он пробудился. До сих пор помню, как лежала в своей постели ещё в доме батюшки. Крепок мой был сон, но вдруг что-то толкнуло меня, заставило открыть глаза. Не помню, что было дальше. Но очнулась я от того, что всё тело ныло, как от долгой работы, а в руках я до боли сжимала тот самый колокольчик. За семь лет такое повторялось не единожды. И последний раз…

Ворожея мотнула головой, будто хотела в последний момент отогнать непрошенную мысль, но Путник продолжил за неё:

— Перед моим приходом. Ты ждала меня, Тивисса. Я это сразу понял, едва увидел на пороге. Растрёпанную, сонную. Принял это за легкомыслие, за чудачество. Но теперь-то всё складывается. Покажи мне его, Тивисса, покажи мне колокольчик.

Женщина приоткрыла рот, словно заметила, что у котёнка, которого ей дали погладить, на концах ушей торчат чёрные кисточки. Никогда прежде она не слышала столько нетерпения в голосе гостя, столько металла. Он не просил, а приказывал. Прежде светло-карие омуты очей блеснули предгрозовой синевой. Тивисса стремительно поднялась, подгоняемая плетью взгляда.

Она не помнила, куда забросила талисман. Сердце её трепетало, затылок жгло калённым железом как в тот последний раз, когда она обнаружила себя стоящей посреди двора. Ногти были сорваны, вся сорочка перепачкана землёй, даже в волосах застряло несколько выдернутых с корнем травинок. Перед ней зияла довольно глубокая ямка, на дне которой и покоился колокольчик. Тивисса уже начала закапывать его, как собака — кость. Но зверь делает это, чтобы в годное время вновь достать, а ворожея пыталась навсегда избавиться от талисмана. А до тогоТивисса хотела выбросить колокольчик в пруд, кинуть в раскалённую печь, сплющить молотком. Но тот оставался невредим оставался, лишь лишился голоса. В запале вырвала ворожея ему язык, но тут же вернулось к ней сознание, как всегда, не давая уничтожить талисман.

Путник был от первого до последнего слова прав: Тивисса долгими годами томилась в ожидании. Возможно, с самого своего момента рождения. Дедовская кровь, говорил отец, она заставляет её носиться по земле вслед за ветрами. И именно потому ворожея скиталась, меняла одно за другим пристанища, пока не осела здесь. Но стоило ей впервые заметить за окошком тёмную фигуру в плаще, пытающуюся укрыться в тени, слиться с туманом, как её путь был окончен. И острое чувство безнадёжности и бессилия завладели теперь Тивиссой.

Она пошарила на полках, распотрошила несколько сундочков, потом бросилась в спальню и застыла на пороге. Колокольчик лежал на подушке, словно дожидаясь её. Последние крохи света падали сюда, и казалось, ветви жасмина, вытравленные когда-то на серебре, шевелятся сами по себе.

Прежде чем протянуть талисман Путнику, Тивисса зажгла свечу. Ей всегда было уютнее, когда рядом горел огонь. Трепещущий язычок пламени лизал фитиль, пока достаточно не разгорелся, вытягиваясь строго вверх неизменным стражем. Вечер обрушился совершенно внезапно, острым лезвием темноты отсекая всё пережитое за день. Каждый скрип половицы, каждый вздох стали громче, тени вышли из стен, закружились, заплясали по кухне. Волоски на шее и руках хозяйки дома зашевелились. Она была уверенна: стоит гостю коснуться колокольчика, как тут же в неё саму ударит молния.

— Красивый, — произнёс Путник.

Даже если бы он никогда прежде не видел талисмана, всё равно узнал бы из сотен и тысяч таких же. По дому Тивиссы разнёсся тонкий звон, похожий на писк комара, становясь громче и басовитие. Одна за другой накатывали волны звона, превращаясь в рокот настоящей бури. Солёная вода брызнула в горло Путника, ледяной рукой сжалось сердце. Он тонул. Снова. Только на этот раз не было ни страха, ни горечи.

— Эй, эй! Во имя великой Птицы, очнись!

Кто-то тряс мужчину за плечо. Он едва смог разлепить веки. Глаза щипало, каждый вдох давался с трудом. Но ни могучие волны окружали его; Путник по-прежнему находился в доме Тивиссы. Более того, даже не поменял своего положения, вцепивший одной рукой в скамью, а другой — в плечо ворожеи. Всего пара мгновений минула, а казалось, прошла целая вечность.

Тени отступили, съёжились по углам. В нескольких локтях от них лежал колокольчик. Вязь рисунка на нём успокоилась. Талисман больше не издавал ни звука, хотя спустя множество вёсен наконец-то обрёл голос. Внутри серебряного венчика зажегся огонёк махонького язычка.

10
Ворона дремала на заборе. Перья её топорщились в разные стороны, стараясь сохранить тепло поджарого тела. Снова в долину пришли холода и сырость, но улетать отсюда было глупо. Здесь жили люди. Сами по себе они только раздражали птицу, но благодаря выкидываемому ими мусору появлялась возможность легко продержаться даже в самые худые времена. Небо едва посветлело, когда неподалёку раздался знакомый скрип. Ворона очнулась от дремоты, взмахнула крыльями, но так и не влетела.

Чужак неторопливо сошёл с крыльца. На плече у него висела объёмистая сумка, и ворона видела краешек торчащей из неё книги и горлышко бутылки с ярко-синей жидкостью.

Незваный гость бросил прощальный взгляд на гвоздик, прибитый над дверью. Только обрывок верёвки остался болтаться, как болтается петля после того, как вынут из неё покойника. Раньше тут висел медный колокольчик, да его уже как два дня сорвала сорока-воровка. Крылатая наблюдательница это видела, хотела поднять по обыкновению гай, да передумала. Чего зря глотку рвать?

Глупая самка, живущая в доме, не видела ни перекрашенных перьев чужака, ни поддельного его сердца. Ворона частенько наблюдала за ними, усевшись на широкий наличник кухонного окна. Возможно, он влился в местную стаю, но мудрая птица по-прежнему чуяла в мужчине нечто враждебное, нечто такое, что можно сравнить с запашком гнили. Сладковатым и очень приставучим.

Чужак поправил ремень, и более не оборачиваясь, зашагал по тропинке. Туман сразу же поглотил его, как речная вода — упавший в неё камень. С облегчением каркнула ворона, снимаясь с забора.

А потом ещё покружила над деревней, да и отправилась по своим птичьим делам.

XV

— У него в роду колдунов не водилось? — скосив глаза на соседний столик, шепнул Интрус сидящему напротив товарищу. Там, как всегда, с выражением глубочайшей задумчивости, ковырялся вилкой в рагу Лайтнед. — Или, поди, сам… того?

То ли шёпот вышел слишком громким, то ли капитан не настолько углубился в свои мысли, как казалось обедающим, но вместо матроса ответил именно Фредрик:

— Нет, колдунов не было. Но если вы, Интрус, продолжите нарушать дисциплину за столом, то я назначу вас главным шаманом «Элоизы». Будете до конца полёта зачаровывать тарелки на кухне, чтобы те всегда были чистыми. Даже волшебные средства выдам: губку и полотенца.

— Простите, сэр.

Веселье за столиком как корова языком слизала. Космоплаватель виновато потупился и поспешил удалиться в сторону выхода. Его приятели тоже засиживаться не стали. Зато у Лайтнеда неожиданно проснулся аппетит. Местный кок старался, как мог. Из-за последних перебоев с электричеством, хранившееся в холодной камере мясо разморозилось, а остатки овощей стали ужасающе быстро загнивать. Но если говядина со свининой, тушенные в невиданном количестве приправ и перца, не всем пришлись по вкусу, то рагу вышло неожиданно приятным. Хорошо, что яйца у них закончились ещё два месяца назад, а из остального провианта остались только не портящиеся консервы и крупы. О том, что и их запас подходит к концу, Лайтнед старался не думать. Как и о том, какое чудо должно произойти, чтобы они добрались до дома.

Профессор Юсфен по-прежнему штудировал книгу, но ничего нового так и не выяснил. Никакой информации о причинах резкого всплеска гравитации, вспышке или тех странных пупырчатых сферах. Лайтнед надеялся, что их спуск на планету китов хоть что-то прояснит, но старпом убедил его всё же дождаться возвращения разведывательного зонда, прежде чем «сломя голову лететь навстречу собственной гибели». И на этот раз капитан не стал с ним спорить. Им уже была усвоена одна нехитрая истина: Дерек на цеппелине выражает мнение большинства, а оно, это самое большинство, лучше не злить.

Подождать. Насладиться обедом, попытаться сосредоточиться на чём-то кроме разъедающего внутренности зуда нетерпения. В столовой не было ни одного иллюминатора, именно поэтому Фредрик и предпочёл укрыться именно здесь, а не пообедать вместе с высшим офицерским составом в кают-компании, как обычно и делал.

И всё-таки доесть ему не дали. Очередной нарушитель капитанского спокойствия пытался одновременно отдать честь и развязать фартук. Звонок фейнолера застал поварёнка за замешиванием теста для традиционных корабельных булочек, и щеки паренька были белы от муки, часть которой осела на кителе и даже каким-то невероятным образом осыпала его фуражку. Заикаясь и ещё больше запутывая завязки фартука, тот выпалил:

— Ка…капитан, сэр! Звукограмма.

— Что? — Лайтнеду пришлось отложить вилку в сторону.

— Вас требуют наверх. Он вернулся, — рванув фартук из последних сил, закончил докладчик. Раздался треск, и одна из завязок так и осталась в его руке. Даже под слоем муки было видно, как стремительно краска заливает щёки паренька. — Разведывательный, то есть… зонд.

— Я понял, — с огорчением бросая последний взгляд на полупустую миску, вздохнул командир «Элоизы». И добавил, ещё больше смущая матроса. — Не волнуйся так. И сначала лучше снимай всё лишнее, прежде чем с докладом бежать.

