КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604321 томов
Объем библиотеки - 921 Гб.
Всего авторов - 239560
Пользователей - 109492

Впечатления

Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Зае...ся расставлять в нотах свою аппликатуру. Потом, может быть.
А вообще - какого х...я? Вы мне не за одни ноты спасибо не сказали. Идите конкретно на куй.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Конечно не существовало. Если конечно не читать украинских учебников))
«Украинский народ – самый древний народ в мире. Ему уже 140 тысяч лет»©
В них древние укры изобрели колесо, выкопали Черное море а , а землю использовали для создания Кавказских гор, били др. греков и римлян которые захватывали южноукраинские города, А еще Ной говорил на украинском языке, галлы родом из украинской же Галиции, украинцем был легендарный Спартак, а

подробнее ...

Рейтинг: +2 ( 4 за, 2 против).
Дед Марго про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Просто этот народ с 9 века, когда во главе их стали норманы-русы, назывался русским, а уже потом московиты, его неблагодарные потомки, присвоили себе это название, и в 17 веке появились малороссы украинцы))

Рейтинг: -6 ( 1 за, 7 против).
fangorner про Алый: Большой босс (Космическая фантастика)

полная хня!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Тарасов: Руководство по программированию на Форте (Руководства)

В книге ошибка. Слово UNLOOP спутано со словом LEAVE. Имейте в виду.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Дед Марго про Дроздов: Революция (Альтернативная история)

Плохо. Ни уму, ни сердцу. Картонные персонажи и незамысловатый сюжет. Хороший писатель превратившийся в бюрократа от литературы. Если Военлета, Интенданта и Реваншиста хотелось серез время перечитывать, то этот опус еле домучил.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Сентябринка про Орлов: Фантастика 2022-15. Компиляция. Книги 1-14 (Фэнтези: прочее)

Жаль, не успела прочитать.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Милюков [Георгий Чернявский] (fb2) читать онлайн

- Милюков (и.с. Жизнь замечательных людей-1525) 3.11 Мб, 673с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Георгий Иосифович Чернявский - Лариса Леонидовна Дубова

Настройки текста:



Георгий Чернявский, Лариса Дубова
МИЛЮКОВ

*
© Чернявский Г. И., Дубова Л. Л., 2015

© Издательство АО «Молодая гвардия»,

художественное оформление, 2015

Я не боюсь, что в итоге моя роль окажется преувеличенной, потому что — это роль побежденного, и единственное мое оправдание в том, что я не ответственен за поражение, мною предвиденное,

Павел Милюков. Воспоминания

Прощай, размах крыла расправленный,

Полета вольное упорство,

И образ мира, в слове явленный,

И творчество, и чудотворство.

Борис Пастернак. Август

ПРЕДИСЛОВИЕ

Первого ноября 1916 года в столице Российской империи произошло невиданное. С трибуны Государственной думы фактический глава оппозиционного Прогрессивного блока Павел Николаевич Милюков произнес речь «патриотической тревоги», содержавшую обвинения императора и самодержца Всероссийского Николая II, его августейшей супруги Александры Федоровны, царских советников и министров в действиях, приведших к неудачам в Первой мировой войне и внутренним неурядицам. Слова «Что это — глупость или измена?» звучали рефреном в этом выступлении, моментально разнесшемся по всей огромной стране и превратившем оратора — правда, на сравнительно недолгое время — в символ не только непримиримой оппозиции, но и грядущего свержения самодержавия.

Дальнейшие судьбоносные события отодвинули П. Н. Милюкова на второй план. Однако на протяжении десятилетий он оставался весьма активным и влиятельным политиком, мыслителем, историком, политологом.

Имя Павла Николаевича Милюкова почти неизвестно современному российскому читателю. Даже историки, не специализирующиеся на изучении российской политической жизни конца XIX — первой половины XX века, подчас колеблются в определении, чем же, собственно, занимался этот человек, кем он был — ученым-гуманитарием, одним из руководителей Государственной думы, активным борцом против власти большевиков, эмигрантским либеральным (а подчас не вполне либеральным) публицистом и т. п.

Между тем жизнь и деятельность Милюкова — это яркий пример судьбы прогрессивного интеллигента, который, посвятив себя вначале исторической науке и добившись в молодые годы весомых результатов в разнообразной тематике — от отечественной археологии до исследования эпохи Петра I, став основоположником нового направления в отечественной гуманитаристике — исторической культурологии, постепенно отошел от исследовательских штудий, а затем забросил науку, чтобы посвятить себя такой изменчивой даме, каковой была и остается политика.

Судьба Милюкова — воплощение того, как мечтания либерального западника, сопровождавшиеся обдуманными практическими действиями, наталкивались, с одной стороны, на консерватизм старого общества, императорского двора, помещичьего дворянства, властолюбивого чиновничества, с другой стороны — на косность отсталого и неграмотного населения огромной страны, которое к тому же призывали к кровавому бунту экстремистские силы. В этих условиях мечтания приводили к метаниям, о чем Милюков лишь иногда сожалел, оправдывая подчас крутые повороты своих политических оценок и прогнозов объективными обстоятельствами.

Жизнь Милюкова — это, пожалуй, один из наиболее ярких в новой российской истории примеров того, как имевшие реальные шансы на практическое воплощение либеральные планы создания в России прогрессивного общества потерпели крушение не только вследствие ошибок, недальновидности, недостаточной реалистичности политика и руководимой им партии, а главным образом в результате стечения крайне неблагоприятных обстоятельств. Это судьба выдающегося политического деятеля, значительная, заключительная часть жизни которого прошла в эмиграции, где он продолжал выступать как талантливый журналист и организатор русскоязычной прессы, а следовательно, культуры российской общности за рубежом, как оригинальный политолог, своеобразно оценивавший российские и мировые реалии, но не имевший возможности оказывать влияние на судьбы своей страны.

Павел Николаевич Милюков прожил 84 года, и жизнь его до самых последних лет была насыщена разнообразными делами, крутыми переходами, сменой политических ориентиров.

Он стал известен в сравнительно молодые годы как крупный историк-исследователь, но почти отказался от научной и преподавательской работы, чтобы заняться либеральной политикой. Он стал лидером крупнейшей оппозиционной Конституционно-демократической партии, депутатом Государственной думы и руководителем объединения оппозиционных сил — Прогрессивного блока, которому удалось в условиях авторитарной российской монархии обеспечить себе большинство в представительном органе.

На крутом переломе истории, в 1917 году, он стал министром иностранных дел Временного правительства, но, отстаивая курс на выполнение союзнических обязательств и получение Россией выхода из Черного моря в Средиземное путем овладения проливами Босфор и Дарданеллы, пришелся не ко двору левым силам и вынужден был уйти в отставку.

Он был в числе виднейших организаторов антибольшевистских выступлений периода Гражданской войны, причем одно время даже ориентировался не на западных союзников, а на германское оружие, надеясь с его помощью возвратиться в Москву.

Став одним из признанных руководителей российской эмиграции после Гражданской войны, Милюков не побоялся в начале 1920-х годов сменить курс, призвав отказаться от интервенционистских планов в расчете на перерождение большевистской власти, а затем частично признав ее достижения, даже заслуги Сталина. Накануне кончины в 1943 году он горячо приветствовал победы СССР над гитлеровской Германией.

Трудно найти в истории другого деятеля, будто бы прожившего несколько жизней, каждая из которых не просто была активной, а отличалась страстностью, разнообразием деяний, оценивалась одними восторженно, а другими — с ненавистью.

Серьезных научных трудов, посвященных Милюкову, сравнительно немного.

Очерки о его жизни и деятельности, написанные известными историками, стали появляться еще с 1917 года{1}; но это были лишь первые наброски биографии, не носившие систематического характера и преимущественно комплиментарные.

В противоположность им советские издания в 1920— 1930-х годах были насыщены политическими обвинениями и прямыми фальсификациями, причем их не гнушался писать и глава советских историков до начала тридцатых годов, а в далеком прошлом коллега Милюкова по Московскому университету Михаил Николаевич Покровский{2}.

В то же время на Западе при жизни Милюкова, в частности в связи с его юбилеями, появлялись сборники статей, в которых публиковались не только мемуарные, но и оценочные материалы, лишь иногда содержавшие критические нотки, но в основном восхвалявшие, не опираясь на документы{3}. Критические же отзывы о Милюкове были связаны почти исключительно с оценкой его публикаций.

И всё же сколько-нибудь серьезно его жизнь и деятельность начали изучать не на родине, а за ее рубежами, тогда как в СССР о нем писали вплоть до второй половины 1980-х годов лишь как об «одном из руководителей партии кадетов», «апологете империалистической политики царизма» в годы Первой мировой войны{4}. Только упоминание об отдельных фактах жизни и деятельности Милюкова можно было встретить в книгах советского периода, посвященных истории кадетской партии, которая характеризовалась как партия либеральной буржуазии, а ее руководитель — как идеолог и практик борьбы либералов за власть в целях проведения империалистической внешней политики царизма и Временного правительства. При всей схематичности и предвзятости такого подхода в этой литературе подчас содержались ценные сведения, извлеченные из архивов. Интересны в этом отношении работы Н. Г. Думовой{5}.

Первая крупная работа о Милюкове появилась в США. Ее автор Томас Риха на базе доступного ему очень ограниченного круга источников с минимальным использованием американских архивных документов осветил политическую деятельность Милюкова, доведя изложение почему-то до середины 1917 года, остановившись на июльских волнениях в Петрограде и отношении к ним героя{6}. Основная мысль книги: «русский европеец» действовал в варварской стране, что и предопределило его крах. Этим автор и серьезно упрощал объективные условия деятельности Милюкова, в том числе быстрое социально-экономическое развитие России в конце XIX — начале XX века, и неоправданно отделял героя от сложной и противоречивой среды, заранее обрекая на фатальную неудачу всю его деятельность.

Почти через три десятилетия в США появилась книга Мелиссы Киршке-Стокдейл, попытавшейся представить Милюкова более панорамно — как сложную фигуру либерала-руководителя, стремившегося к глубокой мирной перестройке российской действительности, но допускавшего отступления и колебания{7}. Автору удалось плодотворно поработать в российских архивах и на базе комплекса материалов воспроизвести картину становления и развития либеральной альтернативы самодержавию. Киршке-Стокдейл выходит далеко за рамки биографии Милюкова, рассматривая его деятельность на широком фоне либерального движения в России в конце XIX — начале XX столетия. Как и предыдущий автор, она не касается эмигрантского периода деятельности Милюкова. В то же время Киршке-Стокдейл подчас несколько увлекается позитивным образом героя.

С 1990-х годов начинается широкая публикация произведений и документов Милюкова в России, появляются серьезные биографические работы. Вышедшие одна за другой книги М. Г. Вандалковской и Н. Г. Думовой стали первыми в России более или менее объективными научными исследованиями жизненного и творческого пути Милюкова{8}. Обе работы основаны на значительном документальном материале, содержат интересные сопоставления и выводы. Однако ни та ни другая книга не является сколько-нибудь полной биографией Милюкова (М. Г. Вандалковская лишь бегло осветила его жизненный путь, а Н. Г. Думова довела изложение только до 1905 года — ее планы написать вторую и третью части биографии Милюкова так и не были реализованы).

В следующие годы появился ряд новых работ. Среди них выделяются основанные на обширном документальном материале серьезные аналитические исследования П. А. Трибунского, включая фундаментальную книгу о первом этапе деятельности Милюкова, написанную в соавторстве с А. В. Макушиным{9}. Трибунскому же принадлежит ряд высококвалифицированных публикаций документов, обнаруженных им в архивах России, Болгарии и США{10}.

Только первому десятилетию эмиграции Милюкова (несмотря на более общий заголовок) посвящена книга С. А. Александрова, сосредоточившего внимание в основном на его деятельности в газете «Последние новости», причем автор много внимания уделяет освещению смежных сюжетов, порой имеющих к Милюкову отдаленное отношение{11}.

Из многочисленных статей, дающих краткие обзоры жизни и деятельности П. Н. Милюкова, надо выделить работу А. Н. Медушевского, в которой автор пытается проследить теоретические взгляды ученого и политика, его формирование и развитие как государственника — теоретика и практика. Узкой, но весьма важной для биографии Милюкова теме — его балканским, в частности болгарским, связям, участию в международной комиссии, расследовавшей причины и последствия Балканских войн, посвящена статья М. А. Бирмана{12}, который также является автором нескольких статей о деятелях, сотрудничавших с Милюковым в эмиграции.

Жизни и творчеству Милюкова и связанным с ними сюжетам были посвящены несколько научных конференций, наиболее значительные из которых состоялись в 1999 и 2009 годах в Москве{13}.

В постсоветской России в Москве и других городах защищен ряд кандидатских диссертаций о разных аспектах деятельности и творчества Милюкова. Некоторые из них были опубликованы в качестве монографий{14}.

О П. Н. Милюкове рассказывают авторы ряда публицистических статей разного уровня, из которых наиболее весомы публикации И. Архипова (правда, приводимые в них факты известны из предыдущих работ){15}.

Для изучения биографии нашего героя полезны работы по истории либерального движения в России, в частности о Конституционно-демократической партии. Интересны в этом отношении сборники, в которых предприняты попытки осмысления российского либерализма как философско-социологического течения, сопоставления российского и западного либерализма, оценки деятельности кадетской партии, ее идеологии и программы. Из статей, опубликованных в этих сборниках, следует выделить основанную на архивных материалах работу О. В. Будницкого, посвященную одной из наиболее острых дискуссий в эмиграции между Милюковым и другим бывшим видным кадетским деятелем Василием Алексеевичем Маклаковым об истории кадетской партии, о степени правильности принимавшихся ею решений и т. д.{16}

Наряду с серьезными и объективными исследованиями и популярными статьями, посвященными сложному и противоречивому научному, общественному, политическому пути Милюкова, подчас встречаются материалы исключительно публицистического характера, авторы которых знакомы с биографией Милюкова в пределах компьютерных энциклопедий, но не жалеют язвительных слов в его адрес. Внимательно ознакомившись с публикациями такого рода, убеждаешься, что их гнев направлен на Милюкова в силу того, что он стремился повести свою страну по конституционному пути, в основном избегая слишком резких рывков и катаклизмов, понимая, что таковые могут быть чреваты кровью и поворотом развития вспять.

Приведем лишь один пример. К. Александров в статье под характерным названием «Павел Милюков: Доктринер, не умевший ждать»{17} дает заглавному герою нелестную характеристику: «[Он был] прагматиком и сухим рационалистом, чтобы увидеть в русском прошлом нечто живое и ценное, кроме непрерывной цепи бессмысленных неурядиц. Россия для Милюкова навсегда осталась непонятной и окраинной частью европейской цивилизации, оторванной и изолированной от «метрополии» в силу исторических катаклизмов. Соответственно, рецепт социального исцеления лежал на поверхности. Россию следовало лишь наделить естественными и непременными европейскими атрибутами — парламентом и конституцией, всеобщим избирательным правом и состязательностью политических партий, чтобы окончательно преодолеть многовековой разрыв Востока и Запада».

Любому специалисту, да и обычному читателю, который хотя бы мельком знаком с трудами Милюкова, должна быть ясна не просто надуманность таких эскапад, а их противоречие тому, о чем выдающийся историк и политик думал и писал. Он отнюдь не видел в российской истории цепь неурядиц, родная страна никогда не рассматривалась им как окраина западной «метрополии». Милюков стремился выявить закономерности развития России, полагая, что они при всём своеобразии сходны с законами развития западного общества. Именно это относительное (для К. Александрова абсолютное) западничество Милюкова и есть главная причина презрительного отношения к нему автора статьи.

Такие выпады, по счастью, остаются исключением. Добротная литература о Милюкове продолжает выходить. В единственной историографической статье М. А. Бирмана определены некоторые проблемы, которые всё еще предстоит решить: оценка трудов Милюкова по истории России XX века, вклад в изучение русской культуры, в частности литературы, международные научные и общественные контакты, пребывание в заключении в 1901–1902 годах, отношение к советско-германскому договору о ненападении 1939 года{18}.

В предлагаемой читателю книге мы постараемся в меру своих сил осветить и названные вопросы. Но главная наша задача — представить читателям последовательный очерк жизни и деятельности П. Н. Милюкова во всех основных направлениях: научном, политическом, общественном, литературном. Мы попытаемся также дать представление о личной жизни П. Н. Милюкова, хотя он, решительно отделявший личные дела от общественных, изо всех сил старался, чтобы подробности того, что, по его мнению, не относилось к «публичности», оставались за семью замками.

В распоряжении исследователей жизни и деятельности П. Н. Милюкова имеется обширная база источников, как опубликованных, так и хранящихся в архивах.

Свидетельствами первого крупного этапа его деятельности — становления и развития ученого — являются его монографические труды, учебные пособия, статьи, публикации документов, рецензии, которые в огромном количестве печатались с 80-х годов XIX века до начала следующего столетия (книги продолжали выходить новыми изданиями и на протяжении XX века вплоть до наших дней). Оставив научную работу и сосредоточившись на политике, Милюков продолжал публиковать свои книги, статьи, документы. Все его сочинения, будь они собраны вместе, составили бы не один десяток томов. Разбросанные же по массе изданий (а также выпущенные отдельными книгами, сборниками, брошюрами), они исключительно важны для воссоздания основных этапов жизненного пути их автора.

Многочисленные архивные документы как сосредоточены в специальных фондах, так и разбросаны по массе других коллекций. В Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) сберегается личный фонд П. Н. Милюкова, поступивший в начале 1930-х годов в московский Центральный архив из архива Академии наук СССР и Отдела рукописных фондов Ленинградской публичной библиотеки, куда документальные материалы были переданы друзьями Милюкова после прихода большевиков к власти и его отъезда из российской столицы. Документы тайно хранились там до тех пор, пока не были случайно обнаружены. Важным дополнением к ним является фонд газеты «Руль» — центрального печатного органа Конституционно-демократической партии, выходившего под фактической редакцией Милюкова.

Личный фонд Милюкова, а также широко освещающий его деятельность фонд выходившей в Париже газеты «Последние новости» (Милюков был ее главным редактором) имеются во входящем в ГАРФ огромном документальном комплексе — сформированном в Праге Русском заграничном историческом архиве (РЗИА), представляющем собой собрание документов российских эмигрантов, проживавших в разных странах после 1917 года и исправно направлявших свою документацию в столицу Чехословакии. В мае 1945 года после освобождения Праги Красной армией архив оказался в руках сотрудников Наркомата госбезопасности СССР. Любопытно, что советские архивные бюрократы, аннотируя фонд Милюкова-эмигранта, прилагали все силы, чтобы засвидетельствовать свою «партийность», постоянно включая в названия дел обязательную кличку «белоэмигрант». Чего стоят, например, заголовки дел «Письма белоэмигрантки А. С. Милюковой мужу белоэмигранту П. Н. Милюкову» или «Антисоветские клеветнические статьи белоэмигрантов, напечатанные в белоэмигрантских газетах» (в этом деле находятся работы таких видных деятелей культуры, как Нина Берберова, Георгий Адамович, Марк Алданов, Давид Бурлюк и др., а вкупе с ними в число «антисоветских клеветников» по ошибке попал и видный большевистский чиновник, председатель Всесоюзного общества культурной связи с заграницей Александр Аросев).

Документы Милюкова разбросаны и по многим зарубежным архивам. Наиболее богатая их коллекция содержится в Библиотеке редких книг и рукописей Колумбийского университета (Нью-Йорк, США), где они входят в Бахметьевский архив русской и восточноевропейской культуры. Ценные документы хранятся также в Архиве Гуверовского института войны, революции и мира (Пало-Алто, Калифорния, США) и в одном из рукописных отделов Нью-Йоркской публичной библиотеки. Некоторые важные документы удалось обнаружить в архивах Болгарии, в частности в Научном архиве Болгарской академии наук.

Очень важны для воссоздания личности и деятельности Милюкова публикации его документов, которые появились еще в 1930-х годах в журнале «Красный архив» (они в основном были связаны с его оппозиционной деятельностью в Государственной думе Российской империи). Освещению деятельности Милюкова в качестве признанного руководителя Конституционно-демократической партии служат фундаментальные документальные публикации материалов ее съездов и конференций, Центрального комитета и заграничных групп{19}, раскрывающие, по словам ответственного редактора этих изданий В. В. Шелохаева, «прямую и обратную связь между «мозговым центром» и партийной периферией»{20}.

Одним из важнейших источников для изучения биографии П. Н. Милюкова является мемуарная литература, позволяющая взглянуть на важные исторические события и их творцов сквозь призму индивидуального восприятия, неизбежно носящего субъективный характер, но в то же время сообщающего живые детали, которые просто невозможно почерпнуть из собственно документальных материалов.

Будучи историком-профессионалом, П. Н. Милюков оставил исключительно ценные воспоминания. Писал он их на закате дней на территории вишистской Франции, которая не была непосредственно оккупирована нацистской Германией, но власти которой послушно исполняли приказы Гитлера. Вишисты не трогали Павла Николаевича, принимая во внимание его возраст и неучастие в текущей политике. Более того, пользуясь сохранением дипломатических отношений правительства Виши с США (до высадки англо-американских войск в Северной Африке в ноябре 1942 года), Милюков имел возможность поддерживать связь с коллегами на Американском континенте и посылать туда свои материалы. Однако он был отрезан от оккупированного немцами Парижа и не мог сверять текст мемуаров с материалами своей огромной парижской библиотеки. Это неизбежно вело к массе неточностей — невозможно в возрасте за 80 лет держать в памяти огромное количество событий и имен. Но в то же время такая отстраненность от документально-справочного материала превращала мемуары в источник, не окрашенный посторонними влияниями. И всё же А. В. Макушин и П. А. Трибунский, на наш взгляд, преувеличивают, утверждая, что изложение в этих мемуарах весьма часто не соответствует действительности: «Примеров столь много, что мы лишь изредка отмечаем в тексте нашей работы самые вопиющие несуразности, иначе бы исследование грозило превратиться в комментирование «Воспоминаний»{21}. Далеко не полное соответствие этого мнения истине ярче всего подтверждается тем, что сами авторы книги чуть ли не на каждой странице цитируют воспоминания Милюкова или ссылаются на них как на достоверный источник.

Заметим попутно, что мы также широко используем мемуарный труд Милюкова в качестве источника информации о его жизни, по возможности проверяя содержащиеся в нем данные и в то же время рассматривая его как исключительно важный багаж впечатлений и оценок, накопившихся в течение ряда десятилетий.

Именно такой подход к мемуарам Милюкова, как и к любому источнику личного происхождения, является, на наш взгляд, наиболее плодотворным. Корректируя в случае необходимости содержащиеся в нем фактические сведения, уточняя их хронологию на базе всего комплекса находившихся в нашем распоряжении материалов, мы стремились обратить особое внимание именно на эмоциональную, индивидуальную, ментальную сторону этих воспоминаний.

Милюков успел довести свои мемуары только до начала июля 1917 года. Мемуары обрываются буквально на полуслове, что было связано с состоянием здоровья Павла Николаевича. Он скончался во время работы над воспоминаниями, причем последние строки написал утром того дня, когда в результате тяжелейшего сердечного приступа наступила смерть.

Воспоминания были опубликованы в Нью-Йорке в двух томах более чем через 12 лет после его кончины под редакцией известного историка-эмигранта Михаила Михайловича Карповича и адвоката, издателя и журналиста, душеприказчика Милюкова Бориса Исааковича Элькина, причем издатели в предисловии оговорили, что ими исключены лишь небольшие части текста, которые, по их мнению, сам Милюков устранил бы при подготовке книги к печати{22}.

Воспоминания Милюкова можно условно разделить на две части, разные по объему и тематике. Первая часть, в которой речь идет главным образом о личных перипетиях автора, занимает примерно половину первого тома. Вторая часть — вторая половина первого тома и весь второй том — это история России с 1905 по 1917 год глазами П. Н. Милюкова, в которую лишь вкрапляются эпизоды его собственной биографии. Сам он полагал такой подход полностью обоснованным и, переходя к событиям первой российской революции, писал: «Человек, который поставил себе определенную задачу и ее в известной степени выполнил, не может оставаться вполне откровенным, не может отказаться от объяснения фактов в порядке поставленной им цели и тем самым слить теперь уже не себя с событиями, а в известной степени события с собой. Совпадение намерений с достижениями может считаться его личной заслугой, несовпадение — его личной неудачей»{23}.

Немаловажной особенностью воспоминаний Милюкова, вытекавшей из его характера, из решительного отделения собственной общественной жизни от личной и крайней закрытости в отношении последней, является почти полное отсутствие сюжетов, связанных с семейными, интимными делами, воспитанием детей. Читая воспоминания, невольно ловишь себя на мысли, что у Милюкова не было ни семьи, ни детей, ни романтических ситуаций. Сам он писал об этом с известной долей иронии и даже сарказма: «Теперь мода на biographie romanceé. И я не могу сказать, чтобы для этого у меня не было никакого материала. Возможно, что мое умолчание об этой стороне приведет к тому, что мой будущий биограф, если таковой окажется, заменит факты анекдотами. Но я должен идти на этот риск, так как в этой стороне моей жизни замешаны и другие лица. И я принужден предоставить рассказы на эту тему чужим нескромностям»{24}.

Биографы у Милюкова «оказались», но документальный материал о личной жизни историка и политика настолько скуден, что «чужие нескромности» в их трудах почти не появились. Нам остается только верить Павлу Николаевичу в том, что у него «был материал», что увлечения и измены были свойственны этому человеку в той же мере, в какой они происходят в жизни почти всех смертных, но личная скромность и нежелание делать себя объектом пересудов закрыли для читателей эти страницы его жизни, по-видимому, навсегда. Мы в состоянии воспроизвести только отдельные их фрагменты.

Ценным дополнением к воспоминаниям являются дневники Милюкова. Он дважды брался за писание дневника. В первый раз это было во время Балканской войны 1912 года. Текст в основном отражал впечатления автора от хода войны и реакции на нее со стороны великих держав{25}. Вскоре он перестал делать записи и долгое время к ведению дневника не возвращался. Этот первый дневник интересен как человеческий документ, но его содержание сполна перекрывается публикациями Милюкова названного периода.

Второй раз Павел Николаевич начал делать дневниковые записи во время Гражданской войны, 28 мая 1918 года в Киеве, а прекратил 9 февраля 1921-го, живя в Париже. Почти за три года он от руки написал огромный текст — в публикации он составил около 650 страниц{26}. В свои записи он включал ценные документы, в том числе и не дошедшие до нас в оригинале. В них приводится подробнейшее изложение выступлений множества лиц на различных конференциях, совещаниях и других встречах.

Записи политика могут дать представление о его оценке событий, происходивших как в Советской России, так и в лагере ее врагов, о применявшихся им и предполагавшихся путях борьбы против большевизма. В совокупности детального изложения фактов современности и их оценки автором это исключительно важный источник по истории Гражданской войны, но в значительно меньшей степени по нему можно судить о жизни и деятельности самого Милюкова в этот период.

Из дневника видно, как созревала новая политика Милюкова, основанная на отказе от вооруженной борьбы против большевистской власти в надежде на ее перерождение, что вызвало отчуждение со стороны основной части эмиграции. Детальные дневниковые записи явно должны были послужить Милюкову при подготовке крупного труда по истории «второй русской революции», который он задумал и начал писать в 1918 году. Дневник носил сугубо деловой, «рабочий» характер. Никаких упоминаний о личной жизни автора в нем не было. Достаточно сказать, что в тексте ни разу не упомянуты ни жена, ни дети Павла Николаевича. Само слово «дети» встречается только один раз, причем речь шла о неких детях, преподнесших коробку конфет капитану корабля, на котором Милюков плыл из России в конце 1918 года{27}.

К сожалению, специалисты по истории Гражданской войны до сих пор почти не используют названный источник в своих работах, хотя перспективы здесь весьма благоприятны. Появились, правда, первые исследования, в которых рассматривается значение этого дневника для изучения важных исторических проблем{28}.

В предлагаемой читателям книге использованы и воспоминания других авторов, в основном соратников Милюкова по кадетской партии, а также иных лиц, хорошо знавших его. Они представляют интерес не столько фактической стороной (в этом отношении мемуары всегда особенно уязвимы), сколько оценкой личности, впечатлениями от контактов — той информацией, которую почти невозможно почерпнуть из других источников. Ценным дополнением к ним является переписка, в частности названные выше публикации, осуществленные П. А. Трибунским.

Структура книги до некоторой степени условна, так как невозможно провести совершенно четкое разграничение между этапами развития Милюкова как крупного историка и его становления в качестве политического деятеля. Ведь и став политиком, он оставался историком — в том смысле, что смотрел на свою общественную деятельность и в целом на разворачивавшиеся события, в которых принимал участие, как на этапы исторического развития России и намеревался в будущем осветить их. Именно так произошло и с февральским, и с «большевистским» этапами революции, и с Гражданской войной, которым он посвятил специальные крупные исследования, правда, в силу малой дистанции от самих событий не столько исторические, сколько политологические.

Мы попытаемся представить читателям жизнь и деятельность Милюкова в комплексе его научных исканий, политических страстей, непримиримого упрямства и неожиданных компромиссов, публицистических атак и добросердечного возвращения к давним забытым связям, взаимоотношений с женами, другими дамами и детьми — во всей полноте его многогранного, до предела насыщенного и весьма противоречивого бытия.

Выражаем сердечную благодарность руководству и коллективам архивов и библиотек, оказавшим нам помощь не только созданием благоприятных условий для работы, но и весьма квалифицированными советами. Мы признательны друзьям и коллегам за рекомендации, критику, разностороннюю поддержку.

Часть первая
ИСТОРИК

Глава первая НАЧАЛО СТАНОВЛЕНИЯ ПРОФЕССИОНАЛА

Раннее детство
Видный российский историк, публицист, политический и общественный деятель Павел Николаевич Милюков родился 15 января 1859 года[1]. В метрической книге Московской духовной консистории записано, что это произошло «в Москве в доме артиллерии подполковника К. В. Тишенинова. 26 января младенец был крещен в Предтеченской, что в Кречетниках, церкви, Пречистенского сорока, приходским священником А. К. Смирновым»{29}.

Еще задолго до его появления на свет родители договорились, что ребенок будет назван в честь святого, чья память празднуется в день, когда он родится. 15 января было днем поминовения святого преподобного Павла Фивейского. Милюков через десятки лет вспоминал, что ему было в детстве очень обидно — у других детей были дни рождения и именины, на которые приглашали гостей, приносивших подарки, ему же такая радость выпадала только раз в году, поскольку день рождения и именины совпадали{30}.

Первый западный биограф Милюкова американский историк Томас Риха начинает свою книгу о становлении Милюкова как политика констатацией совпадений. В тот самый день, когда родился Павел, на свет появился будущий последний германский император Вильгельм II. Российский политик и немецкий кайзер никогда не встречались, но интерес к Германии и особенно к ее внешней политике был постоянно присущ Милюкову, причем, добавим, это всегда был не особо дружественный интерес; в 1917 году именно он в качестве министра иностранных дел Временного правительства настаивал на продолжении войны против Германии до победного конца. Правда, позже Милюков в течение недолгого времени пытался установить контакт с германскими дипломатами и военными для совместной борьбы против большевистской власти.

В день, когда будущий русский ученый и политик появился на свет, в Петербурге заседали Редакционные комиссии во главе с либералом Яковом Ростовцевым, готовившие текст документа об отмене в России крепостного права. Манифест, подписанный императором Александром II еще через два года, 19 февраля 1861-го, положил начало освобождению крестьян и сравнительно быстрому экономическому и социальному развитию России. Однако еще оставались значительные пережитки крепостничества (прежде всего кабальные условия аренды земли — отработки, испольщина), и Милюков как руководитель либеральной Конституционно-демократической партии уделял исключительное внимание полному преодолению остатков феодализма в российской деревне, превращению крестьян из забитого сословия в равноправный и активный класс прогрессивных земледельцев-землевладельцев.

В дни, непосредственно следовавшие за рождением Павла, в лондонском журнале «Колокол» шла дискуссия его издателя Александра Ивановича Герцена с просветителем украинского народа Николаем Ивановичем Костомаровым о необходимости отказа от рассмотрения территории Украины как Малороссии, признания украинцев формирующейся нацией и создания равноправной федерации народов на месте самодержавной империи. Как мы увидим, проблема места Украины в Российском государстве, решение национального вопроса в целом на началах равноправия и сотрудничества наций также будет находиться в сфере внимания Милюкова на протяжении многих лет.

Т. Риха лишь несколькими строками обозначил все эти совпадения{31}. Детально о них будет идти речь в соответствующих разделах нашей книги.

Отец Павла, Николай Павлович, происходивший из семьи тверских мещан среднего достатка, перебравшихся в Сибирь в поисках лучшей доли, возводил свою родословную к глубоким далям русской истории. Существовала некая грамота, упоминавшая, что его отдаленный предок Семен Мелюк (Мелик), «выходец из немцев», участвовал в Куликовской битве и отдал свою жизнь во имя освобождения Руси. Мелюк происходил вроде бы из Тверского княжества. По этой причине Николай Павлович, собрав дополнительные бумаги, обратился в Тверское дворянское собрание, чтобы быть признанным потомственным дворянином. По мнению местных дворянских лидеров, бумаг оказалось недостаточно, и в признании дворянства Милюковым было отказано{32}. Впрочем, отец не сильно переживал по этому поводу — во второй половине XIX века принадлежность к «благородному сословию» постепенно начала девальвироваться.

Дед и полный тезка Павла, отправившись из Твери в Сибирь на поиски золота, вложил в экспедицию весь свой капитал и почти полностью разорился, возвратившись в Москву лишь с остатками былого состояния; правда, их хватило на то, чтобы дать детям приличное образование.

Сын неудачливого золотоискателя проявил художественные способности, но ярким талантом не блистал. Несмотря на это, отец смог добиться его принятия в Академию художеств, которую Николай Павлович окончил как «середнячок», без каких-либо наград.

Николай Павлович не был чрезмерно претенциозным. Получив специальность архитектора, он не стремился особо выдвинуться, спроектировав лишь несколько зданий, которые были оценены специалистами как оригинальные архитектурные творения. Он, правда, на конкурсе в Академии художеств получил премию за этюд «Христос среди палачей», но она оказалась единственной его наградой за художественное творчество.

Николай Павлович читал курс архитектуры в Училище живописи и ваяния Московского художественного общества (с 1865 года — Московское училище живописи, ваяния и зодчества), но и на преподавательском поприще особых высот не достиг. Поскольку жалованье в училище не было высоким, он перешел на «практическую» работу — стал оценщиком произведений искусства в одном из московских банков. Там он и завершил свою карьеру. В 1857 году указом императора Александра II ему был пожалован чин титулярного советника, соответствовавший чину армейского пехотного капитана{33}.

В то же время он был образованным, начитанным, великолепно знал историю искусств, особенно архитектуры. Его сын почерпнул первоначальные художественные знания именно из альбомов отцовского книжного собрания, которое позже перешло к нему по наследству. Из книг этой библиотеки П. Н. Милюков, помимо альбомов и архитектурных справочников, особенно запомнил гомеровскую «Илиаду» и тома «Русского архива», что явно выдает ранний интерес к отечественной и мировой истории.

В первые годы жизни Павла родители часто меняли место жительства: вначале обитали в Лефортове, затем перебрались в самый центр Москвы, в район Арбата, где поселились в Староконюшенном переулке, а чуть позже — на пересечении этого переулка с Сивцевым Вражком, где занимали комфортабельную четырехкомнатную квартиру. У семьи была и небольшая дача в поселке Пушкино.

Павлик рос энергичным, бойким, но в общем более или менее спокойным ребенком. Его брат-погодок Алексей был куда более резвым, непоседливым, непослушным.

В своих воспоминаниях Милюков был довольно осторожен в оценке взаимоотношений между родителями. Будучи человеком крайне деликатным во всём, что не касалось крупных политических вопросов, он стремился осветить как можно более общими словами ранние детские впечатления о родительских склоках, глубоко запавшие ему в душу, но подчас они всё же прорывались. Вот одно из них: «Мы сидим в слабо освещенной керосиновой лампой комнате. Между отцом и матерью ведется крупный разговор, для нас непонятный и кончающийся тем, что в отца летит тарелка и разбивается о противоположную стену. Мы сидим ни живы ни мертвы и потихоньку хныкаем. В таких случаях на младенцев не обращают внимания — и напрасно. Эта сцена отложилась у меня в памяти на всю жизнь»{34}.

Историк Н. Г. Думова полагает, что у Милюковых семьи как таковой не было — между родителями существовал настолько глубокий разлад, что дети были предоставлены сами себе{35}. Разлад действительно был, но он не разрушил семью, а о детях заботились так, как было принято в столичных разночинных семьях. Отец, занятый делами, предоставил все родительские заботы матери. В воспоминаниях Павла Николаевича говорилось: «Руководила нами мать; к ней мы были гораздо ближе — и ее по-своему любили, хотя и страдали по временам от припадков ее воли. Однако ее заботы ограничивались преимущественно внешней стороной воспитания и, вероятно, немногими моральными внушениями общего характера»{36}.

Мать, Мария Аркадьевна, была дама энергичная, волевая, шумная, временами даже истеричная. Дочь подполковника, она гордилась дворянским происхождением, кичилась девичьей фамилией Султанова, которая якобы должна была свидетельствовать об очень знатных восточных предках.

Она не только воспитывала детей в том духе, который сама усвоила и который был свойствен ее приятельницам, но и фактически являлась главой семьи. Ее нрав сложился еще до брака с Николаем Павловичем. Первым ее супругом был некий помещик Баранов, столь оголтелый крепостник, что его прикончили в поле крестьяне.

Милюков, по-видимому, не случайно включил рассказ об убийстве Баранова в свои мемуары{37}. Эпизод глубоко врезался в его память и стал, вместе с другими впечатлениями детства, одним из элементов того фундамента, на котором строились будущие либеральные воззрения Павла.

И природный характер матери, и ее дворянское происхождение, и первый брак, завершившийся гибелью мужа, предопределили ее поведение в новой семье. Кроме истерической выходки с бросанием тарелки Павлу особенно запомнились телесные наказания, которым он с братом подвергался в детском возрасте за малейший выход за рамки материнских наставлений. В «Воспоминаниях» читаем: «Конечно, общий уровень культурного быта семьи не мог не отразиться на нас: мы знали правила поведения, подчинялись им и вышли послушными, благонравными мальчиками»{38}.

Скорее всего, мать всерьез считала, что именно поркой детей, которую под ее руководством осуществлял послушный супруг, она создает и укрепляет свое семейное владычество. Телесными наказаниями детей, тем более осуществляемыми мужем по ее команде, она старалась компенсировать раздражение по поводу своей «неудавшейся жизни», считая второй брак явным мезальянсом. Вот как вспоминал об этом Милюков: «Кара появлялась как-то внезапно и была неумолима. Слезы, вопли, просьбы о прощении — ничто не помогало. Решение, продиктованное, конечно, матерью, выполнялось отцом. Приготовления к экзекуции ощущались, кажется, еще страшнее самой экзекуции. Потом отчаяние, нечеловеческие крики, боль, злоба, непримиренный конец, чувство обиды, несправедливости… Телесное наказание рвет моральную связь и уничтожает доверие к родителям. Между детьми и ними становится стена; за невозможностью взаимного понимания, сговора и убеждения создается система укрывательства внутренних побуждений и, по необходимости, лукавства и лжи»{39}. Из этих строк отчетливо видно, насколько глубокий след в его душе оставили отвратительные физические наказания. Это был еще один камушек в основание той системы моральных ценностей, которая формировалась у нашего героя.

Впрочем, ценности эти были весьма относительные. Саму систему оброка, фактически сохранившегося на два с лишним десятилетия после отмены крепостного права, ребенок воспринимал как должное — разумеется, по своим, чисто детским мотивам. У матери было небольшое имение в Ярославской губернии, и ежегодно в доме, где жила барыня, появлялись крестьянские посланцы — сильно «окавшие» мужики в армяках и лаптях, бабы в больших не очень чистых платках, привозившие всякую снедь. Павлу особенно по душе были черные жирные лепешки. Дома пытались их печь, но крестьянские были вкуснее. Так что первые контакты с земледельцами оставили в памяти скорее благостные чувства, хотя и сопряженные с чем-то странным, непривычным.

Читать Павлик научился как бы сам собой. Он не помнил, чтобы его специально учили буквам. Видимо, этим всё же занималась мать. Но никаких букварей он не знал. Единственным «пособием по чтению», которое он запомнил, был сборник басен Крылова. Не всё в них было понятно, особенно обязательно следовавшая за основным текстом «мораль», но стихи очень нравились, и многие из них остались в памяти на всю жизнь. Милюков вспоминал, что именно басни Крылова ввели его в «мир животных» — намного раньше сочинений Альфреда Брема.

За домашним обучением последовала некая «французская школа» — пансион, куда Павел и Алексей поступили «приходящими учениками». Обучение там было никудышным. Очевидно, что родители прельстились низкой оплатой. Несколько попыток матери хотя бы узнать, получают ли дети хоть какое-то «французское» или «русское» образование, привели к неутешительному ответу — оказалось, что детей там почти ничему не учат. Единственным учебником, который запомнился Павлу и Алексею, была некая книга по географии, одна на весь класс и, видно, настолько плохая, что ее коллективно ненавидели все ученики, а Милюковы взяли на себя инициативу истребления противника. При одобрении соучеников «География» была изорвана и спущена в отхожее место. Дети ожидали возмездия. Но… учитель просто не заметил происшедшего. Так география «была упразднена сама собой, не только в качестве книги, но и в качестве учебного предмета»{40}.

Поскольку детей собирались отдать в гимназию, для зачисления в которую необходимо было сдать вступительные экзамены, у родителей хватило разума забрать детей из пансиона. Но мать с отцом по-прежнему старались, чтобы подготовка чад к экзаменам обошлась как можно дешевле. Был найден старик-еврей по фамилии Блонштейн — видимо, неплохо образованный, но крайне нуждавшийся, — который согласился заниматься с ребятами за незначительную оплату. Занятия проходили в крохотной комнате его почти нищенской квартиры. Но это были подлинные уроки, преподаваемые хорошим педагогом, обладавшим неплохим кругозором, добросовестно относившимся к работе и заботившимся о детях. «Всё это внушало нам какое-то уважение», — вспоминал Милюков{41}. Однако мальчики уже привыкли, что серьезно относиться к занятиям не следует, что с уроками можно справиться кое-как, чтобы было побольше свободного времени для развлечений.

Павлу запомнились уроки арифметики и немецкого языка. Но главное, старый учитель просто научил его заниматься: вслушиваться в объяснения, работать над книгой, излагать выученное своими словами, выполнять элементарные задания. Как это ни казалось удивительным самому мальчику, и он, и младший брат были хорошо подготовлены к вступительным испытаниям, оказались в числе лучших и были приняты в гимназию в 1869 году{42}.

Гимназические годы
Ко времени поступления в гимназию у Павлика выработалась некоторая самостоятельность — стремление принимать решения, заниматься теми предметами, которые ему нравились, и кое-как справляться с остальными заданиями. Всё это рождало чувство оппозиционности к родителям и вообще к окружающему миру.

Гимназия — среднее учебное заведение для подготовки юношества к поступлению в университет, преимущественно на гуманитарные факультеты. Срок обучения составлял восемь лет.

Гимназические годы Павла (1869–1877) пришлись на то время царствования Александра II, когда правительство, сочтя, что либеральные реформы первой половины 1860-х годов зашли слишком далеко, несколько отступило, в частности в области образования.

Назначенный министром народного просвещения (1866) граф Дмитрий Андреевич Толстой вопреки протестам либералов и даже некоторых членов Государственного совета (совещательного органа при императоре) утвердил гимназический устав 1871 года, согласно которому гимназии еще более отрывались от реальной жизни и сосредоточивались на изучении классических языков — латыни и древнегреческого. Граф полагал, очевидно, что зубрежка склонений, спряжений и исключений, преклонение перед классической древностью создадут тот благоприятный фон, на котором в головы ученикам не будут проникать «вредные идеи».

Разумеется, «охранительный дух» доминировал и в той гимназии, где учился Павел, и он испытал все прелести зубрежки. Но всё же квалификация учителей в московских школах была выше, чем на периферии. В высоких кругах российской бюрократии на инициативу Толстого смотрели если не с осуждением, то во всяком случае с долей иронии, а в школьном образовании шла подспудная борьба между консервативным «классицизмом» и современным разносторонним общим образованием. Это касалось и 1-й мужской гимназии, в которой учился Милюков. Она находилась в самом центре Москвы — на Волхонке, в доме 16. Основанная еще в 1804 году, она была учебным заведением с внушительными традициями, знаменитым своими выпускниками. Здесь в разное время учились драматург Александр Николаевич Островский, историки Сергей Михайлович Соловьев и Михаил Петрович Погодин, знаменитый народник, философ и историк Петр Алексеевич Кропоткин, философ Иван Александрович Ильин, математик Василий Яковлевич Цингер, писатель Илья Григорьевич Эренбург, один из большевистских лидеров Николай Иванович Бухарин.

Годы учебы неоднозначно повлияли на формирование черт характера и мировоззрения Павла Милюкова. Это было связано и с атмосферой в учебном заведении, и с особенностями самого подростка.

Неожиданно для себя оказавшись одним из лучших среди поступавших, Павел решил, что знания будут ему даваться легко, что в классе он будет схватывать всё на лету. Оказалось, что это было не так. В результате после первых нескольких успешных месяцев учебы (он даже попал на «золотую доску» класса) он стал получать всё более низкие оценки и в списке учеников передвигался всё дальше, пока не оказался на одном из последних мест.

Вместе с тем начали проявляться рассудочность, стремление найти некий неопасный выход из сложного положения. Конечно, это были еще детские заботы и волнения, но в них уже проявлялись некоторые будущие черты политического мышления и действия.

Уже на первом году обучения произошел показательный случай. Павел, дежуривший по классу, заметил, что его младший брат уж больно расшалился. Попытки урезонить Алексея не дали результата. Опасаясь, что брат совершит что-то из ряда вон выходящее и навлечет на себя серьезное наказание, Павел доложил о его поведении классному надзирателю. Тот даже немного опешил, но нестрого наказал шалуна — поставил к стене класса. «Я почувствовал себя ужасно скверно, — вспоминал Милюков. — Класс разделился: одни товарищи меня порицали, другие хвалили, а я не знал, куда деваться от похвал и порицаний. Этот моральный конфликт и до сих пор выплывает у меня в памяти из ряда забытых событий»{43}.

Любопытно, что он ни слова не пишет о реакции брата на его «предательство». Можно лишь предположить, что экспансивный Алексей долго не мог его простить. Вообще же складывается впечатление, что после естественной близости ранних лет жизни отношения между братьями стали охладевать. Этому явно способствовало и то, что родители вскоре перевели Алексея, не укладывавшегося в рамки гимназического регламента, в созданное в 1868 году Московское императорское техническое училище, дававшее ремесленную профессию и позволявшее по окончании шести классов еще три года продолжать образование в области инженерного дела.

Склонность к поискам средней, примирительной линии, нежелание бунтовать проявлялись у Павла и во многих других случаях. Как-то директор гимназии увидел его на улице за совершенно невинным занятием, которое показалось педагогическому самодуру неприличным: подросток взрывал хлопушки. Директор приказал нарушителю порядка на следующий день явиться к нему в кабинет. Не понимая, что плохого он сделал, Павел рассказал о происшедшем родителям. Вместо того чтобы взять сына под защиту, мать распорядилась, чтобы он написал на имя директора обширное заявление с извинениями, да еще и в стихах (ей было известно, что сын пытался сочинять какие-то вирши).

Павел не взбунтовался и даже не попытался оправдаться, а послушно выполнил материнскую волю — правда, стихотворное извинение оказалось написано корявым слогом. В заявлении даже было сказано: «Буду я вперед ходить без покупок глупых».

На другой день мать пошла в гимназию вместе с сыном. Величественный директор был снисходителен, и дело ограничилось нетяжелым наказанием — Павла на несколько часов оставили в пустом классе. Милюков долго вспоминал этот случай со «стыдом и горечью» — но не за устройство фейерверка, а за то, что столь позорно, под материнскую диктовку, спасовал перед директором{44}.

Постепенно зарождалось критическое отношение к религии и даже к власти. Оно не было значительным, и сам Милюков, казалось, не придавал ему особого значения. Но постепенно складывалось некое внутреннее чувство — скорее не отрицания, а равнодушия. Когда его первый раз вели на исповедь, предварительно строго предупредив, что он должен покаяться священнику во всех грехах, он отнесся к этому до предела серьезно, стал вспоминать всё недостойное, что было им сделано. Но едва он начал исповедь, батюшка прервал его, накрыл епитрахилью и отпустил грехи — необходимо было побыстрее завершить обряд, поскольку своей очереди ожидали еще многие прихожане. В первый раз Павел счел свое разочарование случайным, но когда подобное стало повторяться вновь и вновь, он понял, что исповедь — лишь формальная процедура, ожидание «таинства» сменилось равнодушием, хотя он на всю жизнь сохранил уважение к Церкви, ее атрибутам, художественным и историческим ценностям.

Однако скептическое отношение к духовенству, возникшее в подростковом возрасте, с годами только крепло. Сам он полагал, что это отчуждение связано не только с собственным опытом, когда батюшка лицемерно отпустил грехи, не выслушав исповедь. Подобное отношение к Церкви было присуще и его родителям. Он не помнил, чтобы в доме была Библия. Священное Писание оставалось неизвестным ему до гимназического возраста, когда надо было приступить к изучению Закона Божьего в качестве учебной дисциплины: «Проявления домашней религиозности не шли дальше обязательного минимума»{45}.

Другое событие способствовало возникновению не очень сочувственного отношения к институту абсолютной монархии. Однажды в гимназии произошло событие «исключительной важности»: в нее заглянул посетивший Москву Александр II. Понятно, что не только директор и большинство преподавателей были взволнованы до крайности — учащимся также казалась чрезвычайной возможность увидеть своими глазами самодержца. Император лишь на минуту-другую заглянул в классы, затем состоялась процедура проводов: «Нас повели, по двое в ряд, вниз по лестнице, вслед за царем. Но мы видели сверху только его светящуюся лысину… Проводы приняли восторженный характер. С крыльца многие бросились бежать за царским экипажем. Помню, мне этот жест не понравился. Это был единственный раз, когда я близко видел Александра II»{46}. Ясно, что мальчик, в отличие от многих соучеников, не говоря уже о педагогах, не испытал при виде царя восторженного чувства.

Тем временем всё яснее становилось, что на прошлой подготовке и способностях далеко не уедешь. Когда приближалось окончание третьего класса, возникла серьезная опасность вылететь из гимназии. Именно в это время он почувствовал, что должен отвечать за свои поступки. По его мнению, начинался переход к взрослой сознательной жизни. Конечно, это было не совсем так — между четырнадцатилетним подростком и взрослым молодым человеком существует безусловная разница.

Провалиться на школьных испытаниях не позволяло самолюбие, полагал Милюков на склоне лет. Но это и означало, что тогда начала формироваться самодостаточная личность — Павел уже не был тем робким ребенком, который писал извинительные стихи.

То, что осознание ответственности за себя начало проявляться у Павла Милюкова сравнительно рано, — факт безусловный. Имея весьма приличные способности и великолепную память, он перестал отвлекаться на второстепенные дела, стал напряженно заниматься, выработал план, которого четко придерживался. С полным основанием Милюков писал в мемуарах, что новый способ мышления и поведения не только привел к успешному переходу в следующий класс, но «сообщил моральный толчок сознательным элементам моей натуры». В результате последние гимназические годы Павел вновь учился вполне успешно. По окончании седьмого класса он получил награду второй степени.

Столь же удачными были и результаты, достигнутые в выпускном, восьмом классе{47}. Педагогический совет оценил его знания средним баллом 4,7. Он оказался на втором месте среди своих одноклассников. Между прочим, как часто бывает, заслужив отличную оценку почти по всем предметам, будущий выдающийся историк получил по истории только «хорошо». Он отвечал на вопросы явно нелегкие: разделение Руси на Северо-Восточную и Юго-Западную; географический обзор Древней Греции; начало возвышения Пруссии; Новороссия{48}. Что не удовлетворило экзаменаторов, неизвестно; можно предположить, что причиной снижения оценки были неординарные суждения.

Одновременно у Павла пробуждались художественные интересы. Он продолжал писать стихи, хотя отчетливо понимал, что большого таланта в этом деле у него нет. Он на всю жизнь так и остался камерным поэтом для близкого круга друзей и членов семьи, отнюдь не пытаясь выставить свои стихотворные опусы на обозрение широкой публики.

Точно так же, преимущественно для собственного удовольствия, остался интерес к музыке. Побывав в Большом театре на нескольких оперных спектаклях, он почувствовал, что может воспроизвести не только арии певцов, в частности из «Жизни за царя» М. И. Глинки, но и оркестра, особенно скрипичные партии. Он потребовал от отца (говорить на эту тему с Марией Аркадьевной было делом бесперспективным), чтобы его учили игре на скрипке. В данном случае художественная натура родителя взяла верх: несмотря на недоумение матери, Павлу купили недорогую скрипку и наняли дешевого учителя. Первый учитель оказался снобом и педантом, заставлял играть только скучные упражнения и обращал внимание лишь на постановку руки. Такое обучение могло вызвать отвращение к музыке.

Но Павел оказался упорным — настоял, чтобы наняли нового учителя. Новым педагогом стал, по словам Милюкова, немец Вильгельм, а на самом деле француз Василий Юльевич Виллуан, сын учителя той самой 1-й гимназии, в которой постепенно мужал Павел. Виллуан учился в Московской консерватории по классам скрипки и композиции, его педагогами были П. И. Чайковский и директор консерватории Н. Г. Рубинштейн. Впоследствии В. Ю. Виллуан стал директором Нижегородской консерватории, учителем многих известных русских музыкантов и автором ярких скрипичных произведений и опер. (Милюков в мемуарах почему-то назвал его племянником будущего директора. Впрочем, запутаться было немудрено, поскольку музыкальный род Виллуанов был велик и пользовался заслуженным почетом{49}. Быть может, ошибка Милюкова была психологического свойства — он просто не мог поверить, что его, фактически не умеющего играть на скрипке юнца, учил «сам» Виллуан, который стал известен на всю Россию.)

Конечно, новый учитель тоже обращал внимание на постановку пальцев. Но он сразу стал задавать интересные пьесы, учил скрипичным аккордам, чтению партитуры, основам музыкальной теории.

Когда же Виллуан, окончив в 1873 году консерваторию, уехал из Москвы, Милюков продолжал музыкальное образование самостоятельно, особенно пристрастился к разучиванию скрипичных партий из опер, балетов и других оркестровых произведений.

Начальное музыкальное образование явилось важным элементом базы профессионального комплексного исследования истории русской культуры, фактическим основоположником которого станет Милюков.

Как ни странно, его интерес к художественной литературе поначалу был сравнительно умеренным — в том, что касалось классики, он не выходил за пределы гимназической программы, но сосредоточивался, как почти у всех мальчишек, на книгах Жюля Верна, Томаса Майна Рида, Фенимора Купера. В старости Милюков признавался, что из русских писателей его любимцами в гимназии были Загоскин и Лажечников. Произведения Михаила Николаевича Загоскина привлекали подростка, а затем юношу достоверным, как он полагал, воспроизведением исторической действительности. Писатель, хотя и не считался перворазрядным стилистом, получал, начиная с выхода первого романа «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» (1828), восторженные читательские отклики. Даже такой требовательный критик, как В. Г. Белинский, назвал «Юрия Милославского» «первым хорошим русским романом». Можно полагать, что исторические романы Загоскина сыграли важную роль в пробуждении у Милюкова интереса к отечественной истории.

Примерно таким же было отношение к историческим романам Ивана Ивановича Лажечникова, особенно к первому — «Ледяному дому», посвященному эпохе императрицы Анны Иоанновны. Критики, а вслед за ними и образованные читатели отмечали, что при явных художественных недостатках этого и других произведений Лажечникова он был очень точен в исторических деталях (вероятно, сказалась многолетняя служба в архивном ведомстве, где он получил первые важные уроки осторожного обращения с историческими источниками).

Романы Лажечникова и Загоскина были для Милюкова не только и, пожалуй, не столько художественными произведениями, сколько введениями в детали исторического процесса.

Подлинная любовь к художественной литературе, к книге возникла в известной мере случайно. У Павла были друзья-гимназисты Зерновы, которым родители наняли репетитора. Им оказался молодой человек Иван Васильевич Неговоров, только что окончивший семинарию, но не предполагавший служить по духовной части. Он не только познакомил юных учеников с основными этическими понятиями, причем делал это, болтая с ребятами, но и столь же ненавязчиво, своим примером прививал им любовь к чтению. «Он любил книги и покупал их по дешевой цене на «толкучке»; так он составил себе небольшую библиотечку. Спрашивая себя теперь, откуда я заимствовал свою любовь к книгам и свое раннее знакомство с «толкучкой», я не нахожу другого источника, кроме Неговорова»{50}.

Но систематические знания, в частности в области русской и мировой литературы, подросток, а затем юноша получил всё же в гимназии, несмотря на все пороки консервативного классицизма. Учитель истории литературы Тверской не являлся «прогрессистом» в полном смысле слова, но это был приличный преподаватель, который стремился привить ученикам интерес и вкус к подлинно ценной художественной литературе, причем добивался, чтобы ученики давали самостоятельные оценки произведений. Он ввел в свой предмет раздел «Теория словесности», стремясь разъяснить основные категории формы, стиля, выразительных средств, присущих художественным произведениям. Павел узнал, что собой представляют классицизм, сентиментализм, романтизм, реализм, познакомился с произведениями крупнейших писателей и их критической оценкой. Тверской даже позволял себе ссылаться на В. Г. Белинского. Разумеется, не по рекомендации учителя, но явно под его влиянием Павел в одном из старших классов каким-то образом достал и проштудировал крамольные «Очерки гоголевского периода русской литературы» Н. Г. Чернышевского.

В целом Милюков достаточно высоко оценивал уровень преподавания литературы, особенно фиксируя внимание на том, что оно позволяло формировать у учащихся в какой-то мере оппозиционные взгляды: «За формой тут нельзя было скрыть существа дела, и сколько-нибудь талантливый преподаватель мог, при желании, провести контрабанду»{51}.