— Слушаюсь, капитан, — понуро отозвался поварёнок.

Вон он — момент истины. Нет, Лайтнед не сомневался в результатах разведки. Не стал он и победно вздёргивать бровь, когда их озвучили. Вроде: «Я же говорил!» — Нет-нет, это было бы мелочно, да и не нужно. Стоявший за спиной капитана, словно его вторая тень — немного неуклюжая и непозволительно говорливая для тени — Стиворт, едва не прожёг дырку в затылке начальника, пока ответственный за зонд техник перечислял полученные ими показатели.

— У тебя такое лицо, будто я всё сфальсифицировал, — не выдержал Лайтнед, когда техник был отослан восвояси, а по кораблю разнёсся приказ о подготовке к посадке.

— Вы не могли, — буркнул старпом.

— Вот и я о том же. Дерек, я хочу, чтобы ты пошёл туда со мной.

— Но по уставу…

— Знаю, что уставу ты обязан принять командование цеппелином, если капитан умер, если не в состоянии руководить или попросту покидает его по той или иной причине. Я знаю, насколько ты придерживаешься всех правил, как чтишь традиции. Но сейчас, я прошу тебя не как своего старшего помощника и даже не как офицера воздушных войск. Дерек, я прошу тебя как друга: пойдём со мной. Ты должен увидеть всё своими глазами. Не знаю, что нас ждёт на этой планете. То многообразие форм жизни, о которых написано в рукописи или голую пустыню? Встретим ли мы существ, подобных нам самим, или кого-то столь же отличного от нас, но столь же разумного как люди? Но только тебе, Дерек, я могу доверить свою жизнь и только с тобой готов разделить её последние часы, если такова будет воля Небесного мира и Великой Птицы.

— Это честь для меня, капитан, сэр, — как-то неуверенно отозвался Стиворт.

— Но? — угадал скрывавшийся подвох Фредрик.

— Но мне непонятно, почему именно я ею удостоен? Мы с вами с самого начала не особенно ладили. Я не привык доверять слухам, но вы так часто забывали об обязанностях, запирались на целые дни в каюте, что волей-неволей, моя вера в вашу адекватность пошатнулась. Честно признаться, сэр, капитан… Я начал считать вас ненормальным и опасался, как бы вы нас всех не угробили уже через неделю.

— Что ж, спасибо за столь впечатляющую откровенность, — на мгновение смутился Лайтнед, но тут же не удержался и хлопнул старпома по плечу: — Но ты всё вытерпел, не так ли? Все мои выходки и, как это модно сейчас говорить, закидоны? Я люблю тебя, Дерек, как младшего брата. Ты знаешь, у меня когда-то был брат?

— Нет, — в тёмных глазах Стиворта блеснуло непонимание.

— Ты ничем не напоминаешь его. Ни внешне, ни по характеру, в вас нет никакой схожести. Однако именно к тебе я чувствую некое… родство. Уж не знаю, как правильно сказать. Твоя твёрдость, твоё упорство и верность миссии служили для меня примером истинных качеств воздухоплавателя. Ты спорил со мной, критиковал меня, но никогда не шёл против. Ты пытался понять меня… И я сам начал лучше понимать себя и свои мотивы.

— Ну, так уж меня учили, — слабо дёрнул краешком губ Дерек.

— Когда корабль приземлиться, и мои ноги сделаются слабыми, а сердце зайдётся в волнении, мне понадобятся твои стойкость и твой рационализм. Ведь в итоге из нас вышла неплохая команда, а?

— Узнаем, когда возвратимся.

— Вот-вот! — рассмеялся Фредрик. — Именно поэтому, старший помощник Стиворт, вы и должны со мной пойти!

И теперь уже сам Дерек выдал кривоватую улыбку:

— Видимо, мне ничего не останется. Кто-то же должен спасти остальных несчастных, что оправятся вслед за вами, капитан… сэр.

Они спускались. Медленно, вершок за вершком, чтобы излишне не накалить обшивку. Двигатели работали на самый минимум, направляя струи раскалённого газа вверх. Киты, кажется, вовсе не замечали движения цеппелина, лишь изредка кося свои тёмно-вишнёвые глаза на «Элоизу». Танец поглотил их полностью, и захоти сейчас Фредрик снова расчехлить гарпунную установку, то убил бы ни один десяток Хранителей, а те бы не вышли из своего транса. Они не сближались и не удалились ни друг от друга, ни от корабля, оставляя в центре своего хоровода пустое пространство диаметром в несколько вёрст.

Под цеппелином пенились облака. Плотная их шапка не давала как следует рассмотреть место высадки, а потому пока приходилось ориентироваться исключительно по приборам. На экране отображателя синим, зелёным и красным светились разные по температуре участки. А Лайтнед полагал, что новомодное изобретение — тепловидетель, не пригодится, хотел не брать его на борт! Увы, интуиция порой подводит даже самых опытных. Фредрик повернул регулятор, изменяя масштаб картинки, и перевёл взгляд на иллюминатор. Киты оставались все дальше и дальше от судна, пока от них не остались лишь светло-серые силуэты на фоне тёмно-синего неба. Чудилось, они вовсе не по кругу плывут, а ввинчиваются в небеса штопором, и вот-вот пронзят Небесный мир и тот брызнет во все стороны светящейся звёздной пылью, как игристое вино — бесчисленными пузырьками. Но стоило чуть повернуть голову, и иллюзия пропадала. Вновь по замкнутой траектории, без конца и начала, лишь слегка меняя своё положение в этом мерцающем извивающемся кольце.

— Как все мы.

Задрав голову под невероятным углом, Густас следил за китами. Он упросил капитана включить его в состав «наземной» бригады, и Фредрик не смог отказать. Парень и так провёл большую часть полёта, запертый в четырёх стенах, в обнимку со своими гудящими приборами. Тем более что старпом тоже разрешил, только плечами пожал в своей скрипучей манере и произнёс нечто вроде: «Не известно, какого профиля нам понадобится специалист». На шее главного инженера болтались раковины наушников, тонкими щупальцами проводов уходя в карман пыльного кителя. Он весь был каким-то нездешним, кусочком другой картинки, словно вклеенной поверх глянцевой обложки модного журнала.

Фредрику как-то довелось листать парочку таких журналов, пока он ожидал Лилию в её покоях. У сестрицы была чудовищная привычка: перед самым выходом из дома она вдруг понимала, что тщательно выбранная брошка совсем не подходит к подвеске, что чулки лучше поменять на такие же, но на тон светлее, и так далее. Тысячи предметов гардероба и дополнений к ним, в которых Лайтнед совершенно не разбирался, но вскоре стал почитать за своих злейших врагов. Особенно после пытки теми самыми журнальчиками.

Капитан не мог представить Леона ни разморённым парковой свежестью, ни бредущим среди городской безнадёжной суеты. Главный инженер имел намного больше общего с мельтешащими за бортом «рыбками» или таинственно плывущими посреди холодной тьмы метеоритами, чем с остальной командой «Элоизы». Он был на одной волне с Небесным миром, и если не говорил на одном с ним языке, то уж точно, понимал гораздо больше, чем большинство военных, намотавших ни одну световую минуту в своих путешествиях.

Густас выглядел необыкновенно оживлённым. Волосы его уже не торчали дыбом, но вряд ли дело тут было в тщательном расчёсывании. И все же, парень вовсе не был неряхой. Из кармашка торчал уголок белоснежного носового платка, лицо и руки Леона были всегда чисты, а ногти пострижены ровно так, как полагается по современным стандартам хорошего вкуса. Всё портила небольшая дырочка на локте, подобно чёрной дыре притягивающая не материю и свет, но взгляды всех тех, кто замечал её. Лайтнед тоже обратил на прореху внимание, как и несколько стежков серой ниткой совсем рядом. Густас попытался зашить дырку, но ткань уже настолько износилась, что начала расползаться во все стороны.

В голову Фредрика пришла одна занятная мысль, но он с сожалением её отверг. Нет, не будет у него времени на такие глупости. Не купит он главному инженеру новый китель и не пошлёт его в красивой коробке. Ровно поэтому не пить ему вместе с Дереком на какой-нибудь летней веранде вино. И к профессору Юсфену в лабораторию Лайтнед тоже вряд ли заглянет по возвращении на Элпис. Не стоит тешить себя безумными планами, не стоит заглядывать так далеко за горизонт. Он недосягаем для капитана, как и для прочих вечных скитальцев.

— О чём ты? — расслышав бубнёж главного инженера, недовольно спросил Стиворт.

— Киты очень похожи на нас, — не меняя позы, ответил тот. Кадык парня поплавком двинулся вверх-вниз, ещё больше подчёркивая изящность и длину шеи.

— Чем же это? — подключился к разговору Клаудес. Его тоже приняли в бригаду разведчиков, и мичман сменил гнев на милость, даже на Фредрика стал смотреть без явного презрения. — По мне так, мы с ними совершено разные.

— Мы тоже движемся по кругу, хоть и кажется, что куда-то продвигаемся. Наша жизнь замкнута в кольцо, от рождения до смерти. Одни движутся медленно, другие торопятся, но путь проходят одинаковый. Из небытия к едва различимому шёпоту космоса.

— Эка загнул! — прыснул мичман. — Ты, видно, Густас, переслушал своих мертвецов. Не знаю, какие они тебе сказки рассказывали, но я бы не верил тем, кто даже тела своего не имеет. Моя покойная бабка так говорила всякий раз, когда я включал транслятор. Конечно, она была женщиной, в молодости которой никаких развлечений, кроме книг, не водилось, но кое-какие её слова были не лишены здравого смысла.

— Мои мертвецы, как вы выразились, господин Клаудес, в данный момент молчат, — инженер постучал пальцем по наушнику. — Они пели, и пели, словно мифические сирены, но я никак не мог понять, кого они зовут. Теперь, я, кажется, нашёл ответ на один из своих вопросов. Мы не просто тени и запах.