Именно уроки литературы привили Павлу вкус к истории и политике, чего нельзя сказать об уроках собственно истории. Учитель держался в «строгих рамках», задавал материал «от сих до сих» по скучному учебнику Иловайского, ничего не объясняя, и, конечно же, не мог заинтересовать своим предметом. «Новая история» (трудно сказать, какой период Милюков имел в виду, скорее всего это была вторая половина тысячелетия, примерно от английской революции XVII века и времен Ивана Грозного на Руси) ограничивалась хронологией войн и датами правления монархов, а новейшая (вероятно, подразумевался XIX век) не преподавалась вообще. Так что к становлению видного историка гимназия явно не была причастна, по крайней мере преподаванием истории.

Удивительно, но своенравный Милюков после недолгого неприятия увлекся древней словесностью. Через много десятилетий он отмечал исключительную заслугу в этом преподавателя древних языков Петра Александровича Каленова. Этот человек не имел специального образования, а учителем стал в силу того, что толстовская реорганизация гимназического образования потребовала большого числа преподавателей древних языков. Найти их было нелегко, и администрация вынуждена была принимать на работу «любителей».

Каленов, любитель Древнего мира в прямом смысле слова, эту любовь передавал ученикам. Он не был слишком требовательным, не заставлял скрупулезно учить грамматические исключения, что делали другие педагоги. Зато он знакомил подопечных с древнегреческой философией, по-своему трактовал Сократа и Платона, проводя параллели с современной жизнью, и с помощью классиков пояснял вечные нравственные идеалы. «Этого рода «классицизм» выходил далеко за пределы полицейских предвидений его сиятельства графа Дмитрия Андреевича [Толстого]{52}». Каленов был одновременно любителем западной классической поэзии. Позже Милюков с удовольствием написал предисловие к сборнику произведений Фридриха Шиллера в переводе Каленова{53}.

Осознав, что древние языки — это мощный инструмент изучения культуры, а следовательно, историко-культурных сопоставлений, Милюков в старших классах настолько овладел латынью и древнегреческим, что смог в подлинниках читать античные сочинения. Он стал «классицистом» в лучшем смысле этого слова и даже написал ученическую работу «Метафизика Аристотеля»{54}.

Другой областью его интересов стало соотношение экономического развития со всеми остальными сферами эволюции общества. Сугубо ученический характер носило написанное в седьмом классе сочинение «О влиянии земледелия на развитие цивилизации», но обширный список использованной литературы свидетельствовал, что гимназист занимался этой темой серьезно.

Еще одно ученическое произведение было посвящено Реформации, причем юный автор попытался провести сравнение между протестантизмом и католицизмом{55}.

Сочинения Павла, при всём их наивно-дилетантском характере (иного невозможно было ожидать от школьника-подростка), всегда были по возможности самостоятельными, содержали элементы анализа, собственные выводы и, главное, были написаны после проработки целого массива литературы. Они стали своего рода строительным материалом того фундамента, на котором позже основывалась научная деятельность Милюкова.

Директор гимназии Малиновский был настолько впечатлен успехами Павла в области классической лингвистики, что незадолго до выпуска вызвал его к себе и предложил поехать на два года за границу за государственный счет для изучения классических языков с обязательством по возвращении преподавать их. Едва Малиновский перешел от общих фраз к конкретике, Милюков решительно отказался. Директор признался, что именно такого ответа и ожидал — как видно, он хорошо знал своего воспитанника. Действительно, при всей любви Павла к древним языкам и литературе, он видел в них не самоцель, а средство изучения культуры, что, в свою очередь, считал инструментом общественной деятельности.

В последнюю пару лет гимназических штудий у Павла явно стал формироваться интерес к социальным проблемам, к возникавшим легальным и подпольным политическим организациям, к перспективам развития страны. В стремлении найти выход общественной активности он, разумеется, не был одинок. Вопросы исторического прогресса, соотношения эволюции и революции, места выдающихся личностей в общественном развитии обсуждались гимназистами и на переменах, и во время случайных встреч в свободное время. Постепенно образовался кружок если не единомышленников, то, во всяком случае, тех, кто задумывался над сложными проблемами бытия и стремился путем обсуждения различных точек зрения найти по возможности единую позицию. Кружок был неформальным, никаких документов вроде устава не существовало, участники не платили взносов. Молодые люди собирались время от времени на квартирах друг у друга. Обычно кто-то читал доклад, а следовавшее затем обсуждение быстро уходило от начальной темы, распространяясь на вопросы бытия — от положения в гимназии до мировых проблем и философских абстракций.

Из членов кружка Милюков особенно рельефно вспоминал графа Николая Долгорукова, которого родители, следуя демократическим поветриям, решили не учить дома, а отдать в «обыкновенную» гимназию. Он был общителен, дружелюбен, отличался живостью характера и был принят гимназистами как свой. Милюков не рассказывал, чем отличился Долгоруков в кружке. Скорее всего, этот человек запомнился ему совместной военно-санитарной экспедицией, предпринятой сразу после окончания гимназии. Но всё же через много лет, в 1892 году, Милюков в письме видному ученому М. М. Ковалевскому называл Долгорукова центральной фигурой ученического кружка{56}.

Среди тем, обсуждавшихся в кружке, Милюкову запомнились две: о чешском борце против религиозной нетерпимости и последователе протестантизма Яне Гусе и о социальных взглядах Огюста Конта, о котором гимназисты услышали впервые. Можно полагать, что этот доклад вызвал интерес к Конту и позитивистской философии, которая позже являлась одной из основных теоретических основ творчества Милюкова, когда он стал зрелым историком.

Сам Павел выступал в кружке два раза. Тему одного доклада он просто не запомнил, зато вторая тема была очень показательной: «Исключительность, подражательность и эклектизм». В своих воспоминаниях Милюков исключил из названия доклада последнее слово, возможно, просто позабыв его, но скорее потому, что оно не понравилось негативной коннотацией. Эти категории рассматривались не как индивидуальные черты характера людей, а как социальные явления. Исключительностью автор именовал «нетерпимый идеологический национализм». Докладчик соглашался, что нации ценны оригинальностью, самобытностью, особым строем жизненных сфер. Но это, в его представлении, никак не оправдывало курса на исключительность, особенно в отношении народов, отставших от наиболее передовых. В этом смысле подражательность он считал неизбежным и прогрессивным явлением{57}.

Он доказывал необходимость подражательства на примере эволюции русской литературы, в которой различал «стадии, соответствовавшие смене заграничных источников нашего подражания»: «Тут уже вырисовывались некоторые черты моего будущего социологического и политического мировоззрения. Но… всё это было еще очень смутно; характерен для меня был только выбор самой темы». Более того, по мнению исследователей, «будущий ниспровергатель политических авторитетов в гимназические годы сам призывал полагаться на авторитеты»{58}.

В любом случае и выбор темы, и ее трактовка свидетельствовали, что Милюков решительно отказывался от узкого русофильства, становился безусловным западником, сторонником следования лучшим социальным, политическим, культурным европейским образцам, разумеется, при сохранении отечественной специфики.

Хотя кружок явно не носил политического характера, само его существование было определенным риском, так как и гимназическое начальство, и охранительные органы крайне подозрительно относились к любым сходкам молодежи, понимая, что именно в них зреют зерна интеллигентской революционности. В это время как раз из среды молодых интеллигентов возникли подпольные русские революционные организации — «Земля и воля» (1876), затем расколовшаяся на «Народную волю» и «Черный передел» (1879). Это были годы бурного разброда в среде революционеров — одни вставали на путь индивидуального террора, полагая, что убийством императора и его приближенных можно поднять на борьбу широкие массы; другие начинали тяготеть к просветительной работе в крестьянской и рабочей среде; наконец, некоторые знакомились с марксизмом и надеялись создать в сравнительно недалеком будущем нелегальную пролетарскую партию, которая поведет за собой не только рабочих, но и крестьян.

От всех этих веяний кружок, в который входил Милюков, был очень далек. Но сам факт его существования мог вызвать серьезные подозрения властей и если не привести к аресту молодых людей, то испортить их карьеру. К счастью, власти о кружке так и не узнали. Продолжал ли кружок существовать после 1877 года, когда Павел окончил гимназию, он не ведал, по крайней мере не упоминал об этом в своих мемуарах.

Павел был знаком с несколькими юношами, в той или иной мере связанными с революционными подпольными организациями, но сколько-нибудь существенного влияния на его настроение эти знакомые не оказали. Он с опаской относился ко всякого рода лозунгам и разговорам об опоре на «простой народ», который вот-вот поднимется и опрокинет прогнившее самодержавие.

В этом смысле особое впечатление на Павла произвело побоище, которое учинили над студентами «простые люди» — рубщики мяса с Охотнорядского рынка — в 1876 году. Кружковцев мучили вопросы: как могло такое произойти? почему «охотнорядцы» с невероятным ожесточением набросились на тех, кто считался их защитниками перед властями? как могли работяги напасть на своих «друзей по идее»? кто виноват в том, что на улице произошло кровавое столкновение?

Члены кружка решили обратиться к славе русской литературы Ф. М. Достоевскому. Наивные молодые люди явно идеализировали великого писателя. Они хорошо знали, что Достоевский был членом революционного кружка Петрашевского (1849), о котором стало широко известно в результате приговора его участников к смерти (их привели на казнь, а затем помиловали){59}. Милюков и его товарищи восторгались «Преступлением и наказанием» и повестями писателя, однако мимо их внимания прошел роман «Бесы», в котором представлены были омерзительные типы тех, кто пытался насильственными средствами изменить сложившийся порядок.

По поручению кружка письмо Достоевскому написал Милюков. Смысл его состоял в вопросе: виноваты ли мы (то есть юное интеллигентное поколение) в том, что произошло в Охотном Ряду, и если это так, в чем состоит наша вина. В письме высказывалось недовольство русской прессой, в которой, по словам Милюкова, звучал «предупредительный тон снисходительного извинения» по отношению к студентам, включая пострадавших от «охотнорядцев».

Достоевский ответил далеко не сразу. Вначале он собрался дать ответ, опубликовав соответствующую статью, но, как позже писал своим адресатам, не смог этого сделать «по не зависящим от меня обстоятельствам», то есть явно по цензурным причинам.

Ответное письмо было написано только 18 апреля 1878 года и получено уже не гимназистами, а студентами{60}. Достоевский выразил убеждение, что студенческие волнения — результат губительного влияния европейских идей, а ответ на все жизненные вопросы следует искать в православных традициях русского народа. Писатель пророчествовал: его корреспонденты, порывая с ложью общества, к которому принадлежали, обращаются не к русскому народу, в котором спасение, а к Западу.

По существу, Достоевский смешал в кучу экстремистские народнические действия, индивидуальный террор, «хождение в народ» более умеренной части революционеров, просветительские тенденции либеральной молодой интеллигенции. «Кончается тем, — вещал Достоевский, — что к данному сроку и молодежь, и общество не узнают народ. Вместо того, чтобы жить его жизнью, молодые люди, ничего в нем не зная, напротив, глубоко презирая его основы, например, веру, идут в народ — не учиться народу, а учить его, свысока учить, с презрением к нему — чисто аристократическая барская затея?»{61}

В таком духе было выдержано всё письмо. У писателя, который в одном месте письма ссылался на притчу Панурга из «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле по поводу толпы, элементом которой могут в некоторых случаях стать и люди образованные и критически настроенные, явно произошло смешение понятий народа (который он вроде бы идеализировал) и толпы погромщиков из Охотного Ряда, которых, получалось, Достоевский защищал.

Видимо, почувствовав, что перегнул палку, писатель завершал письмо на дружеской ноте: «Если хотите мне сделать большое удовольствие, то, ради Бога, не сочтите меня за какого-то учителя и проповедника свысока. Вы меня вызывали сказать правду от сердца и совести; я и сказал правду, как думал и как в силах думать»{62}.

Такая «кода» отнюдь не ввела адресатов в заблуждение. Юноши были просто шокированы. Естественно, у них возникло жгучее недовольство позицией Достоевского. Сохраняя уважение к нему как к художественному творцу, они начинали различать гениальные художественные образы и социально-политическую позицию писателя, учились понимать, что между тем и другим подчас проходит глубокая борозда. «Как быть насчет православия, мы не решали, но Европы мы выдать не могли — и не только не видели никакого противоречия между народом и Европой, но, напротив, от Европы ждали поднятия народа на высший культурный уровень. А Достоевский призывал искать идеала в традициях Охотного Ряда и возвращаться к временам телесных наказаний и крепостного права как к школе смирения русского народа перед Христом»{63}.

Переписка с Достоевским закрепила западническую ориентацию Милюкова, разумеется, еще неразвитую, но тем не менее вполне уже ощутимую.

С 26 мая по 11 июня 1877 года Павел Милюков сдавал экзамены на аттестат зрелости. Когда на заседании учебного совета гимназии обсуждался вопрос о награждении выпускников, Каленов встал на защиту Милюкова, который предварительно по просьбе учителя представил ему список произведений древней литературы, которые не только прочитал, но и мог пересказать и прокомментировать на языке оригинала. Несмотря на то, что некоторые учителя неодобрительно относились и к Каленову с его внепрограммными экспериментами, и к плохо управляемому выскочке Милюкову, директор гимназии Малиновский всё же проявил объективность. В результате Павел оказался единственным из двадцати девяти выпускников 1877 года, награжденным серебряной медалью (золотую не получил никто), и стоял на первом месте в списке из четырех учащихся, от которых руководство гимназии ожидало «дальнейших успехов в науках{64}.

Санитарный отряд на Кавказе
Как раз в то время, когда Павел Милюков завершал гимназическое образование, вспыхнул «восточный кризис», в основном связанный со стремлением правивших кругов европейских держав ослабить Османскую империю, ликвидировав ее европейские владения на Балканском полуострове путем завершения образования там национальных государств. Кризис сопровождался дипломатической конкуренцией между самими европейскими державами за преобладание на Балканах и обострялся национально-освободительной борьбой славянских народов и общественным движением за оказание им помощи.

Апрельское восстание 1876 года в Болгарии было жестоко подавлено турецкими войсками. Лозунг «На помощь болгарским братьям!» был широко распространен в интеллигентских кругах России, как правонационалистических, так и либеральных. «Освобождение славян без спора признавалось специальной русской задачей. Своего рода нравственной обязанностью по отношению к «братьям», — вспоминал Милюков через много лет{65}.

В 1877 году, после неудачи длительных дипломатических переговоров, Россия объявила войну Турции, и ее армия в апреле перешла границу.

Разумеется, московские гимназисты-выпускники, не зная о тайных перипетиях взаимоотношений держав, восприняли войну как дело справедливое, как поход во имя освобождения болгар и испытывали жгучее желание помочь им. В армию их не брали по возрасту. Поэтому Милюков был обрадован, когда Н. Долгоруков предложил после выпускных экзаменов записаться в санитарный отряд, формировавшийся московским дворянством. Безграничными альтруистами юноши, однако, не были — оба собирались поступать в университет и жертвовать годом студенчества не хотели, поэтому решили состоять в отряде только во время летних каникул.

К их огромному разочарованию, отряд был направлен не на Балканы, а на второстепенный Кавказский фронт и размещен не на передовых позициях, а в тылу, так что вблизи войну молодые люди так и не увидели. Но всё же это был важный жизненный опыт.

Отряд располагался на Сурамском перевале, куда по железной дороге доставлялись раненые. Никаких навыков ухода за ранеными у Милюкова не было, поэтому его общение с ними ограничивалось патриотическими беседами, писанием писем от их имени и т. п. Но и это было важно. По существу, Павел впервые оказался рядом с «простыми людьми» с их жизненными заботами и непривычными нравами.

Одновременно он выполнял обязанности казначея и следил за отпуском продуктов на кухню отряда. Обе задачи были не из легких, так как у юноши не было никаких знаний в области бухгалтерии, никакого представления о рыночных ценах на Кавказе. Всем этим приходилось овладевать на ходу, причем в считаные дни, иначе отряд мог бы оказаться «банкротом» либо страдать от голода. Проявив в общении с поставщиками настойчивость, а порой и жесткость характера (все продукты он скрупулезно взвешивал, не доверяя накладным), Павел справился с этими задачами, и начальство было им довольно.

У него даже оставалось время для чтения. Павел собирался поступать на филологический факультет университета — скорее всего потому, что отдельных исторических факультетов в то время просто не существовало, а на филологических факультетах как раз в это время стали готовить и историков, а сами факультеты вскоре были переименованы в историко-филологические. При всей любви к художественной литературе он уже начинал понимать, что его призвание — именно история (одновременно в отдалении маячила и общественно-политическая деятельность, но сам Павел это еще не очень сознавал). С собой он взял толстый том известного историка Николая Яковлевича Данилевского «Россия и Европа». Эту весьма сложно написанную книгу (впервые она была опубликована в 1869 году) Павел смог детально изучить за месяцы, проведенные в санитарном отряде.

Он с глубоким интересом ознакомился с историко-философскими оценками Данилевского, который разработал теорию «исторических групп» (затем определяемых как «культурно-исторические типы»). Его интерес, а подчас и серьезные возражения вызывал анализ признаков этих групп, включавших религию как ведущий момент, а также культуру, политические и социально-экономические факторы. Считая Россию и славянство особым культурно-историческим типом (Милюков быстро уловил глубокие внутренние противоречия в таком подходе, ибо Россия была страной многонациональной, а религиозность ее населения отнюдь не исчерпывалась православием), историк призывал отрешиться от безоговорочной солидарности с интересами Европы.

На Павла глубокое впечатление произвели соображения Данилевского о необходимости создания федерации славянских государств со столицей в колыбели православия Константинополе; но к другим, по его мнению, чуть ли не экстремистским (естественно, только в научном смысле слова) суждениям автора отнесся весьма критически. Он не совсем верно понял логику рассуждений мыслителя: якобы тот, считая религию главным фактором формирования культурно-исторического типа, исключал из славянства народы, не исповедовавшие православие («крайнее сужение понятий славянства до православных славян, с устранением католических»{66}), тогда как на деле историк относил чехов и поляков к славянам, но первых считал сильно онемеченными, а вторых весьма своеобразно характеризовал как «арендного члена славянской семьи».

Заинтересовавшись своеобразным взглядом Данилевского на культурно-исторические типы, молодой человек никак не мог совместить его с всемирно-исторической миссией славянства в узком, искусственном ее понимании. Наступит время, и Милюков, оставаясь западником (в том смысле, что он считал Россию неделимой частью Европы, догоняющей западноевропейскую цивилизацию), проявит особый интерес к проблемам исторических связей славянских народов, их прошлого и настоящего, примет участие в расследованиях османских преступлений против болгарского народа в македонских областях, воспримет требование передачи Константинополя южным славянам, а фактически России. Во всём этом можно увидеть определенное влияние концепций Данилевского, несмотря на критический подход к его сочинениям.

У Милюкова, впрочем, были и другие занятия в свободное от выполнения основных обязанностей время. Он научился верховой езде, стал изучать грузинский язык, что ему пригодилось в будущих научных исследованиях.

Возвращение в Москву для начала учебы в университете сопровождалось небольшим инцидентом, который засвидетельствовал, что у нашего героя, при всём его «примиренческом» складе характера и относительном спокойствии, подчас возникали вспышки неповиновения и даже агрессивности, когда затрагивалось его достоинство.

На Военно-Грузинской дороге, которая преодолевалась в конном экипаже, пришлось сделать долгую остановку из-за осенней непогоды. Была вторая половина сентября — обычное время ненастья в горах Кавказа. Милюков сильно замерз, теплой одежды у него не было. Закутавшись в плед и прикрыв голову кепкой, он буквально ворвался в зал придорожного ресторана, чтобы поскорее согреться. На беду, в зале обедал некий офицер высокого чина со свитой. Громко возмутившись, что какой-то мальчишка позволяет себе находиться в его присутствии в головном уборе, офицер двинулся к Павлу с видом, не предвещавшим ничего хорошего. Вместо того чтобы снять кепку и замять инцидент, Павел схватил за ножку стул и двинулся навстречу противнику. Драка с офицером, да еще в условиях военного времени и поблизости от фронта, могла стоить учебы в университете. На его счастье, в дело вмешался ехавший с ним Николай Долгоруков, который, назвав свой княжеский титул, смог успокоить офицера и вывел приятеля из зала. Несколько бравируя и преувеличивая смысл случившегося, Милюков писал в мемуарах: «Это было своего рода мое гражданское крещение»{67}.

Начало студенчества
С небольшим опозданием 27 сентября 1877 года Павел Милюков приступил к занятиям на историко-филологическом факультете Московского университета, находившемся в историческом центре Москвы, напротив Кремля, перед Манежем.

На первый курс были зачислены 58 студентов. Требования на факультете были высокими, и из этого числа немало отсеялось — в 1881 году университет окончили лишь 33 человека. Павла среди них не было{68} — ему пришлось потерять один год: он был исключен с правом восстановления за участие в студенческих беспорядках.

Первые два года студенческой жизни Павел, тяготея к истории, всё же основное внимание уделял изучению основ словесности, полагая, что именно она дает ключ к анализу общественного развития.

Это было время всеобщего увлечения «позитивными», естественными науками, «точными» методами познания природы, убеждения, что именно обычных количественных подсчетов достаточно для установления природных закономерностей, к которым многие ничтоже сумняшеся причисляли и законы развития общества. Соответственно большинство абитуриентов стремились поступать на естественный факультет. Свое пребывание на историко-филологическом факультете Павел и его товарищи в какой-то мере оправдывали тем, что методы точного количественного анализа появляются и в гуманитарных областях, которые им предстоит двигать дальше. В первую очередь к таким передовым областям относили только формировавшееся сравнительное языкознание, объявленное его сторонниками второй точной наукой после математики.

Преподавал сравнительную лингвистику и связанные с ней дисциплины Филипп Федорович Фортунатов, еще совсем молодой, 29-летний, но уже знаменитый, основатель московской «формальной» лингвистической школы. Позже он станет членом Петербургской академии наук.

Фортунатов внес огромный вклад в индоевропейские филологические исследования и общую теорию грамматики. Обе эти области он фактически поставил на подлинно научную основу, начав внедрение количественных методов сравнительного анализа. В группе Милюкова он читал, казалось бы, не очень значительный курс литовской фонетики. Но в то время литовский язык считался древнейшим из сохранившихся языков, и Фортунатов своим авторским курсом (Милюков исправно записал все его лекции, но, к сожалению, не позаботился об издании этого конспекта) учил студентов проводить сравнительный языковедческий анализ, скрупулезно вести исследования.

Не менее важное значение имел морально-педагогический аспект — студенты учились у молодого приват-доцента, которого с полным основанием считали гениальным ученым, самозабвенному служению науке, отстаиванию своих взглядов невзирая ни на какие авторитеты, умению отказываться от соблазнительных жизненных благ, если этого требует высокая, воистину подвижническая миссия, личной скромности и задушевности в общении{69}.

Видимо, под влиянием Фортунатова Милюков на первом курсе увлекся древними сказаниями, стал изучать санскрит и даже пытался переводить с него, сохраняя форму оригинала и в какой-то степени его дух. Перевод отрывков из древнего индийского сказания о Нале и его жене Дамаянти сохранился в архивном фонде{70}. Павла не смутило, что уже была поэма «Наль и Дамаянти», написанная В. А. Жуковским. Юный переводчик попытался выработать свою систему записи материала — делил страницу на три колонки: в первую вписывались санскритские иероглифические тексты определенного эпизода (песни), во вторую — их буквальное значение на русском языке, а в третью — оформленный в смысловом и художественном отношениях русский текст. Впрочем, это увлечение оказалось недолгим. От перевода с санскрита Милюков отказался и более к нему не возвращался.

Глубокое впечатление произвели на начинающего студента и другие филологические курсы.

А вот исторические дисциплины поначалу разочаровали. Думается, что Милюков не был вполне точен в мемуарах, когда говорит: «История меня заинтересовала в университете не сразу»{71}. Он скорее всего имел в виду не историю как процесс или науку, а способ ее подачи первокурсникам. Он ожидал с первых университетских дней услышать о новейших, блестящих научных открытиях. Вместо этого пришлось слушать скучные лекции по древней истории профессора Владимира Ивановича Герье. Рассказывая о нем, Милюков в очередной раз проявил способность давать чисто субъективные оценки. Ему не нравились лекции, а потому он критически воспринимал и внешность преподавателя, которая «не располагала в его пользу», и «пожилой» возраст (на деле в год поступления Милюкова Герье было всего 40 лет).

Собственно говоря, речь скорее шла не столько о качестве лекций Герье, а о впечатлении, произведенном им на Милюкова. «Первая же встреча с ним в аудитории сразу оставила резко отрицательное впечатление. Он точно задался целью прежде всего унизить нас, доказав нам самим, что мы дураки и невежды»{72}. А как, собственно, должен был смотреть профессор на зеленых первокурсников? У профессоров, как и у «обычных людей», бывали разные характеры, своеобразные черты. И нечего было сравнивать, тем более через 60 с лишним лет, общительного Фортунатова с сухим Герье и убеждать себя в невежестве ученого, который оставил ценные исторические сочинения по проблемам Античности и новой истории Франции. Другой известный историк Н. И. Кареев оценивал Герье совершенно иначе: «Можно не соглашаться с его философскими, общественными, политическими взглядами, но нельзя отрицать, что научные вопросы он ставил широко, идейно, с философским уклоном, чем он и привлекал к себе желающих заниматься историей»{73}.

Из этих слов становится ясна причина, по которой Милюков через много лет столь уничижительно отзывался о Герье: явно вмешивалась политика. Герье не был чужд ее, бывал и председателем Московской городской думы, и членом Государственного совета, и деятелем партии октябристов, и активным сторонником аграрной политики П. А. Столыпина. Так что для Милюкова политическая деятельность Герье явно затмила его научную и преподавательскую работу.

Правда, в семинаре Герье Милюков написал работу о концепции французского историка XIX века Алексиса де Токвиля, изложенной в монографии «Демократия в Америке», где обратил особое внимание на отстаивание автором демократического политического устройства, основанного на равноправных социальных отношениях{74}.

Чтобы немного подзаработать, Павел брал у профессоров тексты их лекций, печатал их на пишущей машинке, а затем продавал студентам. При этом он подмечал, что иногда тексты лекций почти полностью повторяли учебники, написанные другими авторами, что также отнюдь не способствовало авторитету университетских преподавателей.

Не заслужил его похвалы и только что упомянутый Николай Иванович Кареев, 28-летний начинающий ученый, который в 1878/79 учебном году прочитал второкурсникам курс истории XIX века в качестве «стороннего», то есть внештатного преподавателя. Как и другие студенты, Милюков счел, что со стороны Кареева было «непростительной дерзостью» вторгаться в современность. Кроме того, у Милюкова была особая причина для неприязненного отношения к Карееву: оказалось, что они стали ухаживать за одной девушкой. Что собой представляла эта особа, неизвестно, но она отвергла обоих, породив у Павла неприязненное чувство не столько к ней, сколько к сопернику, оставшееся надолго. В его бумагах сохранились тезисы резко отрицательной рецензии на докторскую диссертацию Кареева «Основные вопросы философии истории» (1884){75}. Скорее всего придя к выводу, что он относится к ученому предвзято, Милюков рецензию не опубликовал.

Однако негативные впечатления от преподавания исторических дисциплин скоро сменились новыми оценками, связанными с появлением на студенческом горизонте новых ученых, из молодого поколения, которые не просто вносили свежую струю в овладение знаниями, но и приучали к аналитической работе, стремясь вывести историческую науку на принципиально новую тематику, перейти от фактологического воспроизведения царствований и режимов с их внутренней и внешней политикой и особенно войнами к исследованию общественных структур, взаимоотношения экономических, политических и идеологических факторов, к анализу новых источников, которые в огромном количестве хранились мертвым грузом в архивах.

На первое место в кругу интересов Милюкова история выдвигалась постепенно. Через много лет он писал младшему сыну, ставшему студентом, что «несколько раз менял намеченные предметы деятельности, иногда разочаровывался в них, иногда признав себя менее пригодным к одним, чем к другим, и решившись самоограничиться»{76}.

Тем временем Павел Милюков искал свое место в науке — где-то на грани социально-политической истории, истории искусства и филологии, постепенно подбираясь к комплексному пониманию культуры не просто как суммы определенных слагаемых, а как специфической дисциплины, имеющей право на существование в качестве самостоятельной исторической отрасли.

Заниматься, однако, приходилось не только академическими делами, всё больше думать о вещах элементарных, о том, чтобы поддерживать сносный уровень жизни.

Уже в первый студенческий год значительно уменьшился заработок отца, страдавшего тяжелым сосудистым заболеванием и вынужденного перейти в банке, где он служил оценщиком, на неполный рабочий день. Семья, членом которой, по крайней мере внешне, продолжал оставаться Павел, переехала из просторной квартиры в Староконюшенном переулке в значительно меньшее жилище на Чистых прудах. Впрочем, достаточно непритязательный Павел скорее не горевал по этому поводу, а был рад, что зимой можно на соседнем пруду кататься на коньках, а летом укрыться от жары на тенистом бульваре. Его вполне устраивала отведенная ему маленькая комната, где помещались кровать, письменный стол и полки с постепенно накапливавшейся библиотекой.

Судя по его воспоминаниям, Павел не участвовал в семейных расходах. Более того, непонятно, на какие деньги он учился в университете. Он не пишет об этом в воспоминаниях, и другие источники не сообщают сведений на этот счет. Похоже, за обучение всё же платил отец.

Очень скоро Павел отказался от продажи профессорских лекций студентам, ибо это занятие всё более его раздражало бессмысленностью, низким качеством распространяемого материала, да и мизерностью заработка. На первом и втором курсах он немного подрабатывал частными уроками, но, как сам признавал, полученные деньги шли только на покупку книг{77}.

Создается впечатление, что взрослый уже Павел чувствовал себя не членом семьи, а квартирантом, которого почти не трогали семейные заботы. Такой строй мыслей и поведения особенно четко проявился в том, как он воспринял кончину отца.

Произошла она, по его словам, зимой 1878/79 года. Он даже не запомнил точную дату. Ночью, во сне, у Николая Павловича произошло кровоизлияние в мозг. Попытки привести его в сознание оказались безрезультатными, и через сутки наступила смерть. Буквально поражает сухая фраза в воспоминаниях сына: «Отец умер — не старым, — если не ошибаюсь, 59 лет от роду»{78}. Это «если не ошибаюсь» звучит так, как будто речь идет о чужом человеке. Или, может быть, на девятом десятке жизни, когда писались эти слова, у самого Милюкова представления о жизни и смерти стали настолько отстраненными, что он переносил их и на близких людей? Но если даже и так, особых переживаний не было и в момент смерти отца. Более того, Павел Николаевич на пять лет ошибся в возрасте отца — Николай Павлович скончался на 54-м году жизни. Так что, видимо, отчуждение от отца, а в скором времени и от матери не было преодолено им до старости лет.

Кончина отца привела к тому, что семья осталась без надежных средств к существованию. Мать сдала одну комнату студентам-медикам. Общение с ними в какой-то мере расширило представления Павла о течениях русского социализма. Один из постояльцев, украинец, был типичным представителем национального народничества, другой, «уверенный в себе и в непререкаемой истине своего катехизиса»{79}, казался воплощением митингового социал-демократа. В любом случае беседы с будущими врачами были полезны — они расширяли представления Милюкова о левых политических течениях, укрепляли его в мнении о необходимости придерживаться центристских взглядов.

Помимо комнаты, мать стала сдавать и семейные дачные помещения, так что со смертью Николая Павловича Милюковы в полном смысле слова бедствовать не стали, но доходы и расходы приходилось считать значительно внимательнее. Теперь и Павлу пришлось принять участие в формировании семейного бюджета — не только сократить походы за книгами в магазины и на «толкучку», но и всерьез загрузиться частными уроками.

Лето молодой человек провел в имении 83-летней княгини Варвары Николаевны Долгорукой, занимаясь воспитанием десятилетнего сына ее родственников, проживавших в имении. Сколько-нибудь глубокие впечатления от общения с престарелой вдовой министра юстиции при Александре I не сложились, хотя Павел приобрел некоторый педагогический опыт. Юношу сочли недостаточно почтительным, и по окончании летнего сезона он получил расчет.

Из сохранившихся воспоминаний создается впечатление, что тем летом Павел не только воспитывал отпрыска высокопоставленной семьи. Главные его думы были направлены на осмысление философских проблем истории, которой он всё более увлекался, считая именно ее своей будущей специальностью, хотя и не пренебрегал художественной культурой, рассматривая искусство и литературу именно как базу познания исторических закономерностей. Он вспоминал, что за лето исписал большую тетрадь мыслями о «конструировании» исторического процесса: «Это был важный шаг в развитии моего собственного взгляда на историю человеческой культуры»{80}.

Появлялись новые знакомые, общение с которыми способствовало постепенному вхождению в круг московской интеллектуальной элиты с ее спорами, порой перераставшими в открытые конфликты. Милюкова понемногу узнавали в этой требовательной и придирчивой среде, а он учился отстаивать свои взгляды, оттачивать мастерство полемики, узнавал о новых веяниях в гуманитарных дисциплинах не только в России, но и за рубежом, о новейшей литературе.

В одном доме он встретился со становившимся знаменитым Максимом Максимовичем Ковалевским. Молодой человек (старше Милюкова на восемь лет), по образованию юрист, но по складу ума, интересам и направлениям деятельности гуманитарный энциклопедист, Ковалевский в то время преподавал в Московском университете, а с 1879 года издавал вместе с В. Ф. Миллером журнал «Критическое обозрение», в котором пропагандировал свои политико-социологические взгляды.

Ковалевский проповедовал, что продвижение каждого общества от низших к более высоким стадиям является исторической закономерностью, однако прогрессу противоречит «противопоставление бедности и богатства, рознь между имущими и неимущими», для преодоления же этого противоречия необходимы вмешательство государства в распоряжение собственностью в интересах земледельцев и рабочих, юридическое закрепление права на труд, свободную деятельность профсоюзов, их борьбу за социальные права. Ученый был убежден, что при относительно медленных общественных изменениях прогресс будет более надежным, чем при быстрых, что эволюцию надо предпочитать революции; прогресс желателен только при условии сохранения общественного порядка{81}.

Познакомившись с Ковалевским, Милюков стал следить за его публикациями, которые оказывали бесспорное влияние на формирование либерального мировоззрения молодого человека. Иногда он приходил к ученому домой, главным образом чтобы воспользоваться его огромной библиотекой. Как-то он явился к Ковалевскому за какими-то книгами по средневековой истории. Максим Максимович спросил студента, знает ли он труды Огюста Конта. Тот ответил, что знаком с учением Конта только в кратком изложении, но с большим интересом прочел бы его основную работу «Курс позитивной философии». Ему тут же был вручен третий том восьмитомного сочинения, в котором крупнейший философ развивал учение о трех фазах всемирной истории: теологической, метафизической и позитивной. В этот раз книги по Средневековью так и остались нераскрытыми. «Но в Конта я вцепился и не только прочел весь толстый том, но и подробно сконспектировал интересовавшую меня часть»{82}.

Можно быть уверенным, что это была последняя часть труда Конта, в которой и обосновывалась сущность позитивистского взгляда на мир. Философ доказывал, что человечество есть часть природного мира и развивается на основе естественных законов. Социология, основоположником которой он являлся, должна заимствовать базовые методы исследования из естественных наук — только в этом случае она станет точной наукой. Позитивная философия должна основываться на фактическом материале частных наук, являться обобщением их данных. Что же касается философии, то она не имеет своего, особенного содержания — она только приводит содержание всех наук в общий систематический порядок.

Эти идеи Конта сыграли исключительно важную роль в формировании подхода Милюкова к философии истории, хотя он не соглашался с абсолютизацией методологии естественных наук, всё больше осознавал специфику истории человеческого общества как научного комплекса и, следовательно, необходимость разработки, совершенствования и практического применения особых методов познания исторической действительности. Позже Павел даже писал, что у Конта «взгляд целый (то есть цельный. — Г. Ч., Л. Д.) до абсурда»{83}. Но это было явное преувеличение, в котором Милюков вскоре стал отдавать себе отчет.

Не став позитивистом в полном смысле слова, Милюков взял из позитивизма главное — убежденность в необходимости строить научные концепции на базе изучения максимально доступного фактического материала, проверки точности данных, сообщаемых источниками, на основе комплексного подхода к различным факторам и составным частям исторического процесса. Иными словами, он со студенческих лет задумывался над тем, чтобы превратить историю в подлинную науку.

Первоначально молодой Милюков искал свой подход к общей периодизации всемирной истории исходя из контовской триады исторического развития и видел ключ в смене приоритета веры, чувства и мысли как ведущих факторов на разных этапах развития человеческих сообществ. Он писал в мемуарах: «Мое увлечение Контом стало известно, и меня стали считать — иные, быть может, и до сих пор считают — присяжным «контистом». Название «позитивиста» подходило бы больше, так как у Конта я взял не столько его схему, сколько его научное направление. Я уже и тут внес оговорку, упомянув о моих занятиях критической философией и теоретико-познавательными вопросами. Но эта оговорка до конца осталась незамеченной, тем более что в дальнейшем мне пришлось защищать позицию «позитивизма» против «метафизики»{84}.

Так или иначе, но специальные интересы Павла всё больше сосредоточивались на истории, причем не на отвлеченных рассуждениях теоретического характера, а на сугубо конкретной проблематике, к которой, однако, можно было бы применять те «позитивные» методы, на которых настаивали Конт и его ученики, которые пропагандировал и М. М. Ковалевский.

Именно в это время в исторической науке России постепенно происходил перелом — ученые всё больше осознавали необходимость перехода от хронологического изучения событий к изучению процессов, истории учреждений, истории быта. Огромное значение в этом смысле имели специальные семинары, которые проводил Павел Гаврилович Виноградов, в то время «сторонний» преподаватель университета (его основным местом работы были Высшие женские курсы). Человек еще очень молодой (старше Милюкова всего на пять лет), Виноградов был «практиком» исторического исследования, уже проявил себя как мастер анализа архивного материала и именно этому учил Павла и его товарищей. Как раз в семинаре Виноградова по германским «правдам» Милюков учился анализу исторических первоисточников. А тот факт, что речь шла о документах не российской истории, а западноевропейской, причем периода раннего Средневековья, лишь обострял познавательное любопытство и давал надежду в будущем использовать подобные методы анализа для изучения сходных русских документов.

Собственно говоря, эти документы были законодательными актами, по-латыни они назывались «lех», то есть закон. Термин «правды» использовался по аналогии с русскими документами еще в предыдущие годы. Виноградов и его ученики, включая Милюкова, сохранили его, имея в виду общность основных путей исторического развития Руси и европейского Запада. Под руководством молодого преподавателя Милюков и другие студенты изучали записи норм права, судебники, действовавшие у древнегерманских народов в период складывания государственности в V–IX веках. Перечни штрафов и других наказаний за те или иные преступления давали возможность делать выводы об уровне производительных сил, формах собственности, дифференциации общества, то есть об основах социально-экономических отношений в период зарождения феодализма. Большинство этих «варварских правд», сохранившихся в архивах и скопированных Виноградовым, отражали и элементы родового уклада, в частности разные типы общин.

Виноградов поручал студентам самостоятельно читать сложные тексты, причем в различных вариантах, выявлять разночтения и пытаться их объяснять, обращать внимание на древнеримские надписи. Именно по римской эпиграфике Милюков написал свою первую работу в семинаре Виноградова, которую тот оценил как удачное исследование. «Чем дальше, тем семинарий Виноградова становился всё более серьезным, а участники семинария сближались на общей работе и составили, в конце концов, дружную семью…»{85}

Вскоре Милюков и Виноградов станут близкими друзьями, будут посещать друг друга не только для научных диспутов, но и для обсуждения общественных проблем, и просто для приятельских пирушек.

Естественно, глубокое впечатление на Милюкова производил общий курс русской истории, который со второго семестра второго курса стал читать Василий Осипович Ключевский. До этого лекции по этому предмету читал профессор старой школы Сергей Михайлович Соловьев, но после его смерти (1879) этот ведущий предмет был поручен Ключевскому, который в 1882 году, в 41 год, стал университетским профессором.

Он обладал уникальной памятью, исключительной эрудицией, ораторским талантом и к тому же авторитарной манерой общения. Аудитория на лекциях Ключевского была полна не только будущими историками, но и студентами всех других специальностей, включая «естественников». Его выступления были чуть ли не театральными спектаклями, ибо, помимо блестящего знания фактического материала, значительную часть которого лектор излагал по результатам собственных исследований, отличались подлинной художественностью изложения, блестящим остроумием, отточенной формой, нестандартными сравнениями.

Оценивая Ключевского, Милюков впадал в некую «потусторонность», что обычно ему не было свойственно. Эрудиция Ключевского казалась ему непостижимой с точки зрения обычного человеческого разума. Отсюда и такая, несколько странная оценка: «Ключевский вычитывал смысл русской истории, так сказать, внутренним глазом, сам переживая психологию прошлого, как член духовного сословия, наиболее сохранившего связь со старой исторической традицией… [Он] сам говорил, что материал надо спрашивать, чтобы он давал ответы, а эти ответы надо предрешить, чтобы иметь возможность их проверить исследованием»{86}.

Такого рода заявления Ключевского были в какой-то мере игрой, позой. Конечно, историческая интуиция существует, и мы не раз убеждались в этом в собственной исследовательской практике. Но основана она на знании сопутствующего исторического материала, и чем шире круг познаний исследователя, подчас даже вроде бы никакого отношения не имеющих к тематике его работы, тем скорее интуиция приведет к нужному результату.

Так или иначе, Ключевский решительно подавлял студентов непререкаемым авторитетом. Милюков признавал обаяние преподавателя, яркую художественность его лекций. Особенно его восхищал семинар по «Русской Правде» — древнейшему памятнику отечественного законодательства, который проходил на квартире Василия Осиповича.

Но для претенциозного молодого человека оставаться просто послушным учеником, впитывающим профессорскую эрудицию, было недостаточно. А Ключевский настаивал именно на этом. Потому еще в студенческие годы постепенно, наряду с восторженным преклонением, у Милюкова стало зреть глухое недовольство Ключевским, позже переросшее в открытое неповиновение и охлаждение отношений, граничившее с разрывом. Так что никак нельзя согласиться с И. Архиповым, утверждающим, что Ключевский навсегда остался для Милюкова «любимым учителем»{87}.

Пока же, несмотря на то что в семинаре Ключевского трудно было получить навыки ведения научной работы, Милюков и его товарищи упивались знаниями своего преподавателя, а после занятий не расходились и, пользуясь гостеприимством радушной супруги Ключевского Анисьи Михайловны, приносившей чай и печенье, осаждали профессора вопросами политического свойства, от которых тот обычно отделывался шутками и парадоксами{88}.

Общественные инициативы
Политика всё активнее проникала в университетские корпуса. До студентов доходили сведения о разногласиях в народническом движении, которые привели к расколу «Земли и воли», о повороте части народников к марксизму, а другой части — к непримиримому индивидуальному террору. Если эти сведения о событиях, не представлявшихся студентам столь уж важными, поступали по каким-то неведомым каналам и поначалу воспринимались всего лишь как слухи, то об обращениях к Александру II с призывами дать России политические свободы и парламент было известно вполне достоверно. Более того, университетские профессора знали и передавали студентам, что в окружении царя идет подготовка крупной либеральной реформы управления, а либералы убеждают народников-террористов хотя бы приостановить покушения, чтобы дать императору время для введения реформы.

Студентам стало известно, что в самом конце 1870-х годов земские либералы Иван Ильич Петрункевич и Сергей Андреевич Муромцев выдвинули идею учреждения в России земского представительства при верховной власти. В значительной степени это было связано с тем, что в конце царствования Александра II ключевые посты в исполнительной власти занял харьковский генерал-губернатор граф Михаил Тариелович Лорис-Меликов, в частности возглавивший в 1880 году Верховную распорядительную комиссию с широкими полномочиями, а затем ставший министром внутренних дел.

Основу программы его деятельности составляла идея сотрудничества с либеральными кругами общества, перевод их из оппозиции в лагерь союзников. Демонстрацией благих намерений было отстранение с поста министра народного просвещения графа Д. А. Толстого, который как раз в то время готовился к отмене восстановленной уставом 1863 года университетской автономии.

Двадцать восьмого января 1881 года Лорис-Меликов представил императору доклад с предложением учредить подготовительные комиссии с участием представителей земских органов для обсуждения законопроектов перед их внесением в Государственный совет. Проект реформы был, таким образом, очень ограниченным, о введении в стране конституционного правления, вопреки мнению современных монархистов, речь не шла{89}.

Правление Александра II вообще было очень противоречивым. Писатель Дмитрий Быков, порой очень точно улавливающий особенности той или иной ситуации прошлого, пишет: «За десять лет реформ многое наверстали и вырвались вперед, хотя стали, в конце концов, палачами Польши и вырастили у себя отчаянных террористов»{90}. Император в основном одобрил проект реформы, но 1 марта 1881 года был убит народовольцами. Вступивший на престол Александр III отверг предложение Лорис-Меликова и вскоре принял его отставку.

В обстановке явной политической нестабильности всколыхнулось студенческое движение. Неудивительно, что в Московском университете Павел Милюков был в числе его активистов. Впрочем, использовались вполне легальные и даже традиционные формы, в частности студенческая взаимопомощь. Теперь касса взаимопомощи, которая существовала давно, для сбора средств стала использовать не только скудные взносы своих членов, но и выручку от проведения вечеров с участием известных актеров и музыкантов. На приглашения студентов стали откликаться выдающиеся таланты Первопрестольной. С одной стороны, это существенно пополняло фонд кассы взаимопомощи, ибо позволяло устанавливать сравнительно высокие цены на входные билеты, которые могли покупать не только студенты. С другой стороны, участие артистов в благотворительных вечерах носило демонстративный характер, свидетельствуя, что художественная интеллигенция смыкается с либеральными силами в стремлении к реформам. Так деятельность касс взаимопомощи стала приобретать политический оттенок.

Павел Милюков являлся членом кассы от своего курса и уделял немало времени поездкам к приглашаемым, организации их выступлений, а также финансовым делам кассы (пригодился опыт казначейства в санитарном отряде). Приходилось заниматься столь прозаическим делом, как руководство дешевой студенческой столовой. Милюков на старости лет писал, что оно требовало «больших забот и знания дела»{91}.

Вместе с тем после отставки министра Толстого и назначения на его место Андрея Александровича Сабурова, бывшего до этого попечителем Дерптского учебного округа, где он проявил либеральные склонности, у студентов возникли более широкие планы. Им стало известно, что Сабуров хотел бы услышать мнение студентов об автономии высших учебных заведений. В результате студенты стали по курсам избирать своих представителей, явочным порядком создавая некий орган самоуправления. Милюков, тогда второкурсник, в день выборов не был в университете, и в результате выбрали не его, а другого студента. Звучит это в мемуарах очень примечательно: он уже чувствовал себя лидером, и факт избрания кого-то другого выглядел случайностью. Впрочем, такое же впечатление складывалось и у других людей, включая профессуру. В. И. Герье писал в воспоминаниях о страсти Милюкова к политике, «обнаруженной еще в студенческие годы»{92}.

Павел был одним из главных организаторов студенческих собраний, на которых шли острые дискуссии между умеренными и радикально настроенными. Последние стремились «внести политику» в университет, тогда как Милюков прилагал усилия, чтобы ограничить самоуправление решением чисто студенческих дел. Впрочем, он, вероятно, уже хорошо понимал, что уклониться от политики было невозможно — речь шла лишь о ее направленности. Милюкова и его сторонников называли «конституционалистами», более левых — сторонниками «суверенитета народа», имея в виду законодательное закрепление возможности проведения университетских сходок как некого студенческого «парламента».

Определенным компромиссом между этими течениями было общее решение о создании университетского студенческого суда, председателем которого выбрали Павла Милюкова. Первое рассматриваемое им «дело» оказалось чуть ли не единственным (было еще только одно заседание) — семейный спор студентов-супругов. Милюкову было стыдно слушать интимные подробности, которые как из рога изобилия сыпались на заседании. Немудрено, что решение суда было однозначным: подобного рода дела ему неподсудны.

Но тем временем всё студенческое движение приближалось к финалу. Убийство Александра II и восшествие на престол его сына вскоре привели к отставке Сабурова и концу либеральных игр власти.

Вначале, в первые дни после террористического акта, Милюков по-прежнему демонстрировал умеренность. В суд под его председательством поступило дело одного из студентов, который при сборе денег на венок почившему императору издевательски бросил в шапку пуговицу. Провинившемуся грозило исключение. Вместо того чтобы взять его под защиту, как настаивали представители левого крыла студенчества, суд вынес решение: оставить нарушителя в университете, но вынести ему порицание с запрещением в дальнейшем участвовать в студенческих делах.

Однако административные и полицейские власти не считались с мнением студенчества, когда речь шла о подозрениях в революционной деятельности. Несколько однокурсников Милюкова были исключены из университета, а один, Яков Лудмер, арестован и без суда отправлен в административную ссылку в Архангельскую губернию. Павел переписывался с ним и в своих письмах не жалел черной краски для характеристики правительственной политики в области образования, одновременно критикуя земские управы за слабость и невнимание к народному просвещению. Он не подозревал, что переписка Л уд мера перлюстрировалась охранными органами, которые в результате взяли на подозрение и его самого и стали вскрывать его письма, о чем сообщалось позже в одном из докладов петербургского охранного отделения, посланном для сведения в Заграничное отделение Департамента полиции (Парижское бюро охранки) в 1897 году{93}.

Занявший пост министра народного просвещения Александр Павлович Николаи, умеренный либерал, но робкий человек, не противился консервативному давлению, которое теперь оказывали на министерство царь и его окружение. Студенческие сходки были запрещены. Левые настаивали на их продолжении явочным порядком. Милюков, к тому времени уже студент выпускного четвертого курса, со своими единомышленниками решил провести последнюю сходку, чтобы придать прекращению этой формы студенческой активности вид самостоятельного решения его участников, и даже подготовил резолюцию.

Пятого декабря 1881 года студенты собрались в здании анатомического музея, который обычно использовался для такого рода мероприятий. Однако в самый разгар прений в помещении появились жандармы, схватили ораторов и председательствовавшего Милюкова и отвели их в здание Манежа, а оттуда в Бутырскую тюрьму. Правда, нельзя сказать, чтобы жандармы бесчеловечно обращались с арестованными — они даже дали им возможность по дороге в тюрьму подойти к ларькам, чтобы запастись продовольствием.

Большая камера, поначалу полная, в течение ночи постепенно пустела: к начальнику тюрьмы приезжали родственники арестованных, убеждавшие, что их близкие схвачены по ошибке. Вероятно, не обошлось без взяток. Остававшиеся провожали выпускаемых возгласами негодования, хотя некоторые из негодовавших вслед за ними тоже покидали Бутырку. У Павла заступников не оказалось — он просидел в камере до утра, когда оставшихся задержанных отпустили на волю, составив список для предания их профессорскому суду.

Ректор университета Николай Саввич Тихонравов, преподававший Милюкову курс истории русской средневековой литературы и знавший его как хорошего студента, пытался спустить дело на тормозах: вызывал провинившихся, требовал от них заявлений, что они не знали о запрещении сходок, что, по его мнению, автоматически освобождало от наказания (таковым могло быть исключение из университета — окончательное или на определенный срок). Большинство студентов делали такие заявления, чем ректор был удовлетворен. Но Милюков и другие организаторы последней сходки не могли заявить, что не знали о запрещении. «Я был слишком ангажирован перед всем студенчеством… Я решил не уклоняться от правды»{94}.

Иносказательные уговоры ректора снять с себя ответственность не дали результата. Происшедшее было так описано через много лет: «Следует сакраментальный вопрос: относился ли я к сходке сознательно или пошел случайно? Несколько раз профессор со снисходительной иронией повторил этот вопрос ввиду моего настойчивого ответа. Затем огонек потух в его прищуренных глазах; последовало молчание; дверь затворилась»{95}.

В итоге Павел Милюков был исключен из университета, но на краткий срок, до 15 июля следующего года, с разрешением подать после этой даты заявление о восстановлении при условии начала занятий с сентября, с зачислением на тот же курс. Таким образом, перерыв в обучении составил один год{96}. Специально оговаривалось, что Милюков после восстановления лишается именных стипендий, в частности стипендии князя В. А. Долгорукова, которую он незадолго перед этим получил за успешную студенческую научную работу.

Тогдашнюю политическую позицию Милюкова в это время исследователи характеризуют как «левый либерализм с известным балансированием на грани легальности, на которой он в итоге не удержался и рухнул в пропасть»{97}. Правда, о какой пропасти в данном случае идет речь, не очень понятно. Было бы явным преувеличением считать ею годичную отсрочку получения свидетельства о высшем образовании. Как мы увидим, этот год был использован Милюковым не только плодотворно, но и приятно.

Правда, непосредственным результатом временного отстранения от университета было расставание с девушкой, за которой ухаживал Павел, не исключая возможности жениться на ней. Ее имени и фамилии он в воспоминаниях не называет. Да и чувства, по всей видимости, глубокими не были. Во всяком случае, вопросы девушки о карьерных перспективах молодого человека показались ему оскорбительными, отношения быстро охладели, а затем и прекратились. В уже цитированном письме сыну Павел Николаевич писал: «Несчастная любовь нанесла мне первые тяжелые удары, которые я считал концом своего морального существования… [но] со временем (на самом деле очень быстро. — Г. Ч., Л. Д.) увидел, что всё это — этапы саморазвития и что жизнь не кончается на первых впечатлениях и первых неудачах»{98}.

Интимную жизнь в то время принято было держать в большом секрете, так что мы не знаем, были ли у Милюкова до женитьбы сколько-нибудь длительные плотские связи (очень трудно себе представить, что полный сил спортивный молодой человек был настолько поглощен академической и общественной деятельностью, что полностью пренебрегал женским полом). Во всяком случае, никакими конкретными данными на этот счет мы не располагаем.

Нужно было как-то провести время до восстановления в университете. Речь шла не об очень длительном периоде — Павел, судя по всему, был исключен в конце марта 1882 года; следовательно, в его распоряжении было пять месяцев, включая летние каникулы. Он ни минуты не колебался, когда приятель брата по Техническому училищу Кречетов, располагавший средствами, да и с повадками, как писал Милюков, «молодого купчика»{99}, предложил составить ему компанию в поездке по Италии. Поездка предполагалась за счет спутника. Но, опасаясь, что путешествие окажется пустой тратой времени, Павел предложил, что поедет как бы за свой счет — возьмет у Кречетова нужную сумму взаймы на несколько лет. Тот согласился. Такое решение оказалось правильным, ибо уже в самом начале путешествия Кречетов стал задерживаться в том или ином городе, то ли увлекаясь местными случайными достопримечательностями, то ли просто предаваясь загулу. В результате спутники скоро расстались, и с мая по август 1882 года Милюков путешествовал один.

Это была его первая зарубежная поездка, к которой 23-летний молодой человек тщательно готовился по справочникам и путеводителям, а затем и по художественным монографиям, распределяя маршрут по дням и даже по часам. Между прочим, полицейские власти России оказались достаточно снисходительными — вначале выдали Милюкову после отчисления из университета бумаги на право проживания во всех городах России, а затем, 5 мая 1882 года, заграничный паспорт.

Венеция, Падуя, Болонья, Пиза, Флоренция с их великолепными памятниками искусства Средневековья и Возрождения буквально пролетели перед его взором. В Риме (включая Ватикан) Милюков провел целый месяц. Здесь он получил разрешение на занятия в грандиозном Ватиканском музее и даже на выполнение эскизов со скульптур{100}. Затем последовали Неаполь с развалинами Помпей и, наконец, остров Капри. Завершая путешествие, он оставил в памятной книге на горной вершине Капри запись: «Quid notum neminititis scribam litteris nomen? Ignotus utmaneam, hae solae sufficiunct. P. M., Mosquensis» («К чему писать всеми буквами никому не известное имя? Чтобы мне остаться неизвестным, достаточно и этих одних. П. М., москвитянин»). Запись вроде бы скромная. Но не видится ли за этими словами стремление к тому, чтобы его имя стало известным? Во всяком случае, несомненно, что Павел Милюков при всём пристрастии к художественным ценностям Италии уже подумывал об этом. Видимо, это закономерно — человеку, не стремящемуся к славе, идти в политику не следует.

Но тяга к политике еще не доминировала, хотя и ощущалась. Милюков стремился прежде всего построить основательную научную карьеру, а сделать это наскоком было невозможно. Необходимы были глубочайшие знания в избранной области. Овладение ими, тем более на итальянской земле, доставляло истинную радость. Вообще создается впечатление, что организованность и методичность, жесткое распределение времени сочетались у молодого человека с юношеской романтичностью, увлечением тем, чем он занимался, не замечая времени.

В течение всей заграничной поездки Павел рано поднимался с постели и шел в очередной музей к открытию, проводя там обычно целый день. Был случай, когда он так углубился в созерцание через окно в Капитолийском музее в Риме так называемой Tabula iliaca — каменной доски рубежа нашей эры с изображением эпизодов Троянской войны, что не услышал предупреждающего звонка о закрытии музея и, подойдя к выходу из зала, обнаружил, что дверь заперта. Пришлось через окно звать на помощь. Смотрители, ругаясь, отворили дверь и выпустили нарушителя, предварительно обыскав его.

Павел настолько увлекся итальянской поездкой, что даже опоздал к началу занятий, однако восстановление в университете прошло без проблем. Он поступил на выпускной, четвертый курс, но учился уже с новыми товарищами. Некоторые впоследствии приобрели широкую известность: Матвей Кузьмич Любавский сменил Ключевского на посту руководителя кафедры русской истории, Василий Васильевич Розанов стал видным философом. Своеобразной фигурой был Александр Иванович Гучков, ранее учившийся в Берлинском университете, — он имел репутацию человека скандального, азартного, увлекающегося чем-то необычным. Позже Милюков и Гучков столкнутся на политическом поле в качестве лидеров соответственно леволиберальной (кадетской) и праволиберальной (октябристской) партий.

Особенно сблизился Милюков с однокурсником Дмитрием Шаховским, происходившим из знатного княжеского рода, но уже в студенческие годы воспринявшим либеральные идеи. Они вместе участвовали в студенческих сходках, на которых произносились пламенные речи во имя защиты прав молодежи. Спустя десятилетия Шаховской писал: «Я хорошо помню спокойную и решительную фигуру Милюкова, который рисковал всем своим блестящим будущим во имя убеждения, что права, которым нечто угрожает, необходимо защищать. Эта дискуссия в группе студентов на высоком крыльце Анатомической аудитории во дворе старого университетского здания навсегда осталась в моей памяти»{101}.