С этими словами Леон опустил, наконец, голову и таким же задумчиво-спокойным тоном добавил:

— Всё, их больше не видно отсюда. Пойду, посмотрю, что из оборудования нам можно взять с собой. Хочу понять, как атмосфера влияет на проводимость Эха.

— Боюсь, капитан, как бы у нас с ним проблем не возникло, — едва дверь за спиной парня закрылась, проговорил мичман.

XVI

Но проблем не возникло. По крайней мере, когда «Элоиза» коснулась своими выдвижными полозьями песка и двигатели были заглушены, никаких неожиданностей не произошло. Корабль не провалился ни в какую скрытую яму, стадо местных клыкастых и когтистых царей природы не решилось напасть на вышедших из цеппелина людей, а воздух оказался настолько живителен, что некоторые аж закашлялись с непривычки.

— Вот это да! Боги, я и не подозревал, насколько соскучился по ветру! — озвучивая общую мысль, громогласно заявил младший помощник капитана, выполнявший на корабле роль секретаря.

Только сейчас Фредрик понял, что за весь полёт не перекинулся с ним и парой фраз, и что почти ничего не знает об этом человеке. Хотя, надо заметить, Лир Хейтен персоной был весьма примечательной. Первое, что выделяло его среди остальных космоплавателей — рост. Почти под два метра, и при этом, Лир ни капли не сутулился, как большинство высоких людей. Волосы он, кажется, не подстригал за время путешествия ни разу, и они теперь ложились на его лопатки тёмно-каштановым плащом. Даже туго повязанная лента не могла полностью их укротить, а некоторые пряди уже успели выбиться из хвоста. Тяжёлый подборок, большие ступни и кисти рук — не человек, древняя статуя. Но самым примечательным в младшем помощнике был его низкий голос, напоминающий гудение задетой струны контрабаса. Он разнёсся над пустырём, куда приземлилась «Элоиза», как разносятся первые аккорды по концертному залу, и по спине Лайтнеда снова прошли знакомые ледяные мурашки.

— И никакого гнилого сыра, — раскинув в стороны руки, вдохнул полной грудью Клаудес. — Похоже, кое-что из рассказов профессора оказалось не совсем сказочкой.

Стоявший рядом Юсфен только неодобрительно покачал головой, но затевать очередную бессмысленную полемику не стал. Вот она — планета, а уж соответствует она описанному в старинной книге или нет, они вскоре сами выяснят. В любом случае, воздух тут вполне соответствовал параметрам безопасности. И всё же выходить в одной форме воздухоплаватели остереглись, надев поверх защитные комбинезоны. К поясу каждого были приторочены кортик и табельный пистолет, а у Лайтнеда, мичмана и одного из техников в дополнение ко всему через плечо висела сумка с ракетницей и несколькими сигнальными патронами.

Они договорились разбиться на три группы, чтобы проинспектировал как можно более широкое пространство вокруг цеппелина. Сверив часы и договорившись встретиться тут же через три часа, мужчины разошлись в разные стороны. Первая группа под командованием Клаудеса отправилась в сторону темнеющего вдалеке леса, вторая решила подробнее исследовать раскинувшийся позади «Элоизы» луг.

— А это что за…? — не найдя подходящего определения, главный инженер просто ткнул пальцем куда-то вдаль.

Фредрик обернулся в указанном направлении. Над макушками деревьев, образовывающих небольшую рощицу, высилось нечто конусообразное. С такого расстояния, да ещё против солнца, трудно было разобрать — что это такое. Густасу никто не ответил, но вся компания, не сговариваясь, двинулась в путь. Лайтнед даже не стал вытаскивать компас. Он и без того знал, что они идут именно туда, куда указала бы стрелка.

Чем дальше космоплаватели отходили от корабля, тем больше казалось, что они вовсе и не улетали с Элпис. Растительность в виде высокой травы была Лайтнеду не знакома, но она всё равно была зелёной, с листьями и метёлками семян. Под ногами похрустывал песок. Самый обыеновенный: серовато-коричневый, перемежающийся мелкими камушками и мелким мусором в виде веточек и чьих-то экскрементов. Наличие последних очень обрадовал профессора Юсфена. За стёклами очков снова мелькнули довольные щёлочки глаз и лучики морщинок:

— Здесь есть животные! — едва ли не утыкаясь носом в подобранный кусочек затвердевшей какашки, победно объявил старик.

— Чудно, — без особого энтузиазма отозвался Фредрик. Его больше заботила всевозрастающая жара. Не пройдя и шестисот локтей, он уже чувствовал необходимость привала. Да и пить с каждой минутой хотелось всё сильнее. — Но я бы на вашем месте не стал бы ничего лишний раз касаться. Воздух здесь, может, и чистый, а вот насчёт почвы ничего неизвестно.

— Ничего-ничего. Я в перчатках. К тому же нам в любом случае нужны образцы, — отстегнув от пояса полотняный мешок, легкомысленно бросил Юсфен. В мешочке обнаружились несколько стеклянных баночек, в одну из которых профессор и поместил экскременты. — И это лишь первый из них. Думаю, Фредрик, эта планета перестанет быть безымянной. Её назовут в вашу честь.

— А ведь и правда! — засмеялся Густас. — Мы ведь первооткрыватели! Ох, даже не по себе от этого делается!

— У этой планеты уже есть имя, — не поддержал всеобщего воодушевления Лайтнед. — А если и нет, то я не хочу, чтобы её называли в мою честь. Это неправильно.

— Почему же? — не понял Леон. — Многие изобретения называют в честь своих создателей. Химические элементы, всякие там горы, озёра, реки… Я правильно говорю, профессор? Вот. Даже улицы и целые города. Так отчего же не назвать планету в честь того, кто первый на неё ступил? Конечно, капитан, вы человек скромный…

— Дело не в моей скромности, — не выдержал, огрызнулся Фредрик. — И, вообще, давайте сменим тему. А ещё лучше — помолчим. По мне вы слишком расслабились. У нас не прогулка по Царскому парку. Мы на чужой планете, господа, в мире, который нам не принадлежит. Ни кому из нас. А потому не надо вешать на него табличку с именем мнимого владельца и привязывать бирку с идентификационным номером на каждый куст!

Густас и профессор синхронно опустили головы и сделали вид, что устыдились. Дерек же только приподнял бровь, словно говоря, что незачем так распаляться, он-то ничего такого крамольного и не произнёс. Стоило мужчинам замолкнуть, как тут же нашлось первое отличие планеты китов от Элпис. Ветер. Шуршание травы. Чуть слышное потрескивание попадающегося под ноги сушняка. Самый обычный набор звуков. Но от него отчего-то становилось страшно:

— Птицы, — первым догадался Стиворт. — Их не слышно.

— И кузнечиков тоже нет. Вообще ни одного насекомого, — кивнул Лайтнед.

— Ни одного летающего, вы хотите сказать, — не согласился профессор. Стойте, Фредрик, я сниму с вас этого красавца. Какой невероятный экземпляр, вы только посмотрите!

Капитан скосил глаза на своё плечо, по которому неспешно, едва перебирая суставчатыми лапами, ковылял чёрный жук. Нет, Лайтнед вполне терпимо относился к насекомым, не испытывая перед ними ни страха, ни омерзения. Но когда к твоей голове подбирается нечто почти с ладонь размером да ещё покрытое чем-то вроде редкого меха, любому захочется поскорее стряхнуть с себя подобное существо. Удивительно, как Фредрик его раньше не заметил! Позволив старику отцепить от себя жука, он немедленно принялся за осмотр остальной одежды. Хорошо, что они все были в капюшонах, кто знает, как гадость могла нападать сверху?

— Очень любопытно. — Держа двумя пальцами насекомое, Юсфен перевернул то на спину и теперь с тревогой смотрел на его брюшко. — Я не вижу тут никакого деления на членики. Такое впечатление, что жук… он словно целиком упакован в панцирь. Конечно, я не специалист, но, вот сами взгляните!

Лайтнед тяжко вздохнул. Ему хотелось поскорее продолжить путь, а не разглядывать местных тараканов, но остальные спутники уже обступили взволнованного старика, и капитану ничего не оставалось, как тоже заглянуть тому через плечо. Сперва Фредрик ничего необычного не увидел. Но стоило профессору ткнуть насекомое в брюшко, как стало понятно — местные жучки-паучки не такие уж и скучные.

В детстве Лайтнед, как и все дети, часто забавлялся тем, что ловил бредущих по дорожке красноспинных солдатиков, переворачивал их, наблюдая за тем, как те потешно шевелят лапками в попытке перевернуться. Он сажал бронзовок в коробочки, делая из них живые украшения, ловил бабочек, а уж про несчастных мух и комаров, сотнями убитых Фредриком и говорит нечего. В общем, желая того, или нет, но командир «Элоизы» кое-что всё-таки узнал об этих жужжащих и стрекочущих созданиях. Например, то, что ног у них шесть. И что, если приподнять жёсткое крыло, под ним обнаружатся полупрозрачные плёночки подкрыльев. Местный жук имел всего четыре ноги. А крылья так и вовсе приподниматься не хотели, хотя профессор старался и так и эдак поддеть их пинцетом.

Но тут старпом попросил:

— Дайте его на секунду.

— Что вы хотите делать? — не понял Густас, когда Дерек достал из кармана коробку самых обыкновенных спичек и зажёг одну из них. Спичка неожиданно полыхнула так, будто на неё капнули керосином. — Ох, может, не стоит?

— Если я прав, это не последний жук, которого мы сегодня увидим, — попытался успокоить инженера Лайтнед. — Давай я подержу, так сподручнее будет.

Старпом осторожно поднёс кончик пламени к жучиной конечности. Будь насекомое живым, оно бы непременно задёргалось. Даже Фредрику стало неприятно и захотелось убрать пальцы подальше от огня, но жук не проявил никакой реакции. Словно был уже мёртв. Или же не чувствовал жара, который, кстати, не причинил жуку никакого вреда. Осмелев, Дерек зажёг вторую спичку (первая прогорела слишком быстро), и теперь уже целенаправленно попытался подпалить насекомое.

— Вы напоминаете двух жестоких мальчишек, — заметил Юсфен.

— Не знаю, чем покрыта эта тварь, но это точно — не хитин, — выбрасывая вторую спичку и засовывая оставшуюся коробку обратно в кармашек, сделал вывод Стиворт. — Да и вообще, если приглядеться, она мало чем похожа на настоящих насекомых. Посмотрите на глаза. Они не фасетчатые, а цельные. А усы? Их нет совсем. Зато эти волоски, как будто из проволоки.

— Гляньте сюда, — потребовал Лайтнед. — Вот здесь, видите. Пятно.

— И правда. Точно-точно, — загомонили остальные члены команды.

В месте, куда старпом недавно подносил спичку, жук поменял цвет. Чернота уступила место светло-серому в радужных разводах блеску.

— Позвольте, — вновь протянул ладонь Юсфен.

Он снова взял насекомое, но на этот раз особенно церемониться не стал, довольно сильно нажав тому на спинку. Раздался тихий, но отчётливый щелчок, и крылья не разошлись в стороны — они отвалились двумя пластинками. А под ними…

— Что это? — первым пришёл в себя от удивления Стиворт.

— Он не настоящий, — понял главный инженер. — То есть не живой, я хотел сказать. Механический. Удивительно. Похоже на карманные часы.

Под опавшими крыльями не было никаких подкрыльев, только набор шестерёнок и пружинок. Стоило Юсфену неосторожно задеть одну из них пальцем, как в ответ жук клацнул своими челюстями, будто ему было больно. От неожиданности профессор чуть не выпустил свою добычу.

— Вот это да, — присвистнул Фредрик.

— Похоже, мне придётся взять свои слова назад, капитан, сэр, — произнёс старший помощник, но в его голосе не чувствовалось особенного раскаянья или сожаления. — Ваши безумные предположения оказались не такими уж и безумными. Кажется, теперь нам осталось найти тех, кто собрал столь тонкий механизм. Но сначала, я думаю, надо устроить привал. Если сэр, капитан, вы не возражаете.

Возражать Фредрик не стал. Они выбрали более-менее свободное от травы место и расселись прямо на земле. Не сговариваясь, первым делом отстегнули от поясов фляжки с водой и с удовольствием присосались к ним, как четыре голодные пиявки к ногам полнокровной девицы. Местное солнце уходило на закат, и жара потихоньку спадала, но дышать стало, наоборот, тяжелее. Густас снова задрал голову, что-то выслеживая в небе, пока лицо его не озарила улыбка:

— Они всё ещё кружатся.

Не нужно было объяснять, о ком речь. Киты. С такого расстояния они выглядели крошечными, но если напрячь зрение, можно было заметить переливы цветов на их шкурах.

— Они, вроде, снизились, или мне кажется? — вслед за главным инженером устремил взор вверх Стиворт.

— Нет, не кажется, — подтвердил капитан. — Густас, твоя аппаратура молчит?

Парень так и не снял с себя наушники, вместе с ними отправившись на разведку, и теперь кивнул в ответ: тишина. У каждого свои талисманы, без которых невозможно некуда пойти. Закрутив фляжку, Лайтнед походя коснулся нагрудного кармашка комбинезона. И он свой захватил. И тот теперь кислотой жёг ему сквозь все слои ткани, резины и фольги грудную клетку. Позади раздался треск — это Дерек пытался отломить одну из травинок:

— Проверяю, вдруг они тоже железные, — не то пошутил, не то всерьёз пояснил он в ответ на изумлённый взгляд начальника. — Но, вроде нет, обычная зелень.

— Хватит ерундой заниматься, пойдёмте, — нахмурился капитан.

Через четверть версты они заметили первые изменения. Высокие злаки стали мельчать, среди них тут и там, всё чаще стали попадаться раскидистые кусты с яйцевидными желтоватыми листьями и мелкими голубыми цветочками. Дорога, в свою очередь, пошла вдруг под уклон, по сторонам вздыбливаясь низкими холмами. Профессор постоянно просил остановиться, чтобы засунуть в очередную баночку то цветущую веточку, то несколько камешков, подозрительно смахивающих на чьи-то панцири. Остальные беспрестанно крутили головами, делая замечания вроде: «Что-то такое у моей матушки в саду растёт», «А облака-то совсем как на Элпис». Но это была не их планета, о чём постоянно напоминал себе Фредрик, держа одну руку на кобуре пистолета, а второй раздвигая свисающие над дорогой ветки.

Солнце било ровно в глаза, пот струился ручьями, снова появилась жажда, но странное конусообразное строение никак не хотело приближаться, спрятавшись за гребнем очередного холмика. Проносившийся мимо ветерок застрял в переплетении сучков высохшего дерева. Фредрик глубоко вздохнул и чуть не подавился — на языке стало горько.

— Что за…? — сплюнул идущий за ним старпом.

— Знакомый привкус, — заморгал часто-часто Юсфен. — Такое ощущается, когда…

— Красная буря, — почти одновременно закончили за него Стиворт и Лайтнед.

— Точно.

Эту горечь невозможно было ни с чем перепутать. Последняя песчаная буря пронеслась над королевством три года назад. По сравнению с некоторыми предыдущими, эта почти не нанесла никакого урона и продлилась всего часа четыре. Дороги, крыши и все более-менее подходящие для того поверхности занесло слоем песка толщиной в два пальца, который ещё в течение недели собирали как городские службы, так и сами горожане. Но привкус продолжал ощущаться спустя целый месяц. Горько-кислый, навязчивый, перебивающий вкус пищи, не смываемый ни вином, ни душистыми отварами.

Учёные давно нашли объяснение красным бурям, обнаружив на севере огромные залежи хрустального песка. Часть из них была похоронена под толстым ледяным панцирем, но обширные пустоши лежали ниже так называемой линии замерзания. Холодные, безжизненные пространства с высокими красно-коричневыми барханами, одним своим видом навевающие жуть на любого, кто попадал в те места. Правда, таких экстремалов находилось не много. Добывать хрустальный песок — занятие неоправданно затратное и просто опасное. Все отправленные на полюс группы носили чисто научный характер, хотя лет сто-сто пятьдесят назад и предпринимались попытки разбить в тех краях постоянный лагерь. Но низкие температуры, отсутствие связи (песок глушил все сигналы, а доставка писем заняла бы целую вечность) и куча иных трудностей заставили ушлых предпринимателей отказаться от своих грандиозных планов по монополизации добычи столь редкого ресурса. Так что им осталось дожидаться, когда ветер сам доставит его к их порогу.

— Ничего не понимаю, — признался профессор.

Он то и дело облизывал кончиком языка губы, отчего стал похож на змею. «Большого старого питона», — нашлось сравнение у Лайтнеда.

Воздухоплаватели остановились, оглядываясь, ища следы хрустального песка, но земля под их ногами была всё такой же желтовато-сероватой. Что-то резко хрустнуло под ногой Густаса, и инженер в испуге отскочил почти на два локтя в сторону. Первым понял, в чём дело, как всегда, Дерек. Брови его снова поползли к переносице подобно двум обеспокоенным гусеницам, но в глазах не отразилось ни тени страха. Старпом опустился на корточки и принялся что-то тщательно подбирать с земли.

— Что это? — охрипшим голосом спросил Леон.

— Не знаю. Но напоминает кусочек витража. Или какой-то посуды.

— Витража?

Стиворт разжал кулак, продемонстрировав всем несколько мелких разноцветных пластинок. На вид они выглядели точь-в-точь как стеклянные: прозрачные, блестящие и острые по краю — один из фрагментов чуть не прорвал перчатку Дерека. Но стоило капитану взять такую пластинку и чуть сильнее сжать между пальцами, как та немедленно покрылась сетью трещинок и буквально осыпалась мельчайшим крошевом. Подхваченное порывом ветра, оно остроконечными снежинками закружилось над исследователями, и на языках вновь появился знакомый привкус.

— Это полярный хрусталь. — Тем временем профессор обратил внимание на растущий рядом куст. Точнее, на поблёскивающие в закатном свете листья. — Им всё тут усыпано. Вот, посмотрите, у корней, между черешками и веткой сколько набилось. И вот ещё несколько осколков. Но я никогда не видел, чтобы волшебное стекло так себя вело. Оно прочнее многих сплавов, но тут почему-то одна крошка.

— Вы уверенны? — выбрасывая остальные кусочки подальше в сторону, уточнил Стиворт, но получил утвердительный ответ уже от главного инженера:

— Да. Анализатор согласен с господином Юсфеном. Это хрусталь. Такой же, какой выплавляем мы на Элпис. Хотя почему он настолько хрупкий — не понятно. Может, здесь что-то в воздухе или почве? Или на этой планете происходят какие-то процессы, о которых не указано в том трактате? Без дополнительного оборудования трудно сказать…

— Он просто старый. — Все повернули головы к Лайтнеду. Тот, как ни в чём не бывало, повторил: — Когда хрусталю больше четырёх сотен лет, оно начинает деградировать. Если обычное стекло мутнеет, стекает, то изделия из красного песка просто превращаются в пыль.

— Откуда вам это известно? — растерялся Юсфен.

— У меня была одна вещь. Фамильное украшение.

— Ваш род настолько древний? — продолжал допрос старик. — Надо же, я и предположить не мог. И что это была за вещь?

Но капитан не ответил. Повернувшись к профессору спиной, он молча зашагал дальше. Сопровождавшей Фредрика троице ничего не оставалось, как поспешить за ним, переговариваясь между собой вполголоса: «Надо же, вот это да? Интересно, как удалось сохранить такую редкость? А я думал, хрусталь в ту пору только начали выплавлять».