(Когда Михаил Николаевич Покровский прославился как советский партийный и государственный деятель, руководитель советской исторической науки и стала широко известна его попытка «квазимарксистского» (по выражению Милюкова){102} истолкования российской истории, Милюков вспомнил, что Покровский тоже был в числе его новых однокурсников, на которого в то время он не обращал внимания. Однако здесь Павлу Николаевичу изменила память — они не были соучениками. Покровский поступил в Московский университет только в 1887 году, по окончании учебы в 1891-м был оставлен в нем «для подготовки к профессорскому званию», причем одновременно на двух кафедрах — русской и зарубежной истории. Можно не сомневаться, что Милюков с Покровским встречались в университете, но уже в качестве коллег.

Пройдет время, и Милюков откликнется на смерть и развенчание Покровского по команде Сталина статьей 1937 года «Величие и падение Покровского (Эпизод из истории науки в СССР)»{103}. В ней он был значительно точнее, чем в воспоминаниях, в том, что касалось начала университетской деятельности Покровского, хотя в его оценке даже в те годы проявил нескрываемую враждебность (некоторые выражения, употребленные в статье, позже были дословно воспроизведены в воспоминаниях): «М. Н. Покровский — мой младший современник. Он девятью годами моложе меня — по рождению и по окончанию Московского университета (1891). Он, вероятно, слушал мои первые лекции; но ближе мы с ним встретились на семинарии проф. Виноградова по всеобщей истории, где участники работали серьезно и научались строго научному методу работы. Покровский, один из самых младших участников, обычно угрюмо молчал и всегда имел какой-то вид заранее обиженного и не оцененного по заслугам. Я думаю, здесь было заложено начало той мстительной вражды к товарищам-историкам, которую он потом проявил, очутившись у власти. У нас он считался «подающим надежды», но тогдашних работ его я не знаю».

Здесь у Милюкова явно взыграла та самая «история как политика, опрокинутая в прошлое», за которую он столь усердно осуждал Покровского. На самом деле Милюков хорошо знал, что Покровский работал над изучением творчества основоположников и интерпретаторов марксизма, но так и не защитил диссертацию по политическим причинам. Пройдет немного времени, и Покровский примкнет к группе так называемых легальных марксистов (они позже перейдут на либеральные позиции), а затем по инициативе самого Милюкова войдет в созданную им Комиссию по организации домашнего чтения и на краткое время станет сотрудником формировавшегося либерального Союза освобождения. Правда, вслед за этим Покровский от либерализма круто повернет налево — станет социал-демократом. Можно полагать, что недружественные слова Милюкова о Покровском прозвучали именно в связи с его переходом во враждебный лагерь.)

…Вновь оказавшись на студенческой скамье, на выпускном курсе университета, Павел Милюков вынужден был считаться с тем, что либеральное поветрие уступило место консервативной эпохе. В политической жизни наступило внешнее затишье, которое продолжалось в течение всего царствования Александра III. Сам историк полагал, что для его научной карьеры такое положение было даже полезным, ибо он смог целиком отдаться науке и преподаванию. Конечно, начавшаяся было политическая деятельность продолжала маячить на горизонте, манила неизведанными радостями публичных выступлений, победами и опасностями конкурентной борьбы течений, которые, как он надеялся, в конце концов превратятся в партии. Но надо было думать прежде всего о вещах земных, о карьере в самом лучшем смысле — результативном осуществлении научных планов.

Приближалось время выпускных экзаменов, и необходимо было наверстывать упущенное в результате студенческой полуполитической активности, увлечения искусством и вынужденного перерыва в учебном процессе. Не всё сложилось гладко. На нескольких экзаменах удалось «проскочить» с отличной оценкой, даже использовав свойственные студентам методы мелкого мошенничества — подготовку по заранее полученным билетам или шпаргалки. Однако на экзамене, который принимал не только подлинный наставник, но и друг профессор Виноградов, Павел просто не мог вести себя нечестно. А Виноградов был преподавателем принципиальным, не снижал требований по дружескому расположению, даже когда экзамен был по наиболее сложному предмету — историографии.

Нередко в наши дни приходится слышать выражение «историограф» применительно к историку. На самом же деле историография — это история исторической науки, изучение взглядов отдельных историков и целых групп ученых, политической борьбы вокруг проблем прошлого, государственной политики в отношении истории и т. п. Понятно, что для знания историографии студенту (и тем более ученому) необходимо иметь представление о самом историческом процессе, что усложняет задачу и учащегося, и ученого.

Выпускник университета Милюков испытывал нравственные муки, когда шел на экзамен к своему учителю и другу Виноградову не вполне подготовленным. Как часто бывает в такой ситуации, ему попался как раз тот вопрос, который он не успел толком проработать: надо было дать характеристику германской исторической школе. Он пытался что-то говорить, но Виноградов, сразу поняв, в чем дело, поставил удовлетворительную оценку и отпустил невероятно огорченного Павла. «По счастью, наша дружба от этого нисколько не пострадала. Виноградов выступил моим главным защитником в вопросе о моем оставлении при университете»{104}.

В целом же и текущие учебные занятия, и выпускные экзамены, и многочисленные научные рефераты свидетельствовали о подготовленности выпускника Милюкова к научной карьере.

Глава вторая ПУТЬ В БОЛЬШУЮ НАУКУ

Начинающий ученый и учитель
Оставление окончившего курс обучения летом 1882 года Милюкова при университетской кафедре русской истории прошло более или менее гладко. Правда, некоторые сомнения высказал В. О. Ключевский, полагавший, что одновременное увлечение русской и зарубежной историей может привести соискателя к верхоглядству. Позже Милюков высказывал мнение, что Ключевский уже почувствовал в нем, своенравном молодом человеке, конкурента, который станет оспаривать его методы изучения отечественного прошлого.

Думается, однако, что находившийся в зените славы, да еще и преподававший историю царскому сыну Георгию Александровичу Ключевский никак не мог испытывать такие чувства. Скорее всего, он имел в виду именно то, чем мотивировал свои сомнения: слишком широкий круг интересов Милюкова, который мог воспрепятствовать его научной специализации. Он оказался прав, хотя Милюков, создав ряд ценных исторических трудов, сравнительно скоро расстался с русской историей по другой причине — он стал профессиональным политиком.

Пока же необходимо было закрепить оставление при кафедре научным сочинением, которое именовалось тогда кандидатским. Его полагалось представить факультетскому совету не позднее чем через шесть месяцев после окончания университета. 15 декабря 1883 года на факультете была рассмотрена работа выпускника «О землевладении Московского государства XVI века». Ключевский в отзыве отметил использование в работе важных архивных источников — писцовых книг — и статистическую обработку материала, добавив, что «все свои положения автор подкрепляет многочисленными цифрами и таблицами, составление которых стоило ему большого труда»{105}. Это был серьезный и уважительный отзыв. Ознакомление с черновыми материалами этой работы показывает, что у Милюкова вырабатывался свой стиль источниковедческого анализа: он не только делал выписки и цитировал документы, но и сравнивал их, тут же формулируя первичные выводы. Таким образом, уже на начальном этапе работы у него складывалась определенная концепция, которая затем, трансформируясь, становилась фрагментом будущей работы{106}. Такой стиль научного анализа позже стал ведущим в творчестве ученого и значительно ускорял работу над новыми произведениями.

Седьмого мая 1884 года Милюков получил новый аттестат, удостоверявший, что он окончил курс при «очень хорошем поведении» и «отличных успехах» и утвержден в степени кандидата. Факультетское и университетское руководство поостереглось оценить поведение Милюкова как отличное, помня, что его обучение на выпускном курсе было прервано в связи с участием в студенческих беспорядках. В этом, однако, не было, по крайней мере в тогдашних условиях, какой-либо опасности — на «проступки», приведшие к снижению оценки за поведение, смотрели сквозь пальцы.

Оставление при кафедре было делом в известной степени условным. Оно давало право сдавать магистерские экзамены и писать соответствующую диссертацию, не исключалось и преподавание какого-либо специального курса, однако штатным сотрудником университета соискатель не становился и должен был заботиться о хлебе насущном.

Милюков специально не готовился к преподавательской стезе, да и никакие педагогические дисциплины студентам не читались. Предполагалось, очевидно, что при наличии некоторых исходных данных соответствующие навыки будут приобретаться опытным путем, который, видимо, считался наилучшим способом формирования хорошего преподавателя. Всякие методики преподавания предметов, в частности истории, появились в университетском образовании через много лет.

Случай испытать себя в качестве школьного учителя подвернулся сразу после выпускных экзаменов. Через знакомых Павел получил сразу несколько предложений, которые давали возможность и прилично существовать, и приобретать педагогический опыт, и формировать свою концепцию отечественной истории, и налаживать новые связи. Павел стал преподавать историю в 4-й женской гимназии на Садово-Кудринской улице и в Земледельческом училище на Смоленском бульваре. Его больше привлекала работа в гимназии — не только потому, что это было одно из наиболее престижных женских учебных заведений Москвы, но и в связи с тем, что 25-летнего учителя волновали почти взрослые ученицы, которые при встрече, почтительно делая книксен, кокетливо поглядывали на учителя. В женской гимназии Милюков проработал почти 12 лет, до высылки из Москвы в 1895 году.

И девичье внимание, и любовь к преподаваемому предмету вносили живость в обучение. Милюков отказался от зубрежки. Материал учебника оставался обязательным минимумом знаний, но цель состояла в том, чтобы девушки не заучивали материал, а понимали логику явлений и событий. Происходило почти невероятное — события и даты запоминались как бы сами собой. Половину урока Павел беседовал с классом, стимулируя его к дискуссии, постановке вопросов и поиску ответов. В своем рассказе он уделял внимание не столько деятелям и событиям, сколько схеме исторического процесса. Немало времени уходило и на повторение пройденного. Вторая половина каждого урока посвящалась изложению новой темы, которое можно было прерывать вопросами, а материал следовало конспектировать. Всё это вносило в преподавание известную «демократическую» новизну, за которую Павла нередко ругали старшие коллеги; однако, судя по тому, что официальных замечаний он не получал, администрацию гимназии такой подход устраивал.

Такой же метод обучения он применял и в Земледельческом училище. Там однажды к нему на урок без предупреждения явился ревизор, который отметил, что ученики знают историю лучше, чем обычно в подобных учебных заведениях «специального предназначения»{107}.

Но с гимназистками — в основном девушками из богатых купеческих семей — Павлу было значительно приятнее иметь дело. Несколько раз он посвящал уроки истории в разных классах нравам пушкинской эпохи, рассказывал биографию поэта, а затем предлагал девицам вслух читать отобранные им стихи. «Дело не обошлось без трудностей: раз, по недосмотру, я дал прочесть лучшей ученице одно из лицейских стихотворений с весьма опасными местами. Она прочла его, не сморгнув глазом, а другие не подали вида, что что-то вышло неладно. Дело обошлось без последствий»{108}. Можно не сомневаться, что никакого недосмотра не было — у молодого учителя играла кровь, и его эмоции передавались ученицам. Скорее всего, гимназистка «не сморгнув глазом» прочитала пушкинскую «Вишню», в которой вполне откровенно описывался акт любви, но без неприличной лексики, встречавшейся в других ранних стихах поэта.

Однако всё же главной своей задачей после окончания университета Милюков считал подготовку к магистерскому экзамену. Это была далеко не простая проверка знаний. Хотя считалось, что на степень магистра надо было сдать только один экзамен, по существу, речь шла и о проверке знаний по сопутствующим предметам. В данном случае, помимо русской истории, проверялись знания всеобщей истории и политической экономии. Вопросы требовали углубленного изучения первоисточников, чтения монографий, определения самостоятельной позиции. Весьма любопытна была одна из тем политической экономии: «Место изолированного государства», то есть отстраненного от любых внешних влияний и связей. Разработку этой проблемы Милюков позже использует применительно к структуре русского быта в своих четырехтомных «Очерках по истории русской культуры».

Круг научных занятий Павла после окончания университета был широким. В детальном отчете за второе полугодие 1884 года он сообщал, что наиболее подробно работал над тремя главными темами: дипломатическими отношениями с Литвой при Иване III и Василии III; историей поместного владения; крестьянским вопросом до реформы 1861 года. При этом он признавал, что результаты его анализа не всегда были достаточны для достоверных научных выводов{109}.

Готовясь к магистерскому экзамену, Павел Милюков одновременно стремился попасть в штат университета. Чтобы стать приват-доцентом, необходимо было, помимо сдачи экзамена, подготовить и прочитать несколько пробных лекций по тематике исследований, так что невозможно было обойтись компиляцией с высказыванием некоторых своих мыслей. Надо было напряженно трудиться.

При этом Павел сознательно создавал себе дополнительные трудности. Еще со студенческих лет он критически относился к формально-хронологическому построению исторических курсов. По окончании университета, углубляясь в научную работу и преподавание, он всё более утверждался в мнении, что курс отечественной истории необходимо строить по проблемам. Именно такой подход он избрал при определении тематики пробных лекций.

Он предполагал в будущем читать общий курс русской истории, что требовало глубокого знания историографии и построения на этой базе своей концепции исторического процесса. Поэтому одной темой своих пробных лекций он избрал именно историю развития отечественной исторической науки. В то же время, определяя область истории, которая была слабее всего разработана учеными, он вслед за Виноградовым убеждался, что таковой является история быта и учреждений. А разработка этих вопросов требовала знания содержания архивных фондов, умения извлекать из них необходимую информацию и доказательно использовать ее. Так возникла вторая тематика пробных лекций.

Занявшись историографией, Милюков провел сопоставление взглядов трех крупных русских историков — Бориса Николаевича Чичерина, Константина Дмитриевича Кавелина и Василия Ивановича Сергеевича. Милюков анализировал взаимодействие исторических и политических взглядов Чичерина — виднейшего представителя «государственной школы» в русской историографии, сосредоточив свое внимание на его труде «История областных учреждений Московского государства XVIII века», попутно обращая внимание и на другие его работы, в частности на «Опыты по истории русского права», где обосновывалась решающая роль государства в русской истории. Милюков показывал, что оценка этим ученым исторического значения государства в значительной мере соответствовала гегелевской философии истории.

Развитием и значительной модификацией схемы Чичерина молодой ученый считал взгляды Кавелина — также сторонника «государственной школы», обращавшего особое внимание на то, что государство, «высшая форма общественного бытия русского народа», являлось инициатором и гарантом прогресса.

Наконец, Милюков констатировал, что труды Сергеевича, особенно о земских соборах в Российском государстве, свидетельствуют о стремлении автора вырваться за пределы «юридической школы».

Наработки при подготовке пробных лекций по историографии позже вылились в статьи и стали фундаментальной базой «Очерков по истории русской культуры».

Вторая тема пробных лекций должна была относиться к сугубо специальным вопросам отечественной истории и демонстрировать умение будущего профессора работать с источниками — выявлять, определять степень подлинности, трактовать содержание, воссоздавать на их основании истинную картину жизни общества.

Занимаясь в архивах, Милюков уже имел дело с разрядными книгами конца XV–XVII века, куда записывались извлечения из официальных документов по конкретным вопросам государственного управления как директивного, так и информационного характера: повод и порядок употребления «служилых военных сил», ежегодные назначения служилых людей на военные, гражданские и придворные должности. В них содержались статистические сведения, в частности перечислялись «береженые головы» — те жители Москвы, которых надо было охранять от пожара и «всякого воровства». Встречались также «записи о счетных делах» в конце каждого года — отчеты о финансовом состоянии государства.

Милюков познакомился с несколькими разновидностями разрядных книг. Наиболее полными были так называемые служебные книги (или пространная редакция родословных книг). Их оригиналы не сохранились, однако в большом числе существовали всевозможные копии, отрывочные записи, взаимно противоречащие и во многих случаях явно сфальсифицированные в угоду лицам, по распоряжению которых они делались. Были и краткие редакции разрядных книг, причем как официальные (так называемые государевы разряды середины XVI — начала XVII века), так и составляемые по частной инициативе. В архиве Министерства иностранных дел Милюкову удалось обнаружить правительственный текст 1556 года, в который были добавлены тексты 1565 года. Путем кропотливого анализа, многочисленных сопоставлений Павлу удалось доказать официальный характер этой разрядной книги. Именно она легла в основу второй пробной лекции «Древнейшая разрядная книга», разумеется, с обширным экскурсом в историю этого вида источников. Спустя довольно продолжительное время Милюков опубликовал результаты своих исследований вместе с текстом названной разрядной книги{110}.

Надо отметить, что авторы работы о первом этапе деятельности Милюкова выражают обоснованное сомнение в том, что уже в пробной лекции была доказана подлинность древнейшей разрядной книги. Сопоставляя даты работы Милюкова в архиве с датой пробной лекции, они считают, что в аудитории Павел лишь высказал предположение, которое затем было доказано в опубликованной работе{111}.

Обе пробные лекции были прочитаны успешно. Слушатели — и студенты, и профессура — выразили удовлетворение, хотя и отметили, особенно студенчество, некоторую сухость изложения. Так или иначе, традиционное неофициальное решение dingus est intrare (достоин вступить), весьма лестное для молодого ученого и педагога, было принято. Практически же это выразилось в том, что 19 октября 1887 года Милюков был принят в Московское общество истории и древностей российских{112} — старейшее и авторитетнейшее научное объединение историков, основанное еще в 1804 году. Членство в обществе давало возможность участвовать в его научных конференциях и диспутах, устанавливать неформальные контакты со специалистами, публиковаться в изданиях общества, в частности в его «Записках и трудах», «Русском историческом сборнике», «Русских достопримечательностях». Быть представленным в этих изданиях считалось весьма почетным для исследователей российской истории.

Имея в виду скорее не уже достигнутые научные результаты, а интерес к материальным памятникам отечественной праистории, Павла приняли еще в два авторитетных научных объединения — Московское археологическое общество и Общество естествознания, географии и археологии.

Всё это значительно расширяло возможности не только научной, но и общественной деятельности. Он не просто состоял в этих организациях, а деятельно трудился: выступал с докладами, рецензировал материалы коллег как устно, так и в печатных органах.

Милюков был активным участником VIII археологического съезда, проходившего в Москве в январе 1890 года. Правда, в то время он еще не участвовал непосредственно в археологических раскопках, но и сам предмет археологии понимался тогда расширительно — к ней относилось всё, что было связано с древностями, тем более с материальной культурой старых цивилизаций. На съезде Павел работал секретарем отделения древностей историко-географических и этнографических, а также выступил с докладом об одной из греческих «записок» о славяно-греческих отношениях, сумев путем анализа текста сравнительно точно датировать ее между 783 и 813 годами. О съезде Павел написал большую статью{113}.

На первый взгляд может показаться удивительным, но по существу было логичным, что в такое развитие карьеры молодого человека вплелось изменение его семейного статуса. Он женился на коллеге.

Маловероятно, что до начала 1888 года, когда Павлу исполнилось уже 29 лет, у него не было связей с представительницами прекрасного пола. Однако мы остаемся о них практически в неведении. Заигрывания молодого учителя с почти взрослыми гимназистками были, конечно, совершенно невинными. Но о том, что «что-то было», свидетельствует упоминание, как он «каялся» будущей жене: «На моем листе было кое-что написано. Рассказав про свои тайны, я почувствовал — да и она тоже, — что взаимное ознакомление перешло границу, за которой начинается взаимность»{114}. В рукописи мемуаров Павел Николаевич упомянул, что в студенческие годы у него была недолгая связь с некой замужней дамой{115}, однако редакторы первого издания, заботясь о репутации Милюкова, вычеркнули эти строки. Не вошли они и в современные издания.

Между тем в 1877 году в доме В. О. Ключевского Павел познакомился с ученицей профессора Анной Смирновой, дочерью протоиерея Сергея Константиновича Смирнова, видного церковного историка и специалиста по древнегреческому языку, профессора и помощника ректора Московской духовной академии. Анна, годом младше Павла, только что окончила Высшие женские курсы, организованные профессором Герье, на которых Ключевский преподавал русскую историю, и собиралась под его руководством вести научную работу.

Как раз в это время в высших церковных и правительственных кругах обсуждался вопрос о назначении нового ректора академии, и в конце концов выбор пал именно на Смирнова — в 1878 году он стал ректором и председателем совета и правления академии. В следующем году по его инициативе стал функционировать Комитет по изданию творений Святых Отцов, и Сергей Константинович стал его председателем. Начал выходить издаваемый комитетом академический журнал под названием «Творения Св. Отцов»; Смирнов не только руководил им, но и печатал в нем свои исследования. Он продолжал читать лекции по древнегреческому языку и словесности. Только в 1884 году с введением нового устава академии он как ректор должен был выбрать какой-нибудь богословский предмет и стал преподавать курс Нового Завета. Смирнов оставил пост ректора в 1896 году и скончался через три года.

У С. К. Смирнова были сын и шесть дочерей. Сын уже служил священником, четыре дочери пребывали в замужестве (из них три — за лицами духовного звания). Самая младшая позже выйдет замуж также за священнослужителя и профессора академии.

А вот предпоследняя дочь Анна в эту традицию не очень вписывалась. За ней ухаживали холостые преподаватели академии, но все получали от ворот поворот не только потому, что Анна увлекалась наукой, но и в силу определенной «светскости» ее характера, образа мышления и манер. Она была человеком решительным: когда отец воспрепятствовал ее поступлению на женские курсы, она просто ушла из родительского дома, сняла крохотную квартирку в Москве и стала кормиться уроками музыки. Она была хорошей пианисткой, и учеников было много, что не препятствовало ей быть образцовой курсисткой, почему Ключевский и выделил ее среди других слушательниц.

Вначале знакомство Милюкова с Анной Смирновой носило, как он рассказывал, чисто товарищеский характер, представляло собой общение коллег. Правда, очень быстро отношения стали превращаться во всё более близкие, хотя еще не любовные. «Оба мы почувствовали потребность знать друг о друге больше, чем дозволяло простое знакомство, — так сказать, проэкзаменовать друг друга. В то же время мы не хотели вводить в свои отношения третьих лиц, а она не желала принимать меня в своей скромной квартирке»{116}.

Молодые люди стали встречаться в отдаленном городском сквере, поверяя друг другу не только заботы, но и тайны. Затем встречи были перенесены домой к Анне. Последовало предложение руки и сердца, которое было принято, но с отсрочкой свадьбы на какое-то время, чтобы проверить взаимные чувства. «Проверочный период» продолжался недолго — обе стороны согласились, что тянуть более не следует, встретились с родителями и объявили им о своем решении вступить в брак.

Венчание состоялось 11 января 1885 года в женском Покровском Хотьковом монастыре, недалеко от Троице-Сергиевой лавры, но в месте пустынном — молодые люди не желали широко оповещать о своем браке. Только через четыре года, 11 июля 1889-го, в семье появился первенец Николай, в 1895-м родился Сергей, а еще через три года — Наталья. Родителей пережил только старший сын — он скончался в 1957 году. Наталья умерла в 23 года, едва успев выйти замуж за инженера Дмитрия Сократовича Старынкевича, сына известного царского чиновника, и пережив мужа, умершего в 1920 году в Ростове-на-Дону от тифа, всего на год. Еще раньше, в 1915-м, на фронте Первой мировой войны при отступлении русских войск из Восточной Галиции погиб Сергей.

Павел Николаевич прожил с женой 47 лет — до ее смерти во Франции в 1935 году. По поводу семейных трагедий А. В. Тыркова-Вильямс писала в некрологе: «Я знала всю бездонность горя А[нны] С[ергеевны], она была редкой матерью и жила одной жизнью с детьми»{117}.

Тем не менее Анне Милюковой нравилась исследовательская работа — позже она опубликовала ряд статей о женском движении в России. Одновременно она занималась общественной деятельностью, активно участвуя в организациях, боровшихся за эмансипацию женщин, полное уравнивание их в правах с мужчинами. Постепенно отношения супругов охладели (да и с самого начала этот брак был результатом скорее холодных размышлений, нежели страстных чувств), хотя в переписке Анна Сергеевна явно была более нежной, чем Павел Николаевич.

Как видим, в личной жизни Милюкова встречались и радости, и невзгоды. Но если след от тех и других и оставался в душе, то в самой ее глубине. Наружу чувства не выплескивались. В воспоминаниях Милюкова даже не названы даты рождения его детей.

Согласно принятым в тогдашней России обычаям, после свадьбы новобрачные должны были поселиться в доме мужа. Но у Павла своего дома не было. Жил он в это время вместе с матерью в гостиничных номерах в Большом Козихинском переулке, в районе Патриарших прудов, чуть в стороне от Большой Бронной. Журналист П. Иванов оставил описание Козихи в конце XIX века: «Узкие, преузкие улицы… Небольшие колониальные лавочки с немытыми окнами. Отталкивающего вида ворота. Безобразные дворы — антисанитарные до последней возможности. И всюду вонь, смрадная вонь подвалов, отхожих мест и помойных ям. В воздухе словно носятся ядовитые испарения… Население почти сплошь состоит из пролетариата — людей без определенных занятий, мелких канцелярских служащих, вдов и женщин разного типа»{118}.

При всём своем показном демократизме начинающий ученый, общавшийся с московской интеллектуальной элитой, давно уже стремился расстаться с этим районом. Решение было ускорено поведением матери: по неизвестной причине, скорее всего просто в силу характера, она не одобрила выбор сына и невзлюбила невестку. Анна встречала выражения ее недовольства сдержанно, но тем сильнее была материнская агрессия. Дотерпев до лета, молодые супруги нашли дешевую квартиру в полуподвале на Садовом кольце, в районе Зубовского бульвара, куда и переселились.

Их соседом оказался преподававший в университете иностранную литературу крупный шекспировед Николай Ильич Стороженко. Узнав о появлении в доме коллеги, он стал приглашать Павла с Анной в гости. Квартира Стороженко была местом сбора молодых тружеников пера, представителей только формировавшихся литературных течений, в частности символистов, импрессионистов и других «декадентов», то есть проповедников «упадничества», как их высокомерно называли консерваторы.

Стороженко буквально боготворила молодежь, которой он, тонкий ценитель талантов, покровительствовал. Назначенный библиотекарем (директором) библиотеки Румянцевского музея, Стороженко сразу же обратил особое внимание на научные отделы библиотеки и за непродолжительное время, насколько позволяли средства, довел их фонды до максимальной полноты. Вслед за этим он стал организатором особой общедоступной научно-популярной библиотеки, общего читального зала, непрестанно обновлявшего литературу и имевшего свой капитал.

У Стороженко Милюков познакомился с Константином Дмитриевичем Бальмонтом. Ему недавно исполнилось 20 лет, но он уже заслужил известность как талантливый поэт и блестящий переводчик. Незадолго до знакомства с Павлом Бальмонт издал первый сборник стихов. Милюкову было интересно беседовать с Бальмонтом еще и потому, что тот в ранней юности сотрудничал с революционными народниками, а будучи студентом юридического факультета Московского университета, некоторое время поддерживал связь с тайными кружками, за что и был исключен.

Через много лет Милюков, став редактором русской эмигрантской газеты, будет не очень охотно печатать стихи Бальмонта, считая их не соответствующими позициям эмигрантской интеллигенции. Пока же он просто восхищался «солнечным поэтом», как вскоре назовут Бальмонта, и его стихами.

На встречи у супругов Стороженко приходил и известный математик Николай Васильевич Бугаев, иногда приводивший с собой десятилетнего сына Андрея, который позже станет известным поэтом Андреем Белым. Мальчик, скучавший в обществе взрослых и затаивший раздражение на эти сборища (отец брал его с собой, скорее всего, потому, что дома его не с кем было оставить), позже совершенно безосновательно обрушится и на Стороженко, и на тех, кто у него бывал, включая Милюкова. «Я научился, как не следует писать и как не следует интерпретировать литературные феномены», — писал А. Белый{119}. Такой несправедливости Милюков не мог простить и не раз с обидой вспоминал ее, в том числе в мемуарах{120}.

Стороженко, у которого были обширные контакты с европейскими литературными кругами, связал Павла с лондонским журналом «Атенеум», дав молодому человеку рекомендацию как способному литературному критику и обозревателю. Начиная с 1889 года Павел писал для этого журнала ежегодные итоговые обзоры русской художественной и общественно-политической литературы. Это был его первый выход на арену европейской журналистики.

Судя по воспоминаниям и некоторым документам, уже к этому времени отношения супругов Милюковых не были особенно нежными. Они, люди трезвомыслящие, исполняли все обязанности членов образцовой семьи среднего достатка, однако у каждого была своя жизнь, в которую второй супруг не вмешивался. В начале 1890-х годов Павел познакомился с С. С. Маньковской, писательницей и журналисткой, ныне полностью забытой, которая стала его любовницей. Милюков пытался помочь ей пробиться в журналы, но, несмотря на дружеские чувства к нему, редакторы оказались единодушны — ни один «толстый журнал» не принял к публикации произведения его протеже, хотя некоторые редакторы признавали наличие у нее способностей, которые, если их развивать, могли бы дать какие-то результаты. Эта связь продолжалась до 1897 года. Видимо, Маньковская настаивала, чтобы Павел ушел к ней. Он отказался. Произошел разрыв, и больше они, по всей видимости, не встречались[2].

Однако в центре интересов, всей жизни Павла Милюкова продолжал оставаться Московский университет. Прочитав пробные лекции, он получил право на преподавание в университете, а в июле 1886 года после ряда бюрократических процедур был зачислен приват-доцентом историко-филологического факультета.

Этот ранг был очень скромным. Он сравним со статусом внештатного преподавателя-почасовика в современных вузах. Немаловажное отличие от должности штатного доцента, которая к этому времени в российских университетах почти исчезла, состояло в том, что за тот же труд приват-доцент получал не «жалованье», а «вознаграждение», значительно меньшее по размерам. Об этом Милюков несколько позже с досадой писал в энциклопедической статье, посвященной университетскому образованию в России{121}. Павел, разумеется, не мог претендовать на чтение общего курса русской истории, которым «монопольно владел» Ключевский. Трезво оценивая свой потенциал, он еще не считал себя достаточно подготовленным. Его уделом стали курсы, не обязательные для студентов (в наше время их называют факультативными), на которые записывались те, кто проявлял особый интерес к их тематике. Слушателей было немного, но это были люди, всерьез рассчитывавшие посвятить себя науке.

Поэтому Милюков решил по примеру Виноградова сочетать лекции с семинарами, на которых заслушивались и обсуждались студенческие доклады. Постепенно он утвердился в мнении, что лекционный курс необходимо строить проблемно-хронологически, то есть рассматривать в пределах эпохи отдельные вопросы, составляющие ее сущность. Правда, он подчас сомневался, следует ли хронологически выделять крупные эпохи, о чем писал Александру Сергеевичу Лаппо-Данилевскому{122}.

Одним из его слушателей был Александр Александрович Кизеветтер, позже ставший известным русским историком. Он вспоминал: «Лекции Милюкова производили на тех студентов, которые уже готовились посвятить себя изучению русской истории, сильное впечатление именно тем, что перед нами был лектор, вводивший нас в текущую работу своей лаборатории, и кипучесть этой исследовательской работы заражала и одушевляла внимательных слушателей. Лектор был молод и еще далеко не был искушен в публичных выступлениях всякого рода. Даже небольшая аудитория специального состава волновала его, и не раз во время лекции его лицо вспыхивало густым румянцем… Молодой лектор сумел сблизиться с нами, и скоро мы стали посещать его на дому. Эти посещения были не только приятны по непринужденности завязывавшихся приятельских отношений, но и весьма поучительны. Тут уже воочию развертывалась перед нами картина кипучей работы ученого, с головой ушедшего в свою науку. Его скромная квартира походила на лавочку букиниста… Письменный стол был завален всевозможными специальными изданиями и документами. В этой обстановке мы просиживали вечера за приятными и интересными беседами»{123}.

Как видим, следуя примеру своих учителей, Павел стал приглашать студентов к себе на квартиру. Это стало возможным, поскольку уже на первом году чтения университетских лекций доход несколько возрос и он с женой смог переехать в значительно более комфортабельную квартиру на Плющихе, где прежде всего позаботился об устройстве кабинета и непрерывно растущей библиотеки: были куплены книжные шкафы и книги расставлены так, чтобы в любой момент можно было достать нужный том.

Впрочем, с читаемыми Милюковым специальными курсами не всё было гладко. Среди преподавателей стал распространяться слух, что своими новаторскими курсами истории древнерусской колонизации и исторической географии (они требовали серьезной подготовки и эрудиции не только в области отечественной истории, но и в смежных науках) Милюков будто бы опровергает позицию маститого Ключевского, считавшего, что в Древней Руси происходило неуклонное перемещение племен с юга на север (это давало ему основания рассматривать древний Киев как чисто русский город, что явно не нравилось сторонникам уже возникшего и активно пропагандируемого «украинизма», столь же обоснованно рассматривавшего Киев как древнюю украинскую столицу).

Базируясь на данных топографии, а также результатах археологических раскопок, Милюков показывал в своих лекциях, что наряду с основными переселенческими потоками, направленными на север, навстречу «южанам» двигались северные племена и таким образом происходило смешение; тем самым молодой ученый демонстрировал, что позитивные стороны и недочеты были как у Ключевского, так и у его оппонентов. Так или иначе, но Василию Осиповичу было доложено, что приват-доцент критикует его взгляды, и это внесло некоторое охлаждение в его отношение к ученику.

Критика с другого фланга последовала, когда Милюков опубликовал первую часть своих лекций по историографии (он несколько раз успешно читал этот курс начиная с 1886 года) — в приложении к журналу «Русская мысль», а вслед за этим самостоятельным изданием{124}. На этот раз протесты раздались из кругов преподавателей Петербургского университета, где были возмущены, что автор покусился на авторитет одного из основоположников русской историографии Николая Михайловича Карамзина.

Действительно, отчасти под влиянием немецкой классической философии, отчасти в результате собственных наработок Милюкова в его курсе проводилась мысль, что следует отказаться от трактовки истории как случайной череды событий, к чему, по существу, сводился огромный двенадцатитомный труд Карамзина «История государства Российского», проникнутый официальной идеологией. Милюков не приводил пушкинскую эпиграмму на Карамзина, но, можно не сомневаться, знал ее:

В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
Необходимость самовластья
И прелести кнута.
Милюков же доказывал необходимость поиска исторических закономерностей, причинно-следственных связей, отказа от повествования лишь о царствованиях и войнах. Рассматривая труды своих предшественников, он смело противопоставлял новаторские исследования (признаемся, с известным уклоном — в первую очередь те, которые осуществлялись в его альма-матер — Московском университете) консервативной традиции. В Петербурге возмутились. «Тревожить лавры историографа там считалось настоящей изменой традиции»{125}.

На это недовольство Милюков особого внимания не обращал. Неприятнее было явственно проявлявшееся охлаждение Ключевского: если раньше Павла с женой радушно принимали дома и на даче ученого, то теперь эти встречи становились всё менее душевными, а затем и вовсе прекратились.

Милюков явно страдал, считая изменение отношения Ключевского к нему несправедливым. Учитель же стремился «обуздать» чересчур хваткого, по его мнению, молодого человека, воспитывал его в своей манере. На просьбу разъяснить ему причины такого охлаждения Ключевский 17 марта 1891 года отменно вежливо и сухо ответил: «Касательно Вашего положения в нашем университете, которое Вы желаете выяснить, я охотно дам Вам объяснения, какие только могу дать, как скоро Вы потрудитесь указать мне, что в этом положении представляется Вам неясным»{126}.

О разногласиях с учителем Милюков информировал 22 апреля 1890 года Сергея Федоровича Платонова, попросившего его высказать мнение, можно ли обратиться к Ключевскому за советом по докторской диссертации: «Мы с Ключевским теперь в самых отвратительных отношениях, он проявлял уже не раз враждебность ко мне, в случаях настолько мелких, что надо уж было быть уж очень мелочным или уж очень раздражительным, чтобы не воздержаться от таких проявлений». За этим текстом чувствуется, однако, раздражение самого Милюкова по поводу какого-то конкретного эпизода, вызвавшего недовольство учителя. Далее в письме говорилось: «Итак, пользы не ждите; но вред может произойти при той болезненной мнительности, которая проявляется теперь у Ключевского по отношению к самым близким ему людям»{127}.

О том, что речь шла о каких-то слухах или сплетнях, которым вроде бы поверил Ключевский и которые вызвали ответную крайне негативную реакцию Милюкова, свидетельствует новое письмо Платонову от 29 июля, где звучит глубокая обида: «Не дай Бог никому дожить до момента, когда жалкие микробы сплетен начинают хозяйничать в нравственном существовании, как в пустой квартире, оставленной жильцами, когда они действительно становятся губительными для существования»{128}. Создается впечатление, что Милюков здесь чуть ли не по-детски упивается несправедливостью, проявленной учителем по отношению к нему, как будто до этого его никогда не обижали.

На самом же деле отношения отвратительными не стали. Постепенно взаимное недовольство улеглось. Очевидно, и учитель и ученик смогли сдержать эмоции. Во всяком случае, когда Милюков получил предложение перебраться в Варшаву для работы в тамошнем университете, он без колебаний ответил отказом (правда, мотивируя его возможностями получения дополнительного заработка преподаванием в московских средних учебных заведениях и плодотворной работы в архивах){129}. Как видно, взаимоотношения на кафедре столь уж важной роли не играли, чтобы из-за них уехать из Москвы, несмотря на то, что штатной должности в университете приват-доцент так и не получил.

Магистерская диссертация
Между тем недомолвки между маститым ученым и молодым исследователем переросли в прямой конфликт в связи с защитой последним магистерской диссертации.

Павел писал ее целых шесть лет, с 1886 по 1892 год — примерно вдвое дольше, чем обычно выполнялась такая работа. Связано это было как с новизной темы, так и с обилием документального материала, который необходимо было исследовать. Безусловно, сказывалось и то, что Милюкову приходилось уделять массу времени спецкурсам, статьям в журналах и энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, публикация в котором считалась для ученого, особенно молодого, весьма почетной. В этом словаре исследователь весьма достойно заявил о себе статьями об источниках российской истории и о писцовых и переписных книгах, обобщив во второй публикации собственные труды{130}. Милюков был обрадован, узнав, что в словаре Брокгауза и Ефрона было принято то определение исторической географии, которое он сформулировал и пропагандировал в лекциях и статьях{131}.

Павел долго колебался в выборе темы магистерской диссертации, но в конце концов решил посвятить ее сложному и неразработанному вопросу — государственным реформам Петра I. Он «обкатывал» материал в университетских лекциях, в частности в прочтенном в 1890 году курсе «Реформы Петра Великого»{132}.

В окончательном варианте диссертация называлась «Государственное хозяйство в России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого». Для разработки темы необходимо было изучить огромный, ранее никем не анализировавшийся архивный материал, по крупицам собрать сведения экономического, финансового, юридического характера. Милюков работал во многих архивах, на летнее время, отказываясь от отпускного отдыха, несколько раз выезжал в Петербург.

Что касается содержательной стороны, то она вполне вписывалась в принципиально новую схему — изучения не фактов в их последовательности, а структур, учреждений, социально-экономического смысла государственной политики великого реформатора.

Диссертация имела и некий политический подтекст, который, правда, Милюков в воспоминаниях преувеличивал, заявляя, что она «врывалась в самую гущу споров между западниками и славянофилами»{133}. Действительно, доказывая, что личная роль Петра I в инициации реформ преувеличена, что они являлись выражением логики внутреннего развития России как составной части всемирно-исторического процесса, автор, безусловно, был ближе к западникам.

Но в основном диссертация носила научный, отнюдь не политический характер. Автор высказал мысль, что Петровские реформы были в основном спонтанными, подготовленными ходом времени, связанными с Северной войной экономическими и финансовыми трудностями, а не запланированными изначально. Он утверждал, что преобразования разрабатывались коллективно, а конечные их цели осознавались царем лишь частично, да и то опосредованно, благодаря ближайшему окружению.

В диссертации раскрывалась связь петровской перестройки государственного устройства с реформами податной и финансовой систем. Автор доказывал, что изменения в центральной и местной администрации не были хорошо продуманы, подчас противоречили друг другу и оказывались малоэффективными.

В работе обосновывалась мысль, что государственная реорганизация (внутренние реформы) осуществлялась царем во имя личных целей, тогда как внешнеполитический курс соответствовал объективным интересам России. Автор писал: «По отношению к внешнему положению России своевременность постановки этих целей доказывается уже их успешным достижением… По отношению к внутреннему положению ответ на вопрос о своевременности должен быть отрицательным. Новые задачи внешней политики свалились на русское население в такой момент, когда оно не обладало еще достаточными средствами для их выполнения. Политический рост государства опередил его экономическое развитие. Утроение податных тягостей и одновременная убыль населения по крайней мере на 20 % — это такие факты, которые сами по себе доказывают выставленное положение красноречивее всяких деталей. Ценой разорения страны Россия возведена была в ранг европейской державы»{134}.

Это был важный и смелый вывод прежде всего в научном отношении — во имя объективной оценки эпохи Петра, против идеализации его как личности. Но этот вывод в какой-то мере предопределил будущие политические установки либерала Милюкова на правильное, обусловленное уровнем развития общества сочетание внутренних и внешнеполитических целей.

В ходе работы над диссертацией, изучая архивы, Милюков вначале формулировал эти выводы в качестве гипотезы, которую подкреплял фактическим материалом. Документация предыдущих периодов, хранимая в московских архивах, подтверждала естественность и необходимость Петровских реформ. Чтобы проследить, как объективные условия диктовали их проведение, как реагировали царь и его окружение на требования времени, Павел провел два летних сезона в петербургских архивах, изучая огромные истрепанные тома документов «кабинета» Петра I. Этот обширный материал хорошо вписался в общую картину.

Состояние молодого человека было близким к эйфории. Он считал, что совершил важное научное открытие, которое по заслугам оценят и учителя, и другие коллеги. Каково же было его разочарование, когда в ответ на восторженный рассказ о находках и сделанных на их основании выводах Ключевский хмуро заметил: «Вы бы лучше взяли и разработали грамоты какого-нибудь из северных монастырей. Это было бы гораздо короче — и послужило бы для магистерской диссертации, а эту свою работу вы бы лучше отложили для докторской диссертации»{135}.

Поскольку Милюков дословно запомнил слова Ключевского (а он никогда не цитировал неточно; кавычки, окаймляющие высказывание, были для него своего рода святыней), видно, что он был просто огорошен и счел такую позицию учителя проявлением резкого ухудшения отношения. Думается, что он преувеличивал. Видимо, у Ключевского временами прорывалось некоторое раздражение по отношению к молодому «выскочке», ломавшему историческую традицию, отходившему в своих лекциях от его концепции древних переселений русичей. Но всё же мы полагаем — и это подтверждается обычной строгостью Ключевского как воспитателя нового поколения историков, — что профессор стремился предостеречь ученика от скоропалительных выводов, считая, что их надо вынашивать многолетним кропотливым трудом, не основывать на выборочном материале, а многократно подтверждать новыми исследованиями.

Именно этим в первую очередь объяснялись решительные возражения Ключевского на предложения других профессоров присудить Павлу за диссертацию не магистерскую, а сразу докторскую степень. По всей видимости, в этой позиции главным был «воспитательный» элемент. Милюков, однако, воспринимал поведение Ключевского как недружественное, даже враждебное.

В январе 1892 года диссертационный труд был опубликован в Петербурге отдельным изданием. Павел специально поехал в Северную столицу ко времени выхода книги, чтобы вручить экземпляры видным историкам, а также своим знакомым и тем, кто помогал ему во время питерских командировок. Особую благодарность автор испытывал к Платонову — тот не только благожелательно отнесся к московскому коллеге, закрывая глаза на то, что объем отдельных глав, печатавшихся в министерском журнале, был значительно больше выделенных лимитов, но и внимательно следил за прохождением монографии в типографии, вел финансовые дела и т. д.{136} Милюков писал ему в январе 1891 года: «Миллион благодарностей за все те хлопоты для меня, которые Вы подъемлете с такой готовностью и такой быстротой, которая может только повергнуть в изумление неповоротливого москвича»{137}.

Защита диссертации состоялась 17 мая 1892 года. Описывая ее в воспоминаниях, Милюков был явно несправедлив к своему учителю, оценивая его критические замечания, отчасти справедливые, как «высмеивание» и даже «профанацию»: «Он ловил меня на словах и искал противоречий. Опровергнуть его было не трудно, достаточно было сослаться на общие выводы. Я не припомню, чтобы хоть одно из его возражений было основательно, хотя часть публики, уверенная в авторитете профессора и подчинявшаяся его менторскому тону, наверное, думала иначе»{138}. В этих строках явно сквозит ущемленное самолюбие молодого ученого, чей наставник, вместо того чтобы защищать его, обрушился на него с критикой.

На деле Ключевский выступил с положительным, хотя и сдержанным отзывом, отметив, в частности, что диссертант не дал серьезного анализа косвенного налогообложения, не показал должным образом связь государственного хозяйства с ходом реформ Петра и т. д. Но заявление, что труд Милюкова не дает поводов для серьезной критики, в устах маститого исследователя было чуть ли не верхом похвалы{139}.

Во время защиты Павел столкнулся с еще одной неприятностью: вместо профессора Ивана Ивановича Янжула, видного экономиста, специалиста в области финансовой политики, который по болезни не смог присутствовать, оппонентом был назначен Вячеслав Евгеньевич Якушкин, всего двумя годами ранее защитивший магистерскую диссертацию и недавно подвергшийся критике со стороны Милюкова. Он лишь бегло ознакомился с диссертацией, дав положительный, но отнюдь не восторженный отзыв.

Профессорская коллегия тем не менее единодушно проголосовала за магистерскую степень. Но чувствовавший себя оскорбленным Милюков после защиты пригласил на пирушку только молодых коллег. Ключевского среди приглашенных не было. По признанию Павла, это означало разрыв.

Научная общественность должным образом оценила высокие качества диссертации Милюкова. По инициативе С. Ф. Платонова (он в это время также защитил магистерскую диссертацию об историко-литературных памятниках Смутного времени), у которого были в столице разнообразные связи, первая часть работы московского коллеги была опубликована в «Журнале Министерства народного просвещения» еще до защиты. Платонов специально приехал в Москву, чтобы присутствовать на милюковской защите. Через несколько дней Павел писал ему в Петербург: «Прежде всего, еще раз — горячее спасибо, Сергей Федорович, за Ваше участие — физическое и нравственное в моем «торжестве», как выражались ораторы нашего обеда. Мне кажется, что соединявшая наше общество «дружба», за которую я поднял свой первый бокал, была не пустым звуком»{140}.

Знакомство с Платоновым породило новые связи. Сергей Федорович, по замечанию Милюкова, обратил его внимание на работу Александра Сергеевича Лаппо-Данилевского по близкой тематике — в 1890 году тот защитил в Петербурге магистерскую диссертацию о государственной политике в области налогообложения с конца XVI века до времени Петра I и тогда же опубликовал ее в издании Петербургского университета{141}. Но к тому времени молодые ученые уже были хорошо знакомы (по мнению П. А. Трибунского, их знакомство произошло в апреле 1889 года в Московском главном архиве Министерства иностранных дел{142}), многократно встречались в архивах, беседовали, а вскоре стали достаточно активно обмениваться письмами, в которых обсуждали научные проблемы, сообщали сведения об университетской академической и общественной жизни в обеих столицах и, главное, вели научный диспут по проблемам российской истории XVI–XVIII веков{143}.

Вначале их взаимоотношения были отличными. Письмо от 24 сентября 1889 года, адресованное Милюкову, Лаппо-Данилевский начал словами: «Не хочу обращаться к Вам с титулом многоуважаемый, титулом, которым мы называем так много официальных и неофициальных, патентованных и непатентованных олухов. Не смею сказать дорогой, но, не кривя душой, могу написать: симпатичный мне, Павел Николаевич!»{144}

Вскоре, однако, возникли острые споры по существу исследований обоих ученых. В мемуарах Милюков очень туманно и коротко, буквально несколькими предложениями говорит о случившемся — ему явно было неприятно вспоминать конфликт, возникший на научной почве и переросший в личную неприязнь. По версии Милюкова, Академия наук поручила ему рецензировать книгу Лаппо-Данилевского, а он вместо рецензии написал целое исследование «Спорные вопросы финансовой истории Московского государства»{145}, которое ему даже предлагали защищать как докторскую диссертацию.

Думается, Павел Николаевич явно переоценил смысл и значение своей работы. Это действительно была объемная (более 180 страниц), опубликованная отдельным изданием полемика с Лаппо-Данилевским, которую, конечно же, Академия наук ему не заказывала в силу полного отсутствия такого рода практики. Другой вопрос, что академическое сообщество историков не возражало против полемики и предоставило для нее трибуну.

На самом деле Милюков получил работу Лаппо-Данилевского еще в декабре 1889 года от самого автора в виде типографских корректурных листов, о чем свидетельствовало письмо Лаппо-Данилевского от 4 декабря: «Я очень рад, Павел Николаевич, что послал Вам листы моей книги, прежде чем услыхал… что Вы на меня «сетуете» за их непосылку. Ей-богу не вру. Я сознаю, что я виноват, но, право уж, не слишком. От типографии трудно добиться, чтобы она прислала всё в порядочном виде, так как отпечатанные листы лежат в кладовой… Вам посылаемый добыл недели полторы тому назад. Простите меня за откровенность, но отчего Вы мне прямо не написали, что Вам желательно иметь эти листы поскорее, и не побранили меня за леность?»{146}

Уже из этого письма видно, что Лаппо-Данилевскому показалось подозрительным стремление Милюкова добыть его работу окольным путем, на что он явно намекал. И действительно, в конце декабря 1889-го или в начале января 1890 года Милюков в обширном письме стал упрекать автора еще не вышедшей книги в схематическом изображении русской общины, в отсутствии ссылок на «рукописные», то есть архивные, источники, в использовании трудов предшественников без упоминания их имен, в цитировании без нужды иностранных авторов{147}. Лаппо-Данилевский отвечал примирительно, и это несколько смягчало реакцию Милюкова на труд коллеги; летом 1890 года он даже круто изменил — правда, на краткое время — свою оценку: «Книга написана на славу, и я очень рад всякому случаю быть глашатаем Вашей славы; недоволен я только изложением, которое помешает Вам завоевать внимание непризванной публики; но существа дела это не касается, и я остаюсь при том впечатлении, которое, кажется, уже выражал Вам; даже могу сказать более, — что мое уважение к Вашей работе увеличивается по мере того, как сам я погружаюсь в эту область и сижу над Прик[азными] Делами Архива Иностранных] Д[ел]{148}». Однако, имея в виду предыдущие отзывы Милюкова о его сочинении, Лаппо-Данилевский вполне мог предполагать, что тот возвратится к его негативной оценке. Так и произошло.

Представляется, что крайности при оценке книги коллеги связаны были не только с собственно научными расхождениями, но и с тем, что Лаппо-Данилевский вторгался в область, которую Милюков уже считал своей вотчиной. Ему трудно было примириться с тем, что за его плечами появился конкурент, который явно обладал потенциалом крупного ученого. Действительно, А. С. Лаппо-Данилевский вскоре стал известным историком. В отличие от Милюкова, который всё больше увлекался общественными делами, а затем стал профессиональным политиком, он не изменил науке и позже (1905) стал членом Императорской академии наук. Скончался он в Петрограде в 1919 году, когда Милюков уже находился в эмиграции.

Знакомство с С. Ф. Платоновым породило обширную переписку, которая распространилась и на других историков. Платонов способствовал «популяризации» Милюкова, обращая внимание коллег на его работы{149}. Однако эти контакты оказались недолгими. Всё более активная общественная деятельность Павла вызывала недоумение Платонова. Их переписка становилась всё скуднее и в конце концов заглохла.

Как видим, Павел Николаевич Милюков не очень уживался с коллегами — уже в то время проявлялся его жесткий, непримиримый и вместе с тем холодно-рассудочный характер, который станет отчетливо выраженным в следующие годы.

Однако положительные отзывы на диссертацию Милюкова продолжали поступать. Известный историк Василий Иванович Семевский писал автору 1 января 1891 года: «Познакомившись с Вашим трудом, я порадовался за русскую историческую науку, которая обогатилась таким прекрасным исследованием, основанным на массе неизученного материала… Нельзя, например, не удивляться Вашему умению справляться с огромным материалом и Вашей начитанности; что же касается «удобочитаемости», то история государственного хозяйства не может читаться, как роман». В письме М. М. Ковалевского от 26 февраля 1892 года говорилось: «Я очень тронут Вашим вниманием и благодарю Вас от души за присылку Вашей диссертации. Какая интересная и мало изученная тема и сколько Вам пришлось поработать над сырьем. Радуюсь Вашему успеху и вспоминаю время нашего первого знакомства»{150}.

Между тем книга Милюкова была замечена и за рубежом. Известный французский историк Альфред Рамбо, автор многих исследований и популярных работ, в том числе по истории России, в дружеском письме выразил уверенность, что сочинение Милюкова будет весьма полезно не только для русской историографии, но и для многих коллег за пределами России{151}.

Так Милюков стал авторитетным специалистом по истории царствования Петра I, особенно по реформам этого периода. Известный издатель Ф. Ф. Павленков предложил ему написать биографию Петра Великого для начатой в 1890 году серии «Жизнь замечательных людей». Предложение было заманчивым, однако Павел, считавший себя исследователем, а не популяризатором, вначале отговорился занятостью, а затем и вовсе отказался{152}. Книга об императоре-преобразователе так и не была выпущена Павленковым, а появилась в серии «Жизнь замечательных людей» только в 1948 году в авторстве известного советского историка Владимира Васильевича Мавродина.

Будучи специалистом по российской истории и при этом имея явные западнические симпатии, хорошо помня свою первую поездку по Италии, сыгравшую столь большую роль в формировании и его личности, и научных качеств, Павел с супругой мечтал о новой зарубежной поездке, которую они не могли себе позволить и по финансовым соображениям, и в силу крайней занятости главы семьи научными и педагогическими делами.

Но в 1893 году такая возможность появилась, так как за книгу по теме магистерской диссертации Милюков был удостоен премии имени С. М. Соловьева, учрежденной Императорской Санкт-Петербургской академией наук. Эта премия, считавшаяся весьма престижной и присуждавшаяся за выдающиеся труды по отечественной истории, была учреждена после смерти Соловьева, который в 1871–1877 годах возглавлял Московский университет.

Формирование новых интересов
Получение премии позволило Милюковым совершить заграничную поездку, тем более что в это время Павел завязал приятельские отношения с французским славистом Полем Буайе, который проходил своего рода стажировку в Москве, совершенствуясь в русском языке, что было необходимо для получения кафедры славянских языков в Сорбонне — Парижском университете.

Нельзя сказать, что лето 1893 года прошло только в праздном отдыхе на французском северном побережье в курортном местечке Плугану, недалеко от города Бреста. Верный себе Милюков по дороге заехал в Париж, где встречался с несколькими русскими эмигрантами. Две встречи были особенно важными.

Павел, всё больше интересовавшийся политическими проблемами, особенно левой оппозицией, посетил одного из известнейших теоретиков народничества Петра Лавровича Лаврова, сторонника эволюционного пути преобразования русского общества. Милюков, у которого постепенно формировались либеральные взгляды, считал, что вполне возможно какой-то отрезок политического пути пройти вместе с умеренными социалистами. Знакомясь с новейшими воззрениями русских и зарубежных социалистов, он убеждался, что многие из них видят социалистическую цель только на весьма отдаленном горизонте, готовы вести борьбу за демократизацию российского политического строя, за быстрое развитие капиталистических отношений или же крестьянской общины как зародыша социализма.

Встреча с Лавровым, однако, в известной мере разочаровала Милюкова. Старый народник, зная, что его гость — историк, сосредоточил беседу именно на вопросах прошлого, правда, не российского, а французского. Лавров в это время очень интересовался средневековой поэзией, фаблио (баснями) — своеобразным жанром французской городской литературы XII — начала XIV века, где грубоватый юмор соседствовал с моральными поучениями. Авторами были люди различного социального положения, часто священнослужители, еще чаще жонглеры и клоуны. Хотя Милюков, к стыду своему, должен был признаться, что о фаблио он впервые услышал от Лаврова, он явно ожидал от встречи большего.

Павел с нетерпением ждал свидания с еще одной известной личностью — Михаилом Петровичем Драгомановым, приехавшим в Париж на краткое время (он был в это время профессором Софийской высшей школы в Болгарии), и на этот раз предчувствие его не обмануло. Видный ученый-обществовед широкого профиля, яркий представитель украинской интеллигенции, Драгоманов был твердо убежден в необходимости признания и развития украинского языка и культуры, отстаивал принцип славянской федерации в демократическом сообществе. Его либерально-конституционные взгляды были близки Милюкову, который еще в России познакомился с публикациями Драгоманова. Милюков вспоминал: «Мы сразу как-то близко сошлись на одних и тех же идеях, и я страшно жалел, что это знакомство не продолжалось дальше»{153}. Всего лишь через год Драгоманов окончит свой жизненный путь, а Милюков сменит его в Софийской высшей школе — предшественнице университета.

Встреча с Драгомановым в Париже укрепила критический взгляд Милюкова на славянофильство, выраженный совсем недавно в обширной лекции и статье, опубликованной затем в виде брошюры{154}, и в то же время разожгла его интерес к истории и культуре других славянских народов — прежде всего украинского, но также и болгарского, так как Драгоманов нашел в Болгарии близкую среду и даже породнился с будущим выдающимся ученым — литературоведом и этнографом Иваном Шишмановым, женившись на его дочери.

Сразу по возвращении в Москву Павел узнал о кончине матери. Нельзя сказать, что это событие стало для него трагедией. Отношения были вконец испорчены вскоре после женитьбы. Лишь очень редко Павел наносил матери, по-прежнему жившей в гостинице на Козихе, формальные визиты.

Мария Аркадьевна умерла в Ярославле — поехала на похороны сестры, простудилась и уже не смогла подняться. Сыну был передан конверт с небольшой суммой на похороны. Несколько слов в воспоминаниях о поездке в Ярославль в связи с кончиной матери прерываются буквально на полуслове рассказом, как у какого-то старьевщика он увидел грамоты северных монастырей и приобрел их за бесценок. Характер отношений с родителями с юности приучил Павла к душевной жесткости, если не черствости, и хотя временами у него прорывались добрые чувства, в основном он смотрел на окружающих сквозь призму своей работы, вначале научной, затем политической, а в конце жизни, в эмиграции, публицистической и политологической.