Лайтнед хмуро оглянулся через плечо на шепчущихся мужчин. Не к месту он раскрыл свои знания. Надо было промолчать. Но последнее время его постоянно что-то подмывало открыть рот, толкало на ненужную откровенность. Как тогда, в УЗЭ-отсеке. Хорошо, что у него нет привычки пить, как у Клаудеса. Спиртное быстро развязывало мичману язык, и тот начинал делиться своими, не всегда приличными, историями из личной жизни. Фредрик надеялся, что даже не в совсем трезвом уме он вряд ли разболтает свою тайну, но плодить любого рода слухи ему также не улыбалось. Нет-нет. Осталось совсем немного, надо потерпеть. Доиграть роль бесстрашного покорителя космоса. Довести этих троих и весь остальной экипаж до дома. А потом он запрётся в небольшой квартирке, которую снимал последние пять лет перед полётом, и начнёт свои приготовления. Какие? Лайтнед и сам не знал, что именно будет делать в той норе, которая служила ему домом. Но продолжил шагать дальше, всё быстрее и быстрее, чтобы колотящееся от напряжения сердце заглушило своим стуком роящиеся в голове вопросы и предположения.

Что-то больно ударило по глазам. Как если бы кто-то пустил прямо в них солнечный зайчик. Лайтнед притормозил, стараясь рассмотреть источник света, но так и не смог его определить. Какой-то отражатель находился в нескольких десятках локтей справа от них, так что пришлось свернуть с намеченного маршрута и обогнуть холм. Открывшееся воздухоплавателям зрелище превосходило по своей изощрённости все фантазии капитана. Прямо перед ними на боку лежал кит, точнее, его останки, горевшие горой драгоценных камней.

— Хрусталь, — зачем-то проговорил профессор.

— Много хрусталя, — сглотнул рядом Густас.

Самая главная загадка была раскрыта. Ощерившегося в небеса железным остовом Хранителя Эха вряд ли можно было перепутать с настоящим животным.

XVII

«Девяносто три, девяносто четыре, девяносто пять…» — зачем-то считал шаги Густаса капитан. Для того чтобы обойти остов кита, главному инженеру их понадобилось девяносто девять. Остальные предпочли остаться на месте — и так было понятно, что останки довольно долго пролежали на месте. Между стальными прутьями, похожими на рёбра, проросла трава, почва вокруг «трупа» перемешалась с чешуйками обшивки.

Потускневший, лишённый выражения глаз кита на самом деле оказался пластиковым шаром с диафрагмой наподобие тех, что используются в фотографических аппаратах. Скорее всего, он и был предназначен для съёмки окружающего пространства, хотя даже Леон не смог понять, каков принцип его работы.

Остальное устройство Хранителя также оставалось загадкой. Ни одной привычной платы, минимум проводов, только множество полупрозрачных панелей размером не больше ладони. Они крепились к внутреннему каркасу из тёмно-коричневого металла, и, судя по всему, раньше составляли почти всё внутреннее пространство кита, но сейчас от них оставались лишь редкие островки. Стиворт наклонился и выломал одну из таких панелей, которая и так едва держалась. Правильной шестигранной формы, толщиной примерно одну десятую вершка, она имела сложную внутреннюю структуру. Стоило старпому установить панель против солнца, как на лицо его затейливым узором легли тени. Профессор потянулся за вторым элементом, споткнулся об очередную железку, но Лайтнед успел подхватить старика под локоть:

— Благодарю, Фредрик, — переведя дух, улыбнулся тот.

— Позвольте мне, — поспешил к ним главный инженер. Сняв перчатку, он бесстрашно коснулся намеченного профессором шестиугольника. — Надо же, на ощупь они совсем не такие, как кажутся на вид. Я думал, они гладкие, как пластмасса, но нет. Скорее похоже на какую-то ткань, вроде мешковины.

— На твоём месте я бы ничего не стал бы здесь трогать, — вмешался в разговор Стиворт. — Лучше замерь излучение. Эта штука плавала в космосе, демон знает, сколько. И какие частицы на неё осели — тоже неизвестно.

Вопреки словам старпома, Густас не стал поспешно одёргивать руку, но измеритель проникающих лучей вынул. Нажав несколько кнопок, дождался характерного писка прибора и пожал плечами:

— Всё в норме.

— Может, он никогда и не взлетал? — предположил Юсфен.

— Скорее, наоборот: слишком долго пролежал здесь, — решил капитан. — И всё-таки Дерек прав. Не стоит ничего хватать голыми руками. Прошу всех впредь стараться соблюдать максимальную осторожность. Отсутствие проникающего излучения не означает, что тут вовсе безопасно. После того, как вернёмся на «Элоизу», каждый должен пройти полный медосмотр.

— Хорошо, сэр.

— Слушаюсь, капитан.

— Ладно, Фредрик. — Ответы прозвучали разрозненно, но командир цеппелина был вполне удовлетворён ими.

Пока по его просьбе Стиворт делал снимки своей портативной камерой, а профессор что-то выдалбливал небольшим молоточком, Леон взглядом подозвал Лайтнеда поближе и заговорил:

— Я не хотел говорить при остальных… Но кое-что меня смущает.

— Что именно? — напрягся капитан. — О чём ты?

— Ваш кристалл. Ну, тот, который вы выкупили у знающего человека, — голос инженера понизился до свистящего шёпота. — В общем, они очень похожи.

— Кто? — вся эта загадочность порядком достала Лайтнеда.

— Те штуковины внутри кита и ваш кристалл. Не удивлюсь, если они сделаны по одной технологии. Не знаю, как это возможно, и где вы его достали, но… — оборвал свою речь Густас выразительным вздохом.

Командир «Элоизы» задумался. У него было два варианта. Первый: продолжить своё молчание, воспользоваться положением руководителя и просто-напросто замять разговор. Или довериться этому мальчику, ведь он так искренне хотел помочь своему капитану. Людей, с которыми Лайтнед был хоть сколько-нибудь близок, можно было пересчитать по пальцам одной руки. История человечества, как и его личная, твердили о том, что в этой жизни невозможно найти никого, кто бы любил тебя больше, чем ты сам себя любишь. Никого, кто-то унёс твою тайну в могилу. Или специально разболтают, или невольно выдадут. Запишут в дневник, расскажут в виде забавного анекдота на ушко случайному попутчику, прошепчут в бреду агонии. А потому счастливцев (или несчастных, как посмотреть?) знающих того, кто носил имя Фредрика Лайтнеда, в природе вовсе не существовало.

Он закрыл глаза, и тот час же перед мужчиной возник расплывчатый образ выходящего в маленький садик окна. Там стояла клетка, и дорожка из крошек тянулась от неё по всему подоконнику. Они прилетят, уверяла не-ведьма, и сны пугливыми пташками слетелись, склёвывая разноцветные бусинки, с каждым взмахом крошечных крыльев приближаясь к ловушке. Теперь он сам оказался рядом с железными прутьями. Вон они — топорщатся во все стороны разорённой китовой тушей. Сколько ему пришлось перелопатить глины, прежде чем найти сдобные крошки? Прежде чем оказаться здесь, в чужом, но почему-то необъяснимо знакомом мире? Предпочитая молчание. Предпочитая одиночество. Предпочитая не-жизнь.

— Что ты знаешь о сартийском ящере?

Невинный вопрос. Такой могут задать на любой викторине. Лайтнед, тот, ушедший повеса и мот, часто участвовал в таких викторинах, хотя ни разу — в роли ведущего. Главный инженер задумчиво моргнул, но, поняв, что ответить в любом случае придётся, выдал:

— Да ничего особенно не знаю. Его вроде как обнаружили на дне Северного моря. А что это такое, и как выглядит — мне лично не известно. Слухов вокруг этого ящера крутилось одно время много, а потом они сошли на нет. Но я не понимаю, причём здесь какая-то доисторическая зверюга и наши киты?

— Я тоже, — признался капитан, огорошив тем самым Леона. — Очень многое мне и самому не понятно. И чем дольше мы находимся на этой планете, тем шире расползаются белые пятна в моих познаниях. Боюсь, скоро я окончательно потеряю все собранные ниточки. Меня никогда не интересовал Небесный мир. По чести сказать, я вообще мало чем интересовался, кроме себя самого. Я собирал мозаику своей жизни из разрозненных кусочков чужих. А оказалось, что являюсь фрагментом какой-то иной, более масштабной картины. Прямо-таки гордость раздирает.

Последнюю фразу мужчина почти выплюнул сквозь сжатые зубы. В нём боролись два противоположных желания: фальшиво засмеяться, обернуть всё в нелепую, несмешную шутку и, наконец-то выползти из своего панциря, тщательно склеенного из её писем и своих сожалений. Он снова был на перепутье, но теперь ни компас, ни случайность, походящая на судьбу, не могли облегчить его выбор. Кроме…

У вас, капитан, есть стремление, упрямство, и мне ничего не оставалось, как следовать за вами. Бездумно, слепо подчиняться приказам. И воттеперь я поверил, пропитался вашей мечтой, как сухое печенье размачивается под действием горячего чая, — зазвучало в голове Фредрика. Он покосился на спину Стиворта. Прямую, как доска, переходящую в крепкие плечи и сильные руки. «Землеройка», которая смогла завоевать уважение прожжённых космоплавателей. Скупой на эмоции, вечно твердящий «сэр, капитан» как фейнолер со сломанной системой записи сообщений на ленту и способный транслировать их лишь с помощью ограниченного набора резких свистов. Живой, существующий здесь и сейчас и имеющий такие же права, как он — давно мёртвый Лайтнед. — Спасибо вам, капитан, сэр»

— Подойдите сюда, — стараясь скрыть волнение, обратился к нему и к профессору командир «Элоизы».

— Что, Фредрик? — первым оставил своё занятие старик. Он как раз закручивал крышку на очередной баночке. Лайтнед впервые обратил внимание на его руки, будто узрел их сквозь плотные перчатки: морщинистые, с желтоватой кожей и длинными седыми волосками около запястья и на суставах пальцев. Не такие проворные, как тридцать-сорок лет назад, но всё ещё способные выполнять ряд сложных операций. Он тоже имел право. — У вас такой вид, будто сейчас удар хватит. Вам нехорошо?

Капитан прошёлся по этим лицам: настороженным, полным симпатии и искренней заботы о нём. И окончательно утвердился в мысли, что иного варианта просто не существовало.

«Ты говорила как-то, что все короткие дороги — это лишь способ срезать. Что мы прокладываем их из-за свойственной всем людям лени. И чем больше встаёт у нас на пути препятствий, тем он правильнее. Не стоит их обходить, говорила ты, иначе можно никогда не вернуться на прежнюю тропу», — обратился про себя Фоедрик.

Потом залез в карман и вынул компас. Сжал его с такой силой, словно хотел смять серебро, или впитать его через ткань и поверхность ладоней. Ничего не понимающий Стиворт подскочил к своему капитану, а тот вдруг покачнулся и стал оседать на колени.

— Я должен. Я должен… Эта самый длинный путь, самый длинный…

— Воды, — попросил старпом. Густас немедленно протянул ему свою фляжку. — Попейте, сэр.

— Оставь, — замотал головой Лайтнед. — Со мной всё в порядке. И не надо на меня так смотреть. Я этого не вынесу. Ваше сочувствие делает меня больным, а вовсе не жара. Из-за вашей благодарности я плохо сплю по ночам. Эта миссия… «Элоиза», зря я так назвал корабль. Вы похожи на неё. Такие же добрые, такие же терпеливые и глупые. О, Птица, какие вы глупые! Меня надо было связать, запереть в карцере, но вы продолжали выполнять мои приказы, продолжали уговаривать и спорить, хотя я ни разу вам не уступил. Где мы, господин Юсфен? Вы знаете? Я — нет. Я ничего не знаю. Во мне не больше мудрости, чем в пустом кувшине.

— Боги, да что с ним?! — испуганно крикнул Густас.

— Капитан, капитан, посмотрите на меня!

Лицо Лайтнеда зажали настойчивые руки, но заставить его поднять взгляд старпом не мог. И лишь хлёсткая пощёчина вернула бледно-серым глазам осмысленность. Фредрик замер. Его много раз били. Палкой, плетью, просто ногами. Били от злости, для того, чтобы наказать или просто — вырубить. Но лишь однажды его щека горела от подобной затрещины. Отец, он забыл о тяжёлом перстне, который вечно переворачивался камнем во внутрь, и больно ранил своего сына, оставив ярко-красную царапину. Она зажила всего за три или четыре дня, но память об ударе, как оказалось, осталась с Лайтнедом навсегда.

— Фредрик, как вы? — донёсся до него вопрос профессора.

— Не зовите меня так, прошу.

— Извините, господин Лайтнед, — поправился старик.

— И так тоже не зовите. Я должен вам многое рассказать. Боюсь, наша беседа затянется надолго, а потому, давайте лучше вернёмся к цеппелину. Солнце уже садится, скоро и так стемнеет, а у нас с вами нет ни одного фонаря.

— Вы правы, — после нескольких секунд раздумья согласился Стиворт. Он переглянулся с профессором и Леоном, посылая немой призыв не задавать никаких вопросов. Оба едва заметно кивнули. — Продолжим наши поиски завтра. Прямо на рассвете выйдем.

Обратный путь до корабля занял почти вполовину меньше времени. Солнце, и правда, стремительно закатилось за горизонт, и на совершенно чистое небо высыпали звёзды. Густас иногда запрокидывал голову, отыскивая знакомые созвездия, но так и не нашёл ни одного. Они были слишком далеко от дома, теперь Леон в этом полностью убедился. В отличие от него, старпом предпочёл уставиться под ноги, и они явно шагали не по Элпис. Из травы не разлетались мошки, не мигали своими огоньками светлячки. Профессор смотрел прямо перед собой, но не заметил ни одной летучей мыши, хотя на их родной планете те бы уже вовсю принялись за поздний завтрак. Никакого движения и оглушающая тишина. Эта планета не была пустой, но и живой назвать её язык не поворачивался. Было в её облике нечто неправильное, пугающее. Нечто, что заставляло Юсфена то и дело снимать очки и водворять их вновь на нос, а Стиворта тянуться к кортику. И только Фредик не чувствовал гнетущей ненормальности. Он так глубоко ушёл в себя, готовя предстоящую речь, что просто не замечал давящего на уши и раздражающего глаза спокойствия.

Они подошли к кораблю как раз тогда, когда со стороны леса показалась команда мичмана. Остальные разведчики уже ждали опаздывающих товарищей. Выслушав короткий отчёт от Клаудеса и Хейтена, состоящий, в основном, из смутных впечатлений и плохо скрываемого раздражения, капитан отправил всех дружной толпой в медотсек.

— Вам тоже надо пройти обследование, — напомнил он оставшейся рядом троице.

— Сначала вы расскажите нам то, что собирались.

— Хорошо, Дерек. Только не в таком виде. Жду всех в своей каюте через четверть часа. Тогда и поговорим. Скажи коку, пусть приготовит что-нибудь лёгкое и достанет вина или чего покрепче, на ваш выбор. Нам надо укрепить силы.

XVIII

Он корил себя за приступ слабости. Никогда прежде ничего подобного с ним не происходило. Но то ли сказалось долгое плавание, то ли сама планета китов оказывала такое гнетущее влияние, но когда в дверь каюты постучали, Лайтнед почувствовал небывалое облегчение. Невысказанные слова, как ядовитый порошок, накапливаясь по крупице, отравляли разум Фредрика много лет. Но раньше он не ощущал столь острого желания облегчить свою ношу, не жаждал так, если не прощения, то хотя бы сочувствия. Стены зажимали его в тиски. После свежести воздуха снаружи, внутри корабля стало нечем дышать.

Капитан переоделся в свободную рубашку и брюки, тщательно умылся, стараясь не смотреть в зеркало. Он долго изучал своё теперешнее лицо, но сейчас оно накладывалось на десятки других лиц: юных и старых, красивых и абсолютно непримечательных, вытянутых и круглых. И сквозь эти лица, эти маски и образы больше ничего не проступало. Память хранила сухое описание носа и рта, словно портрет преступника, написанный со слов свидетелей — бездушный, лишённый деталей и отпечатка личности. Для Лайтнеда тот портрет давно перестал что-либо значить, для тех, кто пришёл выслушать его историю — никогда не имел значения.

— Заходите, — ловя обеспокоенные взгляды гостей, без лишних церемоний захлопнул Фредрик за ними дверь. — Садитесь, где вам будет угодно.

— Как вы себя чувствуете? — отважился на вопрос профессор.

— Нормально. — Ответ явно не удовлетворил старика, так что пришлось добавить: — Не беспокойтесь, со мной не произошло ничего страшного.

— Верно, в здешней атмосфере все же что-то не то, — не поверил тот. — Вы так побледнели, шептали какую-то дребедень. Мы испугались, уж не галлюцинации ли это? Но, к счастью, сейчас вы, и правда, выглядите намного лучше.

Пока члены команды рассаживались, кто на кровати, кто — в кресле, сам командир цеппелина оккупировал стол, примостившись на его краешек. Привычка, кажется, подцепленная им лет двести назад от очередного носителя. Подобных заимствованных привычек у Лайтнеда накопилось не мало. И порой, замечая за собой очередной не характерный для себя жест или пристрастие к чему-либо, мужчина пугался: а вдруг тот, чьё место он занял, всё ещё прячется где-то в глубине его существа? Вдруг незримая частица чужого духа, запертая им, как тюремщиком, в клетке собственного тела отчаянно сопротивляется своему заключению?

— Атмосфера здесь не при чём, — снова возразил профессору Фредрик. — Ни плохие испарения, ни воздействие сверхкоротких волн, хотя, должен признать, сегодняшние открытия меня немало поразили. После нашего возвращения на корабль, я долго и мучительно подбирал слова для своего рассказа, но так и не нашёл. Мой старший брат обладал большим красноречием, я же слыл человеком действия. Наверное, поэтому, став немым на долгие десять лет, не особенно тяготился этим. Как я уверился после — быть слепым хуже. Но ещё страшнее быть прикованным к постели.

— Вы болели? — Густас округлил глаза.

— Болел, — кивнул капитан. — Но довольно. Моё вступление затянулось, пора переходить к первой главе. Как любят писать авторы романов, что продают в каждом втором книжном магазинчике: «Он очнулся в незнакомом месте. Его лёгкие всё ещё жгло от морской соли, и он непроизвольно закашлялся». Примерно так со мной и происходило в первый раз. До сих пор помню тот полутёмный сарай и острый запах пряностей, шибанувший мне в нос. Постепенно я выработал инструкцию, последовательность необходимых действий. Не всегда удавалось выполнить их сразу же, но к седьмому или восьмому своему пробуждению, я перестал теряться и паниковать. Ко всему можно привыкнуть, но кое-что по-прежнему застаёт меня врасплох. Кое-что я до сих пор не могу просчитать, кое в чём не улавливаю смысла и логики.

Лайтнед замолчал. Три пары глаз непонимающе смотрели на него, но сам командир взгляда не поднял. Потому что и без того знал, как выглядит со стороны. Будь Фредрик автором бульварной книжонки, зачеркнул бы всё сказанное прежде и начал писать с нового листа. Жаль, что время течёт лишь в одну сторону. Жаль, ведь тогда ему, наверняка, не пришлось бы так долго мучиться. Не пришлось бы вновь и вновь кричать и захлёбываться, не пришлось бы составлять свод правил, первое из которых гласило: «Не торопись. Осмотрись хорошенько», — а второе: «Узнай, какой сейчас год». Или «где ты находишься»? Надо же… он повторял их столько раз, но сейчас они перемешались в голове, и никак не хотели становиться по порядку.