Став магистром истории, Милюков расширял круг общения с московской интеллигенцией, главным образом с той ее частью, которая была связана с умеренно либеральным журналом «Русская мысль», выходившим ежемесячно с 1880 года и пользовавшимся популярностью — число его подписчиков доходило до 14 тысяч человек.

Основателем журнала был выходец из купеческой семьи Вукол Михайлович Лавров, известный литературными переводами с польского языка. Лавров был очень осторожен в политическом отношении, конституционные взгляды проводились им в журнале с оглядкой, но всё же цензурное ведомство два раза официально «предупредило» редакцию (после третьего предупреждения печатный орган мог быть закрыт). В первый раз предупреждение последовало за «Петербургские письма» в декабре 1883 года (в них усмотрели неуважение к императорскому двору), во второй — в ноябре 1893 года за статью редактора журнала Виктора Александровича Гольцева «Социология на экономической основе», в которой якобы содержался намек на возможность изменения социального строя.

В редакции Милюков установил наиболее тесные отношения именно с Гольцевым, прежде всего потому, что они были коллегами. Окончив Московский университет, Гольцев подготовил магистерскую диссертацию о помещичьем быте XVIII века, основанную исключительно на мемуарных источниках. Профессура сочла, что работа не соответствует требованиям, и Гольцев от защиты отказался. Не преуспев в ученой карьере, он полностью отдался журналистике, проявив хороший вкус, организаторские способности, умение налаживать необходимые контакты. Милюков писал, что Гольцев «стал центром, к которому сходились нити московского либерализма в левой окраске. Гольцев был недурным публицистом, но главную свою славу приобрел в роли застольного оратора»{155}.

Еще до защиты магистерской диссертации Павел стал публиковать в «Русской мысли» критические отзывы на исторические сочинения. Первая его рецензия появилась в апрельском номере 1886 года. Павел в целом позитивно рассмотрел только что вышедшую книгу маститого историка Дмитрия Ивановича Иловайского, известного своим учебником российской истории, по которому учились многие поколения гимназистов и который использовал сам Павел, работая в гимназии и Техническом училище. В новом сочинении, продолжившем труд, опубликованный десятью годами раньше{156}, Иловайский решительно выступал против норманской теории происхождения Русского государства. Его аргументацию Милюков счел в целом доказательной, хотя и отметил спорные моменты{157}. Эта рецензия была его первой печатной работой, и он вспоминал, с каким волнением разрезал только что полученный номер журнала, чтобы посмотреть, как выглядит печатный текст. «И — о ужас! — Я нашел в тексте целых две опечатки! Я был ужасно огорчен»{158}.

По всей видимости, рецензия понравилась редакции и читателям. Милюков стал систематически публиковаться в журнале в качестве критика исторической литературы. Бывало, что в одном номере публиковались три-четыре его рецензии на самые разные темы, как сравнительно узкие — история Сибири и колонизация степных территорий, развитие отдельных городов и местностей, персоналии, так и общие проблемы истории России, развития права в Русском государстве. Особое внимание Милюков уделял публикациям документов, в частности летописей, оценивая как анализ документов, так и подход публикаторов, их комментарии и оценки. Павел быстро заслужил репутацию вдумчивого критика исторической литературы. В «Русской мысли» были напечатаны десятки его рецензий, в основном на литературу по российской истории и лишь в незначительной части по другой тематике (в частности по истории западных и южных славян).

Став, по собственному выражению, «своим человеком» в редакции «Русской мысли»{159}, Милюков фактически возглавил историческую часть библиографического отдела журнала, хотя, конечно, преувеличивал, говоря, что вся библиография перешла в его распоряжение; во всяком случае, художественную литературу он не рецензировал.

Выступления в «Русской мысли» открыли Милюкову двери в другие издания, в том числе в «Русские ведомости», считавшуюся газетой солидной, не гнавшейся за сенсациями, публиковавшей по возможности проверенную информацию и солидные аналитические статьи. Выходившие еще с 1863 года (вначале трижды в неделю, а с 1868 года ежедневно), «Русские ведомости» выражали в основном взгляды либеральной профессуры и земских деятелей и по общественно-политическим вопросам явно противостояли консервативным «Московским ведомостям», стремившимся компенсировать свой правый характер популярностью и даже сенсационностью. Недаром «Русские ведомости» часто называли «профессорской газетой», считая их скучными в сравнении с «Московскими ведомостями».

Милюков лишь изредка публиковался в «Русских ведомостях», в основном по исторической тематике, но каждый раз его статьи содержали либеральные оценки. Когда он был вынужден по политическим причинам покинуть Россию, редакция взяла на себя смелость регулярно в 1897–1899 годах публиковать его «Письма с дороги», само появление которых было свидетельством оппозиционности газеты императорским порядкам. Исключительно важную роль в газете играл ее главный редактор с 1882 года Василий Михайлович Соболевский, обладавший огромным авторитетом{160}. Милюков был обязан ему многочисленными знакомствами с элитой московской, да и питерской интеллигенции, в том числе с В. Г. Короленко, А. П. Чеховым, крупнейшим идеологом либерального народничества Николаем Константиновичем Михайловским. Видимо, именно Соболевский ввел Милюкова в среду мыслителей, объединившихся вокруг редакции журнала «Вопросы философии и психологии», издававшегося с 1889 года профессором Николаем Яковлевичем Гротом, автором трудов по психологии эмоций, в частности книги «Психология чувствований в ее истории и главных основах» (1880), где использовались методы дифференциального и интегрального исчисления и доказывалась возможность экспериментального исследования эмоций.

Грот привлек Милюкова в свой журнал после того, как случайно оказался на лекции, где историк доказывал, что славянофильство «умерло и не воскреснет». Лекция так понравилась редактору, что он опубликовал ее доработанный текст{161}. Консервативные философы и публицисты набросились на статью Милюкова «Разложение славянофильства: Данилевский, Леонтьев, Вл. Соловьев». Из трех персонажей к тому времени оставался в живых только Владимир Сергеевич Соловьев, который направил в «Вопросы философии и психологии» весьма едкий ответ{162}. Либеральная же общественность отнеслась к работе Милюкова сочувственно, признав объективный характер его оценок.

Так Милюков выходил на поле общественно-политических схваток.

Маститый философ и психолог предложил Павлу посетить Л. Н. Толстого, к тому времени уже прославленного художника слова (роман «Война и мир» был опубликован в 1868 году и сразу же признан читателями, литературной критикой, общественностью ярчайшим художественным полотном). Грот договорился, что Толстой прочитает слушателям только что написанную статью «о Кронштадте» (видимо, какой-то публицистический фрагмент, в котором писатель ответил на истерические выпады священнослужителя Иоанна Кронштадтского, обвинявшего его во всех смертных грехах и пожелавшего ему смерти). Предполагалось, что за чтением последует обсуждение. Встреча состоялась в усадьбе писателя в Хамовниках, около Девичьего Поля (ныне улица Льва Толстого, дом 21, Музей-усадьба Л. Н. Толстого в Хамовниках){163}. Однако на ней оказался критик Н. Н. Страхов, боготворивший Толстого, который по окончании чтения вместо высказываний по существу разразился восторженными восклицаниями, чем обсуждение, собственно, и окончилось. Милюков на этот раз оказался «молчащим партнером»{164}.

Судя по всему, у Милюкова была еще одна личная встреча с Толстым в той же усадьбе. Писатель, интересовавшийся философскими проблемами, пригласил его для «объяснения общего смысла истории». Помня неудачный опыт первого общения, Павел думал, что и на этот раз ему придется в основном выслушивать сентенции великого старца (тому было уже под семьдесят). Однако он ошибся.

Знаменитый писатель поставил несколько вопросов и внимательно слушал ответы. Но в самый разгар монолога Милюкова в скромный кабинет вошла супруга Толстого Софья Андреевна и пригласила спуститься к чаю. Взяв в руки нож и примерившись к торту, чтобы его разрезать, Лев Николаевич вдруг произнес: «Ну что ваша наука! Захочу, разрежу так, а захочу — вот этак!» Милюков, по его словам, осознал, что ему никогда не понять Толстого. Он писал младшему сыну: «Нельзя же, по Толстому, противопоставлять науку человеку и громить ее во имя других сторон человеческой личности»{165}.

Толстой скептически относился к утверждениям, в том числе Милюкова, о возможности интеллигенции повлиять на народные настроения. Через годы, в декабре 1902-го, в дневнике писателя появилась запись: «Напрасно думают критики, что движение интеллигенции может руководить народными массами (Милюков)»{166}. Великий писатель со своим творческим и в то же время парадоксальным складом ума и видный историк, рассуждавший на базе достоверных фактов и логических выводов из них, понять друг друга в стремлениях «быть с народом» так и не смогли.

Милюков также встречался с Л. Н. Толстым на собраниях и всевозможных клубных мероприятиях, на журфиксах[3] у профессоров, литераторов и общественных деятелей. За закуской (обычно легкой) и выпивкой (иногда довольно обильной) договаривались о совместных начинаниях, обменивались мнениями о событиях, литературных новинках и т. п. В частности, на журфиксе у врача Н. Ф. Михайлова в январе 1895 года страстно обсуждалось заявление нового царя Николая II, призвавшего либералов оставить «бессмысленные мечтания» об участии деятелей земств в делах внутреннего управления. На этом фактически политическом собрании председательствовал Милюков. Было внесено предложение выступить с осуждением речи императора в иностранной печати, причем почти все сошлись во мнении, что сделать это наиболее пристало знаменитому писателю Толстому. Лев Николаевич, в принципе не отказываясь, высказал опасение, что его голос не окажет желаемого влияния на Западе, так как там его почему-то считают выразителем анархистских настроений и не сочтут его заявление выражением мнения широких общественных кругов. Так это предложение и не вышло за рамки взаимных препирательств{167}.

Между тем для неугомонной, жаждущей активного служения обществу и публичного признания натуры Павла Милюкова чисто академическая деятельность, доставлявшая умственное удовлетворение, никак не могла быть достаточной.

Неугомонность подчас приводила Павла к академическим конфликтам. Бывали случаи, когда он выступал в печати с очень резкой критикой работ коллег. Например, в рецензии на книгу Дмитрия Ивановича Багалея «Очерки из истории колонизации степной окраины Московского государства» (1887), отметив пробелы в источниках, видимо, действительно имевшие место, Милюков поставил под сомнение выводы работы, включая главный — о государственном характере колонизации. Багалей ответил на критику, думается, вполне обоснованно упрекнув Милюкова в стремлении к обобщениям на базе единичных фактов. По мнению некоторых исследователей (на наш взгляд, несколько преувеличенному), Милюков снискал репутацию скандалиста{168}.

Но отношение к нему не было таким уж негативным. Боевой характер выступлений Павла в печати скорее приветствовался, нежели осуждался. Энергичные интеллигенты, которые уже переходили из молодого в средний возраст, были полны жажды общественной, просветительной деятельности.

Внимательно следивший за общественной жизнью России Милюков начинал понимать, какие большие потенции есть прежде всего на местах, в земских представительных учреждениях, которые, вопреки мнению В. И. Ленина, отнюдь не были «пятым колесом в телеге русского государственного управления»{169}, а давали широкие возможности для просвещения, развития самосознания народа. При этом Павел и близкие к нему интеллигенты обращали особое внимание на так называемый третий элемент земств (первым считалась центральная и местная администрация, вторым — избранные в земские собрания представители) — разночинцев, служивших по найму в земских учреждениях: агрономов, статистиков, техников, врачей, учителей, страховых агентов и др. По мере развития земств роль наемных специалистов возрастала. В 1890-х годах в тридцати четырех губерниях России насчитывалось 65–70 тысяч земских служащих, причем на одного выборного приходилось до пятидесяти наемных{170}.

Переломным моментом в развитии земского просветительства Милюков считал середину 1880-х годов, когда кружок Ф. Ф. Ольденбурга, Д. И. Шаховского и Н. А. Рубакина организовал издание и распространение литературы для народа, а издатель И. Д. Сытин создал фирму «Посредник» для выпуска массовыми тиражами популярных брошюр «культурного содержания».

Милюков решил присоединиться к этим начинаниям. Вместе с профессором Московского университета экономистом Иваном Ивановичем Янжулом (несостоявшимся рецензентом на защите его магистерской диссертации) и его супругой Екатериной Николаевной, активно занимавшейся благотворительностью, Павел приступил к созданию руководств для домашнего чтения по всем общеобразовательным предметам. К их инициативе присоединились другие специалисты. Узнав, что аналогичную работу в Петербурге проводят Николай Александрович Рубакин и Василий Иванович Семевский, инициативная группа вошла с ними в контакт. Вскоре появилась первая книга «Программ для домашнего чтения», в которой на долю Милюкова пришлась тема о первобытной культуре. Он добросовестно выполнил свою часть работы. Однако оказалось, что популярной литературы на русском языке почти не было. Та же проблема возникла и перед составителями других разделов.

Участники программы приступили к созданию «Библиотеки домашнего чтения» путем заказов книг русским авторам и переводов с иностранных языков. Издать серию пообещал Иван Дмитриевич Сытин, а Милюков стал председателем Комиссии по организации домашнего чтения{171}.

Трудно сказать, по какой причине (скорее всего потому, что никто другой не хотел браться) Милюков взял на себя курирование перевода книги профессора Абердинского университета в Шотландии Уильяма Минто «Логика». Когда перевод оказался в его руках, Павел ужаснулся — до того неквалифицированно он был сделан: нужно было вносить исправления в каждую строку. Затем эта малопродуктивная работа была оставлена; историк, ставший общественным деятелем, впервые взялся за совершенно новую для себя работу — перевод с английского языка, да еще и книги, довольно далекой от его специальности.

Это его не устрашило. Оказалось, что занимаясь делами, далекими от собственных непосредственных интересов, можно не просто принести определенную пользу обществу, но и расширить свои познания. Правда, работа несколько затянулась — книга Минто в переводе Милюкова вышла только в 1903 году. В аннотации, составленной переводчиком, говорилось: «С тех пор как написаны эти строки, автор настоящего сочинения умер; «Логика» профессора Минто представляет собою последний вклад его в родную литературу… Среди профессоров Абердина мало было людей, которые стояли выше Вильяма Минто; память о нем, о его широкой и разносторонней учености, блестящих беседах, обходительности и редкой способности симпатично относиться к людям, с мнениями которых он не соглашался, навсегда сохранят все, кто оплакивает его утрату».

По этим словам чувствуется, насколько логика увлекла специалиста по российской истории. Павлу, с молодых лет склонному к четкому выстраиванию аргументации, к построению силлогизмов, к индуктивному мышлению, оказалось очень полезным популярное пособие шотландца, позволившее ему оформить собственные взгляды и на историю, и на современное состояние России в более четкую, сознательно сконструированную систему. Проблема состояла только в том, что общественные процессы далеко не всегда вмещались в схемы формальной логики. Позже в политических буднях Милюков не раз терпел поражения, когда пытался вместить «нелогичные» события в какую-либо абстрактную конструкцию.

Нижегородские лекции и первый арест
Милюков и супруги Янжул выступили с еще одной инициативой — выезда профессоров и приват-доцентов университета и других представителей московской интеллигенции в провинцию для чтения публичных лекций людям, жаждущим знаний, но не имевшим возможности получить высшее образование.

Но такого рода деятельность была отнюдь не безопасной. Охранительные органы внимательнейшим образом следили, чтобы лекции не превратились в политические собрания, обставляли их всяческими ограничениями, главными из которых были запрещение лектору отклоняться от заявленной тематики, недопущение обсуждения и обязанность отводить любой вопрос, не имеющий прямого отношения к теме. Инициаторам публичных лекций было ясно, что нарушения этих инструкций, по всей видимости, избежать не удастся. Тем не менее решено было начать выезды.

К этому времени Московское охранное отделение уже внимательно следило за общественной активностью Милюкова, считая его опасным политическим фантазером. В докладах охранки сообщалось, что он участвует в студенческих вечеринках, выступает за тесные контакты профессоров со студентами и пропагандирует «настоятельную необходимость политического воспитания студентов»{172}.

Об активности Милюкова в поисках контактов со студентами, его боевых выступлениях перед ними вспоминали многие участники этих сходок, в том числе Виктор Михайлович Чернов, будущий виднейший политический деятель, лидер партии социалистов-революционеров (эсеров). Будучи с 1892 года студентом юридического факультета Московского университета, Чернов присутствовал на нескольких нелегальных собраниях, на которых выступал Милюков. Там шли жаркие споры марксистов с народниками. Марксисты, по словам Чернова, видели в литографированном курсе Милюкова сходство со своими взглядами и апеллировали к его авторитету, в частности, по поводу его идеи о государственно-бюрократическом происхождении русской поземельной общины. К их разочарованию, историк отвечал, что взгляды на прошлое общины не мешают ему в настоящее время выступать против насильственного интенсивного разрушения ее, ибо община прочно вошла в быт и нравы российского крестьянства. Общине надо дать свободно развиваться, освободить ее от бюрократического опекунства, полагал он. Естественно, такая позиция вызывала удовлетворение народников{173}.

К середине 1890-х годов имя Милюкова стало известно ведущим русским марксистам Георгию Валентиновичу Плеханову и Павлу Борисовичу Аксельроду. 2 марта 1894 года Плеханов писал Аксельроду: «Кланяюсь всем твоим, а также Милюкову, Лаппо-Данилевскому и прочим нашим. Как они? Умные ребята?» Отнесение Милюкова к «нашим» было, безусловно, мимолетным — вскоре Плеханов убедился, что к учению «основоположников» Павел относится критически, — но сходство воззрений на русскую историю явно прослеживалось. Плеханову и Аксельроду импонировали суждения Милюкова о ведущей роли государства в формировании общественных отношений и бюрократической природе русского феодализма{174}. В любом случае между членами марксистской группы «Освобождение труда» и левым либералом, каковым постепенно становился Милюков, явно намечались точки соприкосновения.

Именно в период постепенной радикализации взглядов Милюкова в направлении «неблагонадежности» и был спланирован цикл публичных лекций в провинциальных центрах.

Первые лекции должны были состояться в Нижнем Новгороде, где, как было известно в Москве, существовал кружок местных и высланных интеллигентов, которые могли оказать организационную помощь. В сентябре 1894 года в Нижнем Новгороде побывал приват-доцент Иван Иванович Иванов, читавший в университете лекции по истории литературы XVIII–XIX веков. Он вел себя очень осторожно, и всё прошло гладко. Следующим в Нижний Новгород должен был выехать Милюков.

Перед самым его отъездом пришла весть — 20 октября 1894 года скончался император Александр III. На престол предстояло вступить наследнику Николаю II. Перед коронацией новому царю поступила масса адресов от земств и городских дум, писем частных лиц, выражавших надежду на политические реформы.

Еще до этих событий Милюков избрал темами своего небольшого лекционного цикла «Общественные движения в России» (сознательно не избегая ограничения хронологическими рамками) и «Распространение университетского образования в Англии и Америке»{175}. Хотя со стороны официальных органов не последовало замечаний по этому поводу, ибо предполагалось, что лектор будет рассказывать именно об истории, он отлично сознавал, что оказался в тяжелом положении, поскольку просто не мог не выразить собственного отношения к возникшему настроению в пользу политических перемен.

В Нижнем Новгороде тогда проживали такие столпы общественного прогресса, как Владимир Галактионович Короленко и видный экономист народнического направления, популярный публицист Николай Федорович Анненский. Узнав, что обоих во время его лекции не будет в городе, Милюков в первый момент огорчился, поскольку рассчитывал на их присутствие на лекциях, а затем надеялся установить с ними непосредственный контакт. Однако, подумав, Павел пришел к выводу, что сложившаяся ситуация более благоприятна для него, ибо ослабит внимание местных властей к его выступлениям.

Организацию лекций взял на себя присяжный поверенный М. А. Лапин, у которого работал писцом начинающий писатель Максим Горький. О Горьком Милюков тогда понятия не имел, но Лапин был в Нижнем уважаемой фигурой — достаточно сказать, что он добился чтения лекций в актовом зале Дворянского собрания. Средства, полученные от платных лекций, было решено передать Обществу вспомоществования учителям Нижегородской губернии{176}.

Милюков прочел шесть лекций в двадцатых числах декабря 1894 года. На них собралась самая разнообразная публика. Зал был полон, лектора встретили горячими аплодисментами, полагая, что он сразу «возьмет быка за рога» и приступит к характеристике современных общественных движений. Слушателям, однако, пришлось примириться с историческим характером изложения. Постепенно аудитория втянулась в эту хронологическую и логическую динамику и с большим интересом слушала рассказ, как зарождалось, а затем медленно, но неуклонно развивалось независимое от государства российское общественное движение. На протяжении всего выступления аудитория жадно ожидала финала. Несмотря на то, что лекции носили научно-популярный, а не политический характер, число слушателей не уменьшалось. Зал, предназначенный в основном для торжественных приемов, был полон до последней лекции.

Милюков так и не перешел к прямым политическим аналогиям. Последняя лекция была посвящена тому, как на протяжении XIX века становились всё более острыми разногласия в обществе, как в России, подобно Западной Европе, общественное мнение отделялось от позиции государства. «Вывод логически вытекал сам собой, без того, чтобы я форсировал тон или сходил с почвы фактического рассказа. Конечно, последняя лекция содержала в себе прозрачные намеки на общие чаяния, и это было подчеркнуто прощальной овацией присутствующих». Лектор употребил даже термин «политическая реакция», которую можно было бы преодолеть, если мобилизовать «провинциальные резервуары и оазисы» культурной жизни, и выразил надежду, что именно из этих оазисов жизнь опять вольется в столицы{177}.

Павел уехал из Нижнего вполне удовлетворенный. Он не придал значения тому, что на лекциях присутствовали вице-губернатор Анатолий Ильич Чайковский, младший брат великого композитора, отличавшийся сугубо консервативными взглядами, и местный архиерей. Он даже счел это своего рода поощрением со стороны властей, тем более что брат композитора, во время лекций делавший заметки, был известным любителем музыки, то есть, в представлении Милюкова, интеллигентом.

Возможно, обошлось бы без последствий, если бы через несколько недель всю страну не облетело жесткое выступление Николая II 17 января 1895 года на приеме делегатов земств, дворянских собраний и городских дум, прибывших поздравить нового царя с восшествием на престол. В заранее составленной речи, которую царь читал в основном по бумажке, он заявил: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель»{178}.

Обер-прокурор Священного синода, известный реакционер Константин Петрович Победоносцев 2 февраля писал великому князю Сергею Александровичу: «После речи государя продолжается волнение с болтовней всякого рода… Зато на простых людей и на деревни слово государя произвело благотворное впечатление. Многие депутаты, едучи сюда, ожидали бог знает чего и, услышав, вздохнули свободно. Но как печально, что в верхних кругах происходит нелепое раздражение»{179}.

Надо было найти козла отпущения, и тут вспомнили о Милюкове. Постарался, скорее всего, Чайковский. Возможно, существовали и другие доносы, но этот чиновник был самым высокопоставленным представителем власти, присутствовавшим на лекциях Милюкова, и просто невозможно, чтобы дальнейшие события происходили без его участия. Оговоримся, что презумпция невиновности, существующая в правовых нормах, не может распространяться на историческое повествование — историк имеет право на логическое допущение, разумеется, оговорив, что речь идет именно о предположении, а не о доказанном факте.

Так или иначе, но у министра внутренних дел империи Петра Николаевича Дурново сложилось впечатление, что волнения, вызванные лекциями в Нижнем Новгороде, «всё еще не улеглись»{180}.

В результате в начале февраля 1895 года почти одновременно последовали распоряжения двух министерств по поводу Павла Милюкова в связи с его лекциями в Нижнем Новгороде: Министерство народного просвещения предписало ректору Московского университета уволить его с запрещением преподавать где бы то ни было; Министерство внутренних дел 18 февраля объявило о начале следствия, призванного выяснить, не содержались ли в поведении Милюкова во время чтения лекций преступные деяния. До получения результатов следствия министерство предписало выслать подозреваемого из Москвы в административном порядке и запретить ему заниматься преподаванием в любых учебных заведениях ввиду «вредного влияния, которое он оказывает на студентов». По этому поводу Милюков позже замечал, что неизвестно, кто на кого оказывал более «вредное влияние» — он на студентов или студенты на него{181}.

Когда до интеллигенции обеих столиц дошли эти сведения, репутация Милюкова взлетела до небес. Он вспоминал, что газета «Русские ведомости» пригласила его к постоянному сотрудничеству за фиксированный оклад, а редакция научно-популярного петербургского журнала «Мир Божий» по инициативе ее руководителя Виктора Петровича Острогорского предложила начать публикацию его лекций по истории культуры. В журнале были помещены все три части этого труда — в 1895, 1896 и, после вынужденного перерыва, в 1899–1902 годах. Номера журнала с очерками Милюкова расходились мгновенно, число подписчиков «Мира Божьего» превысило 100 тысяч человек — это была невиданная для условий России цифра. Разумеется, не только труд Милюкова способствовал популярности журнала, но он безусловно был в числе публикаций, поднимавших тираж, так что Острогорский явно не прогадал. В свою очередь, редактор журнала «Русская мысль» В. А. Гольцев в речи на очередном банкете пожелал, чтобы Милюков стал историком падения русской монархии{182}.

Анна Сергеевна отправилась в Петербург, чтобы поднять там многочисленных знакомых и коллег на борьбу за смягчение участи мужа. В числе других рекомендательных писем она получила обращение Л. Н. Толстого к известному и влиятельному юристу Анатолию Федоровичу Кони. Писатель вступился за ученого, который, по его словам, собирался ехать за границу, но боялся, что ему запретят возвратиться на родину{183}.

Анне удалось добиться приема у министра народного просвещения Ивана Давыдовича Делянова. Об этом царедворце сохранились разные мнения. Его коллега по правительству граф Сергей Юльевич Витте писал: «Делянов был очень милый, добрый человек, и вопросы Министерства народного просвещения вообще были ему не чужды. Он был человек культурный, образованный… Вообще он лавировал на все стороны»{184}. Значительно более резко высказывался В. Г. Короленко, называвший Делянова человеком, «много лет лежащим гнилой колодой поперек дороги народного образования»{185}.

Аудиенция почти ничего не дала — Делянов заявил, что муж Анны справедливо наказан за вредное влияние на молодежь. В качестве единственной уступки ему было предоставлено право выбора места высылки. Видимо, министру уже стало известно, что речь идет именно о высылке, а не о ссылке (во втором случае определялось точное место пребывания наказуемого, в первом он мог сам решить, где поселится, хотя окончательное решение принималось полицейскими органами). Вначале Павел избрал Ярославль, но ему было отказано, так как там имелось высшее учебное заведение, на студентов которого он мог оказать вредное влияние. В конце концов была избрана Рязань, губернский город, также расположенный недалеко от старой столицы.

Лекции в Нижнем Новгороде, увольнение из университета, предстоявшее следствие и суд, высылка из Москвы превратили Милюкова в фигуру фактически национального масштаба. Он стал своего рода символом сопротивления наследию Александра III, полностью воспринятому его коронованным сыном.

Уже после отчисления из университета ему дали возможность прочитать студентам прощальную лекцию. Это не было открытое политическое выступление, но суждения, что история должна служить современным практическим задачам, воспринимались студентами однозначно. Павел сказал: «Мне приходится покидать эту кафедру при несколько исключительных обстоятельствах. К счастью, эти обстоятельства наступают в такой момент, когда цель моих чтений здесь я могу считать уже выполненной. Я пришел на эту кафедру три года тому назад… Я хотел дать русской молодежи книгу, в которой история не являлась бы сухим набором ученостей, а служила бы пониманию жизни. Мне казалось, что в такой книге чувствуется нужда и что я смогу что-нибудь сделать для удовлетворения этой нужды. Не мне, конечно, судить, в какой степени я выполнил свою задачу, хотя ваше постоянное внимание… ручается мне за то, что мои чтения не пройдут для вас совершенно бесследно… Я прожил три года не даром»{186}.

Отношение общества к Милюкову отчетливо проявилось в день отъезда в Рязань. Хотя по требованию полиции он вроде бы не сообщал никому о дате отъезда, скрыть было невозможно. Достаточно было Анне Сергеевне невзначай сказать об этом кому-то из знакомых, чтобы известие моментально разнеслось. Приехав на вокзал 23 февраля, Павел увидел, что платформа полна провожающих, в основном молодежи. Пришли даже барышни из 4-й гимназии, где он преподавал, разумеется, с цветами. Фактически возникла немногочисленная, но политическая демонстрация — одна из первых в России.

Уже в Рязани Милюкову сообщили суть официального обвинения: чтение лекций преступного содержания перед аудиторией, неспособной отнестись к ним критически. Адвокаты могли бы выставить сколько угодно контраргументов. Однако было очевидно, что власти решили устроить «показательную порку». К расследованию были привлечены авторитетные силы под руководством товарища прокурора Московского окружного суда Алексея Александровича Лопухина, который, с одной стороны, вроде бы придерживался умеренно либеральных взглядов, а с другой — ревностно исполнял волю начальства. Милюков писал: «Либерализм Лопухина не помешал ему провести расследование по всем правилам искусства. Он привез с собой стенографическую копию моих нижегородских лекций (только теперь Павел узнал, что по заданию полиции их тайно стенографировали. — Г. Ч., Л. Д.) с подчеркнутыми красным карандашом криминальными местами и заставил меня раскрыть их смысл, — впрочем, настолько прозрачный, что никакие перетолкования не были возможны»{187}.

Фактический выход Милюкова на общественно-политическую арену, однако, не радовал значительную часть его коллег-историков, которые полагали, что наука теряет серьезного исследователя, и недоумевали по поводу его новых увлечений, повлекших репрессии. 26 февраля 1895 года С. Ф. Платонов раздраженно писал преподавателю Дерптского (Тартуского) университета, историку и правоведу Михаилу Александровичу Дьяконову: «О Милюкове, к сожалению, сведения верны, не одни нижегородские чтения, а всё в нем не нравилось, и наше министерство потому не заступилось за него. Попытки побудить пересмотреть это дело пока даже не выслушиваются»{188}.

Рязань
Высылка открыла целое десятилетие, которое Милюков в воспоминаниях назвал «годами скитаний». Как мы увидим, эти скитания отнюдь не были мучительными — Милюков посетил и страны, где уже бывал, и незнакомые края, приобрел новый исследовательский и педагогический опыт, занимался активной общественной деятельностью, обзавелся массой новых знакомств с российскими эмигрантами и зарубежной интеллигенцией. Пока, однако, он оставался в близкой к Москве Рязани. Через десятилетия он признался, что покидал старую столицу, да и Московский университет не с болью, а с облегчением. Ему, стремившемуся к новым методам познания истории и в еще большей мере к общественной деятельности, направленной на обновление России, теперь претила обстановка в столичных мещанских кругах, которые ранее воспринимались как нечто естественное, а теперь вызывали раздражение каждой мелочью.

Особенно неприятны были слухи и сплетни в его адрес. В московских салонах рассказывали, каким неблагодарным оказался Милюков по отношению к своему учителю Ключевскому. Василий Осипович, преподававший историю великому князю Георгию и на этой почве общавшийся с Александром III, опубликовал в «Чтениях Императорского общества истории и древностей российских» заметку в память о почившем царе. Оттиск этого материала стал распространяться среди публики с приложением довольно беззлобной басни Ивана Крылова «Лев и Лисица»:

Лиса, не видя сроду Льва,
С ним встретясь, со страстей осталась чуть жива.
Вот, несколько спустя, опять ей Лев попался.
Но уж не так ей страшен показался.
А третий раз потом
Лиса и в разговор пустилася со Львом.
Иного так же мы боимся,
Поколь к нему не приглядимся.
Публика сочла, что это пасквиль на великого историка, и приписала организацию кампании Милюкову, который, по собственному утверждению, никакого отношения к ней не имел. Думается, он не кривил душой — такие истории были совершенно не в его духе. Он, однако, подозревал, что «добрым людям» удалось убедить Ключевского, что это — дело рук Милюкова. Выведенный из себя, он уезжал из Москвы с букетами цветов, преподнесенными гимназистками, и желанием быть подальше «от этой загнившей атмосферы»{189}.

В голове покидавшего Москву Павла роились противоречивые мысли. Он воспринял свое удаление из Первопрестольной с чувством освобождения от рутины, но в то же время, поскольку следствие по его делу только разворачивалось, вполне резонно полагал, что в конце концов может оказаться если не в тюрьме или на каторге, то в лучшем случае в ссылке, скорее всего в Сибири. Сам того не ведая, историк превращался в творца истории.

К этому времени семья Милюкова пополнилась — родился второй сын Сережа. Анна, занятая заботами о новорожденном и совсем еще маленьком старшем сыне, надеялась, что из Рязани супруга никуда не отправят, и готовилась к переселению в близкую к Москве провинцию.

Создается впечатление, что и сам Павел, наблюдая, как расследуется его дело, со временем стал испытывать надежду, что наказание ограничится высылкой в Рязань. После недолгого проживания в гостинице он переехал в хорошую квартиру в центре города и даже перевез туда свою обширную библиотеку.

Развернулась работа над фундаментальными «Очерками истории русской культуры», которые Милюков начал писать еще в Москве. Ее разделы публиковались в журнале «Мир Божий», а затем готовились для отдельного издания.

За два с лишним года, проведенных в Рязани, Милюков сблизился с несколькими местными интеллигентами, главным образом земскими служащими и краеведами. Особое впечатление произвело на него общение с археологом Алексеем Ивановичем Черепниным. Именно под руководством Черепнина он, по собственному признанию, научился квалифицированно вести археологическую работу — от выбора места полевых исследований до бережного обращения с найденными артефактами и их идентификации.

Чтобы производить собственные раскопки, Павел получил свидетельство (открытый лист) Московского археологического общества на право заниматься археологическими изысканиями по Рязано-Уральской железной дороге{190}. На городище Старой Рязани ему удалось обнаружить интересные следы пребывания угро-финнов, а затем славянские могильники, в результате чего были высказаны предположения о границах русской колонизации. Рязанская губернская архивная комиссия избрала его своим депутатом на X археологический съезд в Риге. Конечно, А. И. Черепнин был крупным археологом, но Милюков представлялся рязанцам более значительной фигурой — в силу наличия у него многочисленных ученых трудов, связей с авторитетными журналами и репутации известного либерала, высланного из Москвы. Вероятно, сыграло роль и то обстоятельство, что ранее Милюков не только участвовал в VIII археологическом съезде, проходившем в Москве, но и написал подробный отчет о нем{191}. Поехать в Ригу, однако, не удалось в силу положения высланного по политическим причинам.

Следствие продолжалось почти два года. Милюков надеялся, что оно завершится сохранением прежнего положения на еще какой-то непродолжительный срок. Но карательные органы при бесспорном содействии Министерства народного просвещения стремились, не поднимая особого шума, избавиться от ставшего известным оппозиционера на более длительное время.

В 1897 году для этого возникли благоприятные условия. После смерти М. П. Драгоманова в Софийском высшем училище (ныне — Софийский университет) открылась вакансия руководителя кафедры всеобщей истории, то есть истории всех стран за исключением Болгарии — отечественную историю преподавали на специальной кафедре. Либеральные руководители училища, хорошо знавшие труды и политическую позицию Милюкова, предложили ему возглавить кафедру на весьма благоприятных условиях: предусматривалось, что в течение пяти лет он будет читать четыре часа лекций и вести два часа практических занятий в неделю с годовой оплатой 12 тысяч левов, что было значительно выше заработной платы болгарских профессоров{192}.

В то же время супруга Милюкова для пересмотра властных санкций весьма активно использовала неофициальные каналы. В решающий момент в дело вмешался В. О. Ключевский, чья близость к императорской семье была общеизвестна: он направил московскому генерал-губернатору великому князю Сергею Александровичу докладную записку, в которой характеризовал Милюкова как талантливого историка и просил дать ему возможность жить и работать в любом крупном городе империи{193}.

Павлу не хотелось уезжать из России. Он надеялся, что ходатайство Ключевского сработает. Милюков писал Платонову: «Из Болгарии мне предлагают официально занять кафедру Драгоманова. Чтобы отнестись определенно к этому предложению, мне нужно было бы знать, считают ли в министерстве мое удаление окончательным или возможно еще, что мои услуги понадобятся в каком-нибудь из русских университетов»{194}.

Власти, однако, были непробиваемы. Милюкову предложили альтернативы, фактически не оставлявшие выбора: год тюрьмы, два года ссылки или высылка на два года за границу. Павел Николаевич не был готов избрать мученический путь. Да и пребывание в близкой по языку, к тому же относительно демократической стране в качестве наследника такой авторитетной фигуры, как Драгоманов, заведование кафедрой в единственном болгарском университете представлялось ему соблазнительным. Он решил, по крайней мере на время, отказаться от общественно-политической деятельности и возобновить на новом уровне и в другой стране научно-педагогическую карьеру.

Двадцать третьего января 1897 года Николай II подписал разрешение на выезд Милюкова за границу для принятия должности в Софийском высшем училище{195}. В феврале Павел смог уехать из Рязани при условии немедленного выезда из России, дав подписку о неучастии в какой-либо политической деятельности за рубежом и отказе от контактов с российскими эмигрантами. Остановиться в Москве ему запретили, разрешив лишь проехать с одного вокзала на другой.

Глава третья ГОДЫ СКИТАНИЙ И ПОИСКОВ

Софийское высшее училище
Милюков писал в воспоминаниях, что приехал в болгарскую столицу, побывав в Париже. Но он запамятовал, что на самом деле отправился в Париж, уже работая в Софийском высшем училище, с целью пополнения своих учебных курсов. Для этого были использованы летние каникулы.

В самом конце февраля 1897 года, перед началом занятий весеннего семестра, Милюков приехал в Софию и уже 27 февраля прочитал первую лекцию, предварив ее словами: «Трудно и ответственно занимать кафедру после такого достойного председателя. Но я не должен вступать в соперничество с памятью доброго покойника. Я, напротив, с глубокой благодарностью принимаю то наследство, которое он мне оставил. Любовь к науке и продолжение добрых отношений к преподавателям — этот завет Драгоманова я постараюсь поддержать, поскольку это будет в моих силах»{196}.

С Милюковым был заключен годичный контракт, который предполагалось продлевать, если не возникнут какие-либо чрезвычайные обстоятельства. Поскольку он рассматривался наследником знаменитого Драгоманова и сам уже был человеком весьма известным, ему был положен даже более высокий, чем предполагалось первоначально, годичный оклад — 18 тысяч левов.

Щедрое профессорское жалованье позволило Милюковым (Анна Сергеевна с двумя детьми вскоре присоединилась к супругу) снять хорошую квартиру в самом центре Софии — на улице Раковского, а затем перебраться на еще более престижную улицу Сан-Стефано, рядом с Высшим училищем, где жили ответственные государственные деятели и видные ученые. С некоторыми из них почти сразу же установились дружеские и деловые контакты.

В начале лета 1897 года Милюковы купили дом на углу улиц Сан-Стефано и Регентской, о чем Павел с гордостью сообщил С. Ф. Платонову{197}.

Их благополучию во многом способствовало отношение к Милюкову Ивана Шишманова, женатого на дочери Драгоманова Лидии Михайловне. 35-летний Шишманов был общепризнанным авторитетом в болгарской науке и общественной жизни. Получивший великолепное образование в Австрии, Германии и Швейцарии, защитивший в 1888 году докторскую диссертацию в Лейпциге, он стал одним из основателей Высшего училища, в 1889–1902 годах являлся редактором первого в стране научного периодического издания по всем гуманитарным дисциплинам «Сборник народных песен, науки и литературы». В 32 года он стал профессором всеобщей литературной и культурной истории и сравнительной литературной истории{198}.

Отнюдь не чуждый радикально-демократической политики и поддерживавший обширные контакты с представителями самых различных сфер болгарской интеллигенции, Шишманов ввел в этот круг Милюкова, способствовал углублению его интереса к стране и народу, роли Болгарии на международной арене, внутренним и внешнеполитическим схваткам из-за балканских дел. Некоторые новые связи были особенно важны.

Разобраться в хитросплетениях внутриполитического развития помогло знакомство с Александром Малиновым, в то время одним из лидеров Демократической партии, руководимой крупнейшим деятелем национального освобождения от османского гнета Петко Каравеловым. В 1903 году после смерти Каравелова 36-летний Малинов станет руководителем Демократической партии, не раз будет занимать министерские посты и возглавлять правительство.

Через Малинова Милюков познакомился с Каравеловым и его женой и личным секретарем Екатериной, получившей образование в России. Рассказывали, что это была женщина исключительно сильной воли. Когда в 1885 году началась сербо-болгарская война, сербы приближались к Софии и правительство было в панике, Екатерина села в фаэтон и поехала на прогулку по улицам, чтобы доказать, что в высших кругах царит спокойствие. В недолгой войне болгары одержали победу, а вскоре к основной части страны присоединилась ранее отделенная Восточная Румелия с центром в Пловдиве.

Однако полностью национальный вопрос решен еще не был. Отдельные территории, населенные болгарами, в частности Македония, Фракия и Добруджа, входили в состав других государств — Сербии, Греции, Румынии, Турции. В этих регионах развивалось национально-освободительное движение. Балканы всё более превращались в пороховой погреб Европы.

Общаясь с новыми знакомыми, изучая обстановку опытным взглядом историка и начинающего политика, Павел Милюков быстро понял опасность ситуации на Балканах, целиком встал на сторону национальных интересов болгарского народа и через некоторое время принял активное участие в отстаивании национально-государственных интересов Болгарии.

С неослабевающим вниманием Милюков наблюдал и за внутренним развитием Болгарии. Он тщательно изучал болгарский феномен — развитие страны, которая менее двух десятков лет назад, в 1878 году, в результате Русско-турецкой войны получила национальную независимость и шла по пути превращения в современное демократическое государство. Он проштудировал принятую Учредительным собранием Тырновскую конституцию 1879 года, предусматривавшую, что во главе страны стоит князь, однако законодательная инициатива находится в руках Народного собрания, избираемого тайным голосованием всех подданных мужского пола. Хорошо запомнив основные положения болгарской конституции и считая ее образцовым для того времени документом, Милюков в конце бурного революционного 1905 года рекомендовал премьер-министру России С. Ю. Витте: «Позовите кого-нибудь сегодня и велите перевести на русский язык бельгийскую или, еще лучше, болгарскую конституцию, завтра поднесите ее царю для подписи, а послезавтра опубликуйте»{199}.

Милюков узнал, что болгарская демократия реально рождалась в муках. Первый князь Александр Баттенберг был сброшен с престола в результате дворцового заговора, положение же нового князя Фердинанда Саксен-Кобург-Готского было вначале непрочным: в 1887–1894 годах фактическим диктатором являлся премьер-министр Стефан Стамболов, опиравшийся на созданную им Народно-либеральную партию. Милюков читал и слушал рассказы о том, как в стране возникла оппозиция, заставившая монарха считаться с собой и вынудившая его отправить премьера в отставку, как начала формироваться партийно-политическая система и развертывалась легальная межпартийная борьба, в которой принимали участие — страшно сказать — основанная на марксистских догмах Социал-демократическая партия и крестьянские деятели{200}.

С активными участниками политических битв Милюков встречался и в Высшем училище. Его коллегами стали профессора Иван Георгиев и Любомир Милетич, принимавшие активное участие в македонском движении.

Анна Сергеевна, занимавшаяся воспитанием детей, ведением домашнего хозяйства и заботами о супруге, тоже стремилась приобщиться к болгарским делам. Она стала членом местного женского общества, которым руководила Е. Каравелова, добивавшаяся равноправия женщин в общественно-политической и хозяйственной жизни{201}. Болгарский опыт пригодился Анне, когда, возвратившись на родину, она стала одной из активных участниц либерального женского движения.

Павел опасался, что его педагогическая работа осложнится из-за незнания болгарского языка, однако уже с первых лекций убедился, что студенты вполне его понимают. Объяснялось это, помимо лексического сходства, русофильскими настроениями, которые преобладали среди студенчества. Роль России в национальном освобождении страны не ставилась под сомнение, и представления о «дедушке Иване», которому болгары обязаны своей свободой, сочетались у молодежи с глубоким почтением к левому лагерю русской общественности. Существовали также и чисто практические причины, по которым русская речь была для болгарской молодежи в какой-то мере знакомой. Своих учебных пособий даже для гимназий еще не было, и приходилось пользоваться русскими книгами. В основанной в 1879 году национальной библиотеке русские издания составляли значительную часть книжного фонда. Милюков, правда, ошибался, когда писал, что в то время, когда он находился в Болгарии, библиотекой руководил кто-то из русских эмигрантов{202} — на самом деле ее директором был известный просветитель и бывший министр народного образования Райчо Каролев, но под его началом действительно работали вынужденные покинуть родину русские революционеры и оппозиционеры.

Так что выполнить данное властям обязательство не вступать в контакты с российскими революционными эмигрантами Милюков просто не мог, хотя и не разделял их народнических убеждений. В основном общение с эмигрантами происходило по необходимости — в университете, в библиотеке. И всё же Павел установил связь с Фондом вольной русской прессы[4], действовавшим за рубежом, и через жившего в Софии бывшего члена «Народной воли» Ивана Николаевича Кашинцева пожертвовал в фонд 100 франков{203}.

Со студентами очень быстро были установлены деловые отношения. Милюкова понимали, и это было главное. Обладавший немалыми языковыми способностями, он очень скоро стал понимать болгарскую речь, общался в быту по-болгарски, но продолжал читать лекции на русском, будучи убежден, что хорошая русская речь куда выигрышнее плохой болгарской. Об этом его просили и студенты, стремившиеся на его лекциях совершенствоваться и в отношении языка.

Вскоре Милюков стал вести спецсеминар по тематике лекционного курса. Постепенно преодолевались трудности, связанные с нехваткой литературы и незнанием студентами западных языков. Семинары превращались в оживленный обмен мнениями.

Казалось, и жизнь, и работа налаживались. Однако Павла Милюкова поджидала новая неприятность, связанная отчасти с позицией российского дипломатического агента в Софии Георгия (Юрия) Петровича Бахметева.

Специфика русско-болгарских отношений того времени состояла в том, что свержение диктатора Стамболова, проводившего явно антироссийскую политику, ознаменовалось постепенным улучшением отношений. Вокруг российского дипломатического агентства[5] разворачивались интриги правых болгарских русофильских кругов, которые надеялись воспользоваться моментом для закрепления собственных политических позиций. Консерваторы докладывали Бахметеву, что русский профессор, к тому же высланный за границу, якшается в Софии с либеральными кругами. Посол ждал объяснений Милюкова, но так и не дождался.

Новый профессор не нанес визит Бахметеву, чтобы выслушать его «отцовские наставления». Более того, пойдя на существенный для себя компромисс — посетив вместе с другими университетскими профессорами молебен в центральном столичном соборе 6 декабря 1897 года в честь дня рождения русского императора, Павел Николаевич счел, что для него этого вполне достаточно, и не отправился вместе с коллегами в российское посольство, чтобы выпить за здоровье его императорского величества.

Правда, в воспоминаниях Милюков оправдывался, что просто не знал о таком обычае{204}, но в это трудно поверить. Увидев, что его коллеги дружно куда-то направились из собора, он не мог не поинтересоваться их планами. Безусловно, взыграл гонор, который натолкнулся на ответное раздражение российского дипломата.

Но дело было не только в личной позиции Бахметева. У него были поводы предъявить Милюкову политические обвинения.

Еще до прибытия Павла в Софию Департамент полиции Российской империи направил директиву руководителю своей балканской агентуры полковнику Александру Иосифовичу Будзиловичу, имевшему сеть осведомителей во всех Балканских странах: ему поручалось установить тщательное наблюдение за всеми контактами Милюкова в Софии, обращая особое внимание на встречи с русскими эмигрантами (почти все они были народниками). В Петербург стали поступать сведения о контактах профессора, правда, в первую очередь не с эмигрантами, а с болгарскими и македонскими деятелями, причем сообщалось, что часть из них придерживается анти-российской ориентации{205}.

Тайная агентура установила также, что Милюков встречался с русскими политическими эмигрантами Белковским, Файндергольдом и др. Они не являлись крупными политическими фигурами, но сам факт таких встреч, по мнению охранных органов, свидетельствовал, что Милюков не только не отказался от либеральных взглядов, а, наоборот, движется «влево». Директивой от 16 ноября 1897 года Департамент полиции поручил через Будзиловича агенту А. М. Вайсману, владевшему в Софии ремесленной мастерской, установить пристальное наблюдение за отношениями Милюкова с эмигрантами{206}. Так были получены данные о контактах с более крупной фигурой — журналистом Б. Д. Минцесом, который рассматривался как один из идеологов революционного народничества{207}.

К реальным контактам с русскими эмигрантами и другими ненадежными лицами добавлялись вымышленные. Так, Милюкова обвинили в написании какого-то агитационного документа для одного из лидеров Социал-демократической партии Георгия Киркова. Позже было признано, что опубликованные по этому поводу сенсационные сообщения в болгарской прессе, которые повторяла царская агентура, были чистым вымыслом{208}.

В результате Бахметев, получивший соответствующие указания, направил болгарскому правительству ноту с требованием удаления Милюкова как лица, враждебного Российской империи, из Высшего училища.

Началась довольно длительная бюрократическая процедура, в значительной мере связанная с нежеланием ни Министерства народного просвещения Болгарии, ни руководства Высшего училища расставаться с русским профессором. Тем временем настали летние каникулы, и Милюков отправился за пределы страны.

В качестве вступительного цикла лекций нового учебного года Милюков избрал переход от эпохи Римской империи к Средневековью. Эта тематика давала возможность не только проследить один из важнейших этапов мировой истории, когда на смену одному национальному и социальному организму приходила новая система отношений, но и провести определенные параллели с современностью, когда, по его мнению, зарождалась возможность конституционно-демократического развития России.

Павел отнюдь не жертвовал личным и семейным комфортом. Приличный оклад в Высшем училище и гонорары за многочисленные публикации позволяли жить вполне благополучно. Более того, летом 1897 года он смог себе позволить отправить жену с двумя детьми на всё лето в Швейцарию, на курорт Бруннен, расположенный на берегу красивейшего Фирвальдштетского озера.

Павел рассчитывал использовать летние месяцы и для отдыха с семьей, и для подготовки лекционного курса, который представлял для специалиста по российской истории определенные трудности, так как преподавание истории раннего Средневековья было для него новым делом.

Он опасался, что не найдет в Софии достаточного круга качественных источников и научной литературы для обеспечения курса и студентам придется заниматься главным образом по его лекциям. Естественно, для подготовки курса был избран Париж с его богатейшими библиотеками.

Павел навестил свое семейство и даже провел несколько дней в поездках по Швейцарии, поднялся к ледникам горного массива Юнгфрау в Бернских Альпах. Затем он отправился во французскую столицу и более месяца работал в библиотеках.

Тем временем болгарские власти оказались в затруднительном положении. Они понимали, что отстранение профессора от преподавания по требованию зарубежного дипломата будет оценено общественностью как акция, несовместимая с государственной независимостью Болгарии, вмешательство в ее внутренние дела. Но в то же время портить из-за одного человека отношения с дипломатическим агентом, через которого осуществлялись межгосударственные отношения, они никак не желали.

Милюковым решили пожертвовать. Его пригласил к себе министр народного просвещения писатель Константин Величков, который, по словам самого Милюкова, «сконфуженно объяснил сложившееся положение и неизбежность удовлетворить русское требование, — выражая при этом надежду на мое восстановление, когда пройдет острый момент»{209}. Предупредив Милюкова, Величков, однако, не торопился реализовывать вроде бы уже принятое решение, хотя было ясно, что делать это всё-таки придется.

Милюков был уволен из Высшего училища, проработав там всего один семестр. Приказ отдал только что назначенный министр народного просвещения известный писатель Иван Вазов, сочтя неблагоразумным ввязываться в бой из-за русского оппозиционера, хотя и известного историка. Отлично понимая ситуацию, Милюков не протестовал. Правда, в соответствии с контрактом ему было выплачено годовое жалованье.

Интересно отметить, что и Милюков всю оставшуюся жизнь, и болгарская либеральная общественность в конце XIX века воспринимали ноту Бахметева как результат его личного каприза, понятия не имея, что имперский Департамент полиции вел тайное наблюдение за историком, а дипломатический представитель России только с удовлетворением выполнил волю вышестоящих деятелей. Правда, если бы Бахметев присоединился к нескольким ходатайствам в пользу Милюкова, поступившим и в Министерство иностранных дел, и в другие высшие органы Российской империи, положение могло сложиться иным образом. Но злопамятный дипломат вполне сознательно и целеустремленно выталкивал Милюкова из Высшего училища.

Македонские исследования
До окончания срока высылки из России оставалось больше года. Павел решил остаться в Софии как частное лицо и продолжать изучение Болгарии. Он всё больше интересовался прошлым болгарского народа, его борьбой за национальную независимость, российско-болгарскими отношениями, особенно во время режима Стамболова. Он считал, что Российская империя покровительствует Сербии в ущерб Болгарии. Современный исследователь С. Германов пишет: «Всё это порождало у него глубокие чувства симпатии к болгарскому народу, который, несмотря на крупные зигзаги в политике, сохранил любовь к дедушке Ивану»{210}.

В наибольшей мере Милюкова интересовало положение тех территорий, населенных славянами (в первую очередь, как он предполагал, болгарами), которые после Берлинского конгресса (1878), пересмотревшего итоги победоносной для России войны с Турцией, были возвращены Османской империи.

Верный своему аналитическому опыту, Павел, имея сложившуюся гипотезу (она состояла в том, что Македония — это территория, населенная определенной ветвью болгарского этноса, которая, несмотря на уже возникшие особенности языка и культуры, во всех отношениях тяготела к Болгарии), вначале не высказывал ее вслух, а стремился проверить путем изучения письменных источников и встреч с уроженцами Македонии в болгарской столице, а затем совершить поездку на «поле сражения» между болгарами, сербами и турками, хотя пока эта битва велась в основном без применения оружия.

Он провел зиму 1897/98 года, изучая положение в Македонии и смежных областях, где, он понимал, завязывался узел не только региональных противоречий, но и конфликтов между великими державами. Он тщательно проштудировал изданные в России и на Западе отчеты о поездках в македонские и соседние земли — их оказалось немало{211}, что вначале даже удивило Павла, но вскоре он понял, что его предшественники, как и он, понимали, что в регионе зрели глубокие конфликты. Удалось обнаружить и статистические издания, дающие представления о национальном составе населения Македонии и Фракии.

Научные занятия и поездки не прервались даже в связи с рождением в начале 1898 года третьего ребенка — дочери Натальи. Разумеется, получивший крупную денежную неустойку за увольнение из Высшего училища Милюков обеспечил должный уход и за супругой, и за новорожденной. Но поразительно, что сам он почти никакого участия в заботах не принимал, а его будни остались точно такими же, как и ранее. Более того, в мемуарах он вообще не упоминает о рождении дочери, поскольку оно не относилось к важным научно-политическим событиям, которым была посвящена его деятельность.

При посредничестве бывших коллег по университету Милюков стал встречаться с македонскими деятелями, которые постоянно проживали в Софии или приезжали по делам. Разумеется, эти люди строго соблюдали конспирацию, говорили в самых общих выражениях. Однако у русского историка сформировалось убеждение, что в Македонии имеется мощная подпольная организация во главе с представителями интеллигенции, в основном учителями и священниками, имеющая помощников из числа местного славянского населения и тайную почтовую связь фактически со всеми македонскими городами и многими селами. Главное — подтверждалась его гипотеза, что абсолютное большинство славянского населения Македонии считают себя болгарами и мечтают о воссоединении.

Милюков готовился к поездке — изучал турецкий и новогреческий языки. Он ежедневно занимался с одним македонцем, причем не только этими языками, но одновременно совершенствовал свой болгарский, обращая внимание на македонский диалект. Во всём этом было легко запутаться, но память у Милюкова оставалась превосходной, упорство было отменным, а намечавшаяся поездка сулила не только проверку этнических и политических гипотез, знакомство с научными новинками и даже, может быть, открытия, но и важные встречи, возможно, несущие опасность.

Поскольку Болгария считалась вассальным княжеством, граница с Турцией была фактически открытой — контроль ограничивался проверкой документов. В 1898 году Милюков дважды посетил Македонию (в его воспоминаниях говорится, что поездок было три, но исследователи убедительно показали, что мемуарист ошибся{212}). Павел Николаевич впервые оказался в Стамбуле (он всегда называл тогдашнюю турецкую столицу Константинополем) и установил контакт с руководителем находившегося там Русского археологического института Федором Ивановичем Успенским. Здесь он провел апрель и май, в основном работая в библиотеке Русского археологического института, главным образом пополняя свои знания в области археологии, хотя с досадой отмечал, что книжные фонды института бедны. В июне — июле 1898 года он посетил Салоники (Солунь), Битоль (Битолу), Прилеп, Велес и другие города и села в долине реки Вардар. Второй раз он пребывал здесь с середины октября по середину ноября.

Уже в Салониках Милюков убедился, что местное славянское население относит себя к болгарской нации, называет себя «македонскими болгарами», стремится к автономии, а Салоники (по-болгарски Солун) именуют столицей будущей свободной Македонии. Становилось ясно, что простым присоединением Македонии к Болгарскому княжеству национальный вопрос решить трудно — нужна какая-то форма федерации.

Тем более важным Милюков считал посещение западной, пограничной части Македонии, зоны наиболее острых споров между сербами и болгарами. В частности, в Битоле он убедился, что разговоры на обычные бытовые темы жители ведут не на сербском, а на болгарском языке, хотя и на довольно заметном местном диалекте. Другим доказательством служила церковная принадлежность: подавляющее большинство населения объявляло себя относящимся к Болгарской экзархии, центр которой находился в Софии. Турецкие власти и связанные с ними чиновники-сербы пытались привлечь жителей к Константинопольской патриархии, но это, как правило, не удавалось. Отмечались, правда, и случаи своего рода церковной коррупции с обеих сторон. «Дашь денег — буду болгарином», — говорили ему о местном населении чиновники как турецкого, так и сербского происхождения. Но такие случаи всё же не носили массового характера.

Павел наблюдал, как изо дня в день зрело внутреннее напряжение. «Отдельные вспышки народных восстаний уже происходили, — писал он, — и влекли за собой многочисленные жертвы. Места этих первых восстаний были известны, и я не мог обойти их. Известно было это напряженное положение и великим державам, и Англия с Россией недаром сговаривались держать будущих повстанцев в порабощении, пока Европа не соберется ввести в Македонии приличные реформы»{213}.

Милюков изменил бы себе, если бы не сочетал политико-этнографические штудии с интересом к материальной культуре местного населения с давних времен. Случайно он познакомился с работником железной дороги, который показал ему бронзовые пластины, найденные при дорожных работах. Прилично знакомый с основами археологии, Павел с изумлением узнал в них очковые застежки-фибулы, характерные для иллирийцев — древнего индоевропейского населения северо-западной части Балканского полуострова и частично Апеннин. Археологические раскопки могли привести к новым интересным результатам.

Конечно, сам Милюков не мог заняться раскопками, требовавшими значительных сил и средств, и пытался убедить в важности их проведения Ф. И. Успенского. Тот хотя и не имел отношения к изучению археологических древностей (он был византинистом), оценил находку Милюкова как открытие. Успенский добился султанского указа, разрешавшего вести раскопки, и организовал экспедицию, которая, однако, существенных результатов не дала. Об этом, в частности, свидетельствовал дневник раскопок с зарисовками найденного, который исправно вел Павел{214}.

На обратном пути в Софию Милюков посетил восточную часть Македонии, где, естественно, полностью подтвердилась его гипотеза об этнической принадлежности македонцев и справедливости их стремления к воссоединению с Болгарией.

В течение всей поездки Павел вел записи, которые в форме «Писем с дороги» (всего 15 писем) посылал в «Русские ведомости»; затем они были опубликованы популярной болгарской газетой «Пряпорец» («Знамя»). Разумеется, в одной из центральных русских газет не всё можно было писать открыто — в тексте было немало намеков, особенно касательно зарождения в Македонии тайной революционной организации, но внимательный читатель вполне мог составить объективную картину.

И населению Болгарии, и ее правящим кругам пришлись по вкусу рассуждения Милюкова о том, что волнения в Македонии нельзя считать результатом агитации крохотных мятежных групп, как пыталась выставить их турецкая и сербская пропаганда. Вообще пропаганда, ведущаяся как в Македонии, так и вокруг нее, постоянно находилась в центре внимания «Писем с дороги». Автор считал сербскую пропаганду искусственной, явно поставляемой из-за границы и активно поддерживаемой турецкими властями.

Для обоснования этой мысли он попытался проследить этапы развития сербской идеи объединения южных славян. Вначале, в 1860-х годах, речь шла о будущей Великой Сербии, с Болгарией и Македонией в качестве составных частей. От столь грандиозных планов пришлось отказаться после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и оккупации Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией. Сербия стала проводить «политику компенсаций», то есть распространения своей территории на юг, развивая в этой связи идею национальной идентичности македонцев с сербами. Наконец, правящие круги Сербии перешли к политике самосохранения, и возникла возможность компромисса с Болгарией путем раздела Македонии. Если же, рассуждали белградские политики, Болгария будет настаивать на присоединении всей Македонии, это приведет к войне.

Такого рода соображениями Милюков поделился с читателями «Русских ведомостей», а затем проанализировал этот комплекс вопросов в специальной обширной статье, ставшей его первым опытом политологического анализа современных международных отношений{215}. Вопрос о сербско-болгарских отношениях выводился в ней за рамки непосредственных территориальных конфликтов и компромиссов и рассматривался как составная часть игры европейских держав, прежде всего России и Австро-Венгрии. Милюков отмечал сближение их позиций касательно балканских событий. Обе империи поддерживали сохранение Сербии как независимого государства: Австро-Венгрия — в обмен на ее отказ от претензий на Боснию и Герцеговину, Россия — прямо поощряя сербизацию Македонии. Эта статья в Болгарии стала столь актуальной, что ее перепечатал ряд газет. В свою очередь, сербская пресса не преминула высказаться, что статья Милюкова носит пристрастный характер{216}.

Милюков — историк и политолог-международник — продолжал собирать материалы о положении на Балканах, которые позже, в годы его активной политической деятельности, будут представлены и проанализированы в специальной монографии. Пока же он увлеченно сортировал собранные документы, формировал свою концепцию исторического развития Балкан и особенно сущности македонского вопроса. В письме В. Г. Короленко в конце ноября 1898 года он заявил: «Влез я теперь по уши в македонский вопрос и хочу выбраться из него не с пустыми руками»{217}.

Что же касается археологических и этнографических наблюдений, описания памятников, которые посетил ученый, то эта тематика была освещена им в специальной работе, вышедшей в «Известиях Русского археологического института в Константинополе»{218}. Любопытно, что том, в котором были опубликованы материалы Милюкова, напечатали в Софии, причем в государственной типографии. Ученый, опальный на родине и уволенный из болгарского Высшего училища по российскому требованию, пришел к выводам, которые соответствовали и чаяниям населения Болгарии и Македонии, и государственным интересам страны, как их понимали ее власти. Впрочем, такие парадоксы встречаются в истории сплошь и рядом.

Вскоре после возвращения в Софию из Константинополя, где он обрабатывал свои находки, Милюков по предложению Ф. И. Успенского вновь отправился вместе с ним в Македонию, на этот раз для розыска старинных славянских христианских рукописей. Этот вояж в октябре — ноябре 1898 года закрепил этнографические и политические представления, которые сложились во время первого путешествия, но новой существенной информации не дал.

Поездка в основном запомнилась важной находкой. У входа в небольшую церковь на берегу Охридского озера лежала правильной формы плита без каких-либо надписей. Заподозрив, что нечто может оказаться на ее обратной стороне, Павел вместе со спутниками перевернул плиту и обнаружил древний текст. Уже первоначальный анализ позволил отнести его к эпохе Первого Болгарского царства, более того, установить фактического автора — царя Самуила (980—1014), столицей которого был город Охрид.

Дальнейшие исследования Успенского, в которых Милюков уже не участвовал, доказали, что находка имеет исключительную историческую ценность, поскольку является одним из самых древних памятников кириллического письма. Это была надгробная надпись, сделанная по приказу Самуила на могиле его родственников, причем в тексте имелась дата — 993 год по современному летосчислению. В переводе на русский язык текст гласил: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа, Я, Самуил, раб Божий, почитаю память отцу, матери и брату на этом кресте. Имена покоящихся здесь: Никола, раб Божий, Рипсимия и Давид. Написал в году 6501 от Сотворения мира».

На протяжении следующего века ученые широчайшим образом использовали начертания букв этой надписи для датировки различных христианских текстов, выполненных кириллицей. В настоящее время плита хранится в Национальном историческом музее Болгарии в Софии и считается одним из ценнейших памятников болгарской древности.

Любопытно, что Ф. И. Успенский вскоре опубликовал большую работу, посвященную этому памятнику, даже не назвав имени человека, который его обнаружил{219}, то есть фактически приписав находку себе. Милюков не пожелал заниматься мелочными дрязгами, но сохранил обиду на всю жизнь. Более чем через полвека он своеобразно отомстил давно покойному Успенскому, написав в воспоминаниях, что в каком-то македонском монастыре тот попытался украсть некую древнюю рукопись{220}. При этом о находке надписи Самуила он упомянул лишь парой предложений.

Как видим, человеческая комедия развивалась в действиях высоколобых интеллектуалов, отнюдь не чуждых научной ревности, зависти и даже мести человеку, давно ушедшему в мир иной. Между прочим, в Софийском музее на этикетке к плите Самуила значится фамилия Успенского в качестве ее первого исследователя, но не упомянуто имя обнаружившего ее Милюкова.

Вместе с Успенским Милюков вновь отправился в Константинополь, где составил опись найденного — как рукописей, так и артефактов. Это было особенно важно, так как, согласно условиям султанского разрешения на сбор материала, половину обнаруженного следовало передать в Османский музей. Это условие было выполнено, и «турецкая часть» сохранилась в неприкосновенности, как и «плита Самуила», которую в нарушение соглашения тайком отправили в Софию.

Что же касается материалов, оставшихся в Русском институте, то их судьба была печальной. Вскоре после начала Первой мировой войны турецкая полиция совершила налет на институт как на собственность враждебного государства. Его деятельность была прервана, экспонаты перевезены в Османский музей. Официально институт был закрыт в 1920 году.

Успенский же в 1914 году возвратился в Россию и продолжил научную деятельность в Петрограде. После 1917 года он не эмигрировал и даже пользовался известным уважением большевистской власти. С 1921 года и до самой своей смерти в 1928 году он возглавлял Российское палестинское общество — благотворительную и научную организацию, уставными задачами которой являлись содействие православному паломничеству на Святую землю, научное палестиноведение и гуманитарное сотрудничество с народами Ближнего Востока.

Милюков сожалел, что важные предметы древней славянской истории оказались в руках турецких музейщиков, которые даже не экспонировали их, а оставили в запасниках. У него сохранились подробные описания находок, наброски планов и карт местностей, где были обнаружены памятники, дневники работы. Он собирался опубликовать эти материалы, но откладывал на будущее, всё более увлекаясь сначала публицистикой, а затем политикой. Материалы его второй македонской экспедиции так и не увидели свет. После Октябрьского переворота 1917 года большевистские власти конфисковали часть архива Милюкова, оставшуюся в Петрограде. Он пытался затребовать хотя бы некоторые материалы, включая дневник второй македонской экспедиции, но ответа на свой запрос не получил.

Между тем истек срок высылки за границу. Вначале Милюков подумывал о том, чтобы возобновить преподавание в Высшем училище. Однако, узнав об этом, Бахметев вновь вмешался, и болгарские власти в очередной раз не решились вступать в спор с представителем великой державы. Павел, не мешкая, в августе 1899 года отправился в Россию (незадолго до этого Болгарию покинула Анна Сергеевна с детьми).

Болгарские ученые, политики, общественные деятели, несмотря на протесты Милюкова, устроили ему торжественные проводы. На железнодорожном вокзале произносились приветственные речи. Дело дошло до того, что Павла Николаевича буквально на руках внесли в вагон. Среди провожавших были Петко Каравелов, Иван Шишманов, начинающий политик Андрей Ляпчев (в 1920-х годах он станет премьер-министром страны), македонский деятель Димитр Ризов.

Вновь на родине
Первая остановка по возвращении в Россию была в Киеве, где как раз в это время, в августе 1899 года, проходил XI съезд российских археологов. Археологические съезды, проводившиеся регулярно с 1868 года, являлись важнейшими форумами отечественных ученых, причем не только «чистых» археологов, но и специалистов смежных научных дисциплин, каковым и являлся Милюков. На XI съезде Павел участвовал в дискуссиях о происхождении Руси, решительно выступая против переоценки роли варягов в основании Древнерусского государства, хотя и не отрицая определенной роли пришельцев в становлении административных институтов.

Его многочисленные выступления в прениях были подчас резкими и даже скандальными (однажды он демонстративно покинул зал заседаний, в другой раз подобным образом поступил его оппонент){221}. 9 августа на заседании отделения первобытных древностей Павел Николаевич выступил с докладом о недавних раскопках некрополя в районе села Патали в Македонии, весьма позитивно оцененным участниками заседания. Для сорокалетнего Милюкова было большой честью избрание его почетным председателем заседавшей 12 августа секции географических и этнографических древностей, свидетельствовавшее не только о признании весомости его вклада в археологическую науку, но и общей высокой оценке его научной деятельности.

Милюков возвращался на родину в приподнятом настроении. Он полагал, что два с лишним года, проведенные в Болгарии и македонских экспедициях, обогатили его и как ученого, и как общественного деятеля, но страстно стремился вновь погрузиться в родную академическую и публицистическую среду, слышать повсюду родной язык и общаться на нем. Несмотря на напряженную работу в течение прошедших лет, ностальгия у него не проходила. Тем более радостной была встреча с «матерью городов русских».

В Киеве он оказался впервые, и ему всё здесь нравилось: и днепровские кручи, и сохранившиеся древние сооружения, и даже новые знакомые, среди которых было немало решительных защитников украинской национальной самостоятельности, требовавших для украинского народа по крайней мере культурно-национальной автономии. Милюков понимал, что такие настроения оправданны, имеют глубокие исторические корни, и поддерживал их, правда, с определенными оговорками.

Уже в это время, на рубеже веков, он не исключал возможности федеративной перестройки Российского государства, хотя ближе ему была идея единой и неделимой России. В необходимости федерализации его убеждал, в частности, профессор Харьковского университета Дмитрий Иванович Багалей, ученый широкого профиля, с которым Павел Николаевич с удовольствием возобновил знакомство на киевском съезде. Интересными были встречи и с Викентием Вячеславовичем Хвойкой — чехом, но патриотом Украины, который провел в 1890-х годах серию археологических раскопок в городской черте Киева и Поднепровье, являлся одним из основателей Киевского городского музея древностей и искусств. На съезде Павел Николаевич встретился со своим болгарским другом Шишмановым, познакомился с украинским ученым и журналистом, начинающим национальным политическим деятелем Николаем Прокоповичем Василенко. Втроем они посетили дом-музей гетмана Запорожского войска в XVIII веке Михаила Степановича Ханенко{222}.

Однако Милюкову необходимо было думать о постоянном месте жительства, имея в виду, что, скорее всего, его не пустят в Москву. Коллеги и киевские знакомые посоветовали обратиться в Министерство внутренних дел с просьбой разрешить ему постоянно проживать в столице.

Вопреки обычной российской бюрократической медлительности ответ был получен скоро — просителю разрешалось прибыть в Петербург, чтобы ходатайствовать о дальнейшем жительстве в Северной столице. По всей видимости, власти полагали, что Милюков утратил свой либеральный пафос и будет теперь более законопослушным. В то же время сановный и чиновничий Петербург должен был послужить той средой, в которой его оппозиционные настроения, если они еще сохранились, окончательно выветрятся. Близкое будущее покажет, что эти расчеты были безосновательными.

Во всяком случае, из Киева Павел Николаевич с разрешения Министерства внутренних дел направился в Петербург, где снял приличествующую ученому и известному публицисту квартиру. Вскоре приехали жена и дети, отдыхавшие в Крыму, а затем прибыла и обширная библиотека, кочевавшая за семейством в последние годы. В ноябре Милюков получил уведомление Департамента полиции, что ему разрешается жить в Петербурге и окрестностях, но запрещается постоянное местожительство в Москве.

Милюков сознавал, что изгнание превратило его в глазах общественности в политического деятеля либерального направления, и именно в этом качестве, в отличие от правительственных кругов, восприняла его возвращение в Россию столичная передовая публика.

Почти сразу он был принят в члены Литературного фонда, который возглавляли авторитетные общественные деятели К. К. Арсеньев, Н. К. Михайловский, Н. Ф. Анненский — плеяда ярких и своеобразных личностей.

Константин Константинович Арсеньев — адвокат, земский деятель, литературный критик и историк литературы, активно выступал за демократическую реформу земского управления и за введение в России свободы слова и веротерпимости{223}. Экономист Николай Федорович Анненский был ранее связан с революционными народниками и подвергался арестам. К 1890-м годам, сохранив народнические взгляды, он стал известен своими глубокими статистическими изысканиями, результаты которых публиковал в журналах и отдельными изданиями{224}. Но наиболее весомым было имя Николая Константиновича Михайловского — философа, социолога и литературоведа, теоретика народничества, который в свое время был близок с Н. А. Некрасовым и М. Е. Салтыковым-Щедриным, а с 1892 года вместе с В. Г. Короленко редактировал журнал «Русское богатство». Он разработал теорию свободного выбора «идеала», обосновывавшую возможность изменить общественное развитие и в конечном итоге социальное устройство в направлении, избранном передовой интеллигенцией. Высшим мерилом прогресса и исходным пунктом любого исследования в области гуманитарных наук Михайловский считал отдельную личность, разрабатывал концепцию «героя и толпы», объяснявшую механизм коллективного действия склонностью человека к подражанию, полагал, что психологическое воздействие личности зависит от восприятия массы и любой человек, а не только выдающаяся личность, может, оказавшись впереди толпы, сыграть важную роль в определенных событиях{225}.

Народником Милюков не стал — он, как и ранее, отстаивал позитивистский подход к действительности, никак не мог согласиться с тем, что наиболее прогрессивным классом России, которому принадлежит будущее, является крестьянство. Однако общение с легальными народниками (их вскоре стали называть либеральными народниками), а затем и с легальными марксистами, которые, в отличие от Михайловского, отстаивали прогрессивность быстрого капиталистического развития России, продолжало обогащать его духовно. В то же время он воспринимал социалистические построения как утопию, препятствующую объективному взгляду на перспективы развития страны, которые ему виделись не только и даже не столько в экономической эволюции по примеру передовых европейских стран, сколько в постепенном расширении участия населения в решении государственных дел вначале на местном, а затем и на общероссийском уровне.

Контакты Милюкова с либеральными народниками были зафиксированы Петербургским охранным отделением, но совершенно неверно истолкованы. Возникли даже подозрения, что Милюков может быть связан с террористическими организациями. Возможно, с целью проверки этой версии были предприняты довольно неуклюжие действия{226}. Однажды по рекомендации какой-то знакомой к нему явился на тайное свидание господин «довольно отвратного вида». Павел Николаевич принял его в спальне со всеми доступными ему средствами конспирации. Посетитель спросил, не знает ли он распорядка дня сенатора Петра Николаевича Дурново и нет ли у него фотографии Дурново. Объект был избран не случайно — в течение почти десяти лет он возглавлял Департамент полиции и вынужден был покинуть пост в результате сексуального скандала. Он пользовался самой дурной репутацией не только в революционных, но и в либеральных кругах.

Решив, что речь идет о провокации (мы полагаем, что имело место прощупывание, проверка реакции), Павел Николаевич сухо ответил, что о расписании сенатора никак не может знать, а фотокарточку Дурново, вероятно, можно купить в любом художественном магазине. Посетитель удалился, недовольный результатом.

Милюков писал в воспоминаниях, что через годы, когда был разоблачен провокатор Азеф, он узнал в нем своего посетителя. Быть может, это соответствовало действительности — или всё же взыграла фантазия. Вряд ли полицейский осведомитель (с 1893 года), который в 1899-м стал членом Союза социалистов-революционеров, а в 1903-м — руководителем Боевой организации эсеров, мог просто так, без маскировки, даже не загримировавшись, явиться в дом к известному общественному деятелю. Скорее всего, Милюков, хотя он и был опытным историком и политиком, отлично разбиравшимся в способах политического сыска, провокаций, компрометации общественных деятелей, поддался общему чувству недоумения и негодования, узнав, что один и тот же человек возглавлял кровавые акции против царских сановников и выдавал полиции руководителей подпольных организаций.

В то же время в некоторых полицейско-цензурных документах Милюков характеризовался теперь как проповедник экономического материализма, близкого к марксизму. Полицейские чиновники стремились уложить взгляды поднадзорных в некую схему, но Милюков оказывался за ее пределами. У властей, однако, хватало ума, чтобы понять: к насильственному свержению существующего строя он явно не стремился.

Поселившись в Петербурге, Милюков должен был позаботиться о хлебе насущном. Он уже привык существовать на гонорары, но они не являлись надежным источником дохода. Надо было иметь постоянный заработок. Дальнейшая педагогическая карьера исключалась, так как распоряжение о запрещении ему преподавать в учебных заведениях империи оставалось в силе. Поэтому, когда вскоре после приезда в Петербург он получил одно за другим два предложения штатной работы с постоянным заработком, то принял оба, тем более что они соответствовали его интересам и уже сложившемуся роду занятий. С явной гордостью 4 ноября Павел Николаевич писал в Софию Ивану Шишманову, что за ним «начали ухаживать сразу несколько редакций»{227}.

Первое предложение исходило от публициста Сергея Николаевича Южакова, члена редколлегии популярного журнала «Русское богатство», в котором он вел отдел иностранной политики. Как раз в это время Южаков занялся созданием русифицированной версии немецкого энциклопедического словаря Мейера — предполагалось частично переводить его материалы, частично дополнять их, включать новые статьи для привлечения русских читателей, о чем существовала договоренность с германскими издателями.

Александра Аркадьевна Давыдова, издательница выходившего с 1892 года «ежемесячного литературного и научно-популярного журнала для самообразования» «Мир Божий», предложила Милюкову стал редактором журнала наряду с Ангелом Ивановичем Богдановичем, причем заниматься в основном отделом критики и библиографии. Ему был положен приличный по тем временам оклад — 100 рублей в месяц, а за каждый отредактированный и написанный материал предусматривались отдельные выплаты.

Штатную работу в «Мире Божьем» Милюков начал в конце октября 1899 года. 29-го числа он писал И. Шишманову, что приглашение его на работу в журнал — «приятное в материальном и общественном плане»{228}. Теперь, по признанию Милюкова, вхождение в круг литераторов и публицистов было для него более интересно, чем научная работа.

Около года (с января 1900-го) в «Мире Божьем» проработала и его супруга, которая занималась обозрением содержания других «толстых» журналов. Однако хозяйка журнала сочла, что Анна Сергеевна слишком хвалит другие издания, что, по ее мнению, понижало авторитет (в наши дни сказали бы — рейтинг) «Мира Божьего». Правда, до открытой ссоры дело не дошло, и в следующие годы в журнале изредка появлялись обзоры Милюковой.

Что же касается Павла Николаевича, то он уже был столь авторитетной фигурой, что одно указание его имени в качестве соредактора способствовало повышению популярности издания. Владимир Иванович Вернадский, ставший в 1898 году профессором Московского университета и поддерживавший переписку с Милюковым, отмечал в дневнике, что Давыдова таким образом привлекала подписчиков{229}.

И Богданович, и Давыдова были близки с либеральными народниками, но в то же время присматривались к общественным деятелям, объявлявшим себя приверженцами марксизма и стремившимся создать в России партию, подобную Социал-демократической партии Германии, которая действовала легально, издавала ряд газет и журналов, агитировала за демократизацию политического строя. Разумеется, в самодержавной России пока можно было добиваться лишь создания нелегальной Социал-демократической партии. Попытка такого рода была предпринята в 1898 году, когда в Минске группа социал-демократов объявила свое собрание I съездом РСДРП. Но вскоре участники съезда были арестованы, социал-демократия как организованное течение в России всё еще не существовала. В этих условиях Богданович склонялся к наиболее радикальным течениям общественной мысли и соответствующим образом строил тематику и содержание журнала. Давыдова, пригласив в редакцию Милюкова, стремилась несколько уравновесить курс «Мира Божьего», сделать его более привлекательным для умеренных кругов.

Взявшись одновременно с работой в журнале за подготовку словаря, Милюков вскоре вынужден был констатировать, что она велась кустарно, без четкого плана. Сравнивая статьи словаря с текстами выходившего тогда же словаря Брокгауза и Ефрона (этот фундаментальный энциклопедический словарь под редакцией видных русских ученых был опубликован в восьмидесяти шести томах в 1890–1907 годах), он приходил к печальному выводу, что «конкурент» и по содержанию, и по манере подачи статей оказывался на более высоком уровне.

Постепенно стали возникать споры и по поводу содержания статей. Милюков переделал статью о германском канцлере Бисмарке, почти дословно заимствованную из немецкого издания. Новый текст не удовлетворил Южакова. Павел Николаевич упорствовал. Произошел разрыв, и Милюков ушел из редакции. Его единственная попытка участвовать в подготовке крупного справочного издания угасла в зародыше.

Немалые трудности возникали и в редакции «Мира Божьего». Тут буквально коса нашла на камень. Богданович, человек замкнутый, но твердый в решениях, предпочитал публиковать наиболее радикальные публицистические материалы и отвергал умеренные. Милюков был склонен помещать в журнале не столь острые, но более фундаментальные статьи. Сохраняя приверженность своей профессии, он поощрял молодых авторов, предлагавших интересные исторические сюжеты, освещение которых базировалось на архивных находках. Богданович же считал, что такие статьи просто засоряют публицистический отдел, который должен быть посвящен текущей политике. В результате и здесь сотрудничество закончилось. Что конкретно произошло, Милюков точно не помнил: «Я одобрил к печатанию какую-то рукопись, которую А. И. [Богданович] забраковал, — или вышло наоборот… но в один прекрасный день Богданович оборвал сношения и перестал ходить в редакцию»{230}. Последовали объяснения с Давыдовой, в результате которых Павел Николаевич покинул редакцию.

Как оказалось, штатная работа с более или менее нормированным рабочим днем, с выполнением определенных должностных обязанностей, какими бы скучными они ни были, не могла стать уделом Милюкова, уже привыкшего к вольной жизни, к занятию только теми делами, которые были ему интересны. Разумеется, сказывалось и всё большее тяготение к политике, к созданию такого организованного течения общественной деятельности, которое в наибольшей степени соответствовало бы его умеренно либеральным устремлениям. Проработав менее года на двух штатных должностях, Павел Николаевич оставил обе и с тех пор с полного согласия супруги существовал «на вольных хлебах». Его авторитет как историка, публициста, критика стал к этому времени уже настолько высок, что его с удовольствием печатали журналы и газеты, издательства заключали с ним договоры на подготовку книг. Поскольку к роскошной жизни Милюковы не привыкли и никогда к ней не стремились, семья до самой Февральской революции 1917 года вполне прилично существовала на гонорары, получаемые ее главой за свои произведения.

Начало пути в политику
Это было время, когда Милюков стал популярным благодаря его «Очеркам по истории русской культуры». После выхода первого тома этой фундаментальной работы в 1896 году, еще до высылки автора за границу, многие читатели, в первую очередь из среды оппозиционно настроенной молодежи, сочли его скрытым последователем марксизма. Если для этого и были какие-то основания, то лишь признание продуктивности того, что он называл «экономическим материализмом».

Марксистом — ни революционным, ни легальным — Милюков не стал, считая себя посредником между народниками и марксистами. Он видел недостатки во взглядах «экономистов» — тех сторонников теории Маркса, которые выступали за ведение лишь экономической борьбы, считал, что от экономических выступлений рабочим следует переходить к политическим, но лишь в открытой, легальной форме.

Павел Николаевич сохранял преимущественно позитивистский подход к истории, полагая, что между экономическим, социальным, политическим, духовным развитием существуют неразрывные связи и весь этот комплекс охватывает понятие «культура». Именно таков был его подход к курсу «Введение в русскую историю», который он читал в университете в 1894/95 учебном году. Этот курс стал основой «Очерков по истории русской культуры», в которых отечественное прошлое было представлено на основе проблемного принципа. Очерки были посвящены отдельным проблемам (население, экономика, быт и т. д.). Вначале они публиковались в журнале «Мир Божий» (с 1895 по 1902 год) и вслед за этим сразу же выпускались отдельными изданиями. До 1905 года их общий тираж составил свыше 50 тысяч экземпляров — невиданно для научно-популярной литературы. «Очерки» пользовались огромным успехом прежде всего в научных кругах. Более того, они стали событием общественной жизни. Трехтомное, но так и не завершенное сочинение Милюкова выдержало в России шесть изданий — последнее вышло в 1918 году.

В этом труде Милюков предпринял первую в российской историографии попытку комплексного исследования социально-культурной истории России. О масштабности замысла свидетельствовали разделы, посвященные населению, экономике, сословиям, государству, Церкви, литературе, образованию и т. д. Все эти темы рассматривались в развитии, с привлечением огромного количества фактов. В результате создавалась картина культурного развития России в широком смысле слова, на базе своеобразной научной отрасли — культурологии, которая, по существу, формировалась Милюковым.

О том широком замысле, который он осуществлял в очерках, ярко свидетельствует план общего введения, в котором ставились вопросы: ««прагматическая» и «культурная» история; споры о содержании «культурной истории»; споры о цели и способах изучения «культурной истории»; теоретические задачи исторической науки и прикладные задачи политического искусства; смешение тех и других в «философии истории»; закономерность как цель научного объяснения истории; существуют ли исторические законы; трудности социологического анализа; социологическая дедукция как средство облегчения анализа; влияние окружающей обстановки; понятие случайности в истории; роль личного фактора; бессознательное и целесообразное, личное и общественно целесообразное, единичное и массовое действие личности; цель и содержание «Очерков»{231}.

Нам представляется, что содержание введения отразило новаторский характер этого выдающегося произведения русской историографии. Милюков провозглашал: «История «событий» отошла на второй план перед историей «быта» — учреждений и нравов. Изучение внешней истории (или так называемой прагматической, политической) должно было уступить место изучению внутренней (бытовой или культурной)»{232}.

Другой работы такого рода, в которой в единстве рассматривались бы материальные основы русской культуры, ее духовные составляющие, развитие общественного самосознания народа, на протяжении всего последующего времени создано не было.

Важнейшим выводом исследования, который подтверждался материалом всех разделов, было утверждение об огромном влиянии государства на развитие российского общества и о его относительной независимости от последнего, тогда как на Западе именно организация общества обусловливала государственный строй.

Милюков с огромным напряжением, но одновременно с внутренним удовлетворением трудился над «Очерками». Эта работа стала настолько значительной, что через многие годы даже ведущие советские авторы вынуждены были признавать ее выдающимся сочинением, несмотря на то, что сам Милюков не просто был эмигрантом, а резко критиковал большевистскую власть, вначале надеясь на ее ликвидацию, а затем на перерождение. Старейшина советских историков М. Н. Покровский сжав зубы написал, что «Очерки» — «наиболее популярная историческая книжка дореволюционной России»{233}.

В то же время каким-то шестым чувством Павел ощущал приближение политической грозы, а исходя из логики истории сознавал, что Россия остро нуждается в обновлении по европейскому образцу, что за бурным экономическим развитием последней трети XIX века должны последовать политические изменения, что самодержавию необходимо отказаться от своей незыблемости, согласиться на серьезные уступки обществу, которые начинали воплощаться в одном слове: конституция.

Уйдя из редакции «Мира Божьего», хотя и продолжая публиковаться в этом уважаемом журнале, Павел Николаевич постепенно сближался с группой левых интеллигентов, как близких к народничеству, так и с «марксятами» (так называла русских легальных последователей Маркса издательница «Мира Божьего» Давыдова).

Близкую по воззрениям и ментальности среду он нашел в журнале «Русское богатство». Журнал издавался в Петербурге еще с 1876 года, однако в последнее время полемика на его страницах приобрела особенно актуальный характер. Теоретики старого народничества, прежде всего Михайловский, отступили от старых догм о незыблемости крестьянской общины как зародыша социализма и признали развитие в России капитализма, возникновение рабочего движения, но продолжали критиковать последователей Маркса, считая односторонним их мнение о необходимости опоры преимущественно на пролетариат. Они старались доказать, что интересы всех трудящихся в основном тождественны, и развивали концепцию прогрессивной аграрной эволюции, которая должна была дополнить индустриальную.

В полемике участвовали и социал-демократы, в том числе Г. В. Плеханов и В. И. Засулич, которые в эмиграции, организовав в Швейцарии социал-демократическую группу «Освобождение труда», стремились поддерживать интеллектуальную связь с передовой интеллигенцией России.

Милюков принял участие в ряде негласных встреч сотрудников «Русского богатства». В них участвовали также историк Венедикт Александрович Мякотин (он вел в «Русском богатстве» хронику русской жизни), Алексей Васильевич Пешехонов (экономист и земский статистик), Владимир Иванович Чарнолусский, впервые занявшийся серьезным исследованием состояния народного образования в России. Бывал здесь и книговед и библиограф Николай Александрович Рубакин, первый исследователь читательских интересов, будущий создатель обширной русской социал-демократической библиотеки за границей.

Это была в полном смысле слова элита левой российской интеллигенции. И всё же Милюков настолько выделялся среди коллег, ставших друзьями, что участники этого фактически нелегального кружка (правда, носившего не открыто политический, а научный характер) именно его считали своим руководителем — разумеется, неформальным.

В этой среде возникали всевозможные просветительские идеи, в частности о подготовке серии научно-популярных сборников. Милюковы приняли участие в работе над сборником «Римская империя», для которого Павел Николаевич переводил тексты с древних языков, а его жена — с западноевропейских. Сборник вышел в 1900 году под общей редакцией А. С. Милюковой. На титульном листе было обозначено, что переводы осуществлены ею (почему-то переводы Павла Николаевича не были оговорены, он назывался лишь в качестве члена редколлегии серии){234}. Это был один из очень немногих примеров творческого сотрудничества супругов.

Участники собраний считали своей основной задачей нести просвещение в самую гущу народа (в крестьянскую, рабочую, мещанскую среду), но понимали, что уже сам факт их встреч может послужить предлогом для репрессий, поскольку они уже выходили за рамки легальности. В частности, это касалось поручения, данного Милюкову и Пешехонову: составить проект конституции. Появился первый документ Милюкова, который затем многократно перерабатывался, дополнялся, уточнялся и в итоге лег в основу деятельности Конституционно-демократической партии.

Павел Николаевич всё больше вовлекался в антиправительственную деятельность, хотя и стремился сохранять умеренные позиции.

Через много лет эсер Марк Вениаминович Вишняк, сблизившийся с Милюковым в эмиграции, писал: «Главное назначение политического деятеля он видел в служении государству, и конституционалистом-демократом он стал не по царскому соизволению и манифесту 17 октября 1905 г., а задолго до того — по собственному своему «мятежному хотению». Он был втянут в политику силой вещей или внешних обстоятельств, которые оторвали его от привычных научных работ и университетской кафедры»{235}.

В конце 1899 года Милюков познакомился с молодым, но уже получившим широкую известность Максимом Горьким. Они вместе участвовали в нескольких собраниях. После одного из них Горький заметил, что ему понравились зубы Милюкова, которыми «он когда-нибудь всех нас съест»{236}.

Горький заинтересовался творчеством «зубастого» историка. В июне 1902 года, находясь за границей, он попросил директора-распорядителя издательства «Знание» Константина Петровича Пятницкого купить для него два экземпляра «Очерков по истории русской культуры», добавив, что ему понравились и другие работы их автора. Поскольку Пятницкий, по-видимому, сразу не выполнил просьбу, Горький повторил ее в письмах нескольким знакомым{237}.

Интерес к творчеству и личности Милюкова писатель проявлял и позже. 15 июля 1905 года он писал своей бывшей жене Екатерине Павловне Пешковой, с которой сохранил дружеские отношения: «Милюков — очень умный человек, а все очень умные люди — циники, это известно. Он, я всегда говорил это, будет играть огромную роль, да. Но похвалят ли его за эту игру лучшие люди страны? Вопрос. Я его заранее решаю отрицательно»{238}.

Довольно быстро после прибытия Милюкова в Петербург и установления контактов с либеральными деятелями и демократами, склонявшимися к революционной агитации, его квартира стала центром антиправительственных дискуссий. С самого начала 1900 года там собирались общественные деятели для обсуждения положения России и выработки общей позиции. Такие встречи являлись определенными предпосылками к будущему созданию оформленной организации. В числе их участников были А. В. Пешехонов, Н. А. Рубакин, В. И. Чарнолусский. Хозяин дома вновь и вновь повторял явно понравившееся ему выражение, что борьбу надо вести «на границе легальности».

Такая формула означала, с одной стороны, формальное соблюдение законности, чтобы не дать властям возможности применить репрессии, с другой — использование малейших лазеек в законодательстве и правоприменительной практике, чтобы вести борьбу за либерализацию России. Совместно с Пешехоновым Милюков составил программу «Организации для охраны существующих прав личности и общества и их расширения». К сожалению, этот документ, конфискованный при обыске у Милюкова в январе 1901 года, затерялся, и о сущности планировавшейся организации судить невозможно. Но сам факт работы над ним свидетельствует, что его авторы стремились придать своей антиправительственной деятельности определенные структурные формы.

Милюков являлся уже настолько авторитетным общественным деятелем, что на него обратили внимание руководители одной из наиболее значительных и влиятельных общественных организаций России — Императорского Вольного экономического общества, учрежденного еще в 1765 году под покровительством Екатерины II. Общество распространяло сведения, полезные для экономического развития страны, в частности для сельского хозяйства, издавало свои труды, организовывало выставки. При нем активно работал комитет грамотности, ставивший задачу обучения грамоте и в конечном итоге ликвидации неграмотности в стране. В обществе участвовали многие либеральные деятели, а его президентом с 1895 года был выдающийся просветитель граф Петр Александрович Гейден. Именно он предложил Милюкову войти в состав Вольного экономического общества, а затем принять участие в работе нескольких его комиссий. В августе 1900 года Милюков был включен и в совет общества.

Двадцать шестого ноября 1899 года Павел Николаевич стал членом Союза взаимопомощи русских писателей. Как и в других объединениях, чьим участником он был, Милюков и здесь не просто числился, а выполнял задания, председательствовал на заседаниях, участвовал в разработке положения о премии имени Л. Н. Толстого. Именно им была предложена формула, определявшая заслуги, за которые эта премия присуждалась: создание произведений, ярко освещающих «принципы человечности» (Милюков отверг ранее фигурировавшую формулу «принципы христианства»). По поводу собрания, на котором решался этот вопрос, Милюков был вызван в Департамент полиции, где давал объяснения, на тот момент удовлетворившие начальство{239}.

Таким образом, деятельность нашего героя «на грани легальности» сочеталась с вполне легальной работой, поощряемой в самых высоких кругах.

Анна Сергеевна также принимала участие в общественной деятельности. Она установила связь с кружком Ивана Михайловича Гревса, историка, сторонника экскурсионного метода изучения прошлого, который организовал у себя на дому кружок курсисток. Ей, однако, не нравилось, что Греве стремился ограничиться чистой наукой, считая связь научных проблем с современностью профанацией, о чем она откровенно сказала руководителю кружка{240}.

В начале февраля 1900 года в Петербург пришло печальное известие: 25 января в Париже скончался один из виднейших теоретиков русского народничества П. Л. Лавров. Столичное студенчество решило почтить его память собранием, которое должно было состояться в здании Горного института. Милюкова пригласили выступить.

Небольшое помещение было переполнено. Когда Павел Николаевич пробрался сквозь толпу в отведенный для ораторов угол, ему предложили председательствовать на сходке, которая реально оказалась нелегальным митингом. Он не считал такой способ чествования памяти покойного наилучшим, но просто не смог отказаться от предложения, побоявшись прослыть трусом, и произнес вступительную речь, впрочем, выдержанную в умеренных тонах.

Он, согласно собственным воспоминаниям, подчеркнул, что Лавров, являвшийся в России одним из руководителей народничества, стал в эмиграции на позицию «эволюционного социализма», встретил непримиримого противника в лице Михаила Александровича Бакунина, проповедовавшего немедленный бунт и революционный переворот; молодые эмигранты предпочли бунтарскую тактику Бакунина «подготовительной научной выучке» Лаврова. Оратор заявил, что «хождение в народ» под ударами правительственного террора превратилось в конспиративную деятельность, а затем в индивидуальный террор, и сделал вывод, что любая динамика революционного движения, не приводящая к поставленной цели, в конце концов вырождается в террор. Слушатели естественно поставили оратору вопрос, на каком этапе находится Россия, а из ответа (Павел Николаевич не привел его) «сделали практический вывод» — однако не тот, которого добивался оратор: революционное движение должно иметь практические цели, чтобы не свалиться в террор{241}.

Милюков ожидал, что репрессивные меры последуют немедленно, однако шли месяцы, но ничего не происходило. Решив, что всё обошлось, он возобновил участие в нелегальных сходках. 31 декабря, например, он присутствовал на организованном радикальным студенчеством вечере на квартире писателя и путешественника Николая Георгиевича Гарина-Михайловского, который незадолго перед этим подписал протест против репрессий в отношении студентов, организовавших демонстрацию возле Казанского собора, и был взят под надзор полиции{242}. Милюков был избран председателем и прочитал присутствовавшим лекцию об анархизме{243}.

За студенческими сходками через агентуру наблюдала полиция. В одном из докладов Петербургского охранного отделения за 1900 год сообщалось, что Милюков часто посещает собрания, на которых «радикальная молодежь обсуждает и защищает революционные программы»{244}.

Тюрьма и Удельная
Колеса российской бюрократической машины крутились удивительно медленно, но всё же крутились. Почти через год после собрания памяти Лаврова, в ночь на 30 января 1901-го, на квартиру Милюкова явилась полиция. Во время обыска в числе прочего была обнаружена рукопись конституционного проекта, сочиненного совместно с Пешехоновым. Помимо нее были конфискованы брошюры запрещенной серии «Социал-демократическая рабочая библиотека», книги и брошюры по польскому вопросу, рукописные и напечатанные на множительной машине воззвания и листовки, связанные со студенческими волнениями, и т. д.{245} Этого было достаточно для предъявления обвинения в антигосударственной деятельности.

В числе примерно сорока человек, арестованных в ту ночь, Милюкова отвезли на «Шпалерку» — в следственную тюрьму на Шпалерной улице, 25. «Шпалерка», построенная в 1875 году и связанная висячим коридором со зданием окружного суда, имела более трехсот одиночных камер (в остальных размещались по двое), была рассчитана на 700 арестантов и использовалась в основном для содержания политических заключенных.

Павел Николаевич был уже не молод — ему исполнилось 40 лет, — но, как на любого человека, впервые попавшего в тюрьму (однодневное заключение в студенческое время, разумеется, не в счет), новое «место жительства» произвело на него гнетущее впечатление: «Тяжелая дверь замкнулась за мной, мелькнуло в «глазке» двери лицо надзирателя, щелкнул замок, и я почувствовал себя таким обреченным, точно навсегда был отрезан от всего земного мира»{246}. После ареста он смог передать записку жене, в которой сдерживал эмоции и стремился внушить ей, да и себе самому оптимистическое настроение: «Отправляюсь в Дом предварительного заключения «впредь до выяснения обстоятельств». Взял с собою материалы по словарю и очеркам»{247}.

Впрочем, царские тюрьмы, стоило чуть оглядеться, не казались такими уж страшными. Уже на следующий день Павел Николаевич получил не только переданное женой белье, но также цветы и сладости, по всей видимости, от участников недавнего собрания, ибо они сочли его героем-страдальцем.

После первых допросов 9 и 12 февраля следователи не вызывали Милюкова очень долго. Он просидел в тюрьме почти полгода, за это время научился пользоваться «тюремной азбукой» — перестукиванием, позволившим пройти элементарный курс «тюремной грамоты»: как проводятся допросы, к каким уловкам прибегают следователи.

Можно только удивляться, как безответственно, с точки зрения властей, содержались заключенные в следственной тюрьме: между ними происходило непрерывное общение. Павел Николаевич ежедневно получал передачи, более того, имел возможность заказывать книги из Публичной библиотеки и уже через несколько дней после ареста начал работу над очередным разделом «Очерков», посвященным эпохе Петра 1. Там же он задумал написать книгу о народничестве (этот план так и не был реализован){248}. Таким образом, тюремное заключение на некоторое время возвратило Милюкова к научной деятельности.

Его регулярно посещала жена. Правда, между супругами, разделенными сеткой, прохаживался охранник, но в разговор не вмешивался и вообще не прислушивался. На всякий случай беседа шла по-болгарски, и Анне удавалось передавать мужу все важные новости. В один из визитов она осторожно сообщила об убийстве министра народного просвещения Н. П. Боголепова студентом Петром Владимировичем Карповичем.

Карпович учился в Германии. Когда стало известно, что по распоряжению министра в 1900 году 183 студента Киевского университета за участие в волнениях были отданы в солдаты, в январе — первых числах февраля 1901 года в Берлине состоялось несколько сходок русских студентов, на которых было решено ответить силой на акцию министра. По своей воле Карпович, установивший связь с формировавшимся террористическим крылом Партии социалистов-революционеров, выехал в Петербург, 14 февраля явился в Министерство народного просвещения, добился приема у министра, передал ему фиктивное прошение об открытии реального училища в Чернигове, а затем, когда Боголепов повернулся спиной, выстрелил в него из револьвера, спрятанного то ли в кармане, то ли в рукаве. Доставленный в больницу Боголепов через две недели скончался. Карпович был приговорен к двадцати годам каторги, но позже переведен на поселение, откуда бежал за границу.

Милюков в воспоминаниях признавался, что при сообщении об убийстве министра «порядком струхнул», ведь именно ему могли приписать подстрекательство к террористическому акту в речи, посвященной памяти Лаврова. Опасения усилились, когда начались допросы. Милюкова сочли настолько важным преступником, что следователем по его делу был назначен опытный полицейский служака генерал Шмаков. Однако в его распоряжении не было бесспорных фактов грубых нарушений подследственным законов империи, и последний этим сполна воспользовался.

На обычное заявление Шмакова, что следствию «всё известно» и допрашиваемому остается только признать вину и рассказать подробности, тот, естественно, ответил, что понятия не имеет, в чем его обвиняют. Постепенно из вопросов генерала стало ясно, что властям известно очень немногое — по сути, только то, что Милюков участвовал в собрании и произнес речь. Осведомитель был малокомпетентен и просто не понял, о чем в ней говорилось, упустив главное — что Милюков призывал к благоразумию, но этот призыв был воспринят студентами прямо противоположно.

Допросы прерывались и возобновлялись. Павел Николаевич совсем приободрился, когда Шмаков, повертев в руках пресловутый проект конституции, небрежно отложил его в сторону, бросив полупрезрительно: «Это, должно быть, какой-то исторический документ?» — на что получил подтверждение.

Арест Милюкова, естественно, обсуждался коллегами. Впрочем, некоторые из них теперь считали его бывшим коллегой, необдуманно оторвавшимся от научной деятельности, в которой он имел весьма благоприятные перспективы. С. Ф. Платонов писал М. А. Дьяконову 4 февраля 1901 года: «Слышали ли Вы, что Милюков сильно компрометирован и задержан? Последний год он исчез с нашего горизонта и ушел в кружки, я не видел его с марта и слышал о нем то, что вызывало недоумение и сожаление. Наука его потеряла»{249}.

Милюкова освободили из-под ареста 14 июня 1901 года, объявив, что приговор по его делу будет вынесен позднее, а пока ему запрещается жить в Петербурге. Павел Николаевич сохранял благодушное настроение — он писал И. Шишманову, что «на новую главу Одиссеи» смотрит с оптимизмом, тем более что время в тюрьме не прошло для него даром{250}.

Была середина года, и Милюковы решили провести летний сезон в Финляндии, в небольшом курортном городке Ловиса, недалеко от русской границы. Естественно, с собой были взяты учебник финского языка и словарь, и Павел Николаевич пытался практиковаться в новом языке с местными жителями. В первый же день в казавшейся тихой и сонной части Российской империи, пользовавшейся автономией и по внутреннему устройству напоминавшей соседние скандинавские государства, он попал впросак: выйдя на дорогу, он по-фински обратился к местному крестьянину, но тот отвернулся, бросив сердитую фразу на шведском языке. Оказалось, что именно в этом поселке жили шведы, а финский язык считался чуждым, говорившие же на нем рассматривались как недружественные пришельцы. Так Милюков еще раз убедился в необходимости осторожного отношения к национальным проблемам, учета национальных чувств и даже предрассудков не только в политике, но и в быту.

Летнее спокойствие было прервано приездом в Ловису группы петербургских знакомых, среди которых были наследник богатой дворянской семьи Дмитрий Евгеньевич Жуковский, довольно известный биолог и общественный деятель и филантроп, поддерживавший многих представителей либеральной интеллигенции, и Михаил Ильич Петрункевич (брат уже упоминавшегося И. И. Петрункевича), предприниматель, врач и земский деятель, также стяжавший известность призывами к прогрессивным преобразованиям. Судя по воспоминаниям Милюкова, гости сообщили ему важную новость: в Швейцарии состоялся съезд эмигрантов либерального направления, которые провозгласили создание Союза освобождения и решили начать издание журнала «Освобождение». На самом деле учредительный съезд Союза освобождения произошел двумя годами позже. Можно предположить, что приехавшая к Милюкову группа проинформировала его не о свершившемся факте, а лишь о намечаемых планах и предложила ему важную роль — стать редактором журнала новой организации. На это предложение он ответил отказом, так как оно было связано с неизбежной новой эмиграцией, и предложил вместо себя кандидатуру Петра Бернгардовича Струве, который, как он знал, предполагал отправиться за рубеж.

Струве был уже довольно известным политиком. В прошлом легальный марксист, в 1900 году участвовавший в создании газеты «Искра», в это время он стал критиковать положения марксистской теории и начал эволюцию в сторону либерализма. Д. Е. Жуковский предложил ему небольшую сумму для издания за границей журнала, который пропагандировал бы создание в России конституционного правительства, и с разрешения властей Струве выехал в Германию — официально «для научных целей».

Между тем к концу лета 1901 года для Милюкова с семьей была найдена квартира формально за городской чертой Петербурга, фактически же в пределах всё более разраставшейся столицы империи — в дачном поселке у пригородной станции Удельная (ныне там находится станция метро с тем же названием). Сюда Милюковы и переселились в начале осени. С городом можно было поддерживать связь через соседей и приезжавших друзей и знакомых.

Достопримечательностью Удельной был дом для умалишенных, которым заведовал врач Александр Викторович Тимофеев, водивший знакомство с Иваном Петровичем Павловым. Именно у Тимофеева Милюков познакомился с великим физиологом, оказавшимся простым и общительным человеком — он с удовольствием играл с Павлом Николаевичем в городки.

Как видим, везде и при всех обстоятельствах Милюков обнаруживал близких ему по духу людей, интеллигентов высокой пробы, с которыми легко находил общий язык.

Именно в это время Павел Николаевич сблизился с историком и писателем В. А. Мякотиным (впоследствии основателем Партии народных социалистов), высланным полицией в соседний Сестрорецк. В гостях у Мякотина Павел Николаевич познакомился с Иосифом Владимировичем Гессеном, который после основания партии кадетов окажется в числе его ближайших соратников. Именно Гессен представил читателям облик Милюкова начала века: невысокого и стройного, со слегка вьющимися русыми волосами, с изящными жестами. Одевался он элегантно, носил пенсне, что тогда было еще редкостью. Гессен обратил внимание, что Милюков не участвовал в пьянках, обыкновенных для народнических кругов{251}.

Убедившись, что за ним вроде бы не ведется наблюдение, Милюков осмелел и в нарушение предписанного режима стал ездить в Петербург — от Удельной до Финляндского вокзала поезд шел всего 18 минут почти без остановок. Он обычно посещал Литературный фонд и редакцию «Русского богатства». В правлении фонда речь в основном шла о политике, живо обсуждалась активизация сил на левом фланге, особенно в кругу зарубежных марксистов: те начали издание газеты «Искра» и на ее страницах развернули кампанию за созыв II съезда Социал-демократической партии, призванного фактически стать учредительным — на нем намечалось принять программу и устав. В редакции «Русского богатства» Милюков участвовал в обсуждении статей и планировании нового материала, вычитывал гранки своих публикаций.

Иногда он заходил к знакомым и коллегам — то по каким-то срочным издательским делам, то просто желая обменяться мнениями о последних событиях.

Однажды, заглянув к редактору журнала «Мир Божий» филологу Федору Дмитриевичу Батюшкову, Павел познакомился с двумя американцами, которые, помимо прочего, хотели найти преподавателя русистики для Чикагского университета. Одним из новых знакомых был Чарлз Крейн — собственник больших пакетов акций различных промышленных и транспортных предприятий, один из хозяев знаменитой фирмы «Вестингауз». Распоряжался своими доходами Крейн своеобразно — он считал своей миссией ознакомление американцев со старыми культурами, к которым причислял и славянские, а особое предпочтение среди славянских государств отдавал России. Именно он профинансировал создание в Чикагском университете кафедры славистики, на которой первый курс лекций в 1902 году прочитал известный деятель чешского национально-освободительного движения Томаш Масарик, автор ряда работ по истории славянства и социологии, высоко ценимых гуманитарным научным сообществом. В связи с возвращением Масарика в Европу Милюкову предложили заменить его в Чикагском университете{252}. А. В. Макушин и П. А. Трибунский предполагают (впрочем, не мотивируя), что Милюкова рекомендовал М. М. Ковалевский{253}.

Скорее сыграло роль выдвижение Милюкова в начале 1902 года в члены Императорской академии наук по разделу изящной словесности{254} (историю в те времена относили не к наукам, а к искусствам). В академию он не прошел, но сам факт выдвижения показателен. Зато 26 июня того же года Павел Николаевич был избран членом-корреспондентом Болгарского книжного общества (будущей Академии наук) по историко-филологическому отделению, с чем его сердечно поздравило руководство Книжного общества{255}.

Столь же лестным было приглашение в Чикаго. Павел Николаевич не скрывал, что весьма обрадовался этому предложению — оно свидетельствовало, что и за океаном уже знают и ценят его исторические труды и одобряют его общественную деятельность. Были, правда, две существенные трудности. Павел слабо владел английским языком, но, обладая великолепной памятью, усидчивостью и способностью легко овладевать иностранной лексикой, полагал, что эта трудность будет им преодолена сравнительно быстро. Вторая трудность была более серьезная: Милюков, хотя и жил фактически свободно под Питером, оставался под следствием и ожидал то ли суда, то ли административного приговора (таковые выносились в отношении лиц, по поводу преступных деяний которых не было достаточных доказательств).

На следующих встречах Милюков договорился с Крейном, что приедет в Чикаго летом 1903 года и начнет преподавать на курсах для школьных учителей. Крейн был уверен, что сможет добиться разрешения правительства на поездку Павла Николаевича в Америку. Можно предположить, что американский миллионер, уже знакомый с коррупцией русского чиновничества, заранее предусмотрел сумму для взятки, которая должна была способствовать положительному решению вопроса.

Верный своей привычке сразу брать быка за рога, Милюков немедленно приступил к основательному овладению английским языком. Он нашел некую английскую преподавательницу, которая поняла, что ему было необходимо (она не стала задавать уроки по грамматике, а ежедневно разговаривала с ним на своем родном языке). Через несколько уроков учительница стала работать вместе с ним над будущим курсом, помогая органично перейти от навыков русской речи к особенностям английской (правда, именно в британском, а не американском варианте). «Мне приходилось, — вспоминал Павел Николаевич, — переделывать каждую фразу моей вступительной главы по нескольку раз, и всё казалось, что ради ясности я жертвую точностью»{256}. Из этих слов следует, что с самого начала предполагалось издание в США его лекционного курса на английском языке — недаром речь шла именно о вступительной главе, а не о вступительной лекции.

Между тем весной 1902 года стал известен административный приговор. Хлопоты американца не увенчались успехом — Милюков получил полгода тюрьмы. По счастью, административная практика в Российской империи продолжала оставаться патриархальной — даже к такому оппозиционеру, каким уже проявил себя Павел Николаевич, допускалась известная степень доверия, которое полагалось оправдывать, ибо в противном случае человек, нарушивший данное слово, лишался уважения не только политических противников, но и единомышленников. Сам же Милюков видел в царизме и его администрации противника, с которым следовало вести борьбу, но не исключал и компромиссы.

Он начал хлопоты об отсрочке исполнения приговора, чтобы на летние месяцы выехать в Великобританию для совершенствования в английском языке. Отсрочка была предоставлена, и вместе со своей учительницей и ее приятельницей Павел Николаевич отправился на Туманный Альбион, что позволило развить языковые умения до уровня, необходимого для преподавательской работы. Теперь уже не могла повториться история, которую Милюков любил рассказывать знакомым: будучи в первый раз в Париже, он отправился на несколько дней в Лондон и в центре британской столицы задал полисмену вопрос на корявом английском языке, как пройти в нужном направлении, на что страж порядка вежливо козырнул и ответил на чистейшем французском.

Благополучно возвратившись на корабле в Петербург, Павел лишь заехал домой на Удельную, чтобы повидаться с семьей и взять постельные принадлежности, после чего 2 октября 1902 года отправился на отсидку в главную петербургскую тюрьму — Кресты, в которой должен был провести следующие полгода.

К отсидке Милюков отнесся теперь спокойно. Главное — не надо было готовиться к допросам. Всё остальное шло своим чередом: жена регулярно приходила на свидания, приносила еду и рассказывала новости. Друзья также имели возможность посещать узника. Из дома книги приносила Анна Сергеевна, а литература из Публичной библиотеки доставлялась знакомыми по доверенности. Жена помогала в подборе литературы: читала или просматривала книги, а затем пересказывала их мужу, и он определял те, которые ему необходимы{257}.

В камере Милюков продолжал интенсивно работать над «Очерками по истории русской культуры» и подбирал материал для лекций в США. «Это была своего рода временная перемена квартиры, и я мог терпеливо дожидаться конца полугодия тюремной отсидки, не опасаясь никаких новых сюрпризов»{258}. Создается впечатление, что на воле, занявшись общественно-политическими делами и готовясь к поездке за океан, он почти прекратил работу над крупным историческим сочинением и только две тюремные отсидки дали ему возможность продолжить этот труд, который и в наши дни оценивается как одно из выдающихся произведений русской историографии.

Как мы видим, охранные службы и царская юстиция проводили строгое разграничение между оппозиционной политической деятельностью и индивидуальным террором, который начал набирать новую силу в первые годы XX века. Однако ревнителям самодержавия, уверенным в его нерушимости, было невдомек, что именно легальная и полулегальная оппозиционная деятельность подтачивала устои царизма значительно сильнее, чем убийства отдельных сановников или членов императорской фамилии, что именно от выступлений сравнительно миролюбиво настроенных интеллигентов, стремившихся к постепенному преобразованию страны на началах, сходных с западными, шли бурные волны, которые будили самые жгучие массовые страсти и которыми пользовались зарождавшиеся подпольные силы, прежде всего революционные социал-демократы.

Милюков оказался не прав, предполагая, что его вторая отсидка пройдет без каких-либо сюрпризов. Однажды вечером в первых числах декабря, когда он отбыл около трети срока, его вызвали из камеры без вещей, предложили одеться и отвезли на Фонтанку, в Министерство внутренних дел, где провели по множеству полутемных коридоров и узких переходов, охраняемых атлетами в полицейской форме. И только когда арестанта ввели в пышную приемную, ему сообщили, что его примет сам недавно назначенный министр Вячеслав Константинович Плеве.

По убеждению участников оппозиционного и революционного движений, Плеве был одним из наиболее ревностных, опытных и умных чиновников, столпов императорской власти. Еще в первой половине 1880-х годов, будучи директором Департамента полиции, он разработал разветвленную схему проникновения полицейских агентов в тайные организации, а став министром, сразу же начал принимать меры по максимальному ограничению деятельности земских собраний и других общественных инициатив.