Нет. Не с того он начал. Фредрик повернулся, открыл один из ящиков и достал оттуда кристалл. Вытянул руку, показывая его сидящим, как фокусник показывает пустую шляпу перед тем, как вынуть из неё яркий платок или живую птицу:

— Этот предмет я выкупил у одного учёного несколько лет назад. Леон уже видел его и даже изучил. Скажи, что ты узнал?

— Я? О… Ну, в общем, это носитель информации очень похожий на современные, но способ записи тут совершенно иной. До сегодняшнего дня я ничего подобного не видел, пока мы не набрели на китовые останки. Те панели внутри него, думаю, сделаны по тому же принципу, что и этот кристалл. Во всяком случае, на ощупь они совершенно идентичны, и эти перегородки внутри… Не понимаю, как такое возможно, но всё указывает на их общее происхождение. Тот, кто сделал кита, сотворил и этот информатор.

— Так, — протянул профессор.

Стиворт по своему обыкновению только бровь приподнял, требуя дальнейших разъяснений. И они не заставили себя ждать.

— Наверняка вы что-то слышали о сартийском княжиче Мирдаре и его братьях. Есть несколько версий событий, но концовка во всех одинакова: двое младших правителей отправились на дно морское, кормить рыб. Около двадцати лет назад останки одной ладьи, участвовавшей в том походе, подняли на поверхность и выставили в историческом музее. Но мало кто знает, что вместе с различными артефактами выловили и нечто такое, что не предназначалось для глаз широкой публики. Металлического монстра, сложный механизм, выплавленный из неизвестного доселе сплава. Он пролежал в воде почти тысячу лет, но прекрасно сохранился. Между собой учёные называли машину «сартийским ящером», всячески пресекая любые слухи о своей находке. Они надеялись разгадать его загадку, прежде чем объявлять о монстре миру. Но невозможно упасть в грязь, не запачкавшись. Сейчас о сартийском ящере почти не говорят, но вы, вероятно помните, как популярна была эта тема ещё десяток лет назад. Газеты пестрели заголовками, вроде: «На дне Северного моря найдена новая форма жизни», «Сверхпрочный скелет или чья-то шутка?» Однако истинна так и не была открыта, и все постепенно успокоились. Этот кристалл — то же часть ящера.

— Это невозможно, — уверенно перебил Лайтнеда старпом. — Я ходил на ту выставку. Видел реконструкцию ладьи, оружие и доспехи воинов. Специалист, с которым я разговаривал, сказал, что на то, чтобы привести их в порядок ушло несколько месяцев кропотливой работы. Ржавчина настолько глубоко проникла в железо, что оно буквально рассыпалось в руках. Доски тоже большей частью сгнили. Такое не подделаешь. Если и существует сартийский ящер, то он, скорее всего, был создан в наше время. Вероятно какая-то секретная разработка или…

— Вот-вот, — закивал Юсфен. — И маловероятно, что ящер имеет что-то общее с китами.

— Как интересно! — неожиданно захлопал Фредрик в ладоши. — Как интересно! Вы ведёте себя ну, точно, как историки, обнаружившие ящера. Они пытались найти хоть какое-то объяснение своей находке, кроме самого очевидного: наша цивилизация не первая на Элпис. Кто-то жил там до нас. Кто-то, имеющий недоступные нам технологии. Это бы сняло все противоречия, но учёные мужи предпочли просто-напросто забыть о ящере. Сделать вид, что ничего со дна, кроме полуразложившегося хлама не достали.

— То есть, вы верите, что ящеру больше тысячи лет, и он… спустился на Элпис из космоса? — правильно расценил слова капитана Густас.

— Не верю, знаю.

— И кто, кто его создал? — загорелся нетерпением услышать ответ инженер, но его ждало разочарование:

— Это загадка даже для меня. Но сегодня, увидев того мёртвого, хотя вернее теперь говорить — сломанного, кита, я понял всю логичность происходящего. Сартийский ящер, Эхо, Небесные Хранители, — всё, что раньше считалось мифом, что никак не укладывалось в нашу систему знаний, обрело смысл, потеряв сказочность и мистицизм. Никто не бережёт нас. Киты не поют о нас песни, они лишь проигрывают записи, подобно глупым музыкальным шкатулкам. У них нет никакой магической силы, позволяющей обходится без воздуха, они просто в нём не нуждаются. И в то же время… всё смысл потеряло. Судьба? Наказание? Вина? Железо не чувствует вины. Машины не понимают человеческих чувств. Они не способны карать, не могут отличить добро от зла. Тот историк, у которого я купил кристалл, он провёл меня тайком на склад и показал монстра. Разобранного на подписанные члены, запакованного в бумагу. Он не мог причинить никакого вреда, но я знал, насколько эта тварь может быть беспощадной. Как она рвёт когтями паруса. Как легко её челюсти перекусывают кости и кромсают черепа. Но, то, что я принимал за ярость, оказалось лишь частью заложенной программы. У сартийского ящера нет мозга, чтобы думать и сердца, чтобы испытывать гнев.

— Вы знали? То есть… откуда?

— Я просил вас не звать меня Фредриком, уважаемый профессор, — вместо ответа, обратился к старику капитан. — Ибо это не моё имя. Оно принадлежит человеку, место которого я занял двадцать лет назад. Человеку, чьей жизнью мне приходится жить, потому как моя давно закончилась там, на Северном море, поздней осенью две тысячи пятьсот восемьдесят девятого года. Но прежде чем умереть, я убил того, кого искренне любил. Из зависти. Из страха. Потому что был должен.

Интерлюдия четвертая: цвета

«Много зелени», — вот какими словами я бы описал своё впечатление от первой встречи с ним. Возможно потому, что впервые мы познакомились ранним летом, в пору, когда трава ещё не успела завянуть под лучами Птичьего Глаза, а частые дожди успевали смыть пыль с листвы. Всё было наполнено этой зеленью: переливами бериллов и прожилками малахита. Голубое небо пряталось за пышными кронами садовых деревьев, а цветы — главная гордость матушки — либо отцвели, либо ещё не распустились. Редкие вкрапления белого и красного, синего и пурпурного терялись на общем монохромном фоне.

Потом, спустя сотни лет и десятки жизней, я выучился отличать малейшие оттенки этого фона и затвердил их названия. Одни звучали, как дорогое вино, другие побуждали вспомнить о заграничных вкусностях, третьи звали на просторный луг. Шартрез, фисташковый, мятный…

И он был таким же: нездешним, диковинным, словно окутанным в прохладную дымку бриза. Меня удивило его платье. Непривычного кроя, слишком тесное, слишком многослойное. Настоящий кочан капусты, а не мальчик, подумал я. Тонкую шею, и ту укутали длинным шарфом с кистями. Голову венчала нелепая шапочка, из-под которой выбивались светлые прядки. Нет, не просто светлые — почти бесцветные, белёсые. Они ввели меня в заблуждение, так что вместо приветствия я спросил:

— Ты седой?

И тут же получил от отца нагоняй:

— Разве так у нас приветствуют братьев?

Мы оба уставились на отца. Непонимающе. Вопросительно. Умоляюще. Гневно. Я чувствовал, что готов заплакать. Вместо того чтобы по обыкновению, обнять меня при встрече, батюшка держал руку на плече этого капустного мальчика. Смотрел на этого белобрысого, позволял тому беззастенчиво держаться за свой пояс. То был лишь первый из многих уколов ревности. Несправедливой, подлой, незаметно подтачивающей мой разум. Застилающей его ядовито-зелёной пеленой.

Каждый раз, возвращаясь мыслями к этому дню, я будто натыкаюсь на стену с единственным полупрозрачным оконцем. Последовательность событий ускользает от меня, звуки крошатся пересушенным сеном, но миг, когда наши глаза встретились, так точен и пронзителен, что не остаётся сомнений в его поддельности. Искусственные камни не имеют изъяна, бутафория еды выглядит вкуснее, а наши выдумки гораздо детальнее, чем истинные воспоминания. Наверное, я разглядел его глаза намного позже, а по-настоящему взглянул в них лишь однажды, когда они уже перестали так дерзко сиять, когда их зелень уступила матовой серости пролетающих над нами грозовых туч. Но, даже зная это, я не перестаю видеть их в своих снах именно такими — глазами пятилетнего растерянного мальчика, закутанного в свои слишком тёплые одежды.

Они меняли цвет. Наверное, глаза любого человека меняют окраску в зависимости от освещения, от подобранного костюма, от окружающих предметов. От того, на что человек смотрит, в конце концов, и какие чувства испытывает. Но у моего брата это проявлялось особенно сильно. Или же я наблюдал за ним слишком пристально?

Я довольно быстро привык к его присутствию, к тонкому голосу, к смешному акценту и к его пестроте. Мой брат был похож на странную заморскую птичку, каждое пёрышко которой идеально сочетается с остальными, но совершенно не приспособленную для полётов. Его доверчивость подкупала и бесила одновременно. Он не хотел всем нравиться, но почти все при дворе были в него влюблены. Мы провели вместе времени больше, чем мне хотелось, но меньше, чем надо.

К тринадцати годам мало что осталось от того капустного мальчика. Его волосы потемнели до светло-русого, а кожа, напротив, сделалась белоснежной. Он не мог загорать — буквально за десять минут становясь розовым, а за полчаса покрываясь волдырями. Я дразнил его, брал на слабо. Он вёлся, не по глупости, а из великодушия. Ему нравилось проигрывать, чтобы доставить мне удовольствие. А мне просто — выигрывать. Но когда брата, вносили в прохладные покои, и он стонал от боли, я не чувствовал себя победителем. Кожа слезала с него целыми пластами. И вместе с этой омертвевшей, пурпурной с примесью синего, кожей слезала моя уверенность, что я вправе так издеваться над ним. Мне было больно. Спина горела от полученной порки, а сердце — от жалости.