Министр угостил заключенного чаем, похвалил его «Очерки», которые читал по рекомендации Ключевского, и наконец сообщил главное: Ключевский просил императора освободить Милюкова, так как он важен для науки. Теперь Плеве по поручению царя должен был высказать свое мнение по этому поводу. На столе у министра лежало дело Милюкова — для проверки степени откровенности допрашиваемого на таком высоком уровне.

Полагая, что ему особенно нечего скрывать, Милюков стал говорить, что не вел никакой недозволенной деятельности, что действительно пользовался доверием студенческой молодежи и, выступая на собрании студентов, пытался, используя исторические аналогии, побудить их к трезвому анализу реалий. Прервав собеседника, Плеве задал явно провокационный вопрос: как бы он отнесся к предложению о назначении его министром народного просвещения? По существу, положительный ответ означал бы фактическое отречение Милюкова от какой-либо оппозиционной деятельности, готовность предпочесть общественно-политической самостоятельности высокий пост, отказ от свободы не только в действиях, но и в характере мышления.

Моментально распознав провокацию и ни на миг не поверив в серьезность экстравагантного предложения министра, Павел Николаевич ответил, что поблагодарил бы за честь и отказался. Последовал естественный вопрос — почему. «Потому что на этом месте ничего нельзя сделать. Вот если бы ваше превосходительство предложили мне занять ваше место, тогда бы я еще подумал»{259}. Этот свой ответ Милюков запомнил дословно.

Сделав вид, что такого рода наглая бравада не произвела на него никакого впечатления, министр завершил беседу, заявив, что доложит о ней государю, но не сообщив собеседнику, какое мнение у него сложилось.

Милюков полагал, что довольно странная встреча не будет иметь никаких последствий, но через неделю, 10 декабря, за ним опять приехали, на этот раз глубокой ночью, и доставили не в министерство, а прямо на квартиру Плеве. Министр вышел в переднюю в ночной рубахе, продемонстрировав этим открытое пренебрежение. Он, однако, имел указания императора, который просто не мог отказать такой авторитетной личности, как Ключевский. Василий Осипович проявил явное благородство, настаивая на освобождении Милюкова, мотивируя его необходимость именно заслугами последнего перед исторической наукой и бесспорным научным потенциалом.

Плеве ничего не оставалось, как передать царскую волю. Милюков дословно запомнил слова министра: «Я сделал вывод из нашей беседы. Вы с нами не примиритесь. По крайней мере не вступайте с нами в открытую борьбу. Иначе — мы вас сметем». Перед тем как не прощаясь удалиться, он добавил: «Я дал о вас государю благоприятный отзыв. Вы свободны»{260}.

Можно не сомневаться, что министр лукавил — благоприятный отзыв дал не он, а Ключевский. Любопытно, что на это обстоятельство Милюков внимания не обратил и, судя по его воспоминаниям, действительно поверил, что получил позитивную характеристику Плеве. Раздражение против Ключевского, имевшее глубокие корни, сработало и на этот раз. Стремясь быть объективным в исторических исследованиях, Павел Николаевич не был в состоянии распространить это исключительно важное качество на личные взаимоотношения (впрочем, это свойственно подавляющему большинству людей).

На следующий день Милюков был освобожден. Он тотчас же написал письмо Ключевскому со сдержанной благодарностью за помощь, что, с учетом уязвленного самолюбия, требовало определенного мужества. Ключевский ответил, и это положило начало некоторому улучшению взаимоотношений ученых{261}.

Американские лекции
До поездки в США оставалось еще некоторое время, которое было использовано для подготовки подробной программы курса своеобразного «русоведения», ибо лектор должен был дать представление не только об истории, но и о современном состоянии страны, ее экономике, политическом строе, культуре, особенностях отдельных регионов, привычках и нравах населения. Курс лекций должен был стать основой книги о России на английском языке.

Согласно договоренности, курс предстояло прочесть летом 1903 года в Чикагском университете — в течение шести недель, по четыре часа в неделю, за высокий по тем временам гонорар — две тысячи долларов{262}.

Милюков решил поставить центральной темой своих лекций развитие и состояние политической мысли в России. Он разделил курс на три части, посвятив их консерватизму, либерализму и социализму. Это деление, однако, было условным — Милюков более или менее естественно (иногда с известными натяжками) привязывал к каждому разделу другие стороны развития и состояния русского общества и государства: в первый включил эволюцию учреждений и верований старой России, во второй — рассказ о дворянстве, а к третьему присоединил анализ развития и положения крестьян и рабочих.

Такая структура должна была послужить предпосылкой для анализа того, что Милюков именовал «российским кризисом» или еще более резко — «российской катастрофой» (под таким заголовком он намеревался рассмотреть современное состояние общественно-политической жизни в стране, требовавшей коренной реформы в ближайшее время). Таким образом, курс лекций и книга, которая, как предполагалось, за ним последует, должны были, по существу, составить подробную и обоснованную программу социальных и политических перемен в России.

Однако ко времени летних учительских курсов Милюков не успел детально разработать вторую, актуально-политическую часть лекций. Было решено, что на курсах он в основном ограничится первой частью, а на второй сосредоточится в следующие месяцы в Бостоне, поскольку он получил приглашение бостонского Института Лоуэлла прочитать курс «Россия и ее кризис», включая текущий момент. Позже бостонские лекции были перенесены на следующий год.

Пятого мая 1903 года Милюков отправился из Петербурга в Лондон поездом (через Ла-Манш переправился на пароме), а оттуда отплыл в Нью-Йорк на американском пароходе «Миннеаполис». Чтобы не транжирить деньги, Милюков взял каюту во втором классе трансатлантического парохода. Со спутниками он общался лишь по необходимости, почти всё время занимаясь своим курсом, который был еще далек от завершения. Океанское плавание прошло благополучно. На шестой день, 2 июня, Павел вместе с другими пассажирами увидел сначала статую Свободы, а вслед за ней «неполнозубую челюсть перспективы Нью-Йорка»{263}.

Впечатление от крупнейшего города Нового Света было неоднозначным. Он показался Милюкову похожим на скопление бесчисленных ульев или муравейников. Русский ученый с некоторым удивлением, но в то же время с уважением отнесся к американскому rush — бурному темпу деловой жизни. Еще до спуска на берег он оказался жертвой этой спешки. Просматривавшие заранее списки пассажиров репортеры решили, что русский профессор-историк, да еще и не миновавший царских застенков, является для них лакомым куском. На обычные вопросы, как ему нравится Америка (которую он еще не видел!) и какова цель его приезда, Павел ответил одной-двумя фразами. Каково же было его удивление, когда буквально через два-три часа, купив на Манхэттене только что вышедшие газеты, он обнаружил там свое интервью, почти полностью придуманное газетчиками и опубликованное в экстренном порядке. Надо сказать, что на этот раз выдуманное журналистами интервью хотя и представляло Милюкова горячим поклонником Америки, каковым он не был, оказалось совершенно безобидным и привело его в радостное возбуждение, продемонстрировав прежде всего грандиозный темп жизни страны: прошли считаные минуты от его высадки с парохода, а в киосках уже продавались газеты не только с текстом «интервью», но и с его фото.

Если эти первые впечатления одновременно порождали и восхищение быстротой, деловой хваткой, конкурентоспособностью, динамичностью, и раздражение бесшабашностью и пренебрежением к истине во имя первенства в гонке, то следующие дни значительно повысили уважение Милюкова к американскому образу жизни.

Крейн принял его в своем доме в самом центре Манхэттена, на 5-й авеню. Только познакомившись с семьей миллионера, Павел Николаевич узнал, что его младшая дочь глухонемая, и поначалу воспринял это как семейную трагедию, но вскоре обнаружил, что девушка живет полноценной жизнью, понимает речь по губам собеседника и выражает эмоции и мысли жестами.

Это было только начало. Милюкова повезли в спонсируемую Крейном и другими благотворителями школу-интернат, где учились и жили глухонемые девушки. Павел рассказал воспитанницам о России, о том, чем собирается заниматься в Америке. Его слушали с интересом и отлично поняли. «Я вышел из института совершенно потрясенный этим опытом: какое громадное количество зла и страданий могло быть вычеркнуто этим способом из жизни! И я не понимаю, почему американский опыт до сих пор остался почти неизвестным в Европе, где всё еще глухонемые разговаривают при помощи пальцев, то есть только между своими»{264}.

Америка открывалась перед ним с новой стороны — это теперь была страна живых людей, а не человеческий муравейник.

В Чикаго приглашенный профессор прибыл поездом из Нью-Йорка как раз к открытию летних курсов. Здесь он увидел, как академическая Америка следовала давней европейской традиции, хотя и насыщала ее демократическим элементом. Новый профессор должен был во дворе кампуса (университетского городка) обойти несколько сотен собравшихся преподавателей и слушателей; каждому его представлял президент университета Чарлз Харпер, каждому следовало протянуть руку и сказать хотя бы «Как вы поживаете?» (именно сказать, а не спросить, ибо ответ не предполагался). На следующий день, надев мантию и профессорскую шапочку, без которых входить в аудиторию не полагалось, Павел Николаевич встретился со студентами.

Лекционный курс «Русская цивилизация» продолжался с 23 июня по 24 июля.

Милюков быстро познакомился с профессорами и преподавателями, особенно молодыми, с которыми ежедневно встречался в столовой для преподавательского состава. Оказалось, что и здесь полагалось соблюдать определенную традицию — после шести вечера столовая превращалась в ресторанный зал, и появляться в ней можно было только в смокинге. Такое сочетание простоты и показного аристократизма, общительности и чопорных манер, подражающих европейским, всё более отходящим в прошлое, умиляло русского профессора.

Общаясь с преподавателем из Японии и посещая его лекции, Павел Николаевич получил возможность сравнить свое освещение положения России преимущественно с использованием мрачных красок с явно патриотическим, если не сказать националистическим, настроем лекций японца. В условиях, когда отношения между Россией и Японией достигли крайней степени остроты, тот явно вел пропаганду, стараясь создать положительный имидж своей страны. Милюков понимал, насколько слабее оказывались его позиции, тем более что коллега его провоцировал, спрашивая, например, любят ли русские царя так же сильно, как японцы своего микадо…

Правда, Павел Николаевич довольно быстро убедился, что его непредвзятые высказывания и серьезный тон лекций, в отличие от явно пропагандистских эскапад японского профессора, не только обеспечивали благожелательную и внимательную аудиторию, но и способствовали его популярности. Его стали приглашать в местные клубы для выступлений о современном положении и внешней политике России, задавали вопросы о перспективах российско-американских отношений. Сам Милюков использовал эти встречи, чтобы пополнять разговорный американский лексикон, и к концу пребывания в Чикаго уже стал читать лекции, не пользуясь текстом, ограничиваясь лишь кратким планом или конспектом на английском языке, куда изредка заглядывал.

Имеются, правда, свидетельства, что Милюков читал лекции «слишком научно», в результате чего его аудитория постепенно уменьшалась. Но сам он был этим даже доволен — оставались люди, серьезно интересовавшиеся предметом{265}.

Перед возвращением в Европу была достигнута договоренность с Крейном, что Милюков, чьи лекции понравились как студентам, так и их наставникам, приедет в США еще раз для чтения цикла лекций о балканских проблемах, главным образом о Македонии.

В связи с этим Павел Николаевич решил для пополнения информации летом 1904 года побывать в западной части Балканского полуострова, изучить социальное и политическое положение в районах проживания сербов, хорватов и словенцев. Конечно, в центре его внимания должна была оставаться Македония. Милюков стремился быть во всеоружии, когда вновь приедет в США читать соответствующий курс в осеннем семестре 1904/05 учебного года.

Возвращался он в Европу вместе с Крейном, с которым договорился посетить Болгарию и соседние районы Македонии. В сентябре — начале ноября 1903 года они побывали в Софии и других болгарских городах, но, по всей видимости, русские дипломаты отговорили Милюкова от поездки в крайне неспокойную Македонию. Он ограничился лишь подготовкой статьи «С македонской границы» для «Русских ведомостей»{266}.

Зиму 1903/04 года Милюков провел в Лондоне, всё глубже погружаясь и в язык и нравы англичан, и в общественную жизнь страны. Особенно его интересовали богатейшие фонды библиотеки Британского музея. Павел Николаевич помнил о том, что он историк и что его «Очерки по истории русской культуры» всё еще не завершены (он остановился перед эпохой Екатерины II). С привлечением материалов, обнаруженных в этой библиотеке, тогда богатейшей в мире, той зимой был написан новый раздел «Очерков», долгие годы остававшийся последним, ибо приближалось время, когда историка повлечет за собой политическая волна.

Разумеется, в эту зиму продолжались встречи и с британскими политическими деятелями, и с русскими эмигрантами, в том числе с В. И. Лениным. Любопытно, что в воспоминаниях Милюков упомянул о ней не в главе о пребывании в Лондоне, а значительно ниже, в разделе о первой русской революции. Это не случайно. Сама по себе встреча особого впечатления на него не произвела и всплыла в памяти в связи с рассказом о революционных событиях 1905 года, в которых большевики проявили себя весьма активной силой. Милюков писал: «И даже Ленин, «сам» Ленин присматривался тогда ко мне как к возможному временному (скорее «кратковременному») попутчику — по пути от «буржуазной» революции к социалистической. По его вызову я виделся с ним в 1903 г. в Лондоне в его убогой келье. Наша беседа перешла в спор об осуществимости его темпа предстоящих событий, и спор оказался бесполезным. Ленин всё долбил свое, тяжело шагая по аргументам противника. Как бы то ни было, идея «буржуазной революции», долженствующей предшествовать социалистической, была у него и осталась надолго»{267}. Любопытно, что во время встречи Милюков упрекнул Ленина в том, что «искровцы» осуждают революционный террор, который, по его мнению, мог бы сыграть мобилизующую роль. «Еще один-два удачных террористических акта — мы получим конституцию», — считал он{268}.

Такая позиция встретила негодование Владимира Ильича. Возможно, он напомнил Милюкову свою статью 1899 года, в которой говорилось: «В либеральных и радикальных салонах буржуазного «общества» социал-демократы могли слышать нередко сожаления о том, что революционеры оставили террор: люди, дрожавшие больше всего за свою шкуру и не оказавшие в решительный момент поддержки тем героям, которые наносили удары самодержавию, эти люди лицемерно обвиняют социал-демократов в политическом индифферентизме и жаждали возрождения партии, которая бы таскала для них каштаны из огня. Естественно, что социал-демократы проникались ненавистью к подобным людям и их фразам и уходили в более мелкую, но зато более серьезную работу пропаганды среди фабрично-заводского пролетариата»{269}.

В любом случае собеседники произвели друг на друга явно неблагоприятное впечатление{270}.

Милюков покидал Лондон в разгар весны в бодром творческом настроении, «…уезжал я из английской столицы… с ощущением зарождения и победы могучих сил природы»{271}. Разумеется, расцвет природы был лишь фоном, который поддерживал оптимизм Павла Николаевича. Он успешно прочитал за океаном лекционный курс, получил за него высокий гонорар, ему предстояло новое интересное путешествие по исключительно важным в геополитическом отношении районам Балканского полуострова, куда он всё же решил отправиться, несмотря на предостережения. Он, наконец, смог встретиться с семьей, которая, пользуясь его растущими гонорарами, провела летние месяцы сначала в Швейцарии, а затем в крохотном курортном местечке Аббация на побережье Средиземного моря, рядом с городом, который по-итальянски именовался Фиуме, а по-словенски Риека.

Однако встреча с семьей была для него второстепенным событием. К этому времени охлаждение отношений супругов стало явным, но даже если Павел Николаевич какое-то время и думал о разводе, то очень скоро перестал. Анна Сергеевна оставалась ему верным товарищем, прилагала немало усилий для оказания помощи, которую он принимал как должное.

Верный себе, Милюков не мог просто отдыхать несколько недель. Очутившись в западной части Балкан, средоточии межнациональной борьбы, принимавшей подчас формы кровавых столкновений и террористических атак, он тщательнейшим образом из журналов, газет, листовок, а еще больше путем собственных наблюдений выяснял ее характер, всё глубже осознавал сложность переплетения национальных противоречий — как между балканскими славянами и итальянцами, так и между самими славянами — хорватами и словенцами.

В то же время Милюков внимательно следил за положением в России по русской и особенно западной прессе, понимая, что в стране назревает революция. Своими соображениями по поводу роста крестьянских волнений, неудач в начавшейся Русско-японской войне, усиливавшегося общественного недовольства он делился с читателями журнала «Освобождение».

Как мы помним, ранее Павел Николаевич отказался от предложения возглавить редакцию этого журнала, так как не хотел уезжать из России в качестве эмигранта, возможно, на очень долгий срок. Но он сотрудничал с журналом и время от времени писал в него статьи о внутреннем положении и внешней политике России. 1 августа в «Освобождении» появилась его статья с резкой критикой министра внутренних дел: «Плеве, несомненно, дискредитирован в глазах всей России, и его падение есть только вопрос времени».

Когда этот номер журнала уже был в печати, за три дня до его выхода в свет, стало известно, что 28 июля Плеве был убит эсером-террористом Егором Сазоновым. Статья Милюкова как бы предрекала убийство, а в передовице номера, написанной его редактором Струве, по существу, высказывалось удовлетворение расправой с царским министром. Милюков с полным основанием полагал, что убийство Плеве — предвестник новых грозных событий.

И всё же ни поездку по западной части Балканского полуострова, ни второго лекционного тура в Соединенные Штаты Павел Николаевич не отменил — он всё еще надеялся совместить общественную деятельность с несколько более спокойной исследовательской и преподавательской.

Главной целью путешествия по Балканам на этот раз было практическое ознакомление с характером национально-освободительных движений и их внутренними противоречиями. Милюков объехал ряд районов Далмации и Черногории. Особое впечатление произвела на него столица Черногорского княжества Цетинье, которую он описал в воспоминаниях несколько легкомысленно: придворные дамы ходили к колодцу с ведрами, а по дороге сплетничали о приезжих под самыми окнами «Гранд-отеля» — довольно неказистой хижины. Впрочем, такие карикатурные описания княжеского двора были явно продиктованы политическими причинами, ибо Милюкову удалось собрать весьма критические сведения о патриархально-феодальном режиме в Черногории, которая рассматривалась в российских правых кругах как опора династии Романовых на Балканах.

Выводы Павла Николаевича о стремлении различных этнических групп западной ветви славян Балканского полуострова к объединению в независимом государстве звучали явно умозрительно. Их можно было опровергнуть отмеченными им же фактами взаимной враждебности и подозрительности между представителями различных национальностей, особенно между сербами и хорватами, имевшими один язык (с той разницей, что первые пользовались кириллицей, а вторые латиницей), но принадлежавшими к различным ветвям христианства (соответственно православию и католичеству).

Эта поездка по Балканам, в отличие от двух предыдущих, не дала каких-либо определенных научных или политических результатов, но продемонстрировала, насколько сложным было положение на полуострове, как беззастенчиво играли великие державы на национальных и религиозных противоречиях. Личные же симпатии Павла Николаевича явно оставались на стороне болгар.

Завершался первый большой этап жизни Милюкова. Он быстро сложился как видный историк, перешел от монографических исследований строго документального характера к научному синтезу, столь редкому в российской историографии того времени, и стал основоположником исторической культурологии. Российский и американский историк М. М. Карпович с полным основанием писал: «На протяжении всего лишь одного десятилетия он опубликовал ряд капитальных работ, подготовка и написание которых могли бы занять целую жизнь у иного историка. Это поистине исключительный пример огромной творческой силы и трудоспособности»{272}.

Вместе с тем уже на этом этапе постепенно оформлялись общественно-политические интересы Милюкова, которые затем возобладали, отодвинув историю на второй план, хотя первая любовь никогда им забыта не была. «Милюков-историк… подавал руку Милюкову-политику»{273}.

Часть вторая
ПОЛИТИК

Глава первая НАКАНУНЕ И ВО ВРЕМЯ РЕВОЛЮЦИИ

Земское движение и Союз освобождения
Судьба Милюкова всё теснее переплеталась с политической жизнью России. Он понимал, что стрелка весов, на которых взвешивалась его карьера, всё более склонялась в сторону текущей политики.

Мы уже упоминали о сотрудничестве Милюкова с заграничным журналом «Освобождение». Собственно говоря, оно началось еще до выхода первого номера, когда в июне 1902 года по просьбе редактора Струве Павел Николаевич написал первоначальный проект программы журнала. Программа была несколько переработана и в чуть более острых формулировках опубликована в «Освобождении».

А. В. Тыркова-Вильямс писала о статьях, публиковавшихся в «Освобождении»: «Только немногие посвященные знали, что это Милюков. Его известность еще не выходила за пределы тесных профессиональных и редакционных кружков, где его уже начинали признавать экспертом по политике, особенно иностранной. Понемногу отвоевывал он себе место и в тесной земской среде, раньше ему чуждой»{274}.

В связи с «Освобождением» и участием в нем Милюкова (он обычно подписывал свои статьи инициалами С. С.) необходимо пояснить, что представляло собой земское движение, от имени которого издавался журнал.

В 1896 году представители земских управ избрали свой совещательный орган — бюро под руководством председателя Московской губернской земской управы Дмитрия Николаевича Шипова. Постепенно начали создаваться предпосылки для объединения сил земских деятелей. С 1900 года Шипов вместе с другими земцами участвовал в деятельности политического кружка «Беседа», в котором занимал умеренную позицию, выступая за признание необходимости народного представительства, но в ближайшее время предлагая ограничиться включением в состав комиссий при Государственном совете выборных представителей от общественных учреждений. Эта линия встретила критику с обоих полюсов: и верных сторонников самодержавия, и либералов, стремившихся к введению парламентского управления.

Более радикальные позиции занимал Иван Ильич Петрункевич, который ранее подвергался арестам и ссылкам, а в конце 1890-х годов был избран всего лишь уездным земским гласным. Парадоксально, но Петрункевич, стоявший в земской структуре на несколько ступеней ниже Шипова, обладал столь же большим авторитетом.

Милюковский проект программы журнала «Освобождение» обсуждался в имении И. И. Петрункевича Машук в Тверской губернии, куда под видом отдыха приезжали оппозиционные деятели. Критиковали проект главным образом за слишком общий характер — он не рассматривал вопросы тактики. Павел Николаевич, отстаивая правильность такого подхода, доказывал, что программа должна объединить как можно более широкую общественность, причем не на классовой (как это делали социал-демократы) и не на крестьянско-революционной (как стремилось зарождавшееся движение социалистов-революционеров), а на общелиберальной основе. Программа, убеждал Милюков, должна считаться с реальными условиями и ограничиться ближайшими требованиями, выполнение которых могло бы обеспечить достижение «свободной общественной жизни».

К их числу относились личная свобода, гарантированная независимым судом, равенство всех перед законом, «основные политические права» (не конкретизировались) и, наконец, главное — «бессословное народное представительство в постоянно действующем и ежегодно созываемом верховном учреждении с правами высшего контроля законодательства и утверждения бюджета». Созыву такого учреждения должны были предшествовать определенные шаги: акт верховной власти, утвержденный «высочайшей волей» (то есть императором), о введении гражданских свобод, отмене ограничивающих их административных распоряжений, широкой амнистии политическим заключенным; создание из представителей земских учреждений и делегатов групп населения, не представленных в земствах, «учредительного органа» для разработки и принятия избирательного закона и его немедленный роспуск после выполнения этой задачи, чтобы не допустить правительственного давления на него и влияния «непривычных к политической жизни общественных слоев».

Милюков настаивал, с одной стороны, чтобы из программы не делалось никаких изъятий под давлением правительства, с другой — чтобы она не расширялась «влево», то есть оставалась либеральной, ни в коем случае не приобретала революционные черты.

Разработав эту программу, Павел Милюков превратился в одного из наиболее авторитетных теоретиков и практических руководителей формировавшейся либеральной партии, в основе которой лежало земское движение. Не доверяя почте, программный документ отправили в Швейцарию нарочными — представителями земских кругов.

Впрочем, практическое оформление зачатков партии происходило без личного участия Милюкова, который в 1903 году, как мы знаем, читал лекции в США. Он, однако, внимательно следил за всеми акциями друзей — либеральных земцев и связанной с ними интеллигенции, поддерживал с ними связь, высказывал мнение по конкретным вопросам и полностью одобрил их действия по созданию первой в России либеральной общественно-политической организации на основании разработанной им программы.

В учредительном съезде Союза освобождения в Швейцарии, в местечке Шаффгаузен, 20–22 июля 1903 года приняли участие 18 человек — деятели политики, культуры, науки, в том числе В. И. Вернадский, И. И. Петрункевич, П. Б. Струве, философы Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, С. Л. Франк, публицист и издатель Е. Д. Кускова, экономист С. И. Прокопович. Дебатировался главный вопрос — создавать партию или движение. Победила точка зрения Струве о необходимости организации широкого фронта сил, выступавших за политическую свободу. На совещании в Харькове в сентябре того же года был принят план создания провинциальных организаций Союза освобождения. Таким образом, был взят курс на образование общероссийской партии.

I съезд Союза освобождения состоялся в Петербурге 3–5 января 1904 года. Его делегаты выдавали себя за участников проходившего в то время Всероссийского съезда по техническому образованию, а свои встречи проводили под видом вечеринок на частных квартирах.

В основу утвержденной программы Союза освобождения легла программа журнала, разработанная Милюковым годом ранее. Лишь некоторые ее установки конкретизировались и видоизменялись. Если в тексте Павла Николаевича четко не формулировалось, за какую форму правления будет идти борьба, то теперь называлась конституционная монархия. Впервые шла речь об избирательной «четыреххвостке» — всеобщем, равном, прямом избирательном праве при тайном голосовании. Съезд провозгласил право народов России на самоопределение, хотя не разъяснял, включает ли оно государственное отделение. Тактика Союза определялась как осада самодержавия при помощи публичных массовых кампаний. Был избран руководящий орган — совет под председательством И. И. Петрункевича.

В конце месяца началась Русско-японская война. Из патриотических соображений Союз освобождения в первые месяцы своего официального существования не предпринял ни одной кампании против самодержавия. Его деятельность ограничивалась почти исключительно распространением журнала «Освобождение». Однако после поражений на фронте отношение общественности к войне и к правительству начало резко ухудшаться. А когда после гибели Плеве новым министром внутренних дел стал считавшийся более покладистым и гибким Петр Дмитриевич Святополк-Мирский, в начале сентября члены совета Союза обратились в бюро земских съездов с предложением собраться для выработки общей политики.

На II съезде Союза освобождения, состоявшемся в Петербурге 20–22 октября 1904 года, опять на частных квартирах, было решено выйти из подполья и заявить о своем существовании в собственной печати. Съезд постановил способствовать принятию конституционных резолюций на предстоящем земском съезде, организовать кампанию банкетов за введение свобод, народного представительства и конституции, начать формирование профсоюзов{275}.

С первых месяцев существования Союза освобождения в нем шли дискуссии, подчас довольно острые, между умеренными и более радикальными левыми деятелями. Журнал «Освобождение» предоставлял слово и тем и другим. В дискуссии принял участие Милюков. Его статья показывала, что он явно тяготел к левым, хотя декларировал свою принадлежность к центру. Милюков писал, что из поддерживающих Союз освобождения необходимо исключить тех, кто идеализирует самодержавие, а также «неисправимых славянофилов», и оставить убежденных конституционалистов. Иначе говоря, Милюков явно выступил сторонником преобразования Союза освобождения в политическую партию с обязательными для исполнения программными и организационными документами и кадрами, подчиняющимися партийной дисциплине. Он считал, что партия должна обратить внимание не только на политические, но и на социальные вопросы, в частности связанные с улучшением условий труда и самоорганизацией рабочих, с преодолением полуфеодальных пережитков на селе, включая передачу крестьянам «отрезков» — участков земли, которые были у них отняты в пользу помещиков после отмены крепостного права. Таким образом, Милюков, не находясь на авансцене событий, деятельно способствовал становлению Союза освобождения как общедемократической партии с широкой политической и социальной перспективой преобразования России.

Павел Николаевич энергично полемизировал в «Освобождении» с представителями правого крыла Союза, которые летом 1904 года в связи с военными поражениями стали выступать с предложениями полностью поддержать правительство в военных условиях. Он вновь и вновь настаивал на необходимости введения народного представительства, обладающего законодательной властью, избранного народом, а не делегируемого некими учреждениями.

Когда пост министра внутренних дел занял Святополк-Мирский и значительная часть земских деятелей и членов Союза освобождения стала возлагать надежды на новый правительственный курс, Милюков максимально использовал свой талант полемиста и публициста, чтобы разубедить либеральных единомышленников. Он предупреждал, что между самодержавием и подлинным конституционализмом нет промежуточной позиции: «Мы не можем уже давать в кредит, потому что мы сами лишимся кредита, если позволим себе это».

И в то же время сам он, как признавался позже, не оставлял надежды на то, что правительство будет проводить более взвешенную политику, попытается начать диалог с общественными силами. Он убеждал власти, что «надо искать такой укрепленной позиции, которую можно защищать не штыками и виселицей, а силой организованного общественного мнения», что различные общественные группы могут стоять рядом, а не друг против друга{276}.

Но в следующей статье Милюкова предрекалось «фиаско нового курса»{277}. Ее выходу предшествовало вроде бы внушавшее оптимизм событие — в Петербург возвратился бежавший от полицейских преследований председатель Союза освобождения И. И. Петрункевич, которого Святополк-Мирский официально освободил от обвинений. Более того, Петрункевич был принят председателем Комитета министров Сергеем Юльевичем Витте, пользовавшимся в либеральных кругах репутацией осторожного реформатора. Однако беседа с высоким сановником, по существу, разрушила тот мистический мост между царем и оппозицией, который пытались построить либералы. По словам Петрункевича, Витте заявил ему, что «государь относится к самодержавию как к догмату веры, как к своему долгу, которого ни в целом, ни в части он уступить кому бы то ни было не может», добавив, что русское общество не настолько сильно, чтобы вступить в борьбу с самодержавием, а крестьянство останется на стороне царя{278}.

Либералам становилось ясно, что наладить с правительством сотрудничество во имя конституционного преобразования России невозможно. В упомянутой статье, увидевшей свет 28 октября, Милюков, проконсультировавшись с единомышленниками, объявил от их имени, что оппозиция «возвращает себе полную свободу действий».

Парижская конференция оппозиционеров
и новая поездка в США
Действия земцев-конституционалистов ставили под сомнение их стремление к мирному и постепенному преобразованию страны.

В середине сентября несколько деятелей Союза освобождения, включая Милюкова, отправились в Париж для участия в конференции оппозиционных и революционных партий, проходившей с 30 сентября по 9 октября. Ее проведение не скрывалось от французских властей, но участники выступали под псевдонимами, опасаясь преследований на родине. Милюков значился в протоколах как Александров.

Однако эти уловки были легко раскрыты российскими тайными службами — достаточно было присутствия на конференции их тайного агента Азефа, который отлично знал Милюкова и других собравшихся{279}. В условиях назревавшей революции, а затем и во время бурных событий 1905 года это разоблачение не привело к репрессиям. Но позже глава правительства П. А. Столыпин припомнит Милюкову в Государственной думе, как он якшался с подрывными силами.

На конференции рассматривались политические и тактические вопросы, причем особое внимание было уделено признанию права польского и финского народов на самостоятельность (правда, в рамках федеративных отношений с Россией). Многократно выступавший Милюков в национальном вопросе проявил себя как наиболее умеренный деятель: призывал отказаться от требования предоставления Польше и Финляндии полной государственной самостоятельности ввиду нереальности его выполнения в ближайшей перспективе, а также настаивал, чтобы вместо конкретных формулировок по национальному вопросу использовались «определения, всеми приемлемые». Милюков явно уклонялся от каких-либо конкретных обязательств «националам» — на вопрос грузина А. Т. Габуния, на чьей стороне будут либералы, если угнетенные национальности России восстанут, ответил, что они также окажутся «в числе обиженных»{280}.

Павел Николаевич встречался с польскими и финскими деятелями, причем обратил внимание на сравнительную умеренность во взглядах поляка Романа Дмовского и авантюризм финна Конни Циллиакуса, организовавшего отправку в Петербург корабля с оружием для повстанцев (корабль был взорван экипажем, когда сел на мель в Финском заливе). Циллиакус был связан с японской разведкой. Правда, А. В. Макушин и П. А. Трибунский полагают, что Милюкову не было об этом известно{281}; это, однако, сомнительно, поскольку немецкая социалистка Роза Люксембург предупреждала о «японских деньгах» Циллиакуса и именно поэтому социал-демократы отказались от участия в парижской встрече{282}.

На конференции была выработана общая программа действий. Ее главным пунктом стала замена самодержавия свободным демократическим режимом. При этом, правда, форма государственного устройства будущего Российского государства не определялась, хотя либералы считали конституционную монархию более предпочтительной, чем республика, по крайней мере на ближайшее время. По общему согласию этот вопрос не конкретизировался, причем главную роль в принятии компромиссной формулы сыграл именно Милюков. Он предложил формулу: обсуждение общих идей и целей при сохранении всех пунктов программ и тактических приемов каждой партии. Участники конференции поручили Милюкову подготовить соответствующую резолюцию. В ней говорилось: «Ни одна из представленных на конференции партий ни на минуту не думает отказаться от каких бы то ни было пунктов своей программы или тактических условий борьбы, соответствующих потребностям, силам и положению тех общественных элементов, классов или национальностей, интересы которых она представляет»{283}.

Либералы не знали, что одновременно с конференцией проходил тайный съезд представителей социалистических партий, на котором выдвигались революционные лозунги свержения монархии и установления демократической республики с перспективой вести дело к социалистической революции, причем в арсенал политической борьбы включался индивидуальный и массовый террор. Но об этом было хорошо известно российским властям через своих осведомителей, в том числе Азефа. Оба мероприятия в агентурных донесениях смешивались, что давало властям основания для репрессий не только против революционеров, но и против либералов.

В любом случае парижская конференция свидетельствовала, что в условиях крайнего обострения внутриполитического положения в России к концу 1904 года П. Н. Милюков оказался в самом центре оппозиционного движения.

Вскоре после его возвращения из Парижа, в начале ноября, в Петербурге состоялся земский съезд. Не будучи земским деятелем, Павел Николаевич не имел формального права участвовать в съезде, но активно действовал в кулуарах и накануне, и во время заседаний, с удовлетворением отмечая, что программа съезда, написанная его университетским товарищем, внуком известного декабриста, историком и публицистом Вячеславом Евгеньевичем Якушкиным, в основном повторяла его собственную программную статью в первом номере журнала «Освобождение»: речь шла о равенстве перед законом, гарантиях независимого суда, отмене репрессий в административном порядке. Правда, требования коренной политической реформы были приняты съездом (при фактическом участии Милюкова) в несколько завуалированной форме: слово «конституция» не употреблялось, но выдвигалось требование созыва выборного учреждения, которое имело бы право принимать бюджет, контролировать его выполнение и вообще осуществлять контроль за законностью действий администрации.

Таким образом, Павел Николаевич стал активным общественным деятелем. Однако при всей вовлеченности в оппозиционную работу он не смог отказаться от соблазна совершить вторую поездку в Соединенные Штаты. Он признавался, что друзья отговаривали его от этого вояжа ввиду ускорения событий, которые неминуемо должны были воплотиться в нечто непредсказуемое, но судьбоносное. Упорно настаивал на отмене поездки И. В. Гессен, с которым Милюков особенно сблизился.

Выходец из одесской еврейской семьи, Гессен (он был шестью годами младше Милюкова) в молодости был связан с организациями революционных народников, был исключен из Новороссийского (Одесского) университета, но смог поступить на юридический факультет Петербургского университета. По окончании университета он не только занялся юридической практикой, но и включился в общественное движение, был избран в состав совета Союза освобождения. С 1904 года Гессен и Милюков были почти неразлучны в политической деятельности и в издании газет, журналов, агитационной литературы либерально-конституционного направления.

На уговоры Гессена Павел Николаевич ответил, что должен завершить работу над рукописью и принять участие в сдаче ее в печать в США. Он рассчитывал возвратиться в Россию ко времени крупных политических схваток.

На этот раз, не останавливаясь в Париже, Милюков сразу отправился в порт Шербур, откуда на английском пароходе отплыл в Бостон.

В ноябре — декабре 1904 года русский профессор прочитал небольшой цикл лекций в Институте Лоуэлла в Бостоне — ответвлении знаменитого Гарвардского университета, располагавшего великолепной библиотекой. Здесь Милюкова ожидал сюрприз — большой комплект русских эмигрантских газет 1890-х годов. Судя по надписям, эту коллекцию собрал и передал университетской библиотеке эмигрант Владимир Панин. Она послужила важным исходным материалом для анализа и значительно обогатила не только лекционный курс, в частности раздел, посвященный социалистическим течениям, но и книгу о России.

Именно на рабочем вопросе и на социалистических движениях Милюков сосредоточил внимание в курсе из восьми лекций, названном «Русский кризис». Он вспоминал, что изрядно мучил слушателей статистическими выкладками, показывавшими развитие стачечного движения, распространение нелегальной литературы, иллюстрировавшими репрессивную политику царизма{284}.

Лекционный курс отчетливо свидетельствовал, что Милюков всё дальше отходил от чистого академизма даже при работе со студентами и подготовке книги для американцев.

Жил Павел Николаевич в доме самого президента Гарвардского университета Эббота Лоуэлла в Белмонте, зеленом пригороде Бостона, тихом, уютном местечке, где впервые за долгие годы позволил себе немного расслабиться, совершая вечерние прогулки{285}.

Бостонские газеты сообщали о лекциях Милюкова как о важном общественном событии, призывали читателей регулярно посещать их, в результате чего аудитория к концу курса существенно возросла. На основании изучения прессы того времени американская исследовательница М. Киршке-Стокдейл пришла к выводу, что Милюков «создал себе [в США] подлинно национальную репутацию как надежный и перспективный интерпретатор современных событий в России»{286}.

Пробыв месяц в Бостоне, Павел Николаевич в начале 1905 года отправился в Чикаго. В тамошнем университете проходил дополнительный краткий зимний семестр для студентов, желавших ускорить завершение своего образования, и гость должен был в течение шести недель прочесть небольшой группе слушателей историко-этнографический курс, который назвал «Возрождение южных славян».

Почти сразу после приезда его познакомили с молодой француженкой Мари Пети, которая выразила готовность переводить его работы на французский язык. Он стал ухаживать за ней, надеясь на нечто большее и не встречая с ее стороны сопротивления. (Интересно, что упоминая в рукописи воспоминаний, что у него было несколько «романтических историй», Милюков назвал по имени только свою вторую жену и М. Пети{287}.) Отношения, однако, развиться не успели, так как события в России круто изменили планы Милюкова.

Русский профессор успел прочитать лишь несколько лекций, когда поступила ошеломляющая весть — в Петербурге 9 января (по новому стилю, принятому в США, 22 января) войсками и полицией расстреляно шествие рабочих к Зимнему дворцу, начались волнения.

Милюков, уже искушенный политик, понял, что в стране разворачиваются революционные события. Он сразу же сообщил администрации университета, а также занимавшемуся изданием его работы Ч. Крейну, что вынужден прервать курс и возвратиться в Россию, лишь на краткое время остановившись в Нью-Йорке для завершения и сдачи в производство книги. Американцы не выдвинули никаких возражений.

К созданию либеральной партии
И всё же поездка в Нью-Йорк, а затем обратное путешествие через океан и по Европейскому континенту заняли изрядное время. Когда Милюков приехал в Петербург в начале апреля 1905 года, четкая политическая дифференциация всё еще не произошла. Сам он признавал, что далеко не сразу разобрался в оттенках политических настроений, хотя две принципиальные установки для него были ясны: он не придерживался социалистических взглядов, считая их утопическими, и не был склонен форсировать события, предпочитая осторожность необдуманным решениям.

Один из старых знакомых Милюкова В. А. Мякотин предложил ему вступить в проходившую в это время организационное становление Партию социалистов-революционеров, гарантировал ему место в Центральном комитете и был удивлен отказом Милюкова, мотивированным тем, что он является принципиальным противником социалистических течений. (Впрочем, сам Мякотин долго в партии эсеров не удержался и осенью 1906 года стал одним из основателей более умеренной Партии народных социалистов.)

Милюков сразу же включился в деятельность Союза освобождения, который находился на пути превращения в политическую партию. Еще до его возвращения, в марте 1905 года, состоялся III съезд Союза освобождения, на котором был поставлен вопрос об объявлении его партией. Разногласия, однако, оказались настолько острыми, что конкретной программы принять не удалось. Сошлись на том, чтобы оставить вопрос о партии на будущее, а пока утвердить предельно общую программную резолюцию о необходимости либерализации государственного устройства России, причем была сделана оговорка, что изменение ситуации потребует изменения установок Союза. Милюков считал такое решение правильным, так как революционные события явно развивались по восходящей линии.

Проявлением сдвига влево стала объявленная «освобожден-цами» «банкетная кампания»[6] — на самом деле это были политические собрания, на которых звучали всё более радикальные речи, порой выдвигалось требование республики.

Поздней осенью 1904 года развернулась инициатива Союза освобождения — создание общественных объединений интеллигенции по профессиональным группам: союзов писателей, инженеров, адвокатов со своими выборными бюро, которые устанавливали связи между собой и в результате в мае 1905 года образовали Союз союзов. Милюков не застал начало этой кампании, но активно включился в нее. Он счел форму Союза союзов удачной для того, чтобы направить усилия неорганизованной, но демократически настроенной интеллигенции в единое русло. Он писал: «…бесформенное политически русское прогрессивное общество получало возможность впервые объединиться не только идейно, но и формально. Это был метод, к которому я вполне мог присоединиться как к первичной и переходной ступени политической организации, которую я считал неизбежным предварительным условием всякой свободной политической жизни»{288}.

Оптимизма добавляла и явная нервозность царя и его окружения, опасавшихся нараставшего общественного движения. Особенно страшили их террористические акции Боевой организации эсеров. Паника охватила придворные круги, когда 4 февраля эсер Иван Каляев на территории Московского Кремля убил дядю царя, великого князя Сергея Александровича, считавшегося главой группы давления на царя и фактическим виновником расстрела 9 января. В результате последовала первая уступка: 18 февраля был опубликован царский рескрипт новому министру внутренних дел Александру Григорьевичу Булыгину о созыве «достойнейших, доверием облеченных, избранных от населения людей к участию в предварительной разработке и обсуждении законодательных предположений», правда, с оговоркой, что будут полностью соблюдаться основные законы империи{289}. Несмотря на ограниченность полномочий, делегируемых новому органу, названному Булыгинской думой, само направление, в котором теперь была вынуждена следовать царская администрация, внушало надежду и оптимизм.

Милюков выделял два естественных центра оппозиционного движения — петербургский и московский. В Северной столице противоречия, по его мнению, были намного острее — дворцовая камарилья чуть ли не напрямую сталкивалась с радикальными кругами. В Первопрестольной было значительно спокойнее, особенно в среде интеллигенции. Этот «профессорский круг» был Павлу Николаевичу ближе, чем нервные сходки в столице, сопровождавшиеся перебранками и чуть ли не драками. Перебравшись в Москву, он вновь почувствовал себя здесь своим человеком.

Поселился Павел Николаевич у московского адвоката Михаила Львовича Мандельштама, известного смелыми выступлениями на политических процессах. На всю страну прогремели его слова «Правительство само толкает людей на террор» в речи в защиту Каляева в Особом присутствии Сената. Московский адвокат быстро ввел Милюкова в круг местной прогрессивной интеллигенции, познакомил его с юристами и представителями смежных профессий, приступившими к разработке проекта конституции.

С некоторыми членами этой группы Павел Николаевич уже был знаком, с глубоким уважением относился к М. М. Ковалевскому, с интересом возобновил общение с известным московским адвокатом Сергеем Андреевичем Муромцевым, автором ряда запрещенных к публикации и распространяемых нелегально еще в 1880-х годах проектов народного представительства. Теперь Муромцев координировал разработку новых предложений более молодыми юристами: 34-летним Федором Федоровичем Кокошкиным, 39-летним Павлом Ивановичем Новгородцевым и др.

Милюков сразу же вступил в полемику по конституционному проекту, решительно высказавшись за однопалатный парламент, поскольку полагал, что двухпалатный был бы в условиях России консервативным, так как в верхней палате легче было бы утвердить представительство определенных классов, а это, в свою очередь, облегчило бы воздействие на нее исполнительной власти. Он полагал, что образцом (разумеется, не идеалом, ибо такового вообще не могло существовать) народного представительства могло бы служить болгарское однопалатное Народное собрание, созданное по Тырновской конституции. Правда, после доводов Кокошкина о многонациональном государстве он согласился, что в России двухпалатное народное представительство имеет свои преимущества.

В Кокошкине Павел Николаевич во многих отношениях встретил родственную душу. Пожалуй, ни о ком он не писал в воспоминаниях с такой теплотой: «Гибкость его мысли равнялась только твердости его основных убеждений. Он понимал значение политического компромисса, но знал и его границы. При некоторой доле личного доктринерства он умел защищать коллективное решение, раз оно было принято. Я не помню другого случая, когда взаимное понимание с кем-либо доходило бы у меня до предвидения общего хода мысли по всякому отдельному вопросу»{290}.

Вскоре после приезда Милюкова в Москву состоялось его первое публичное политическое выступление в особняке богатого дворянина Леонида Николаевича Новосильцева. Чтобы избежать полицейского вмешательства, было объявлено, что Милюков выступит с рассказом о своих впечатлениях от заграничной поездки. Однако, поскольку у Павла Николаевича была репутация (явно незаслуженная) «отчаянного революционера», от него ожидали своего рода публичной политической декларации, поэтому в небольшом зале, вмещавшем не более 350 человек, присутствовали самые разные слушатели — от крайне левых до губернского предводителя дворянства Петра Николаевича Трубецкого.

Публика была удивлена спокойным, примирительным тоном Милюкова. Главная мысль его выступления состояла в том, что конституционное развитие, утвердившееся на Западе, предпочтительнее революции, хотя само по себе может носить революционный характер, поскольку темп общественного развития ускоряется. Ничего крамольного в выступлении Милюкова не нашли даже высшие сановные деятели. Репутация «отчаянного революционера» начала постепенно сменяться образом примирителя, хотя и левого толка. С оттенком гордости, может быть, даже хвастовства Милюков писал в воспоминаниях, что процесс его «официального принятия в ряды московской избранной общественности прошел удачно»{291}.

Вслед за этим начались многочисленные доклады в разных аудиториях, от набитых людьми студенческих комнатушек до роскошных особняков, чьи владельцы не были чужды либеральных идей.

Милюкову особо запомнилось выступление на Смоленском бульваре в купеческом дворце вдовы коллекционера западноевропейской и русской живописи и скульптуры Маргариты Кирилловны Морозовой, усердно занимавшейся благотворительностью, покровительствовавшей театрам и литераторам Серебряного века.

Сама обстановка особняка свидетельствовала, что идеи либерализации проникли в самые состоятельные слои российского общества. «Великолепный зал, отделанный в классическом стиле, эффектная эстрада, нарядные костюмы дам на раззолоченных креслах, краски, линии — всё это просилось на «историческую» картину, — вспоминал Милюков. — Картина и была задумана, не знаю, хозяйкой или художником»{292}. О художнике было упомянуто не случайно. Присутствовавший на выступлении выдающийся живописец и график Леонид Осипович Пастернак (отец будущего писателя) хотел даже написать портрет Милюкова во время выступления. (Этот замысел так и не был осуществлен — художника увлекла другая тематика, но между ним и Милюковым сохранились дружеские отношения. Художник преподнес политику свою работу — литографский портрет Л. Н. Толстого, а сопроводительное письмо было написано профессиональным языком, так как, по мнению Пастернака, Милюков, «пробыв за границей много лет, знаком с графическим искусством»{293}.) Павел Николаевич говорил о необходимости создания в России партийно-политической системы, в которой либеральные силы заняли бы достойное место{294}.

Выступление в особняке Морозовой имело существенный материальный результат: через несколько дней компаньонка Маргариты Кирилловны принесла Милюкову чек на несколько тысяч рублей — взнос на образование его политической партии. Павел Николаевич стал посещать Морозову и, похоже, даже увлекся молодой и красивой вдовой, не лишенной интеллектуальных способностей. Во всяком случае, в воспоминаниях Милюкова несколько посвященных ей абзацев, написанных на девятом десятке лет, существенно отличались от остального текста обширного труда. За словами восхищения умом этой женщины чувствуется нечто большее. Даже в упоминании знаменитых людей, окружавших Морозову, сквозит ревность. Павел Николаевич дал весьма ироничную характеристику Андрею Белому, находившемуся в центре «восторженного поклонения» Маргарите Кирилловне: «Он не просто говорил, он вещал, и слова его были загадочны, как изречения Сивиллы». Вспомнив, что Маргарита училась игре на фортепиано у самого Скрябина, мемуарист саркастически отмечал: «Я не имел тогда понятия о женском окружении Скрябина, так вредно повлиявшем на последнее направление его творчества и выразившемся в бессильных попытках выразить в музыке какую-то мистическую эротическую космогонию»{295}.

Обе оценки были совершенно несправедливы, глубоко субъективны и явно выражали недовольство тем, что Морозова, окруженная множеством блестящих мужчин, уделяла Милюкову недостаточно внимания.

Но даже московская красавица не отвлекла Милюкова от общественно-политических задач. Летом 1905 года он предпринял агитационную поездку по провинциальным городам с целью добиться сближения либералов и тех, кого он называл революционерами, имея в виду те группы социал-демократов и части умеренных народников, полностью не примкнувшей к эсерам, которые, придерживаясь социалистических взглядов, отодвигали социалистическую революцию в будущее, когда для нее созреют объективные условия.

Особенно бурные споры развернулись в Курске, а затем в Харькове, где они продолжались целыми ночами. Милюкову так и не удалось убедить слушателей в утопичности их представлений о грядущем социалистическом рае.

Самому Милюкову в качестве политического деятеля это первое агитационное турне принесло ощутимую пользу. Аудитория была непредсказуемой и в смысле политической подготовки, и в отношении догматики и пристрастий. Постепенно вырабатывались некоторые довольно элементарные правила, которыми можно было овладеть только на практике. Довольно быстро он научился, не напрягая голоса, говорить громко, не переходя на крик (хотя для постановки соответствующей ораторской дикции понадобились немалые усилия). Он убедился, что даже при логичной и доступной речи повышение голоса создает у не очень подготовленной аудитории впечатление неубедительности оратора, слушатели теряют интерес и даже начинают расходиться. Второе правило давалось Павлу Николаевичу, привыкшему к интеллектуальной профессорской и студенческой аудитории, труднее. Лишь с большим трудом он научился приноравливаться к самой неподготовленной, подчас даже малограмотной части слушателей, одновременно сохраняя интерес наиболее образованной. Приходилось балансировать между логическими доводами и эмоциями, демонстрирующими, что оратор — не бесстрастный аналитик, а политический борец, которого до глубины души волнует каждая высказанная им мысль. И всё же Милюков признавался, что эмоциональные выступления давались ему значительно труднее спокойных, логически выверенных. Во время летней поездки в провинцию он всё более четко выстраивал линию своих рассуждений от простого к сложному, стремясь, чтобы эта линия постоянно сохранялась в сознании слушателей.

Что же касается содержания выступлений во время этого тура, а затем в Москве и Питере, то они носили примирительный, компромиссный характер. Милюков стремился убедить представителей либерального и социалистического течений, что на данном этапе перед ними стоят общие задачи, что пока все оппозиционеры являются попутчиками или даже союзниками, догматические доктринальные споры следует прекратить, а неизбежное соперничество отложить до тех времен, когда будет достигнута общая цель — создание в России конституционного строя.

Слушатели на местах, как правило, сочувственно относились к этой тактике. Однако высшие органы социалистов-революционеров и особенно социал-демократов не уставали разоблачать либеральную демократию, обвиняя ее в служении царизму и стремлении не допустить углубления революции.

Связующим звеном между социалистами и либералами оставались формировавшиеся профессиональные союзы. На них сосредоточилось внимание Милюкова после его летней поездки, во время которой он убедился, что революция в России действительно началась, ибо его выступления проходили без полицейского вмешательства — в крупных городах России явочным порядком была введена свобода слова.

Достигнутое требовалось закреплять организационно — созданием политических партий, важным шагом к чему Милюков и некоторые связанные с ним либеральные деятели считали образование профсоюзов. Требовалось оказывать давление на царское правительство, чтобы оно приняло законоположения о признании политических и профессиональных организаций.

Опору своей работе на этом этапе Милюков видел в Союзе союзов, объединявшем профессиональные организации различных групп интеллигенции. На руководство возникавшими профсоюзами промышленных и железнодорожных рабочих он пока не посягал, видя, что в них прочно закрепляются социал-демократы как большевистского, так и меньшевистского направлений.

Учредительный съезд Союза союзов открылся в Москве 24–26 мая 1905 года, через десять дней после тягчайшего поражения 2-й тихоокеанской эскадры русского флота в решающем сражении Русско-японской войны в Цусимском проливе. Большинство кораблей, имевших непоправимые повреждения, затопили японцы или собственные экипажи, часть капитулировала, а некоторые были интернированы в нейтральных портах. Из тридцати восьми кораблей эскадры в дальнейшем могли участвовать в военных действиях всего четыре. Международным последствием цусимской катастрофы было резкое падение престижа Российской империи, а внутриполитическим — падение авторитета Николая II и царской администрации в целом.

Накануне съезда Милюков в Петербурге участвовал в общественных протестах в связи с Цусимой. Приехав в Москву, он стал свидетелем демонстраций противоположного толка — патриотических, выражавших горячую поддержку царю и русскому оружию. В такой противоречивой обстановке проходил съезд Союза союзов.

Ранее эта организация формально имела только информационные функции, а решения ее бюро вступали в силу лишь после утверждения их отдельными профсоюзами. Теперь предстояло определить, в каких пределах Союз союзов может действовать как единая централизованная организация.

Милюков был избран председателем заседаний и на протяжении всего съезда многократно выступал{296}. Союз союзов, по существу, превращался из объединения профессиональных организаций в политическую формацию. Участники съезда единодушно проголосовали за главную задачу: «Борьба за политическое освобождение России на началах демократизма». Вслед за этим часть делегатов, стоявших на левых позициях, потребовала конкретизации этого положения, и в результате была принята формулировка: «Необходимость немедленного созыва Учредительного собрания народных представителей, избираемых всеобщим, прямым и тайным голосованием».

Часть делегатов потребовала включить это требование в адрес, с которым к царю должны были отправиться все участники съезда — больше двухсот человек. Милюкову и другим относительно умеренным делегатам удалось несколько смягчить накал страстей: слова о характере избранного народного представительства заменили более обтекаемыми «избранные равно и без различий всеми подданными нашими». Было решено также, что к царю отправится избранная делегация{297}.

Правда, вслед за этим съезд вообще отказался от направления к царю делегации и, следовательно, адреса — Милюков убедил в этом делегатов, получив, вероятно, достоверные сведения из придворных кругов, что делегация принята не будет и возникнет безвыходная коллизия. Более того, среди делегатов стали распространяться слухи, что власти готовятся к разгону съезда, не исключая применения военной силы. Вместо предполагавшегося адреса было решено подготовить обращение к народу и обществу, текст которого по поручению съезда составил Милюков.

Это был первый официальный политический документ, написанный им в качестве участника революции, и носил он резкий характер: «Надежда, что нас услышат, теперь отнята. Мы должны действовать, как кто умеет и может по своим политическим убеждениям… Все средства теперь законны против страшной угрозы, заключающейся в самом факте дальнейшего существования настоящего правительства… Мы обращаемся… ко всему, что есть в народе живого и способного отозваться на грубый удар, — и мы говорим: всеми силами, всеми мерами добивайтесь немедленного устранения захватившей власть разбойничьей шайки и поставьте на ее место Учредительное собрание… чтобы оно могло как можно скорее покончить с войной и с господствующим до сих пор политическим режимом»{298}.

Судя по всему, это был самый острый документ, написанный П. Н. Милюковым за всю его политическую карьеру, явно навеянный не столько трезвыми раздумьями, обычно свойственными ему, а эмоциями, раздражением, предположением, что власти собираются насильно ликвидировать возникший на волне революции общественный орган.

Позже Павел Николаевич, не осуждая свой текст с крайне резкими выражениями, всё же пытался оправдаться, заявляя, что выражение «разбойничья шайка» относилось к предпринимателям, наживавшимся на войне. На самом деле из контекста видно, что оно явно было адресовано императору и правительству.

В эти дни Милюков выступал с острыми речами, в которых провозглашал, что «ныне хороши все средства», ибо таково «подлинное выражение всеобщих чувств»{299}.

На самом деле правительство не собиралось разгонять съезд Союза союзов — разумеется, не в силу готовности к введению в стране демократических норм, а опасаясь остаться в изоляции.

Поворот Милюкова влево был не просто временным, а скорее всего кажущимся. Правда, и после съезда он полагал, что «единый фронт» с социалистами может быть сохранен, хотя оценивал их сугубо критически, видя, однако, существенное различие между социал-демократами и эсерами. В начале июня он писал П. Б. Струве: «С[оциал]-демократы] помогли своими глупостями и расколами, а с[оциалисты]-р[еволюционеры] ведут себя разумно и не мешают делу»{300}.

Основная часть союза хотя и не тяготела к революционным акциям, с симпатией относилась к призывам социал-демократов и эсеров к массовым забастовкам, бойкоту Булыгинской думы и т. п. Более того, очередной съезд Союза союзов, состоявшийся 1–3 июля в Петербурге, а затем в финском городе Териоки, принял, несмотря на возражения Милюкова, решение не участвовать в выборах в совещательную Думу.

Правда, к удовлетворению Павла Николаевича, представители союзов профессоров, писателей и учителей средней школы поддержали его мнение о необходимости принять участие в выборах, чтобы затем добиваться превращения Думы в законодательный орган. Тем временем в ходе революции влияние социалистических партий нарастало, расширялось руководимое ими забастовочное движение, стачки становились политическими, выдвигались всё более радикальные лозунги, раздавались призывы к всеобщей забастовке. Во многих губерниях, особенно в черноземных, вспыхивали крестьянские мятежи, которые подвергались жестокому разгрому не только полицейскими частями, но и воинскими соединениями. Боевая организация эсеров продолжала нападения на правительственных чиновников. Вспоминая летние месяцы 1905 года, Милюков констатировал, что по отдельным фактам, которые попадали в печать, трудно было оценить «всю силу напора революционной волны», тем более что социалистические партии скорее пропагандировали общие лозунги, чем ставили конкретные задачи{301}.