Если бы меня спросили, какого моё последнее впечатление, я бы ответил всего двумя словами: много красного. Нестерпимо много красного. Карминового, заливающего его шею и пальцы, ярко-алого, пламенем пожирающего палубу и гранатового у самого далёкого горизонта. Если бы меня спросили. Но я снова молча закрываю глаза и погружаюсь в непроглядный мрак.

XIX

— Возьмите меня в разведбригаду.

Жидкий луковый суп капал из ложки с каким-то неприличным звуком, пока капитан решительно не сунул ту обратно в тарелку. Сидящие рядом с ним Густас и Стиворт одновременно перестали жевать и уставились на огненно-рыжую помеху.

— С какой стати, А. Л. Фливорст? — Лайтнед говорил тихо, но все находящиеся в столовой тот час же повернулись в сторону его столика. — Команды уже сформированы, мы не собираемся брать новичков. Если так хочется прогуляться, так и быть, можешь пройтись вокруг корабля.

Лайтнед вернулся к супу. После вчерашней исповеди он чувствовал себя разбитым, но в то же время, будто невидимые путы спали с груди и плеч. Его долгий, полный всяческих отступлений рассказ, сначала вызвал у коллег оторопь. Они молча слушали, и только профессор сделал пару уточнений, словно готовил материал для диссертации. Впрочем, старик так вёл себя всегда, иногда вызывая своим: «Ну да, ну да. Как вы, дорогой, только что сказали?» — нервную чесотку у собеседника. Но когда исповедь подошла к концу, в каюте повисла абсолютная тишина. В лицах внимающих Фредрику мужчин читалось множество чувств: замешательство, удивление, растерянность, но никто не набросился на него ни с обвинениями, ни с возгласами недоверия. Напрягшись в ожидании своего приговора, командир «Элоизы» даже дышать на несколько секунд перестал, а вздохнул лишь тогда, когда с места поднялся Дерек:

— Всё хорошо, сэр, капитан.

— Это… это весьма интересно, — только и смог выдать профессор.

— Не то слово, — поддержал его Густас. — Как говорила моя матушка: «Каждый носит с собой камень», но, господин Лайтнед… то есть… господин Османт, то есть….

— Называй меня, как тебе удобно, — махнул рукой бывший княжич.

— В общем, — запнулся главный инженер, — у вас не просто камень, а целый метеорит. И как вам только удалось столько лет всё держать в тайне? Неужели не нашлось никого, кому можно было довериться? Рассказать всё, ну… как нам сейчас.

— Была одна гадалка. Да ещё Тивисса. Думаю, она знала больше, чем произносила вслух.

— А друзья? Неужели у вас никогда не было друга, чтобы поделиться с ним? Честное слово, на вашем месте я бы не выдержал! — признался Леон.

— По мне так лучше унести подобную тайну в могилу, — возразил старпом, дёрнув уголком рта, обозначая тем самым усмешку. — Но, кажется, вы не раз поступали подобным образом. Если важно моё мнение…

— Конечно, важно! — воскликнул Лайтнед.

— …Мне всё равно, кем вы являлись в прошлом. Настоящее — вот что меня волнует. Я хочу закончить эту миссию так же, как и начал. Хочу вернуться, не потеряв ни одного человека. Хочу выяснить всю правду о китах. И, если это не противоречит вашим, сэр, планам, то всё нормально.

— Я не сомневался в твоих словах, Дерек. — Соврал капитан. Он знал, что старший помощник не станет устраивать скандала, но такой сдержанности не ожидал. И не смог сдержать внутреннее ликованье: не зря он взял на борт эту «землеройку», хоть высшее командование пыталось отговорить Лайтнеда. — Спасибо тебе.

На сём эмоциональный обмен мнениями был закончен. Они ещё долго обсуждали завтрашний поход, иногда Юсфен или Густас возвращались к услышанному, но в их словах не было ни порицания, ни стремления хоть как-то задеть командира. И всё же Фредрик понимал: отношение к нему поменялось. В глазах подчинённых он ловил отблески их внутреннего конфликта. Они и сочувствовали ему, и не могли принять того факта, что находились столько времени бок о бок с убийцей. И пусть убийство произошло много веков назад. Пусть кинжал держали не эти руки, не это лицо кривилось от ярости, не в этой голове родилось столь немыслимое коварство… Но есть вещи, которые нормальный человек принять просто не в состоянии. Намного легче поверить в огромные летающие по небу машины или перерождение, но клеймо братоубийцы несмываемо. И узнавший о нём, уже никогда не перестанет видеть его омерзительных, словно выписанных грязью и кровью, линий. Как рисунок, нанесённый острейшей иглой на щеке, или шрам, или родимое пятно. Можно привыкнуть к нему, но однажды тебя вновь поразит его уродство, и ты долго не сможешь ничего замечать, кроме этого пятна или шрама.

Утром все по очереди поздоровались с Лайтнедом, и никто словом не обмолвился с ним о ночной беседе. Только Стиворт заметил:

— Вы совсем не спали, капитан. Может, стоит перенести наш поход на вечер?

— Благодарю за заботу, Дерек, не стоит.

Завтракать решено было в столовой. Идея принадлежала профессору. Юсфен говорил что-то о поднятии командного духа, о том, что многих пугает незнакомая планета и прочее. Фредрик не особенно вслушивался, ему же самому было без разницы, где есть. И вот теперь он пожалел, что не заперся, по обыкновению в своей каюте, ну, или хотя бы не приказал сервировать стол в кают-компании. Сверху вниз на капитана взирал рыжий матрос и его: «Возьмите меня», — больше походило на первую часть ультиматума, чем на просьбу.

— Я хочу пойти с вами, — повторил Фливорст.

— Иначе что? — решился на вопрос старпом.

— Я нужен вам. — Неожиданное заявление. — Вы совершенно не представляете, куда идёте. И не имеете даже понятия, что увидите.

— А ты у нас что, провидец? — саркастично протянул Лайтнед.

— Нет, — спокойно ответил матрос. — Но я отлично ориентируюсь на местности, разбираюсь в технике. А ещё я с отличием закончил медицинский колледж. Вам же не помешает врач в команде, так ведь?

— Его назойливость меня пугает, но проще взять, чем продолжать спорить, — вполголоса пробормотал Стиворт.

В последнее время капитан всё чаще соглашался со своим старшим помощником. И хотя что-то внутри настороженно шептало: «Что это за чудо? О чём тут этот рыжий болтает?» — ему снова пришлось сдаться:

— Хорошо, А. Л. Фливорст, идёшь с нами.

Маршрут менять не стали. Как и накануне, растянувшись цепочкой (Лайтнед впереди, Дерек — замыкающий), они продирались сквозь густые заросли высоченной травы. Когда приблизились к останкам кита, Густас предупредил матроса:

— Сейчас ты увидишь кое-что очень… неожиданное. Только прошу, погоди с вопросами, я всё тебе позже объясню.

Предупреждение вызвало у Лайтнеда умиление. Он знал, что у главного инженера нет ни братьев, ни сестёр, но казалось, тот привык нянчиться с младшими. Или то особенность всех молодых людей: взяв над кем-то покровительство, они сами чувствуют себя мудрее и значительнее.

«Интересно, сколько этому Фливорсту лет? — задался вопросом Фредрик. — На вид всего девятнадцать-двадцать, но впечатление такое, будто раза в два старше. Так нагло разговаривать с высшими по званию может либо очень богатый, либо совершенно безмозглый. Но на тупого он не похож. Надо подумать, не слышал ли я ещё где-то его фамилию? Маркиз… Маркиз… Нет, тот Флайрост. Ни ком из знати по фамилии Фливорст я не слышал».

Лайтнед предпочитал не засорять голову лишней информацией. И, если личные дела офицеров смотрел сам, то младший состав экипажа подбирали другие ответственные за миссию лица. И он доверял их выбору, доподлинно зная: к столь важному и долгому полёту не допустят кого попало. Да и не каждый выпускник академии решился бы подать документы. Отбор был строгим, каждый проходил не только испытания на выносливость, силу и быстроту реакции, но и множество психологических тестов. И если этот А.Л. («Кстати, надо бы спросить, как его зовут-то?» — сделал себе пометку Фредрик) оказался на борту, значит, выдержал все их с достоинством.

При виде кита парень застыл, вытаращив глаза, но быстро собрался и только громко присвистнул:

— Ничего себе!

Вот и всё. Никаких возгласов, вроде: «Да он же механический!» И ни единого вопроса. Матрос просто обошёл распростёртую на земле тушу и поспешил дальше по чуть заметной тропе между шевелящимися колосьями. Зато Густас переглянулся с профессором:

— Странная реакция, — услышал шёпот старика Фредрик.

Движение разведбригады постепенно замелялось. Трава уступила место кустарникам, и теперь космоплавателям приходилось прорубаться сквозь заросли и часто останавливаться, чтобы сориентироваться относительно той конусообразной постройки, которую они приметили вчера. Местность постепенно уходила вниз, кусты сменились молодыми деревцами, похожими на знакомые мужчинам сосны. Светло-зелёная хвоя трепетала на горячем ветру, разнося вокруг удушающий запах смолы. Между ними попадались и другие деревья, таких на Элпис точно не росло. Разлапистые, с вырезными, продырявленными листьями и совершенно гладкими красно-оранжевыми стволами. Забывший о наказе Лайтнеда профессор сорвал с такого дерева веточку и принялся терзать её в руках. Листья тут же потемнели, на них выступил сок, оставляющий на резиновой перчатке желтоватый след.

Деревья становились всё выше, всё плотнее обступая исследователей. Когда-то это место было полностью выжжено: кое-где среди молодых стволиков проглядывали обугленные пеньки или покрытые многочи