Наиболее близкой Павлу Николаевичу по политическим установкам, методам деятельности, культурному облику и темпераменту были, безусловно, земцы-конституционалисты.

Именно эта группа должна была, по мысли Милюкова, стать ядром будущей политической партии, которая действовала бы не революционными, а парламентскими средствами. Конечно, о парламентаризме можно было говорить только условно, так как Булыгинская дума, будь она созвана, не была бы подлинным парламентом, ибо носила бы совещательный характер. Парламентаризм следовало понимать, по Милюкову, не как существующую реальность, а как перспективу, за которую следовало вести борьбу, используя нараставшее революционное движение, но отвергая его как средство борьбы. Можно было бы упрекнуть нашего героя в лицемерии или по крайней мере в непоследовательности, но он уже стал до мозга костей политиком.

В свое время Н. Г. Чернышевский писал: «Исторический путь — не тротуар Невского проспекта; он идет целиком через поля, то пыльные, то грязные, то через болота, то через дебри. Кто боится быть покрыт пылью и выпачкать сапоги, тот не принимайся за общественную деятельность. Она — занятие благотворное для людей, когда вы думаете действительно о пользе людей, но занятие не совсем опрятное»{302}.

В руководстве Конституционно-демократической партии
К концу лета — началу осени 1905 года в России уже существовал — разумеется, в неутвержденном, формально нелегальном, но фактически открытом виде — ряд политических партий. Слева четко оформились Социал-демократическая партия и Партия социалистов-революционеров, справа — ряд монархических организаций, в том числе экстремистского толка, не влиятельных, но многочисленных и громогласных: Русское собрание, Союз русского народа, Союз русских людей, Русская монархическая партия и др.

Почти незаполненной была центральная часть политического спектра, и именно ее стремились занять Милюков и его единомышленники из числа деятелей Союза союзов и особенно земцев-конституционалистов. Именно введение в России конституционного режима, по возможности мирными средствами, путем политической борьбы, не исключая опоры на массовое движение, но всеми силами избегая вооруженных схваток, оказывалось теперь в сфере внимания центристских сил. В то же время полностью не отрицалась и возможность вооруженной борьбы за власть, если она будет навязана правительством.

Милюков вспоминал: «Поставить эту специальную задачу перед будущей партией становилось всё более моей личной задачей. К этой цели и направлялась всё более моя деятельность внутри элементов, проявлявших склонность войти в наш будущий партийный состав»{303}. Своеобразным показателем принадлежности к костяку будущей партии Милюков считал отношение к выборам в Булыгинскую думу: он был убежден в целесообразности участия в них, чтобы потом использовать законосовещательный орган для выработки конституции, то есть превратить его в орган законодательный.

6—8 июля состоялся очередной съезд земцев, на этот раз вместе с представителями городских самоуправлений. Не будучи ни земцем, ни членом городской думы, Милюков формально не имел права участвовать в съезде, но фактически был одним из руководителей его работы, находясь в совещательной комнате. Перед съездом была образована инициативная группа для определения дальнейших политических шагов. Во избежание возможных упреков Павел Николаевич в нее не вошел. Сложилось почти комическое положение: он руководил заседаниями из соседнего помещения через открытую дверь. Группа рассмотрела, утвердила и представила на утверждение съезда проект «основного закона» — конституции России, который был опубликован в «Русских ведомостях» в день открытия съезда. Проект предусматривал созыв Учредительного собрания на основе всеобщего голосования.

Однако по многим конкретным вопросам среди делегатов существовал широкий разброс мнений. Милюкову не удалось провести решение об участии в выборах в Булыгинскую думу. Разногласия привели к тому, что этот вопрос был перенесен на следующий съезд.

Пока же начала работу «конституционная группа»; поскольку она не обозначалась как земско-городская, Милюков с полным правом вошел в ее состав и фактически возглавил ее. Реально она представляла собой организационный комитет будущего партийного съезда. Определялись структурные части создаваемой партии, главными из которых должны были стать земские организации, Союз освобождения и Союз союзов.

Поскольку руководимый Милюковым Союз союзов имел наиболее энергичную позицию, отстаивая возможность использования в случае крайней необходимости вооруженные средства борьбы, некоторые участники группы возражали против вхождения этой организации в состав учредителей партии. Это вызвало раздраженную реплику Павла Николаевича, кем-то записанную, а затем воспроизведенную в воспоминаниях Милюкова, хорошо передающую его политический настрой: «Если члены нашей группы настолько щекотливо относятся к физическим средствам борьбы, то я боюсь, что наши планы об организации партии… окажутся бесплодными. Ведь трудно рассчитывать на мирное разрешение назревших вопросов государственного переустройства в то время, когда уже кругом происходит революция. Или, может быть, вы при этом рассчитываете на чужую физическую силу, надеясь в душе на известный исход, но не желая лично участвовать в актах физического воздействия? Но ведь это было бы лицемерием, и подобная лицемерная постановка вопроса была бы граждански недобросовестна»{304}. Страстное выступление Павла Николаевича оказало влияние на участников группы, и вопрос об участии Союза союзов в основании будущей партии был решен.

Тем временем в главных кабинетах империи продолжал дебатироваться вопрос о характере «народного представительства». Во второй половине июля в Петергофе втайне прошло совещание великих князей, министров и других сановников под председательством царя, на котором обсуждался вопрос о Булыгинской думе. Милюкову стало известно об этом совещании от человека, с которым у него уже давно были почти полностью прерваны связи, — его университетского учителя В. О. Ключевского.

В силу личной близости к царской семье и огромных знаний по отечественной истории Ключевский был приглашен участвовать в этом совещании. Царь и его приближенные не догадывались, что стареющий профессор постепенно склонялся к либеральному образу мышления, с интересом следил за политической карьерой своего бывшего студента, сумел отделить личную обиду от общественных симпатий и, по существу, выполнил роль тайного агента либералов в императорском собрании.

Возвратившись из Петергофа после первого дня совещания, Ключевский через своего сына Бориса передал Милюкову розданные участникам материалы с просьбой помочь сориентироваться в политической обстановке. Обрадованный, что университетский наставник сам проявил инициативу в возобновлении отношений, Павел Николаевич стал ежедневно посещать его по вечерам, с огромным интересом выслушивал «отчеты» о ходе императорского совещания и давал советы касательно поведения на следующий день. Такое общение продолжалось в течение всей недели совещания.

По сведениям Ключевского, в Петергофе шла дискуссия, проводить ли выборы в Булыгинскую думу равным голосованием или по сословиям. Следуя совету Милюкова, Ключевский поддержал тех членов правительства, которые выступали за бессословные выборы. Павел Николаевич, а вслед за ним и Василий Осипович утверждались в мысли, что бессословность соответствует принципу равенства избирателей. Министры же, отстаивавшие этот принцип, руководствовались иными соображениями — они были убеждены, что крестьянство, то есть подавляющая часть населения, послушно проголосует за кандидатов, рекомендованных властями через помещиков и общины.

Шестого августа был обнародован закон о выборах в совещательную Думу, при всех оговорках и недоговоренностях признававший принцип бессословности выборов и фактическое участие в них политических партий{305}. Это было крупное завоевание революции, еще более упрочившее убежденность Милюкова в необходимости участия в выборах всех прогрессивных сил.

Сам закон Милюков, во многом благодаря Ключевскому, встретил во всеоружии: на следующий день в «Сыне Отечества» появилась обширная статья, где он категорично выступал против бойкота выборов, указывая, что при всех несовершенствах Дума явится новой ареной, на которой впервые в истории России развернется парламентская борьба.

Левые, в первую очередь социал-демократы, жестко атаковали Милюкова, объявляя его пособником самодержавия. Особенно остро выступал Л. Д. Троцкий, первым из социалистов-эмигрантов возвратившийся в Россию и под псевдонимами развернувший печатную пропаганду сразу в нескольких газетах, ориентируя рабочих на углубление революции, подготовку вооруженного восстания. Однако его «Открытое письмо профессору П. Н. Милюкову», распространявшееся социал-демократами в виде листовки{306}, было более умеренным и даже именовало Павла Николаевича «выдающимся историком русской культуры». Автор вопрошал: «Что же делает г. Милюкова вождем той разношерстной коалиции, которая считала себя одно время, а может быть, считает себя и сегодня сильнейшей политической партией России?.. У него нет ни ясного представления о путях революционного развития, ни ясного плана действий. В чем же его сила? Исключительно в том, что он учит свою партию брать революцию измором, отписываться от ее запросов и отсиживаться от ее событий. Парламентарный режим в России неизбежен. В конце концов он установится. Вся задача лишь в том, чтобы с достоинством выждать его установления. В разрешении этой задачи г. Милюков незаменим». При всей полемичности эти заявления свидетельствовали об определенном уважении к либеральному лидеру.

В высших правительственных кругах шла закулисная борьба между сторонниками уступок и репрессий. Последним очень не нравилась позиция Милюкова. Чем именно? Царские власти рассматривали Булыгинскую думу как завершение государственных преобразований в России, тогда как Милюков видел в ней лишь зачаток будущего парламентаризма.

Седьмого августа во время встречи руководителей Союза союзов у Милюкова на станции Удельная (он предусмотрительно сохранил за собой квартиру под Петербургом) дом был окружен полицией, всех собравшихся взяли под стражу и на извозчиках отвезли в тюрьму. На Шпалерной их не приняли, опасаясь, по-видимому, взрыва недовольства в условиях крайнего политического напряжения в столице. Милюков и его товарищи под конвоем пешком отправились по мосту через Неву в Кресты. Там арестантов встретили с почтением, ибо в их числе оказались два статских советника и три профессора (Милюков, инженеры-путейцы Александр Андреевич Брандт, будущий ректор Санкт-Петербургского университета, и Яков Николаевич Гордеенко). Это было третье, последнее заключение Милюкова, оказавшееся самым непродолжительным.

Месяц, проведенный в Крестах, стал своеобразным отдыхом. Персонал обращался с арестованными уважительно, не исключая, что вскоре кто-то из них станет министром. Обвинения не предъявлялись. Свидания разрешались по первому требованию. Более того, жена приносила Милюкову не только свежие газеты, но и нелегальные листовки. Несколько раз приезжал директор удельнинского дома для умалишенных Тимофеев. По любезному приглашению начальника тюрьмы гость и арестант располагались играть в шахматы в его кабинете.

Павел Николаевич использовал это время для пополнения багажа художественной литературы. Он прочел все сочинения Глеба Успенского, имевшиеся в тюремной библиотеке, и был поражен силой таланта и точностью социологических оценок замечательного писателя. Одолев многотомную эпопею Эмиля Золя о Ругон-Маккарах, он счел, что это — «застоявшееся болото» по сравнению с русским «речным разливом»{307}.

Милюков не поспевал на очередной съезд земских и городских представительств, назначенный на август. Но обстановка была такова, что организационный комитет принял решение отложить съезд до освобождения Павла Николаевича. Уверенность, что оно произойдет в ближайшее время, была не только в демократических кругах, но и в административной среде. Действительно, Милюков и его товарищи были выпущены из Крестов без единого допроса и предъявления обвинения. Революция продолжалась, и освобождение либеральных деятелей из-под стражи было ее побочным проявлением.

М. М. Ковалевский полагал, что Милюкова освободили по ходатайству британского журналиста Уильяма Стеда, находившегося тогда в Петербурге и освещавшего в лондонской прессе драматические события в России{308}. Возможно, заступничество англичанина сыграло какую-то роль, с учетом того, что уже сформировался блок Великобритании, Франции и России, известный под названием Антанта. Но главная причина освобождения состояла в самом ходе революции.

К сентябрю 1905 года и либеральные представители земских и городских органов, и Союз освобождения пришли к выводу о необходимости образования партии, которая находилась бы в центре политического спектра. Состоявшийся в Москве 23–25 августа IV съезд Союза освобождения поставил задачу перехода «от тактики тайного общества к тактике открытой политической партии в европейском смысле слова». Делегаты съезда выступили против бойкота законосовещательной Думы и решили присоединиться к комиссии, созданной Союзом земцев-конституционалистов для образования партии, с целью участия в выборах.

П. Н. Милюков в воспоминаниях несколько неточно трактовал тактические изменения, которые Союз освобождения утвердил на августовском съезде. Полагая, что между земским движением и Союзом союзов, с одной стороны, и Союзом освобождения, с другой, не было программных, но сохранялись тактические разногласия по отношению к Булыгинской думе, он игнорировал факт отказа «освобожденцев» от тактики бойкота{309}. При всем стремлении историка-профессионала к объективности оценок он никак не мог избавиться от подчеркивания своей роли, считал, что именно он занимал наиболее конструктивную позицию, призывая участвовать в выборах.

Съезд земских и городских организаций состоялся после выхода Милюкова из тюрьмы, 12–15 сентября. Избранный в бюро съезда, Павел Николаевич руководил его работой. На заседаниях впервые четко проявились разногласия между Милюковым, за которым следовали большинство делегатов (примерно 150 человек), и А. И. Гучковым, возглавившим правую группу (около сорока делегатов). Разногласия касались главным образом национального вопроса. Подготовленный Кокошкиным при участии Милюкова проект резолюции предусматривал автономию Польши в составе империи и меры по «децентрализации» России. Несмотря на то что положение о децентрализации сопровождалось всевозможными оговорками, группа Гучкова решительно высказалась против него, а заодно и против польской автономии. Вопрос, на какую Россию брать курс — единую и неделимую или федеративную, с широкими правами регионов, не обязательно связанных с определенным национальным меньшинством, — стал камнем преткновения, предпосылкой образования не одной, а двух центристских партий — более левой, руководимой Милюковым, и более правой во главе с Гучковым.

По главному вопросу разногласия на съезде не проявились. В резолюции, основным автором которой был Милюков, указывалось, что при безусловно отрицательном отношении к Булыгинской думе ввиду крайней ограниченности ее прав необходимо участие в выборах и в работе этого органа. «Сплоченная группа единомышленников», добившись избрания в Думу, должна была «служить средоточием и точкой опоры для общественного движения». Одновременно ставилась цель добиться «гарантий личной и общественной свободы и правильного народного представительства»{310}.

Съезд избрал Центральный избирательный комитет, куда вошел и Милюков. Предполагалось, что этот орган создаст свои ответвления на местах и будет добиваться максимального представительства в Думе оппозиционных элементов разного рода. Однако было ясно, что социалистические партии представлены не будут, поскольку они объявили о бойкоте выборов.

Но события развивались по совсем другому сценарию. Еще весной 1905 года большевики на своем съезде и меньшевики на конференции взяли курс на подготовку всеобщей экономической стачки, которая должна была приобрести политические черты путем выдвижения лозунгов против самодержавия. К забастовке печатников, начавшейся 19 сентября, вскоре присоединились московские рабочие других профессий. В начале октября они образовали Советы уполномоченных. Забастовку поддержали железнодорожники и промышленные рабочие других городов. Хотя стачка, вопреки утверждению большевиков, не стала всеобщей, в ней участвовало около двух миллионов человек. Власти были уже не в силах разогнать сопровождавшие ее митинги и демонстрации. Звучали лозунги вооруженного восстания, свержения царского правительства, создания демократической республики, явочным порядком вводились демократические свободы.

В октябре в Петербурге, а затем в ряде других городов были образованы Советы рабочих депутатов. Во многих случаях осуществлялась тактика левого блока — к стачечным комитетам, а иногда и к Советам присоединялись либералы, которые, поддерживая лозунги демократизации страны, расширения рабочего законодательства и даже введения восьмичасового рабочего дня, предостерегали против кровавой резни, которой должно было обернуться вооруженное восстание. В этих условиях объявленная еще летом автономия высших учебных заведений привела к тому, что актовые залы и аудитории университетов, технологических институтов и других учебных заведений стали местом собраний и митингов, в которых участвовали отнюдь не только студенты. Вопрос о законосовещательной Думе отодвинулся на задний план.

Учредительный съезд партии общедемократического характера был назначен на 12 октября. По мере приближения этой даты сама возможность проведения полноценного съезда становилась сомнительной — забастовка на железных дорогах не давала возможности большей части делегатов своевременно прибыть в Москву. Тем не менее Милюков и его коллеги по организационному бюро решили не откладывать съезд, так как в создавшейся бурной революционной атмосфере наилучшим образом выразить позицию либеральных сил могла уже сформированная партия.

Открыть съезд и произнести вступительное слово бюро поручило Милюкову. К этому времени он фактически уже сложился как политический лидер, но теперь речь шла об официальном признании его руководящей роли в создававшейся партии. Павел Николаевич тщательно обдумывал свою речь — его убеждения должны были превратиться в партийный курс.

Он решил предложить назвать партию конституционно-демократической. При этом, однако, сразу же намечались два исключительно важных ограничения. Во-первых, конституционная партия отнюдь не обязательно являлась бы республиканской, ибо опыт западного государственного строительства, в частности британский, показывал возможность прогрессивного развития страны в условиях конституционной монархии. Второе ограничение, поставленное для себя Милюковым: демократическая партия не будет ставить задачу социалистического преобразования общества.

Съезд начал работу в назначенный день, и Милюков открыл его обстоятельной речью, главным содержанием которой было обозначение партийных границ. Установить границу справа было достаточно просто: от организаций крупных промышленников и аграриев следовало решительно отмежеваться. Сложнее было определить границу слева, где, еще наивно полагал Милюков, находились «не противники, а союзники». Он вполне допускал возможность того самого «левого фронта», который на практике возник в ходе массовой октябрьской стачки: «…одни из нас не присоединяются [к лозунгам демократической республики и обобществления средств производства], потому что считают их вообще неприемлемыми. Другие — потому, что считают их стоящими вне пределов практической политики… До тех пор, пока возможно будет идти к общей цели вместе, несмотря на это общее различие мотивов, обе группы партии будут выступать как одно целое. Всякая же попытка подчеркнуть только что указанные стремления и ввести их в программу будет иметь последствием немедленный раскол». Милюков призывал делегатов «проявить политическую дальновидность и благоразумие», подчеркивал, что создаваемая партия в любом случае окажется на левом фланге общедемократических сил Европы; в России же это будет «первая попытка превратить интеллигентские идеалы в осуществимые практические требования…»{311}.

Хотя в этой речи и проявились малореалистичные мечтания, Павел Николаевич всё же совсем не исключал, что в условиях крайнего напряжения общественных сил в России такой сдержанный характер программы новой партии может быть не оценен по достоинству, но найдет одобрение потомков.

По воспоминаниям Милюкова, прения на съезде проходили спокойно. Результатом было принятие разносторонней программы{312}. Социальные требования, по поводу которых Павел Николаевич ожидал бурных дискуссий, были утверждены полностью, включая законодательное ограничение рабочего дня восемью часами (впрочем, последнее требование сопровождалось оговоркой, что такая «рабочая норма» будет установлена лишь на тех производствах, где она «в настоящее время возможна»). Предусматривалось введение страхования работников от болезни, несчастных случаев и профессиональных заболеваний с отнесением расходов на счет предпринимателей. Поддерживались предложения о введении государственного страхования по старости и нетрудоспособности для всех лиц, живущих личным трудом, о развитии охраны труда женщин и детей, установлении мер охраны труда на вредных производствах.

Была выдвинута идея пересмотра расходных статей государственного бюджета в целях снижения издержек и соответствующего увеличения затрат на нужды народа. Предполагались реформа налогообложения путем введения прогрессивных подоходного, поимущественного налогов и налога на наследство, удешевление предметов народного потребления.

По аграрному вопросу выдвигалось требование скорейшего очищения России от пережитков крепостничества. Радикально звучало предложение о принудительном отчуждении за справедливое вознаграждение той части помещичьих земель, которые обрабатывались на основе полукрепостнической отработочной системы или сдавались крестьянам в кабальную аренду. Такие земли предлагалось передавать в государственный земельный фонд с последующим распределением среди нуждающегося населения с учетом особенностей землевладения. Партия, однако, решительно высказалась против национализации земли, видя в ней фактическую «монополию властных структур».

Предполагалось реорганизовать народное просвещение на основе свободы, демократизации и децентрализации, снятия сословных ограничений; ввести бесплатное всеобщее обязательное обучение в начальной школе; открывать «элементарные школы для взрослых», народные библиотеки и народные университеты; развивать профессиональное обучение. Содержание программы Конституционно-демократической партии показывает, что ее авторы отчетливо осознавали взаимосвязь развития капитализма с гибкой социальной политикой, демократизацией общества{313}. Остается добавить, что главным автором программы был Милюков.

В связи с тем, что по поводу политического будущего России высказывались различные мнения, Милюков предложил не формулировать в программе вопрос о государственном строе, а также о конфигурации высшего органа государственной власти — будет это однопалатный или двухпалатный парламент. Оба предложения были в конце концов полностью поддержаны делегатами, хотя в прениях высказывались недоумения по поводу неопределенности в этом исключительно важном вопросе.

И всё же программа не могла не коснуться проблем государственного строительства. Предусматривалось разделение власти по схеме, впервые выдвинутой Шарлем Монтескьё и принятой во многих странах. В кадетской программе говорилось: «Министры ответственны перед собранием народных представителей».

Вопрос о третьей, судебной власти был важен{314} в силу нескольких причин: во-первых, либералы были поборниками правового государства; во-вторых, значительная часть их лидеров были юристами. Ряд положений, нацеленных на построение правового государства, фигурировал в первом разделе программы. В противовес полицейскому произволу выдвигалось требование: «…никто не может быть подвергнут преследованию и наказанию иначе, как на основании закона». Кадеты считали необходимыми отмену «безусловно и навсегда» смертной казни, введение условного осуждения и защиты на предварительном следствии.

С оттенком иронии Милюков писал в воспоминаниях, что неожиданная буря разыгралась только между ним и его супругой, активно участвовавшей в съезде и даже являвшейся товарищем председателя одного из заседаний{315}. Анна Сергеевна, ставшая к тому времени активнейшей деятельницей феминистского движения, была возмущена, что в проекте программы ничего не говорилось об избирательных правах женщин. Победа досталась супруге. Милюков вспоминал: «Тщетно я убеждал съезд, что программа и без того перегружена, что груз может пойти ко дну, а вопрос не имеет характера актуальности… Несмотря на поддержку бюро, я остался в меньшинстве»{316}. На самом деле причины сопротивления Павла Николаевича включению в программу положения о равноправии женщин носили иной характер — он опасался, что этот пункт будет чужд консервативным настроениям крестьянства, которое окажет сопротивление принятию соответствующего закона, а это, в свою очередь, затруднит привлечение крестьян на сторону его партии{317}.

А. В. Тыркова-Вильямс, также активно работавшая в новой партии, комментировала стычку Милюкова с женой со своеобразной «дамской» точки зрения: «Может быть, отчасти потому, что как большой любитель женского общества он боялся, что политические будни помрачат их женское обаяние»{318}. По всей видимости, Тыркова, сама очаровательная представительница слабого пола, к тому же весьма острая на язык, знала, о чем писала. Ее слова чуть-чуть приподнимают завесу над той стороной жизни Милюкова, которую он усиленно скрывал от внешнего мира.

Тыркова выступила на съезде с пламенной речью в защиту предложения Анны Сергеевны. Она вспоминала: «Вслед за мной взошла на кафедру А. С. Милюкова. Она сияла от удовольствия, что нашла такую единомышленницу, что съезд дружными рукоплесканиями выразил поддержку моим мыслям, которые были и ей близки, дороги… Павел Николаевич слушал, слегка улыбаясь. И члены съезда не могли удержать улыбок, наблюдая этот поединок между мужем и женой»{319}. В любом случае для супруги Милюкова, ставшего видным политическим деятелем, одержать победу над ним было особенно важно.

Анна Сергеевна относилась к тем русским женщинам, о которых видный член партии кадетов Е. Д. Кускова через много лет писала: «…в особом роде суфражизма не нуждаются. Своим трудом неустанным, своей борьбой за просвещение и свободу она стала равна мужчине и в семье, и в делах милосердия, и на эшафоте»{320}.

Незадолго перед съездом Анна Милюкова стала одной из основательниц Всероссийского союза равноправия женщин{321}, вошедшего в состав Союза союзов, а последний, в свою очередь, направил Анну Сергеевну на учредительный съезд Конституционно-демократической партии. Выступления на съезде, а затем и победа в вопросе о политическом равноправии женщин закрепили самостоятельность А. С. Милюковой, которая, внешне сохраняя семейные связи, постепенно отдалялась от супруга, ибо он, став политиком, приобретал новые и с точки зрения обычных людей не очень приятные черты. За политическую карьеру приходилось платить высокую цену. Он не превратился в фанатика в полном смысле слова, был готов в случае необходимости идти на компромиссы, но становился всё эгоистичнее в том смысле, что начинал оценивать те или иные действия с точки зрения соответствия их своим политическим задачам. Более того, он всё сильнее глушил личные чувства, семейные привязанности.

Анна Сергеевна же, включившись в общественную деятельность, в борьбу за женское равноправие, обращала внимание на новые стороны жизни крупных городов. Она стала активной пропагандисткой искоренения проституции, а в апреле 1910 года даже выступила с докладом по этому вопросу на I Всероссийском съезде по борьбе с торговлей женщинами и ее причинами{322}.

Уже в дни съезда новую партию стали в печати называть партией к.-д., а вслед за этим превратили аббревиатуру в два слога — каде и, наконец, в кадетов.

Наряду с программой важнейшим съездовским вопросом было обсуждение партийной тактики. Хотя в условиях разраставшейся забастовки, собраний и митингов оппозиционеров и революционеров о Булыгинской думе вспоминали всё реже, она пока оставалась единственным предполагаемым представительным органом. Именно определению отношения к ней намечалось посвятить доклад о тактике, с которым должен был выступить Милюков.

По Москве ходили слухи, что правительство намерено отказаться от созыва законосовещательной Думы, неофициальные сведения на этот счет поступали из столицы. Сообразуясь с поступавшей неопределенной информацией, Павел Николаевич дважды переделывал тезисы доклада. Наконец его решили заслушать на заключительном заседании 18 октября, чтобы не проводить развернутые прения, а поручить партийному руководству действовать в соответствии с развитием событий.

Но едва Милюков открыл заседание, в зал вбежал один из делегатов, потрясая корректурой еще не вышедшего номера какой-то газеты, где был опубликован датированный предыдущим числом высочайший манифест об усовершенствовании государственного порядка. Заседание началось с чтения манифеста, написанного, как позже выяснилось, С. Ю. Витте.

Главным положением манифеста было учреждение законодательного органа — Государственной думы, которой передавалась часть высшей власти в стране (при сохранении основной власти в руках императора). Таким образом, учреждался парламент, без одобрения которого законодательство не вступало в силу. В то же время за императором сохранялись право роспуска Думы и возможность отменять ее решения. Манифест провозглашал политические права и свободы слова, совести, собраний и союзов. Предусматривалось внесение изменений в Основные законы империи. По сути, Россия превращалась в конституционную монархию, хотя и с весьма ограниченными правами парламента и сохранением за императором не только исполнительной, но и значительной части законодательной власти{323}.

Царский манифест, по словам Милюкова, произвел на него и других делегатов съезда двойственное, но в целом неудовлетворительное впечатление. Особенно настораживали слова преамбулы о том, что «смуты и волнения… переполняют сердце царево тяжкой скорбью» и что будут приняты меры «к скорейшему прекращению опасной смуты». Понимать их можно было по-разному — от дальнейших шагов навстречу требованиям оппозиционных сил до кровавого подавления «смуты», под которой подразумевалось всё что угодно — от крестьянских бунтов и вооруженных восстаний в городах до смиреннейшего собрания с верноподданническими просьбами.

В этих условиях Милюков, по собственным воспоминаниям, не касаясь содержания манифеста (по поводу отношения к нему еще необходимо было советоваться и определять свою позицию), торжественно провозгласил создание Конституционно-демократической партии и огласил наспех набросанное приветствие, обращенное к участникам «грозного рабочего забастовочного движения», которое рассматривалось в качестве мирного и организованного метода борьбы{324}. При этом участники съезда, включая его председателя, выражали уверенность, что именно октябрьская стачка явилась главным событием, вынудившим императора объявить о введении ряда неотъемлемых свобод и созыве законодательного парламента.

Судя по воспоминаниям участников съезда, Милюков в заключительной речи скептически оценил царский манифест, отметив неопределенность и неконкретность выражений, и выразил сомнение в возможности осуществления его положений при сложившихся условиях. Он вновь потребовал отмены исключительных законов, созыва Учредительного собрания для выработки конституции и освобождения политических узников, что и было зафиксировано в заключительной резолюции{325}.

Съезд завершился избранием Центрального комитета, причем было объявлено, что новые деятели могут быть включены в него без выборов, путем кооптации.

После закрытия съезда его участники отправились на банкет, организованный Литературным кружком, которому покровительствовала (и, естественно, частично финансировала) М. К. Морозова. Милюков оказался героем дня. Его подняли на руки, водрузили на стол. Уже не очень трезвые участники этого собрания откупоривали всё новые бутылки шампанского, требуя от Павла Николаевича произнести речь, соответствовавшую торжественному моменту.

Настроение Милюкова было, однако, далеко не праздничным. Он решил не поддаваться общему настроению присутствовавших и, образно говоря, «вылил на их головы ушат холодной воды»{326}. Опубликована речь не была, но смысл ее оратор запомнил хорошо. Он соглашался, что одержана победа, но заявлял, что необходимо продолжать энергично действовать, чтобы закрепить ее результаты, «нельзя покидать боевого поста». Закончил он словами: «Ничего не изменилось, война продолжается». Павел Николаевич полагал, что такое окончание речи было встречено довольно прохладно.

И всё же фактическому лидеру новой партии удалось настроить на деловой лад наиболее авторитетных ее членов. Здесь же, в верхней комнате помещения Литературного кружка, было проведено совещание, на котором Милюков попытался проанализировать текст и подтекст манифеста{327}.

В основном, правда, ставились вопросы, чтобы дать на них ответ в будущем. Но сама их постановка (а их набралось более десятка) уже предопределяла способ поведения кадетской партии. Почему осуществление даваемых в настоящем времени обещаний предоставляется кабинету министров в будущем? Почему «новые элементы населения» будут привлекаться к выборам «по возможности»? Почему говорится не об издании, а об одобрении Думой законов? Какова будет роль Государственного совета, до сих пор являвшегося совещательным органом, членов которого назначал и увольнял император (к этому времени в него входило 90 человек) — станет ли он второй палатой парламента? Эти и многие другие вопросы подчеркивали, как полагал Милюков, двусмысленность обещаний манифеста.

Формирование структуры
и политической линии кадетов
Дать ответы на поставленные вопросы, определить политическую линию новой партии — первой в России открыто провозглашенной оппозиционной политической организации — можно было, только созвав новый съезд. Это было тем более необходимо, что часть делегатов учредительного съезда так и не смогла вовремя добраться до Москвы.

Требовалось закрепить структуры новой партии, которую Милюков рассматривал как организацию централизованную, действующую под руководством центральных органов. Ему не нравились критические отзывы о его «вождизме» — их давал, в частности, язвительный М. М. Ковалевский, также ставший кадетом{328}.

О том, что предстоит напряженная борьба и переход к демократии займет немало лет, что ни в коем случае нельзя идеализировать абстрактный «народ», которым могут манипулировать самые различные, в том числе крайне реакционные силы, ему напомнила встреча, состоявшаяся на следующий день после окончания съезда. Выйдя к Никитским воротам, Милюков натолкнулся на шествие «охотнорядцев», которых обхаживали деятели черносотенных организаций, призывая к защите батюшки-царя, к борьбе против «инородцев» и «скубентов», несших гибель России. «Охотнорядцы» несли портрет императора и иконы и исправно сбивали шапки с тех, кто сам не обнажил голову. Чтобы не оказаться в унизительном положении, Павел Николаевич свернул в переулок.

В ближайшие недели стало разворачиваться некое подобие политической деятельности. Назначенный в октябре 1905 года на вновь учрежденный пост председателя Совета Сергей Юльевич Витте, автор манифеста 17 октября и прилагаемой к нему обширной докладной записки, стремился умиротворить страну путем проведения частичных реформ и, главное, образования авторитетного правительства.

Витте активно содействовал созданию вслед за партией кадетов еще одной партии, стоявшей справа от нее, но отстаивавшей конституционное устройство, — Союза 17 октября во главе с Александром Ивановичем Гучковым, окончившим, как и Милюков, историко-филологический факультет Московского университета, учившимся в Западной Европе, участвовавшим в работе российских административных органов и состоявшим в правлениях частных предприятий. Гучков был в известной мере авантюрист, человек риска. Ему не сиделось на месте — он участвовал в 1899 году в Англо-бурской войне на стороне буров, а затем в национально-освободительной борьбе болгар Македонии. Возвратившись на родину, Гучков активно включился в земские кампании 1905 года. Именно он инициировал создание Союза 17 октября, а 29 октября был избран его председателем. В конце месяца Витте предложил Гучкову возглавить Министерство торговли и промышленности, но тот отказался войти в правительство.

Попытки правительственных комбинаций, предпринимаемые Витте для успокоения страны, распространились и на деятелей кадетской партии, хотя ее лидеру министерский пост не предлагался — Витте и другие лица из царского окружения считали его слишком самостоятельным и неуправляемым. Пост министра юстиции был предложен профессору юридического факультета Московского университета, члену Центрального комитета партии С. А. Муромцеву, И. И. Петрункевич намечался в министры внутренних дел, а князь Г. Е. Львов — в министры земледелия. Однако переговоры делегации кадетов с Витте закончились неудачей, так как премьер не принял их условие — проведение всеобщих выборов в Учредительное собрание с целью выработки конституции. В срыве переговоров Витте обвинил кадетов, заявив, что те не желают содействовать власти в осуществлении начал манифеста и охране порядка{329}.

Милюков вспоминал, что чуть позже включился в обсуждение вопроса о возможном участии кадетов в правительственной коалиции. Речь шла о кандидатуре философа и правоведа Евгения Николаевича Трубецкого на должность министра народного просвещения. Трубецкой был склонен принять предложение Витте, однако руководство кадетской партии в лице Милюкова категорически отвергло его намерение исходя из общей принципиальной линии на участие в правительстве только в случае согласия царской администрации на созыв Учредительного собрания. «Милюков, идеолог всего кадетского движения, не знал действия, не оправдываемого принципом», — констатировала в воспоминаниях жена одного из лидеров партии Р. Г. Винавер{330}.

В начале ноября состоялась встреча Милюкова с главой правительства. Витте пригласил его не для того, чтобы предложить какой-либо пост — в этом вопросе их пути уже полностью разошлись. Главу правительства интересовала оценка первым лицом оппозиции положения в стране. Павел Николаевич же считал Витте человеком огромного самомнения и упрямства, но в то же время видел в нем наиболее крупного российского государственного деятеля того времени{331}.

Разговор в Зимнем дворце начался с вопроса Витте, почему с ним не хотят сотрудничать русские общественные деятели. Милюков ответил, что ему не верят. «Что же делать, чтобы поверили?» Лидер оппозиции ответил, что надо не ограничиваться обещаниями, а немедленно приступить к их выполнению. Тут же было высказано конкретное предложение — подобрать серьезных и не дискредитированных в общественном мнении специалистов и назначить их товарищами (заместителями) министров, фактически исполняющими обязанности руководителей ведомств, образовав таким образом «деловой кабинет», который немедленно приступил бы к конкретизации положений царского манифеста, подготовил соответствующие законоположения, дающие возможность начать глубокие политические и социальные преобразования.

Казалось, что Витте одобрил предложения Милюкова. «Вот, наконец, я слышу первое здравое слово!» — воскликнул он. Однако в ходе дальнейшей беседы выяснилось, что под «деловым кабинетом» собеседники имели в виду совершенно разные вещи. Милюков полагал, что главная задача «делового кабинета» состояла в подготовке законодательства, направленного на созыв Учредительного собрания. Но главное — необходимо было дать понять обществу, что Россия вступает на путь строительства конституционной монархии. Витте же утверждал, что русский народ не желает конституции, поскольку крестьяне, подавляющее большинство населения, традиционно связаны с российской монархией. Из дальнейшего разговора выяснилось, однако, что главной причиной уклончивого поведения главы правительства был решительный настрой Николая II против введения конституционного режима. Встреча закончилась без практических результатов, хотя и была весьма важна для выяснения позиций. Милюков перед уходом заявил: «Тогда нам бесполезно разговаривать. Я не могу подать вам никакого дельного совета».

Впоследствии Милюкова не раз упрекали, что он вел беседу с Витте слишком компромиссно, не выдвинул во всей полноте программные требования своей партии. Павел Николаевич отвечал, что партия кадетов в его лице не была в состоянии при аудиенции с высшим царским администратором выдвигать свои принципиальные установки в качестве текущих «советов» — это можно было бы сделать только в случае, если бы за ней стояла мощная массовая поддержка. Однако на народные низы партия кадетов опереться не могла — в этой среде шла ожесточенная конкуренция революционных социал-демократов и крайних монархистов. Кадеты рассчитывали действовать в основном мирными средствами и прибегать к опоре на массовые, тем более революционные движения были готовы только в крайнем случае{332}. Иногда они повторяли строки из «Энеиды» Вергилия: «Flectere si nequeo superos Acheronta movebo» — «Если небесных богов не склоню, Ахеронт всколыхну я». Под Ахеронтом, рекой подземного мира, подразумевались революционные народные низы. В легальной печати слово «Ахеронт» в этом смысле употреблялось довольно часто. К примеру, Милюков писал: «Но присяжные пловцы по Ахерон-ту преследовали собственные цели. И вопрос о сотрудничестве с ними, — хотя я и продолжал считать это сотрудничество залогом нашего общего успеха, — оставался для меня открытым»{333}.

«Левый фронт» в России создать не удалось. Конфронтация продолжалась, и левоцентристская партия кадетов, при всем ее авторитете и политическом влиянии, оставалась преимущественно интеллигентской, не способной повести за собой большинство населения. Собственно говоря, никакие сколько-нибудь энергичные попытки в этом направлении и не предпринимались. Кадетам суждено было остаться традиционной партией парламентского толка, хотя Милюков, а за ним и другие ее лидеры не раз говорили о необходимости массовой поддержки.

Такую поддержку кадеты могли получить, действуя либо в союзе с социал-демократами, стремившимися, по словам Милюкова, стать «монополистами пролетариата»{334}, либо в острой конфронтации с ними. От второго варианта Милюков отказывался по принципиальным соображениям. Первого же не удалось достичь, так как даже наиболее умеренные из социалистов, правые меньшевики, рассматривали кадетов не как общедемократическую партию, а с узкоклассовых позиций — как силу, опирающуюся на торгово-промышленную буржуазию.

В первой половине 1905 года Милюков не был в курсе острой борьбы внутри Социал-демократической партии, развернувшейся по инициативе ее крайнего крыла, созданного В. И. Лениным, который возглавил фракцию большевиков, образовавшуюся в 1903 году, и стал инициатором ее съезда в мае 1905 года в Лондоне. Лишь в середине года, когда появилась брошюра Ленина «Две тактики социал-демократии в демократической революции», Павлу Николаевичу стала более или менее ясна опасность ленинского максимализма, или «якобинизма», как он и другие центристы именовали этот курс.

Однако, не очень вникая в догматические и тактические нюансы, Милюков не видел, в частности, различий между курсом Ленина на перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую, которое должно было занять сравнительно длительный промежуток времени, и концепцией «перманентной революции» Л. Д. Троцкого, для которого оба этапа революции сливались в единое целое. В любом случае Милюков не понимал в должной степени и политически недооценивал роль радикального фланга в социал-демократии даже во время вооруженных восстаний в Москве и нескольких других городах, организованных большевиками совместно с боевиками-эсерами в декабре 1905 года.

Значительно больше его беспокоил выход из его собственной партии отдельных членов и даже целых групп, в частности бывших членов Союза освобождения, которые присоединились к партии на учредительном съезде, но, поразмыслив, сочли образование либеральной политической структуры преждевременным. В значительной степени группы недовольных возникли в связи с тем, что сам учредительный съезд не был полноценным, проходил в отсутствие значительной части делегатов из-за паралича железных дорог. Провинциальные делегаты, не поспевшие на съезд, подчас считали, что провозглашение партии было навязано Милюковым, стремившимся в министры. Упреки раздавались и справа, и слева. Одни требовали, чтобы партия заняла позицию конструктивного сотрудничества с правительством, другие возражали, настаивая на дополнении парламентской тактики революционной программой.

Милюков и здесь занимал центристскую позицию. Он организовал несколько совещаний, на которых разъяснял разного рода критикам и собственные взгляды, и официальный партийный курс.

Об одном из таких совещаний, проходившем в квартире товарища председателя партии Владимира Дмитриевича Набокова, рассказал И. В. Гессен{335}. Впоследствии он убеждал Милюкова, являвшегося докладчиком на этом собрании, что его роль «средостения между партией и обществом» была в то время уже общепризнанной. Не соглашаясь с тем, что он стал «средостением», Павел Николаевич, однако, признавался, что прилагал все силы, чтобы была сформирована самостоятельная, ни от кого не зависящая конституционная партия, которая могла бы играть достойную роль в будущем парламентском представительстве.

В это время Набоков, как и Гессен, был наиболее близким к Милюкову кадетским деятелем. Он оказался, видимо, самым «родовитым» партийцем, так как являлся сыном бывшего министра юстиции, профессором права Императорского училища правоведения и имел ряд опубликованных трудов. Он печатался в журнале «Освобождение» с момента его основания, выступил одним из учредителей партии кадетов и по предложению Милюкова занял пост товарища председателя ее Центрального комитета.

Перипетии на пике революции
В Конституционно-демократическую партию, по оценке современных специалистов, «входил цвет русской интеллигенции, часть либерально настроенных помещиков, средней городской буржуазии, служащие, учителя, врачи, приказчики»: «Социальный состав кадетов претерпевал изменения в зависимости от конкретной политической ситуации. В период революции 1905–1907 гг. в местных партийных организациях было достаточно много представителей «социальных низов»: рабочих, ремесленников, служащих, а в сельских — крестьян»{336}.

Милюкову и его соратникам приходилось считаться с быстрой сменой ситуации и идти на такие компромиссы, которые подчас даже противоречили их принципиальным установкам на углубление революционного процесса без пролития крови. В таких условиях придерживаться вполне определенной, тем более догматической линии было невозможно. Лозунг вооруженного восстания был настолько популярен, что, осуждая его в принципе, Милюков, чтобы не прослыть реакционером, подчас вынужден был закрывать глаза на такого рода агитацию. Он вспоминал одно из собраний в зале Вольного экономического общества, на которое собралась вроде бы степенная публика. По залу передавался некий солидный головной убор. Получив его, Милюков обнаружил в нем некоторую сумму денег и записку: «На вооруженное] в[осстание]». Не пожертвовав денег, Павел Николаевич всё же передал его дальше. Он писал по этому поводу: «Президиум из октябриста, кадета и социал-революционера выразил свое отношение к лозунгу по-разному, но в общем чем-то вроде дружественного нейтралитета»{337}.

Важная роль в дальнейшем оформлении партии кадетов, в разъяснении ее политических позиций должна была принадлежать партийной прессе.

Революция всё еще находилась на подъеме, растерянные гражданские власти вмешивались в события в минимальной степени, военные были целиком заняты отпором повстанческим действиям, цензура фактически не действовала, и печатные органы различного толка возникали один за другим. В этих условиях владелец трех газет (утренней, вечерней и провинциальной) под общим названием «Биржевые ведомости» Станислав Максимилианович Проппер, ранее занимавший умеренно либеральную позицию, решился на довольно смелый шаг — передал в распоряжение кадетов самую популярную и высокотиражную газету — утренние «Биржевые новости». По решению ЦК ее сразу же переименовали — сначала в «Свободный народ», а потом в «Народную свободу»{338}.

Как сообщалось в первом номере, «с 1 декабря в Санкт-Петербурге выходит большая политическая и литературная газета «Свободный народ», издаваемая С. М. Проппером при постоянном участии многих деятелей конституционно-демократической партии под редакцией П. Н. Милюкова и И. В. Гессена»{339}. Не был объявлен еще один постоянный сотрудник газеты — Максим Ипполитович Ганфман, профессиональный журналист, мастер репортажа и организации прессы. Через много лет по поводу его шестидесятилетия Милюков писал: «Из нас только Ганфман был настоящим газетчиком, знал досконально весь газетный и журнальный мир — не только с лица, но и с изнанки, — будучи в то же время скрупулезно верным демократом и кристально честным человеком. Он был для нас незаменим. Имел собственные убеждения, более левые, чем наши. Он намеренно отходил в тень, уступая место для нашей, тогда уже партийной, проповеди»{340}.

Милюков считал Ганфмана своим учителем в журналистике, которая с этого времени начала становиться его профессией. В его воспоминаниях говорится: «Это была тяжелая школа, но она послужила для меня посвящением в журналисты; это третье звание прибавилось к прошлым двум, историка и политика»{341}. Действительно, в первые дни выпуска газеты Павел занимался и набором, и версткой, и корректурой, не говоря уже о том, что по очереди с Гессеном, а иногда и Ганфманом писал передовые статьи и по мере необходимости заполнял пустые места репликами по поводу материалов, помещенных в других изданиях, или краткими заметками на текущие темы.

Газета выходила всего два дня. В первом же номере появился материал Гессена (написанный фактически совместно с Милюковым) «Министерство графа Витте», где сурово осуждалась деятельность правительства. В статье говорилось: «Умирающий режим одинаково бессилен в своих попытках реформы. Мы пережили банкротство системы Плеве; мы переживаем банкротство системы Витте. И та и другая системы сослужили революции хорошую службу: они довершили дезорганизацию «обреченного» режима, приблизили час неминуемой и роковой расплаты… России нужны иные люди, Россию спасут иные силы». В качестве приложения к номеру продавалась программа партии кадетов, утвержденная учредительным съездом.

Во втором номере был опубликован написанный Л. Д. Троцким финансовый манифест Петербургского совета рабочих депутатов, предрекавший финансовое банкротство царизма и призывавший отказываться от уплаты налогов, изымать вклады из банков и т. п.{342}

Это было уже слишком! Власти перешли в контрнаступление. 2 декабря были опубликованы правила наказаний за участие в забастовках, а вслед за этим объявлено о закрытии всех газет, опубликовавших финансовый манифест, в том числе и «Свободного народа».

Но всего через две недели начала выходить новая кадетская газета, в названии которой лишь изменился порядок слов, но были та же редакция и сотрудники. 9 декабря в «Народной свободе» появилась передовая статья Милюкова о Московском вооруженном восстании. При ее подготовке автор оказался в нелегком положении: не отвергая в принципе восстания как средства борьбы, был вынужден констатировать обреченность изолированного вооруженного выступления (в других городах они были еще слабее и еще легче подавлены). Вот как определял Милюков свою личную позицию, которая воспринималась позицией его партии: «Мы хорошо понимаем и вполне признаём верховное право революции как фактора, создающего грядущее право в открытой борьбе с историческим правом отжившего уже ныне политического строя. Но мы не обоготворяем революции, не делаем из нее фетиша и также хорошо помним, что революция есть только метод, способ борьбы, а не цель сама по себе. Этот метод… плох, если он вредит тому делу, которому хочет служить. И цели, и приемы русского революционного движения должны быть предметом серьезной и независимой общественной критики».

Милюков был крайне осторожен в оценках. Он полагал, что организаторы восстания переоценивают свои силы, и был убежден, что само вооруженное антиправительственное выступление носит авантюрный характер: за «игрушечными сооружениями», которые называли громким словом «баррикады», удержаться против регулярных воинских частей невозможно (позже Павел Николаевич с горечью вспоминал, что подавление восстания привело к разрушению целого квартала и гибели сотен случайных прохожих, «попавших под такой же случайный обстрел»). Он признавал, что Московское восстание, «легкомысленно затеянное и заранее проигранное, проложило между нами (кадетами и революционными социал-демократами. — Г. Ч., Л. Д.) непроходимую грань»{343}.

В результате синусоида революции, повернувшая вниз, повлекла за собой закрытие «Народной свободы»{344}. После долгих и нелегких переговоров Проппер аннулировал договор с кадетами и восстановил издание утренней «Биржевки».

Тем не менее название «Народная свобода» неожиданно осталось в истории: по первому печатному органу кадетов стали именовать партией народной свободы, а затем, начиная со II съезда, это словосочетание закрепилось в партийных документах в качестве второго наименования партии.

А. В. Тыркова-Вильямс трактует двойное название партии следующим образом: «Это была выдумка горожан, потерявших чутье к русскому слову или никогда его не имевших. Во всяком случае с таким громоздким нерусским названием «подойти к массам» было нелегко. Магия слова многое значит, не только в поэзии, но и в политике. Правда, название «партия народной свободы» всё-таки как-то самочинно сохранялось, иногда употреблялось, а длинное нерусское название скоро было в упрощенном порядке сокращено»{345}.

Период конца 1905-го — начала 1906 года ознаменовался становлением в России партийно-политической системы, происходившим явочным порядком. Никакого законодательства о партиях не существовало. Формально все партии были нелегальными (они еще не прошли регистрацию, которую власти под разными предлогами затягивали), фактически же не просто существовали, но и приступили к изданию своей прессы, другой агитационной литературы, проведению съездов и собраний. Между ними развернулась конкуренция, предварявшая выборы в представительный центральный орган — по существу, российский парламент.

Одиннадцатого декабря 1905 года был обнародован указ о расширении избирательных прав граждан и созыве законодательной Думы{346}. В феврале 1906 года был сформирован новый состав Государственного совета, преобразованного из совещательного органа в верхнюю палату парламента и уравнивавшегося с Думой в законодательных правах.

Выборы в Государственную думу первого созыва состоялись в феврале — марте 1906 года по четырем куриям (сословно-имущественным разрядам избирателей): землевладельческой, городской, крестьянской, рабочей; военнослужащие и женщины избирательных прав не получили. Левые партии (социал-демократы и социалисты-революционеры) выборы бойкотировали.

Для Милюкова это было большим разочарованием. Он не понимал, почему такие разумные люди, как бывшие легальные народники Николай Федорович Анненский и Венедикт Александрович Мякотин, отказываются воспользоваться хотя и ограниченной, но всё же реальной возможностью политической борьбы. Милюков внимательно следил за политической эволюцией Анненского и Мякотина: в 1905 году они участвовали в ряде собраний эсеров, но, сочтя их лозунги слишком радикальными, к ним не присоединились, а основали в 1906 году несколько более умеренную Трудовую народно-социалистическую партию, которая, однако, также не участвовала в выборах и критиковала кадетов за уступки царизму. Не сбылись надежды Милюкова на вхождение этих и некоторых других умеренных «народников», как он их по-старому называл, в его партию и образование в ней некоего «крестьянского сектора», дававшего возможность получить значительную поддержку сельского населения. Силы левых и центра дробились, что, естественно, их ослабляло.

Но это была лишь одна сторона предвыборной ситуации. Отказ наиболее левых партий участвовать в выборах в Думу превращал Конституционно-демократическую партию в единственную крупную оппозиционную силу, участвующую в легальной конкурентной борьбе.

Сама же кадетская партия являлась, по оценке ее лидера, в основном интеллигентской организацией. Но это было не вполне корректно, так как на местах к ней присоединились многие деятели земских учреждений, в основном их наемные служащие (врачи, агрономы и т. д.), довольно тесно связанные с социальными низами.

Правда, студенты обычно занимали более радикальные позиции. «Молодежи у нас почти не было, — вспоминала Тыркова-Вильямс. — Многие кадетские профессора пользовались исключительной популярностью, но студенты в профессорскую партию не шли. Только в немногих высших школах были студенческие кадетские группы. Студенту надо было иметь и мужество, чтобы в студенческой среде проповедовать кадетизм. Для молодежи мы были слишком умеренны». Тыркова с полным на то основанием утверждала, что ядро партии составляли дворяне, к которым примыкала разночинная городская интеллигенция: «Среди профессоров, адвокатов, врачей были люди всех классов, но многие из них тоже были дворяне. Классовые определения не имели значения. Никому не могло прийти в голову выставить свое дворянство на вид. Это просто было бы смешно. Кадеты были государственные идеалисты, верили, что Россию можно перестроить по безукоризненному образцу»{347}.

Естественно, П. Н. Милюков должен был стать первым кандидатом в Думу по петербургской городской курии. Однако Министерство внутренних дел исключило его из списка кандидатов. Вначале предполагалось изъять его кандидатуру как неблагонадежного — было объявлено, что он подвергался обвинению, которое так и не было снято. Однако кадеты-юристы доказали, что это утверждение не соответствует действительности. Тогда был использован примитивный прием. Положение о выборах предусматривало жилищный ценз — кандидат должен был проживать в одном месте не менее года; подразумевалось, что имеется в виду населенный пункт, но четко это сказано не было, и министерство истолковало эту статью так, что якобы речь шла о конкретной квартире, а Милюков как раз перед этим переехал! Вступать в спор оказалось невозможно, и в Петербурге от кадетов баллотировался близкий товарищ Павла Николаевича адвокат и журналист, член ЦК партии Максим Моисеевич Винавер, который одержал блестящую победу.

Милюков активнейшим образом участвовал в предвыборной кампании, ставшей для него первым опытом открытой политической агитации в разношерстной аудитории. Тыркова вспоминала, что у Милюкова нашелся в Питере «профессиональный хулитель», некий человек невысокого роста, одетый в рабочую блузу, который постоянно присутствовал на его предвыборных выступлениях, стоял рядом с трибуной и бросал злобные реплики, одну из которых она хорошо запомнила: «Надо иметь государственное невежество какого-то Милюкова, чтобы воображать, что русский пролетариат ограничится кадетскими подачками». В зале раздался оглушительный хохот — Милюкова можно было упрекнуть в чем угодно, но только не в невежестве! Подобные реплики лишь усиливали влияние его речей. Незадачливым большевиком-агитатором, толком не знавшим, кто такой Милюков, был Николай Васильевич Крыленко, тогда студент историко-филологического факультета Петербургского университета, который через годы станет известным советско-большевистским деятелем — главкомом на фронте Гражданской войны, прокурором РСФСР, наркомом юстиции и т. д., чтобы окончить свои дни под пулями энкавэдэшников на полигоне «Коммунарка» под Москвой в 1938 году. Нелепые реплики Крыленко во время выступлений Милюкова запомнились не только Тырковой, но и другим либеральным политикам{348} и способствовали укреплению авторитета кадетского лидера.

Однако формирование партии кадетов не было завершено к началу предвыборной кампании. Основные решения по вопросам идеологии, организации и тактики были приняты на ее II съезде, состоявшемся 5—11 января 1906 года. Милюков по поручению ЦК выступил на съезде с докладом о тактике{349}, в котором стремился в соответствии с уже закрепившейся за ним ролью центриста-примирителя сгладить разногласия между полярными течениями в партии, обеспечить хотя бы относительное единство.

Учитывая пожелания левого крыла, докладчик решил отделить вопрос о выборах от вопроса поведения в Думе, остававшегося неясным прежде всего потому, что Милюков не брался предсказать исход выборов для партии. Скорее всего, он просто перестраховывался, так как пассивность правых партий и организаций, бойкот выборов левыми партиями, поведение избирателей на предвыборных собраниях — всё свидетельствовало, что провал кадетов на выборах исключен. Конечно, трудно было предположить полную победу, но была велика возможность превращения кадетской партии в центральную силу оппозиции. Милюков в воспоминаниях лишь скромно заявлял, что «шансы на успех… [были] вовсе не безотрадны»{350}.

Идя навстречу правому крылу партии, Милюков четко определил, за какое государственное устройство следовало вести борьбу: Россия должна стать конституционной и парламентской монархией. Тем самым вопрос о демократической республике следовало надолго исключить из партийных задач, а также отбросить лозунг Учредительного собрания, взамен которого теперь выдвигалось требование «Думы с учредительными полномочиями». Казалось, в последнем вопросе имела место лишь словесная игра. В какой-то мере это было так, но сам отказ от требования Учредительного собрания, которое могло бы повернуть политическое развитие страны в неизвестную сторону, способствовал «притягиванию» правых к центру, чего и добивался докладчик.

Однако здесь Милюков шел на явную хитрость, ведь Учредительное собрание, приняв основополагающие законодательные акты, должно было самораспуститься, чтобы были проведены выборы в новый законодательный орган, а предсказать их результаты было еще труднее, чем верно оценить перспективы предстоявших выборов в Думу. Создание же Думы с учредительными функциями означало, что после вотирования главных законодательных актов — изменения избирательного закона и законодательного закрепления гражданских свобод, обещанных манифестом 17 октября, — Дума должна продолжить работу{351}.

Правда, на съезде и справа, и слева раздавались предложения о роспуске Думы после принятия учредительных документов, об установлении единства с социал-демократами и социалистами-революционерами и т. п. Но подавляющее большинство съезда поддержало предложения Милюкова, что дало ему возможность в заключительном слове с удовлетворением заявить: «Партия нашла сама себя, почувствовала в себе наличность коллективной мысли и воли… Это чувство солидарности и сознания каждым ценности самого факта принадлежности к большому целому явилось на съезде чувством новым, которого мы давно и нетерпеливо ждали и с восторгом приветствуем». В этих словах была определенная степень идеализации, что Милюков отлично сознавал, но стремился во что бы то ни стало хотя бы частично обеспечить единство коллективной воли партии в будущем парламенте. Доклад завершился заверением, что работа в Думе «может быть лишь частью нашей общей деятельности в целом освободительном движении»{352}.

Милюков активно участвовал в предвыборной агитации в Петербурге, доходчиво разъясняя разным категориям населения платформу своей партии. Его выступления пользовались такой популярностью, что, скажем, в Соляном городке (в этом районе до середины XIX века находились склады соли) он по настоянию избирателей общался с ними три раза — 17, 19 и 22 января 1906 года{353}.

Важнейшую роль в предвыборной борьбе, а затем во всей деятельности партии сыграл ее постоянный печатный орган — ежедневная газета «Речь», начавшая выходить 23 февраля 1906 года. Вначале газету щедро финансировал богатый железнодорожный подрядчик инженер Юлиан Борисович Бак, который значился ее издателем. Бак придерживался либеральных убеждений, не являлся членом кадетской партии, но считал ее политику соответствующей задачам прогрессивного развития России. В редакционный курс он не вмешивался. Позже газета стала настолько популярной, что окупала себя, да и Бак остыл к своему детищу. Новыми издателями газеты стали видные кадеты В. Д. Набоков и И. И. Петрункевич, редактором — Борис Осипович Харитон, который нес перед официальными властями ответственность за публикуемые материалы. Курс печатного органа определяли его фактические редакторы Милюков и Гессен, которые обозначались в рекламных объявлениях как «ближайшие сотрудники» газеты, а помогал им всё тот же опытный журналист Ганфман. В редколлегию также входили члены ЦК Август Исаакович Каминка, Александр Самойлович Изгоев, Константин Николаевич Соколов.

«Речь» официально не была связана с кадетской партией, что, между прочим, вскоре вызвало нарекание Ленина — в июне 1906 года он поставил вопрос: «Не пора ли сказать, что «Речь» есть официальный и главный орган партии? Не пора ли печатать резолюции ЦК кадетской партии?»{354}

Милюков был автором почти всех передовых статей газеты — по собственному ироническому высказыванию, «бессменным передовиком»{355}. Его материалов было так много, что они составили вскоре изданный том объемом около шестисот страниц{356}. Правда, туда были включены и наиболее важные статьи, написанные до появления «Речи», и важнейшие выступления, но основу сборника составляли именно газетные передовицы, опубликованные до июня 1906 года и фактически являвшиеся хроникой событий революции и первого российского парламентского опыта. Авторитету газеты способствовал обширный художественный и литературно-критический отдел, с которым, в частности, сотрудничали М. М. Пришвин и К. И. Чуковский{357}.

Между тем, по наблюдениям Милюкова и его соратников, к весне 1906 года предвыборная обстановка стала меняться в пользу кадетов. Страх перед революцией постепенно проходил, и недовольство существовавшим порядком вещей принимало в основном легальные формы. Во время развернувшейся на собраниях выборщиков политической агитации неизменно усиливалось звучание голосов в пользу тех, кого считали главными инициаторами созыва Думы.

В конце марта стало ясно, что на выборах в Петербурге и Москве кадеты получат большинство голосов. Милюков вспоминал, как менялся тон правительственных и правых центральных газет. Непосредственно после собраний выборщиков в обеих столицах послышались призывы к забвению прошлого и заявления, что кадеты — желанные гости в Думе, если прибудут туда не с революционными намерениями. Когда эти призывы не встретили позитивного отклика (Милюков высмеял их в нескольких передовицах «Речи»), стали раздаваться заявления, предрекавшие быстрый конец Думы, если она дискредитирует себя радикализмом.

Глава вторая БАТАЛИИ В ДУМЕ И ВОКРУГ НЕЕ

Лидер за кулисами
На выборах в Государственную думу первого созыва партия Милюкова добилась успеха, которого ни он, ни его товарищи не ожидали: ее представители получили 179 мест из 478, то есть свыше трети кресел в Таврическом дворце, предоставленном для заседаний Думы. Конституционные демократы, таким образом, оказались самой многочисленной фракцией и смогли, согласно процедуре, занять большинство думских постов.

Председателем Думы был избран член ЦК кадетской партии С. А. Муромцев, товарищами председателя — члены ЦК князь П. Д. Долгоруков и профессор Н. А. Гредескул, секретарем — член ЦК князь Д. И. Шаховской (Милюков, как мы помним, не баллотировался).

Между тем в преддверии созыва Думы, с полным основанием полагая, что она займется разработкой конституционных актов, правительство Витте торопилось с подготовкой проекта основных законов империи, чтобы поставить Думу перед свершившимся фактом.

Проявив чудеса политической и журналистской оперативности, редакция «Речи» смогла раздобыть в типографии печатавшийся проект (он предназначался для обсуждения высшими чиновниками), опубликовала его и подвергла критике в ряде статей Милюкова и других авторов.

Наряду с разработкой своей версии конституционного акта Павел Николаевич и его коллеги сосредоточили усилия на подготовке аграрного законодательства, которое в это время в наибольшей степени беспокоило правых политиков, так как неизбежно привлекло бы на сторону кадетов основную часть крестьянства, составлявшего 80 процентов населения России.

Положение будущей Думы осложнялось изменениями в правительстве. 22 апреля был отправлен в отставку его председатель С. Ю. Витте, опытный и лукавый царедворец, во имя умиротворения страны склонный к политическим компромиссам. Назначение на его место Ивана Логгиновича Горемыкина, считавшегося знатоком аграрного вопроса и отстаивавшего незыблемость сословного состояния крестьянства, было воспринято как предвестие острой борьбы против радикальной земельной реформы, намечавшейся думцами.

В условиях крайне сложного, быстро менявшегося внутреннего положения страны и новизны задач, с которыми теперь сталкивались либералы, образовавшие свою партию и обеспечившие себе относительное большинство в Думе, неудивительно, что кадеты созывали свои съезды примерно каждые три месяца. Естественно, III съезд партии должен был обсудить вопрос о тактике, в первую очередь о поведении в Думе, и с докладом предстояло выступить Милюкову. К этому времени численность партии составляла около 70 тысяч человек — с учетом предшествующей «беспартийности» России это был высокий результат, достижению которого способствовали высокий уровень политической активности деятелей партии накануне выборов и возможность вступать в нее всего лишь на основании устного заявления.

Съезд состоялся накануне открытия заседаний Думы. Основной вопрос доклада Милюкова 5 января — на революционный или парламентский образ действий должна ориентироваться партия, иными словами — следует ли считать революцию завершенной. Для Милюкова, по всей видимости, ответ был ясен — на успех революции после разгрома Декабрьского восстания рассчитывать нечего. Но он воздержался от однозначного ответа, понимая, что в партии найдутся различные суждения, и не желая в очередной раз возбуждать страсти. Отсюда проистекал главный вывод: надо не только войти в Думу, что уже было достигнуто, а оставаться там как можно дольше, не давая правительству Горемыкина и императорскому двору ни малейшего повода для досрочного прекращения полномочий Думы. Милюков предлагал начинать думскую работу с постановки наиболее безопасных, по его мнению, вопросов, прежде всего вопроса о всеобщем избирательном праве. Переустройство местного самоуправления на его основе докладчик считал «необходимым предварительным условием для осуществления демократического строя»{358}.

Тыркова-Вильямс писала о позиции кадетского руководителя: «…Милюков и на выборах, и в печати напоминал социалистам, что народное представительство, тем более русское, инструмент хрупкий. Для митингов у него был припасен наглядный образ. Он советовал скрипкой гвозди не заколачивать»{359}.

На этот раз курс Павла Николаевича на сколь возможно длительное сохранение Думы (на полный пятилетний срок он, будучи реалистом, не рассчитывал) не нашел единодушного одобрения у делегатов — многие из них считали, что необходимо требовать принятия закона об ответственности правительства перед Думой, что означало бы прямое ущемление императорской власти, нарушение незыблемости самодержавия и неизбежно привело бы к роспуску Думы. Милюков в заключительном слове подчеркнул, что в условиях, когда революция фактически уже завершилась, выдвигать требования возобновления открытой борьбы крайне опасно. Он убеждал делегатов, что вовсе не игнорировал революционное настроение страны, но предлагал действовать в пределах разумного{360}.

Двадцать третьего апреля 1906 года были официально опубликованы высочайше утвержденные Основные государственные законы Российской империи — то ли некое подобие конституции (по мнению крайне левых), то ли конституция под другим названием (так полагали большинство политических наблюдателей). Основные законы были подготовлены еще Витте и изданы как раз во время заседаний кадетского съезда накануне открытия Государственной думы{361}. Они фиксировали сохранение самодержавия, крайне ограничивали права избираемых органов, объявляли частично назначаемый царем, частично избираемый Государственный совет верхней палатой (при этом злокозненное слово «парламент» не произносилось). Царь мог распустить Думу досрочно или объявить перерыв в ее работе и в это время издавать акты, имевшие силу закона. Совет министров был ответствен не перед выборными учреждениями, а перед императором.

В этих условиях склонный к компромиссам Милюков был вынужден под конец съезда изменить тон на несколько более боевой и спешно подготовил проект заключительной резолюции «По поводу опубликования Основных законов», которая завершалась заявлением, что «никакие преграды, создаваемые правительством, не удержат народных избранников от выполнения задач, возложенных на них народом»{362}. Хотя из рядов делегатов раздавались возгласы, что резолюция не выражает общего боевого настроения, она всё же была принята единогласно, став вместе с более умеренной резолюцией «О тактике партии в Государственной думе» своеобразным наказом кадетской фракции в Государственной думе первого созыва.

Заседания Думы начались 27 апреля в Таврическом дворце. Хотя было общепризнано, что кадеты добились победы, эта победа не была столь уж безоговорочной. Слева им противостояло значительное число трудовиков (107 депутатов — около 20 процентов). Вместе с ними кадеты составляли бы абсолютное большинство. Однако фракция трудовиков была крайне разнородной, спектр воззрений ее членов, в основном крестьян, колебался от социалистических (в основном в эсеровской интерпретации) до верноподданнических. К кадетам была близка только небольшая группа трудовиков, примерно 20 депутатов. В результате думское большинство складывалось случайно, было крайне неопределенным, изменялось в зависимости от обсуждавшегося вопроса.

В качестве одного из руководителей партии, располагавшей наибольшим числом мандатов, Милюков получил право посещать Таврический дворец, находиться в зале заседаний — но не в партере, а в ложе для журналистов или на балконе для зрителей. Направляясь в старинный дворец Потемкина в день открытия Думы, Павел Николаевич встретил у входа Сергея Ефимовича Крыжановского — известного юриста, разработчика многих важнейших государственных актов, в то время занимавшего пост товарища министра внутренних дел. Крыжановский выразил сожаление, что Милюков не избран депутатом, так как он всё равно будет «дирижировать Думой из буфета» и больше вреда принесет, находясь вне Думы, чем в ней. Комментируя эту реплику, Милюков писал: «Я не могу отрицать, что я имел в Думе известное влияние. Как член ЦК партии, я мог участвовать ближайшим образом в деятельности парламентской фракции. В «буфете» у нас был общий стол, за которым во время завтрака обычно обсуждались текущие вопросы дня ввиду перегруженности думской работы… Общение с депутатами отсюда было постоянное. Но всё же «дирижировать» не только всей Думой, но и нашей фракцией я никоим образом не мог. Не мог бы, даже если бы был депутатом…»{363}Тем не менее Милюков оказывал большое влияние на поведение фракции своей партии, а учитывая ее численность, и на деятельность всей Думы.

Роль Милюкова в Думе определялась его личной близостью с наиболее влиятельными депутатами-кадетами — И. И. Петрункевичем, М. М. Винавером, Ф. Ф. Кокошкиным, Ф. И. Родичевым. К Петрункевичу Милюков относился трепетно, считая его не только патриархом, но и совестью партии. «Он во всех — даже в Милюкове — вызывал не просто уважение, а благоговейное преклонение», — вспоминала Р. Г. Винавер{364}. Кокошкин концентрировался на общих, принципиальных вопросах, в основном связанных с государственным строительством. «Оратором он был необыкновенным. Несмотря на дефекты речи (он не произносил некоторых гласных), выступления Кокошкина слушались с напряженным вниманием. Говорил он просто, без жестов, даже без повышения голоса, но всё в его речи было ясно и убедительно»{365}. Отношения же с Федором Измайловичем Родичевым порой складывались у Милюкова нелегко. Земский деятель и адвокат, член ЦК кадетской партии, пламенный оратор (его называли соловьем кадетской партии) подчас с думской трибуны критиковал не только правительственную политику, но и руководство собственной партии за недостаточный радикализм. Бывало, что он упорствовал в своих оценках, но чаще под влиянием убедительных рассуждений Милюкова и других коллег признавал правильность центристской линии. Вот отрывок из воспоминаний супруги М. М. Винавера Розы Георгиевны: «Яркая это была фигура! Сама внешность его была своеобразная: высокого роста, с круглой головой, с живыми выразительными глазами, всегда чем-то взволнованный, даже в дружеской беседе говоривший, как с трибуны, с выразительными жестами рук, он производил впечатление необычайной непосредственности»{366}.

Текущий курс определяли, как правило, Милюков и Винавер — первый с исторической, второй с юридической точки зрения.

В самом начале работы Думы у Милюкова установились деловые отношения с некоторыми лидерами группы трудовиков. Он запомнил троих: Алексея Федоровича Аладьина, Ивана Васильевича Жилкина и Степана Васильевича Аникина{367}. Но долго контакт с трудовой группой не продержался — она выступала с малореальными требованиями радикального решения аграрного вопроса и этим усиливала опасность роспуска Думы. Характерно, что Милюков запомнил только фамилии руководителей трудовиков (их имена и отчества восстановлены нами по другим источникам{368}) — как видно, всерьез их не принимал, относился к ним высокомерно, хотя и сдержанно. Для этого у Павла Николаевича, безусловно, имелись основания: он был крупным ученым, знатоком художественной литературы и особенно изобразительного искусства, владел иностранными языками, тогда как трудовики существенно не отличались от тех, кто их послал в Думу, — малограмотных крестьян, скованных крепостническими пережитками.

Можно с уверенностью утверждать, что недостаточное внимание Милюкова и других кадетов к крестьянским представителям, фактический разрыв с ними уже через несколько недель работы Думы были одной из важных причин (наряду с радикализмом значительной части самих трудовиков) того, что в Думе не сложилось устойчивое левое большинство. В конце концов произошел раскол фракции трудовиков — образовалась отдельная крестьянская фракция из сорока депутатов. Милюков надеялся, что с ними удастся наладить какое-то взаимодействие, но времени на это уже не хватило.

Милюков сдержанно относился к деятельности в Думе особой нефракционной группы автономистов — представителей национальных движений поляков, литовцев, латышей и украинцев, — считая, что выдвигаемое ими на первый план требование национально-территориальной автономии на данном этапе не является главным и отвлекает Думу от решения общих для всех народов России задач. Это вызывало недоумение прежде всего у членов наиболее влиятельного национального думского формирования — Польского коло. Формально не входивший в него однопартиец Милюкова депутат-поляк Александр Робертович Ледницкий, которого никак нельзя было упрекнуть в польском национализме (он выступал за национальную автономию всех народностей России), даже обратился к Павлу Николаевичу через газету: почему в ответе на тронную речь не было ни слова по польскому вопросу? Милюков ответил, также в печати, что позиция кадетской партии по этому поводу не изменилась — она по-прежнему отстаивает предоставление Польше национальной автономии. О том, почему кадеты не настояли на включении этого требования в ответ на тронное слово, он предпочел умолчать{369}.

В то же время Милюков высказывал мысль, что национальное освобождение (или автономия) тесно связано с добровольным вхождением национальных государств в федерацию или конфедерацию, вплоть до весьма отдаленного и труднопредсказуемого соединения всех независимых народов в одну общую конфедерацию. Отодвигая практическое решение национального вопроса в Российской империи, Милюков одновременно предупреждал об опасности национализма, превозносящего только свой народ как единственный в своем роде. Он с полным основанием заявлял, что в итоге национализм становится знаменем политической реакции.

Павел Николаевич всё больше проявлял себя как профессиональный политик, напрямую не жертвующий своими принципами во имя сиюминутной выгоды, но готовый в случае необходимости умолчать о своей истинной линии или даже сделать акцент на частный вопрос, чтобы незаметно отойти от общей проблемы.

Между тем отношения Думы с царем и правительством становились всё более напряженными. С согласия руководства партии Муромцев после избрания его председателем Думы вышел из кадетской фракции и вел себя не просто как беспартийный руководитель представительного органа, а как второе лицо в государстве. В Зимнем дворце такое поведение воспринималось святотатством.

Еще большим нарушением монарших прерогатив был сочтен адрес на имя царя, подготовленный в ответ на выступление Николая II перед депутатами во время приема перед открытием Думы. Работали над адресом Милюков, Кокошкин и Винавер. Документ составлялся в предположении, что роспуск Думы не исключен в самом близком времени, и должен был прозвучать своего рода завещанием будущим представительным учреждениям. Адрес состоял из двух частей — в первой излагались намерения парламента, во второй — просьбы к царю: политическая амнистия, отмена фактического верховенства Государственного совета над Думой, расширение ее законодательных полномочий, необходимость создания правительства, пользующегося доверием большинства Думы и несущего ответственность перед народом в лице его избранных представителей, а не перед императором{370}.

Верховная власть фактически проигнорировала адрес. Делегация Думы во главе с Муромцевым, которая должна была вручить его, не была принята императором. Ответ был получен не от царя, а от того самого правительства, которое характеризовалось в адресе как не заслуживающее народного доверия. Вслед за этим в течение нескольких месяцев продолжались столкновения правительства с Думой, в которых «из буфета» продолжал деятельно участвовать Милюков.

В самом правительстве и даже в дворцовых кругах не было единодушия касательно Думы. Наиболее непримиримую позицию занимал весьма влиятельный министр финансов Владимир Николаевич Коковцов (позже он станет председателем Совета министров). В то же время недавно назначенный на, казалось бы, технический, хотя и высокий пост коменданта Царскосельского дворца генерал Дмитрий Федорович Трепов, приближенный к императору, заговорил о необходимости уступок обществу. Когда Коковцов и другие члены правительства потребовали от Николая II роспуска Государственной думы, Трепов неожиданно высказался против этой меры, по его мнению, крайне опасной{371}.

Милюков характеризовал генерала: «Он был… верным слугой царя, но службу свою понимал несколько шире, видел дальше (по сравнению с Коковцовым. — Г. Ч., Л. Д.) — и не скрывал того, что видел. Он тоже ни в коей мере не был «политиком». Но как человек военный он понимал, что иной раз надо быть решительным и выходить за пределы своих полномочий — и даже собственных познаний. В этом своем качестве он и начал разведки о возможных кандидатах в «ответственное министерство»{372}.

Свои прощупывания Трепов решил начать с Муромцева. Тот, однако, от встречи с дворцовым комендантом отказался, сославшись на то, что не имеет права входить в сношения с правительством без санкции партии. Но скорее всего отказ «патриарха», как его часто именовали, был связан с другими причинами, поскольку, во-первых, Трепов не был членом правительства, во-вторых, как мы уже знаем, став председателем Думы, Муромцев временно вышел из партии. По-видимому, он считал, что закулисные разговоры с генералом с невысокой в либеральных кругах репутацией скомпрометируют его как председателя представительного учреждения.

Милюков повел себя иначе. Получив приглашение на встречу с Треповым, он не колебался ни минуты. Считая необходимым использовать любую возможность для решения задач, которые он перед собой ставил, а также учитывая высокую степень влияния дворцового коменданта на императора и склонность последнего к колебаниям, прощупыванию различных вариантов перед принятием ответственного решения, он согласился на свидание. По всей видимости, он рассчитывал повлиять на генерала, чтобы тот посоветовал царю сохранить Думу.

Свидание состоялось 16 июня в одном из столичных ресторанов. Не проинформировав о нем ни ЦК своей партии, ни ее фракцию в Думе, Милюков нарушил партийную дисциплину. Он оправдывался, что рассматривал встречу как чисто информационную{373}. В действительности она носила информационный характер лишь с одной стороны. Трепов внимательно слушал собеседника, демонстративно фиксируя смысл его высказываний в записной книжке, и лишь изредка вставлял реплики, выражая согласие или возражая.

Неожиданно Трепов предложил собеседнику принять участие в «министерстве доверия». Милюков ответил тривиально: надо выбирать не лиц, а направление. «Нельзя входить в приватные переговоры и выбирать из готовой программы то, что нравится, отбрасывая то, что не подходит». Милюков удивлялся, что разговор на этом не завершился. Для Трепова, однако, слова о программе оказались поводом для выяснения ее сущности.

Разумеется, царский сановник знал основные требования программы кадетов. Ему, по всей видимости, были важны не столько сами ее пункты, сколько то, как собеседник будет излагать и комментировать их. На отдельные пункты (прежде всего требование образования правительства, ответственного перед Думой) Трепов вообще не реагировал, давая понять их полную неприемлемость. Касательно других он высказывал соображение, что провести их в жизнь можно было бы при некоторых ограничениях; к примеру, на заявление о необходимости всеобщей политической амнистии заявил: «Царь никогда не помилует цареубийц!» — и повторил, что «бомбистам» не может быть пощады. Отдельные программные положения, к удивлению Милюкова, встретили положительную оценку, правда, с оговорками. Так, Трепов высказался за возвращение крестьянам «отрезков», при условии, что крестьяне должны получить их от императора, а не Думы.

Хотя Треповым были отвергнуты важнейшие пункты кадетской программы, тон беседы был таков, что не исключались дальнейшие контакты. На прощание царский приближенный дал Милюкову номер своего приватного телефона, предложив в случае необходимости контактировать напрямую.

Создается впечатление, что генерал всерьез подумывал о привлечении кадетов к власти и умиротворении страны с их помощью. Он даже составил список «правительства доверия», в основном из кадетов. В председатели намечался Муромцев, пост министра иностранных дел предполагалось предоставить Милюкову или Петрункевичу. Только в отношении постов военного, морского министров и министра двора предусматривалось, в соответствии с Основными законами, что они будут замещены «по усмотрению его величества». Наивный служака довел этот список до сведения императора, а тот, разжигая вражду, сообщил его председателю правительства Коковцову. Именно из мемуаров последнего этот список и стал известен{374}.

Тем временем Милюков был настолько вдохновлен результатами свидания с дворцовым комендантом, что вслед за этим опубликовал статью с требованием создания правительства из членов его партии{375}.

Усилия Трепова, не столь уж интенсивные, результата не дали. Царь всё более склонялся к силовому варианту — разгону непослушной Думы. В этих условиях для Милюкова совершенно неожиданным оказалось приглашение на еще одно свидание — к Петру Аркадьевичу Столыпину, бывшему саратовскому губернатору, назначенному в апреле 1906 года министром внутренних дел, о котором говорили, что он вот-вот станет председателем Совета министров.

Милюков был очень удивлен приглашением, хотя, по всей видимости, вполне оценил провокационный характер затеи всесильного министра: тому явно требовались дополнительные аргументы, чтобы убедить царя в необходимости распустить Думу, и он рассчитывал найти их в поведении лидера оппозиции.

Встреча состоялась в двадцатых числах июня, на этот раз не на нейтральной территории, а в кабинете Столыпина. Присутствовал министр иностранных дел Александр Петрович Извольский, который, однако, за всё время не проронил ни слова — он явно понадобился Столыпину лишь как свидетель.

Столыпин начал с прямых угроз, рассчитывая, что собеседник ответит грубостью или даже встречными угрозами. Он спросил, понимает ли Милюков, что министр внутренних дел одновременно является шефом корпуса жандармов и, следовательно, «заведует функциями», пока непривычными для кадетов.

Сдержав эмоции, Милюков постарался придать своему ответу полуиронический тон — заявил, что функции власти кадетам прекрасно известны, но их выполнение может быть различным в зависимости от общего направления правительственной деятельности. И. В. Гессен в воспоминаниях со ссылкой на рассказ Милюкова о встрече передавал его ответ совершенно иначе: «Если я дам пятак, общество готово будет принять его за рубль, а вы дадите рубль, и его за пятак не примут». Правда, сам Милюков его решительно отрицал{376}. Думается, Милюков действительно не мог сказать такое Столыпину — и по той причине, что так не считал, и в силу уважения к министерской должности, и, главное, потому что такое заявление было бы чрезвычайно выгодно Столыпину, послужило бы аргументом для «обвинительного акта».

Несколько вопросов, заданных Милюкову, носили явно провокационный характер. Столыпин поинтересовался, в частности, включаются ли им военный, морской министры и министр двора в число должностных лиц, «назначаемых кадетами», таким образом полупрезрительно-полуиронично выразив убеждение, что последние хозяйничают в Думе. Милюков ответил, что в прерогативы монарха депутаты его партии вмешиваться не намерены. По существу, этим, если не считать нескольких ничего не значивших финальных фраз, встреча и завершилась.

Столыпин немедленно доложил о ней императору, сопроводив отчет собственным мнением, что кадеты и идущие за ними депутаты не желают сотрудничать с высшей государственной властью, а выполнение желаний лидеров этой партии может гибельно отразиться на интересах России. Это был новый аргумент в пользу роспуска Думы{377}.

Оставалось найти подходящий предлог. Таковым Столыпин, обдумывавший проведение аграрной реформы, счел обсуждение в комиссии Думы вопроса о подготовке законодательства по земельному вопросу, предусматривавшего насильственное отчуждение не только «отрезков», но также государственных, монастырских и излишков помещичьих земель. Еще в конце июня в прессе появилось правительственное сообщение, смысл которого состоял в том, что аграрные преобразования — вопрос, находящийся в компетенции императора и его министров. Столыпин явно ожидал реакции Думы. И она последовала — думские кадеты поддались на провокацию, вопреки мнению Милюкова, что наиболее целесообразно просто не реагировать. На заседание был вынесен вопрос об обращении Думы к народу по поводу аграрных преобразований.

Такое обращение, не входившее в официальную компетенцию Думы, вполне можно было истолковать как революционный шаг. На обсуждение этого вопроса 4 июля на заседание Думы явился Столыпин, молча сидел в правительственной ложе и делал заметки по ходу выступлений. Милюков забил тревогу: в «Речи» появилась передовая статья{378}, в которой он убеждал фракцию своей партии и Думу в целом быть максимально осторожными, не предпринимать шаги, которые могли бы быть истолкованы как антиконституционные: «Мы, может быть, накануне страшных решений, последние дни, когда еще возможно было установление согласия между законодательной властью и исполнительной, быстро проходят, и с обеих сторон так же быстро растет готовность на крайние решения».

Статья была встречена однопартийцами-депутатами с явным недовольством. Впервые Павел Николаевич почувствовал, что партийная почва начинает уходить у него из-под ног. Пытаясь утихомирить страсти, 9 июля он опубликовал в «Речи» новую передовицу, на этот раз обращаясь к правительству с уверениями в готовности Думы конструктивно работать и одновременно успокаивая общественность заявлением, что слухи о роспуске Думы в ближайшие дни вряд ли соответствуют действительности.

В критический момент, когда под угрозой оказался находившийся в зародышевом состоянии российский парламентаризм, Милюков явно совершал довольно неуклюжие поступки. Даже став опытным общественным деятелем, он не избавился от субъективизма оценок, некоторой непоследовательности. Но, разумеется, не его поведение и не поведение думских депутатов были причиной роспуска Думы. Если бы проект обращения к населению по поводу аграрного законодательства и не был поставлен, правительство нашло бы другой повод для пресечения деятельности непослушного парламента.

Роспуск Думы и Выборгское воззвание
Еще 6 июля 1906 года царь отправил в отставку Горемыкина и назначил Столыпина председателем Совета министров, сохранив за ним пост министра внутренних дел. 8 июля Николай подписал повеление о роспуске Думы, а на следующий день — написанный Столыпиным и Крыжановским манифест, объяснявший эту акцию: «Выборные от населения, вместо работы строительства законодательного, уклонились в не принадлежащую им область и обратились к расследованию действий поставленных от Нас местных властей, к указаниям Нам на несовершенства Законов Основных, изменения которых могут быть предприняты лишь Нашею Монаршею волею, и к действиям явно незаконным, как обращение от лица Думы к населению. Смущенное же таковыми непорядками крестьянство, не ожидая законного улучшения своего положения, перешло в целом ряде губерний к открытому грабежу, хищению чужого имущества, неповиновению закону и законным властям… Да будет же ведомо, что Мы не допустим никакого своеволия или беззакония и всею силою государственной мощи приведем ослушников закона к подчинению Нашей Царской воле. Призываем всех благомыслящих русских людей объединиться для поддержания законной власти и восстановления мира в Нашем дорогом Отечестве»{379}. В манифесте было объявлено о проведении новых думских выборов по тем же правилам.

Девятого числа пришедшие на заседание депутаты увидели, что дверь в Таврический дворец заперта на висячий замок, а рядом на столбе прибит манифест о роспуске Думы. Просуществовала она 72 дня.

Милюков вспоминал: «Я ушел из редакции «Речи» на рассвете [9 июля], поручив позвонить мне, если будет что-то новое. Я не успел заснуть, как из редакции позвонили и сообщили, что манифест о роспуске Думы уже печатается в типографии… Я сел на велосипед и около 7 часов утра объехал квартиры членов Центрального комитета, пригласив собраться немедленно у Петрункевича»{380}.

На совещании, состоявшемся тем же утром, было решено ответить на роспуск Думы пассивным сопротивлением, основными проявлениями которого должны были стать отказы платить налоги и идти на армейскую службу. Видя в Милюкове не только партийного руководителя, но и талантливого публициста, тотчас забыв о возникшем в последние дни напряжении между ним и частью думской фракции, участники совещания просили его составить воззвание.

Положение Павла Николаевича оказалось затруднительным. Он должен был написать призыв к действиям, влекущим за собой уголовное преследование, которое не распространялось бы на него, поскольку он не был депутатом. Пояснив это участникам встречи, Милюков обратил внимание и на то, что судебное преследование «подписантов» приведет к тому, что они не смогут участвовать в новых выборах; тем самым будет поставлен под угрозу и количественный, и качественный состав будущей кадетской фракции. Доводы были отвергнуты, и Милюков написал требуемый манифест.

Ряд участников совещания (прежде всего Винавер) сочли его недостаточно сильным и боевым, другие высказались за принятие текста в качестве проекта заявления всей Думы. Но для этого требовалось собрать по крайней мере значительную часть депутатов. В Петербурге это было невозможно — пригодные помещения оказались оцеплены войсками и полицией. Кто-то предложил отправиться в Выборг. Это был самый близкий к столице город, расположенный на территории автономного Великого княжества Финляндского, где действовали свои законы и не было опасности недопущения собрания или его разгона с арестом участников.

Надо отдать должное и Милюкову, и другим участникам совещания — за несколько часов они договорились со всеми фракциями Думы о немедленном выезде в Выборг пригородными поездами. Милюков прибыл поздним вечером и провел ночь на полу в каком-то наспех снятом помещении, вместе с другими официальными (депутатами) и неофициальными (представителями партий и организаций) участниками Выборгского совещания.

Совещание 220 бывших депутатов из всех думских фракций проходило 9—10 июля в выборгской гостинице «Бельведер». Редакционную комиссию возглавил М. М. Винавер. Помимо внесенного кадетами милюковского проекта воззвания был выдвинут проект трудовиков с угрозой вооруженным восстанием. В основу окончательного документа был положен проект Милюкова — одно из его наиболее ярких публицистических и политических произведений.


«Граждане всей России!

Указом 8-го июля (на самом деле от 9 июля. — Г. Ч., Л. Д.) Государственная дума распущена. Когда вы избирали нас своими представителями, вы поручали нам добиваться земли и воли. Исполняя ваше поручение и наш долг, мы составляли законы для обеспечения народу свободы, мы требовали удаления безответственных министров, которые, безнаказанно нарушая законы, подавляли свободу; но прежде всего мы желали издать закон о наделении землею трудящегося крестьянства путем обращения на этот предмет земель казенных, удельных, кабинетских, монастырских, церковных и принудительного характера отчуждения земель частновладельческих. Правительство признало такой закон недопустимым, а когда Дума еще раз настойчиво подтвердила свое решение о принудительном отчуждении, был объявлен роспуск народных представителей.

Вместо нынешней Думы правительство обещает созвать другую через семь месяцев. Целых семь месяцев Россия должна оставаться без народных представителей в такое время, когда народ находится на краю разорения, промышленность и торговля подорваны. Когда вся страна охвачена волнением и когда министерство окончательно доказало свою неспособность удовлетворить нужды народа. Целых семь месяцев правительство будет действовать по своему произволу и будет бороться с народным движением, чтобы получить послушную, угодливую Думу, а если ему удастся совсем задавить народное движение, оно не соберет никакой Думы.

Граждане! Стойте крепко за попранные права народного представительства, стойте за Государственную думу. Ни одного дня Россия не должна оставаться без народного представительства. У вас есть способ добиться этого: правительство не имеет права без согласия народного представительства ни собирать налоги с народа, ни призывать народ на военную службу. А потому теперь, когда правительство распустило Государственную думу, вы вправе не давать ему ни солдат, ни денег. Если же правительство, чтобы добыть себе средства, станет делать займы, то такие займы, заключенные без согласия народного представительства, отныне недействительны, и русский народ никогда их не признает и платить по ним не будет. Итак, до созыва народного представительства не давайте ни копейки в казну, ни одного солдата в армию.

Будьте тверды в своем отказе, стойте за свои права все, как один человек. Перед единой и непреклонной волей народа никакая сила устоять не может.

Граждане! В этой вынужденной, но неизбежной борьбе ваши выборные люди будут с вами»{381}.


Выборгское воззвание подписали 180 депутатов: председатель Думы С. А. Муромцев и товарищи председателя П. Д. Долгоруков и Н. А. Гредескул, представители кадетов, трудовиков, мусульман, автономистов, Партии демократических реформ{382}. Оно было опубликовано в кадетских печатных органах, легальных изданиях левых партий и в виде листовки.

По поводу Выборгского совещания потом ходили разные слухи. Муромцев якобы открыл его словами: «Заседание Государственной думы продолжается». На самом деле председатель, человек пожилой и очень осторожный, чувствовал себя неловко — он мечтал увидеть себя в кресле председателя Совета министров, а теперь должен был руководить антиправительственным действом.

Милюкову было легче, хотя и он с большим трудом решился на составление обращения к народу, не имея права подписать его. Тем не менее он полагал, что избрал наилучший путь — горячо выступил за принятие весьма резкого текста, подчеркивая, что являлся его главным разработчиком. В этом не было хвастовства — наоборот, тем самым Милюков ставил себя на тот же «преступный» уровень, что и подписавшие воззвание депутаты.

Было ясно, что против подписантов будет возбуждено уголовное дело, но это требовало времени, нахождения прецедентов, формулировок и т. п. По Питеру распространился слух, что бывших депутатов и других «выборжцев» на Финляндском вокзале будут поджидать черносотенцы и первыми жертвами нападений станут депутаты-евреи Винавер, Герценпггейн и Иоллос вместе с Гессеном (он депутатом не был) и «скрытым евреем» Милюковым. На вокзал явился цвет петербургской интеллигенции и студенчества, и встреча прошла без инцидентов.

Да и сам премьер Столыпин не очень жаловал черносотенцев, считая их грубыми нарушителями государственного порядка, который он стремился во что бы то ни стало укрепить. Милюков решил это использовать: получив по почте несколько угроз, он обратился к Столыпину с соответствующим письмом, на которое последовал вполне вежливый и многообещающий ответ:


«Милостивый Государь Павел Николаевич.

Только что получил Ваше письмо и тотчас же отдал распоряжение по Департаменту полиции о немедленном принятии мер к охранению Вас и профессора] Гессена от нападения. Такое же категорическое распоряжение будет сделано и по градоначальству. Примите уверения в совершенном уважении.

П. Столыпин»{383}.


Милюков был горд своей ролью в формировании российского парламентаризма. В подкрепление высокой оценки деятельности Государственной думы первого созыва он ссылался на В. О. Ключевского, который теперь вновь стал ему близок, поскольку выступал в поддержку представительного учреждения. В частности, в письме юристу Анатолию Федоровичу Кони (копия письма была послана Милюкову) Ключевский обращал внимание на два неожиданных факта: «Это — быстрота, с какой сложился в народе взгляд на Думу как на самый надежный орган законодательной власти, и потом — бесспорная умеренность господствующего настроения, ею проявленного. Это настроение авторитетного в народе учреждения авторитетнее той революционной волны, которая начинает нас заливать, и существование Думы — это самая меньшая цена, какою может быть достигнуто бескровное успокоение страны»{384}.

Может показаться удивительным, что в самый разгар думских страстей 47-летний Павел Милюков испытал и совершенно другую страсть — он вновь встретился с молодой француженкой Мари Пети, которая ему понравилась в 1904 году в Чикаго. Чувство явно было взаимным, ибо летом 1906 года дама приехала в Петербург к Милюкову под предлогом выяснения деталей перевода отдельных его произведений. Интимные отношения возникли сразу. Любовники встречались в гостиничном номере Мари. Роман настолько вскружил Милюкову голову, что он пренебрегал возможностью публичного скандала, опасного для его политической карьеры.

Настойчивая и решительная Мари требовала, чтобы Павел Николаевич развелся и женился на ней. В этом, однако, он сумел противостоять — на первом плане всё же оказалось политическое будущее.

Анна Сергеевна знала о романе супруга, но не устраивала истерик, надеясь, что муж образумится. Зная его характер, она была почти уверена, что так и произойдет — не по причине семейных привязанностей, а в связи с баталиями на общественном поприще. Об этом адюльтере известно в основном из ее писем супруге В. И. Вернадского Наталье Егоровне, с которой у нее были доверительные отношения: она рассказывала о «поворотах» романа мужа с «французской девушкой», о своих жестких разговорах с ним, о том, что Павел «обещал» прекратить отношения, но затем «всё опять началось». Милюков по крайней мере дважды уходил из дому, а затем возвращался. Весьма сдержанно, но с явной душевной болью Анна Сергеевна писала: «Всё, что он говорит, полностью противоречиво. То он говорит, что ликвидировал отношения… то говорит, что никогда не оставит ее, что чувствует себя привязанным к ней. То он говорит, что не знает, как закончит всё это дело, но оно должно быть закончено… Надо ждать, не зная, как всё это окончится».

В самом начале 1907 года Мари возвратилась в Париж, но чуть ли не каждый день писала русскому любовнику длинные письма. Весной они провели несколько недель в Швейцарии. Видимо, во время этой поездки состоялся решительный разговор, любовная связь прекратилась, и Павел Николаевич возвратился к семье{385}.

Внешне отношения с женой нормализовались. Когда Павел Николаевич уезжал, в частности за границу, то писал супруге теплые письма, ее же послания были и вовсе нежными: «Павлушенька, мой дорогой, мой маленький хозяин!»{386} Большая коллекция писем Анны Сергеевны супругу была сбережена им во время всех политических и житейских бурь, вывезена за границу и сохранилась в Русском заграничном историческом архиве, ныне являющемся составной частью ГАРФ{387}.

Связь с француженкой ни в малейшей мере не помешала политической деятельности Милюкова, а скорее всего, даже подстегивала его энергию.

Правительство Столыпина колебалось: применять ли репрессивные меры против подписавших Выборгское воззвание и какие именно. С юридической точки зрения дело подлежало рассмотрению финским судом, который не нашел в подписании документа состава преступления. Кроме того, российское законодательство четко различало понятия составления и распространения преступного документа. Во втором случае подписавшие оказывались невиновными, а привлекать к ответственности следовало только тех, кто способствовал его распространению.

Колебания, однако, продолжались недолго. 16 июля было начато уголовное преследование бывших членов Государственной думы, подписавших воззвание. 167 человек были преданы суду Особого присутствия Санкт-Петербургской судебной палаты по обвинению в распространении преступного документа путем его составления — такой несуразной формулировкой пытались соединить два различных деяния.

Как свидетельствовал в мемуарах один из адвокатов обвиняемых, член кадетской партии Василий Алексеевич Маклаков, у защиты была «благоприятная почва» для работы. Но суд неумолимо гнул свою линию. Еще один адвокат подсудимых, Осип Яковлевич Пергамент, в речи на судебном заседании заявил: «…венок славы подсудимых так пышен, что даже незаслуженное страдание не вплетет в него лишнего листа… Но если нужно произвести над ними насилие, то зачем же к насилию над людьми прибавлять еще насилие над законом?»

Приговор был вынужденно мягким: подавляющее большинство подсудимых получили три месяца тюремного заключения. Но они были лишены избирательных прав и не могли в дальнейшем стать думскими депутатами.

Во время судебного процесса Милюков почти ежедневно выступал в «Речи» со статьями, в которых вскрывал противоречия в обвинении, поддерживал адвокатов и всеми силами приободрял подсудимых. Трудно сказать, понимал ли он, что если уж кого предавать суду и сажать в тюрьму за составление документа, то прежде всего его. Но свое авторство Милюков открыл в печати только через много лет. Профессиональное занятие политикой влекло за собой немалые моральные издержки, и бороться с ветряными мельницами Павел Николаевич считал совершенно непродуктивным занятием.

Тем временем необходимо было определить отношение кадетской партии к выборам в новую Думу. Милюков предложил провести новый съезд в Гельсингфорсе. Так Финляндия становилась удобным местом встреч оппозиционных деятелей — от кадетов до большевиков.

IV съезд Конституционно-демократической партии состоялся 24–28 сентября 1906 года. Милюков, выступивший с докладом о предстоящей деятельности партии в связи с роспуском Первой Государственной думы, призывал, исходя из реальных обстоятельств, проводить такую линию, которая способствовала бы сохранению в России хотя бы урезанного парламентаризма. Не отказываясь от духа Выборгского воззвания, докладчик осторожно давал понять, что выдвинутый в нем призыв к пассивному сопротивлению широких слоев населения не следует рассматривать как актуальный. По ироничному высказыванию Винавера, от крыльев у партии остались только перья{388}.

Хотя изменение тактики всё же формулировалось в наступательном духе — «не штурм, а правильная осада», — ни о какой реальной осаде «крепости царизма» говорить не приходилось. Кадеты, по существу, намеревались уйти в оборону, лишь изредка контратакуя правительство. Отсюда вытекали и конкретные предложения приемов «временного мирного сожительства» с властью{389}.

В связи с этим изменилось и отношение к левым партиям: если в Думе первого созыва с ними подчас устанавливались контакты, а после ее роспуска был подписан совместный документ — Выборгское воззвание, то теперь Милюков считал необходимым четко отграничить свою партию от сил, в политическом спектре находившихся слева от нее. Это было, по его мнению, тем более необходимо, что в прежней Думе левые были представлены почти исключительно трудовиками, теперь же ожидалось появление социал-демократов и эсеров, объявивших об отказе от бойкота парламента. Партия народной свободы должна выступить на выборах с собственным лицом, заявлял ее лидер, не опасаясь ударов критики и всевозможных извращений.

Для обеспечения «сожительства» с властями намечалось устранить открытые конфликты, отказаться от выражения прямого недоверия правительству, которое повлекло бы за собой законный роспуск Думы; создать свободную от «штурмов» атмосферу для спокойной законодательной работы, выбрать в первую очередь законопроекты, совпадающие по тематике с министерскими; строго контролировать думские запросы и т. д. Все эти конкретные тактические установки были определены после IV съезда на совещании представителей губернских комитетов в ноябре 1906 года{390}.

Вторая Дума. Окончание революции
Выборы в Думу второго состава проходили в конце 1906-го — начале 1907 года в соответствии с прежним избирательным законом. Правда, некоторыми новыми законодательными актами (в частности, положением о партиях) кадеты и политические группировки, стоявшие слева от них, ставились в двусмысленное положение, поскольку не признавались «легальными» политическими партиями, хотя некоторые из них, в частности Конституционно-демократическая партия, имели ограниченные политические права как общественные организации.

Революция затухала, хотя крестьянские волнения в первой половине 1907 года всё еще охватывали половину губерний. В то же время именно тогда начиналось проведение комплекса мероприятий, вошедших в историю в качестве Столыпинской аграрной реформы. С целью модернизации сельского хозяйства предусматривались добровольный выход крестьян из общины, прирезка им земли, переселение земледельцев из центральных губерний в Сибирь и на Дальний Восток и т. д. Этими мерами правительство вырывало у кадетов сильный козырь, которым они широко пользовались, в частности в Первой Государственной думе.

Земельная реформа Столыпина встречала ожесточенное противодействие и в среде левых политических сил, и у консервативных помещиков, и у части чиновников. Ведь фактически начавшееся разрушение общины и возникновение мощного класса мелких земельных собственников серьезно затрудняли произвольное администрирование на селе. Не случайно в пропаганде кадетов, прежде всего Милюкова, об аграрной реформе Столыпина речь почти не шла. Существовал некий заколдованный круг: считая реформу прогрессивной по существу, Милюков и его коллеги не могли открыто ее поддержать, так как она была связана с инициативой и мероприятиями «сугубого реакционера» Столыпина.

Милюков не баллотировался во Вторую Государственную думу — всё еще не позволял годичный квартирный ценз. Прошение в Сенат о признании за ним «избирательных прав по квартирному цензу» было оставлено без последствий{391}. Как и раньше, ему оставалось руководить фракцией «из буфета».

Только 18 из 518 депутатов новой Думы были членами предыдущей, что объяснялось лишением избирательного права подписантов Выборгского воззвания.

Начавшая работу 20 февраля 1907 года Дума оставалась левой, хотя и значительно более пестрой, чем ее предшественница. На этот раз кадеты, получившие 98 мест, оказались на втором месте (приведенные в воспоминаниях Милюкова данные, что кадеты занимали первое место с 123 мандатами, не соответствуют действительности); на первое же вышла трудовая группа, имевшая 104 места, но она не была едина, состояла из своего рода подфракций — собственно Трудовой группы, членов Всероссийского крестьянского союза и сочувствующих — и далеко не всегда голосовала единодушно. 65 мест получили социал-демократы. Другими значительными фракциями являлись октябристы, Польское коло и социалисты-революционеры. Председателем Думы стал избранный от Московской губернии кадет Федор Александрович Головин, а товарищами председателя — беспартийный левый Н. Н. Познанский и трудовик М. Е. Березин{392}.

Учитывая, что при разнородном характере Думы ее председатель примыкал к правым кадетам и к тому же не обладал силой воли и организаторскими качествами, Павел Николаевич приложил особые усилия, чтобы жестко контролировать свою фракцию и по возможности Думу в целом.

Перед началом работы, 17 февраля, состоялось совместное заседание кадетской парламентской фракции и ЦК, на котором были намечены первые шаги Думы «во избежание провокаций со стороны правых»: выборы председателя, утверждение наказа и временных правил работы, проверка полномочий депутатов через специальные комиссии, ознакомление с законопроектами, образование из состава фракции комитета из пяти — семи человек для сбора сведений о нарушениях избирательного законодательства{393}.

По инициативе Милюкова кадетский ЦК на своих следующих заседаниях решил укрепить фракционную дисциплину. По существу, именно решение ЦК излагалось в документе фракции от 9 апреля 1907 года: «1. Все вопросы тактики должны решаться парламентской группой совместно с центральным комитетом (в общих собраниях) и лишь в исключительных случаях в стенах Государственной думы решения в силу необходимости принимаются одной парламентской группой. 2. Во всех отступлениях от принятых партией (партийными] съездами) постановлений принадлежащие к партии члены Государственной думы должны давать отчет органам партии»{394}.

Милюков в воспоминаниях, как бы извиняясь за то, что стремился взять парламентскую фракцию «под уздцы», писал, что в нее входили ученые, профессиональные юристы, партийные идеологи, специалисты разных отраслей и по культурному уровню она продолжала стоять на первом месте, «но политической инициативы в ее среде не было, она нуждалась в руководстве извне и следовала решениям партии и ее установившейся традиции»{395}.

Да и таких тесных связей, как с однопартийцами, заседавшими в Первой Государственной думе, Милюков теперь не имел. Из его воспоминаний и архивной документации складывается впечатление, что он, начав руководство «из буфета», постепенно терял интерес к работе Думы, реже там появлялся, сосредоточил основное внимание на подготовке статей для «Речи» и своего нового детища — «Вестника Партии народной свободы», еженедельного журнала, начавшего выходить 22 февраля 1906 года под редакцией В. Д. Набокова при активном участии П. Б. Струве, И. В. Гессена и других партийных деятелей. Милюков печатался в «Вестнике» с первого номера, но именно в 1907 году его публикации стали появляться особенно часто. Он критиковал политику правительства Столыпина, причем его материалы были, как правило, более остры, чем умеренно-либеральные выступления Набокова и Гессена. Столь же энергично Милюков через «Вестник» обрушивался на крайне левые силы, особенно на большевиков.

Реже вмешиваясь в ход прений в Думе, в подготовку выступлений депутатов от кадетской партии, Павел Николаевич всё же неуклонно направлял работу фракции, являясь ее «главным рупором и толкователем» на страницах печати{396}. В результате появился второй сборник статей Милюкова, посвященных думской деятельности кадетов{397}.

Автор оценивал подготовку и проведение выборов во Вторую Государственную думу на фоне политического положения в стране, борьбы правых, центра и левых; конкретизировал тактику кадетов в Думе, направленную на ее сохранение как парламентского органа, рассматривал расстановку сил в ней; отмечал возможность вступления кадетской фракции по некоторым вопросам в коалицию с октябристами, занимавшими более консервативные позиции. Он считал, что социал-демократы в Думе оказались в изоляции из-за отсутствия конструктивной позиции и постоянных противоречий между большевиками и меньшевиками. Милюков стремился проследить, какие социальные слои стояли за отдельными партиями и движениями, прошедшими в Думу, какие вопросы и законопроекты обсуждались на заседаниях, какие решения принимались, каким образом кадеты, преодолевая огромные трудности, пытались найти общий язык с правительством. Особое внимание было уделено обсуждению Думой аграрного законодательства.

Общая нерадостная оценка итогов собственной деятельности в эти месяцы, отразившаяся в статьях «Речи» и «Вестника», позже была зафиксирована в воспоминаниях Милюкова: «Отдана здесь дань и моему пессимизму относительно окончательного исхода, пессимизму, который, впрочем, широко разделялся не в одних только наших рядах. Это настроение набрасывало какой-то флер на всю нашу работу. Но хотя надежда убывала, уныния у нас не было. Мы честно делали свое дело, не уступая ни нападкам слева на наше бессилие, ни уговариваниям и намекам из правящих сфер на возможность компромисса, ни издевательству и злорадству правых по поводу нашей неприступности»{398}.

Пессимизм Милюкова был вполне оправдан. Состав Думы вновь не устраивал высшие власти империи. Столыпин искал предлог для роспуска и этой Думы. Окончательно вопрос для премьера был решен после того, как социал-демократ, меньшевик Аршак Герасимович Зурабов при обсуждении вопроса о призыве в армию заявил: «Армия будет великолепно воевать с нами, и вас, господа, разгонять, и будет терпеть поражения на востоке»{399}.

Царь всё еще выжидал. Когда же 17 мая Дума проголосовала против «незаконных действий» полиции по отношению к тем, кого она именовала революционерами, премьер и его помощники подготовили проект нового положения о думских выборах. После доклада Столыпина Николай II 3 июня объявил о роспуске Второй Государственной думы и изменении избирательного закона. Императорский указ завершался словами: «Все эти изменения в порядке выборов не могут быть проведены обычным законодательным путем через ту Государственную думу, состав коей признан Нами неудовлетворительным вследствие несовершенства самого способа избирания ее Членов. Только Власти, даровавшей первый избирательный закон, исторической Власти Русского Царя, довлеет право отменить оный и заменить его новым»{400}.

Положение о выборах 1907 года увеличило представительство в Думе землевладельцев и состоятельных жителей городов, а в национальном отношении — русского населения, сократив избирательные возможности «неразвитых народов» (как формулировалось в царском указе), что привело к формированию в Третьей и Четвертой Государственных думах проправительственного большинства.

Как и ожидал Столыпин, никакой революционной вспышки в ответ не последовало. Акты 3 июня 1907 года, которые по традиции советской историографии продолжают называть столыпинским государственным переворотом, ознаменовали завершение революции.

Павел Николаевич уже в то время был уверен и впоследствии укрепился в этой уверенности, что усиление самодержавия было лишь временным и чреватым новыми потрясениями. Он писал (правда, явно преувеличивая значение объективного соотношения факторов исторического развития и не принимая во внимание роли отдельных деятелей в динамике событий): «Сам Столыпин был захвачен зубцами сложного и сильного механизма, приводной ремень которого находился в распоряжении силы, двигавшей этот механизм с неуклонностью слепой природы — к той самой бездне, которой хотели избежать»{401}. Конечно, в такой оценке был немалый элемент осознания последующего опыта, «опрокинутого в прошлое», чувствовалось влияние исторических трудов самого Милюкова, в частности его магистерской диссертации, в которой оценивались объективные факторы, предопределившие реформы Петра I.

Но если он уже тогда, непосредственно после революции 1905–1907 годов, думал о неумолимой силе слепой природы, влиявшей на развитие России в начале XX века, то ему следовало отойти в сторону и лишь наблюдать за происходившим этаким современным Пименом. Он, однако, оставался политическим деятелем и прилагал все силы, чтобы по возможности обуздать стихию, подчинить ее делу мирной модернизации страны.

Глава третья ЛИДЕР ДУМСКОЙ ОППОЗИЦИИ

Депутат и руководитель фракции
Следующее десятилетие Милюков не раз называл «потерянными годами». В каком-то смысле это соответствовало действительности, так как, целиком занятый политикой, он прекратил научную работу и даже стал намного меньше читать научную и художественную литературу. Какое-то время Павел Николаевич еще надеялся, что удастся сочетать думскую работу с расширением круга знаний. Он брал из библиотеки Госдумы огромное количество книг, но надолго задерживал их или возвращал непрочитанными, так как библиотека обращалась к нему с «покорнейшими просьбами» вернуть книги, сроки возврата которых давно прошли{402}.

Но в то же время это был период его дальнейшего политического развития, овладения мастерством ведения борьбы в сложнейших условиях, когда необходимо было сочетать усилия, направленные на сохранение сделанных властями уступок и на компромиссы с правительством во имя сохранения возможностей легальной деятельности.

Милюков, оставаясь руководителем партии, был ближе к ее левому крылу, тогда как в партии усиливалось правое течение, наиболее ярким выразителем позиций которого был член ЦК Василий Алексеевич Маклаков. Опытный адвокат, депутат Госдумы, он наиболее решительно стоял за диалог с правительством. Между Милюковым и Маклаковым особенно часто вспыхивали споры на заседаниях ЦК и думской фракции, в работе которой неизменно участвовал Павел Николаевич, хотя депутатом не был. Споры Милюкова и Маклакова по поводу прошлого партии вспыхнут с новой силой в эмиграции, когда каждый из них станет обвинять оппонента в провале российского либерализма.

Надо было определить тактику партии перед выборами в Государственную думу третьего созыва, назначенными на сентябрь 1907 года. Было ясно, что из-за нового избирательного закона лидирующее положение кадетов в Думе сохранить не удастся, перевеса добьются более правые силы, из которых наиболее близкими к Партии народной свободы были октябристы. Некоторые кадетские деятели полагали, что нужно объединиться с Союзом 17 октября, возглавляемым А. И. Гучковым. С открытым письмом по этому поводу к Милюкову и Гучкову обратился известный философ и правовед, профессор Московского университета князь Е. Н. Трубецкой, к тому времени покинувший ряды кадетов и основавший Партию мирного обновления. Обращение к Милюкову было не совсем корректно, ибо Евгений Николаевич не только ушел из его партии, но и, так сказать, сменил Павла Николаевича в роли поклонника Маргариты Морозовой. 28 июня Милюков опубликовал его письмо в своей газете, чтобы иметь возможность на следующий день напечатать ответ, выдержанный в ледяном тоне официального этикета, в данном случае носившего издевательский характер.

Не исключая предвыборной блокировки с октябристами на местах и общей с ними позиции по отдельным вопросам в будущей Думе, Милюков высмеял возможность объединения с правой партией. Более того, именно после этого в «Речи» появились материалы, подчеркивавшие, что кадеты не видят врагов слева, что в будущем парламенте возможна их блокировка даже с социал-демократами. При этом особенно уважительно Милюков высказывался о патриархе русских марксистов Георгии Валентиновиче Плеханове, который в это время примыкал к меньшевикам и не исключал сотрудничества с кадетами, в то время как левые социал-демократы, особенно большевики, чернили «буржуазных либералов» и прежде всего Милюкова. Впрочем, вопрос о коалиции с социал-демократами отпал для Милюкова сам собой, когда выяснилось, что в Думу попало лишь 19 представителей этой партии, причем шестеро из них через некоторое время вышли из фракции.

Победы на выборах добились октябристы, получившие 154 мандата. Кадеты заняли 54 кресла — вдвое меньше, чем во Второй Государственной думе. Несколько группировок правых получили в общей сложности около 150 мест. Не случайно Столыпин в ряде заявлений выразил полное удовлетворение результатом проведенной им избирательной реформы.

Накануне открытия Думы состоялся V съезд кадетской партии (24–27 октября 1907 года). Как мы видели, до этого съезды созывались каждые несколько месяцев; теперь же открытая деятельность либеральной партии оказалась крайне затруднена, и следующий был проведен только в 1917 году.

Открывая съезд в качестве председателя ЦК, Милюков во вступительной речи попытался опровергнуть слухи о расколе в партии, хотя и признал существование оппозиционных групп, которые, однако, лояльны к руководству, а отношения между ними никак не напоминают борьбу между большевиками и меньшевиками. Признав, что никогда еще партия не находилась в таком сложном положении, он заявил: «Но формальное поражение не означает морального поражения», — и выразил уверенность, что при честном избирательном законе партия добилась бы победы. Его выступление, проникнутое убежденностью в том, что Партия народной свободы является основным выразителем интересов подавляющего большинства населения России, завершилось словами: «Позволю себе закончить свою речь полным уверением, что партия доживет до лучших дней и сохранит для них нерушимо все свои стремления и свои задачи»{403}.

Вряд ли Милюков действительно был настроен столь оптимистично. Но как иначе должен был держать себя партийный лидер, который собирался теперь не руководить думской фракцией «из буфета», а непосредственно ее возглавлять, ибо он был впервые избран в Государственную думу?

Милюков выступил на съезде с докладом от имени ЦК партии о тактике кадетов в Третьей Государственной думе. Он призвал защищать права народных избранников, подходить к внесению законопроектов с точки зрения реального соотношения сил, возможности их прохождения, идя на разумные компромиссы. Такая позиция показалась части делегатов слишком слабой, в результате чего появился проект резолюции двадцати делегатов, упрекавших ЦК в отсутствии твердости. Подавляющее большинство, однако, поддержало докладчика. Когда он поднялся на трибуну для ответа критикам, присутствующие встали и несколько минут рукоплескали, а завершение речи вновь встретили «продолжительными аплодисментами»{404}.

Убежденностью в силе партии было проникнуто и слово Милюкова при закрытии съезда. В его финале звучало: «Сознание ответственности, лежащей на нас, и чувство доверия, оказанное нам, — вот та внутренняя наша связь, которая позволяет не бояться никакого раскола и посеять уверенность в том, что и при неблагоприятных внешних условиях партийное кровообращение будет совершаться вполне правильно»{405}.

Впрочем, позиция Милюкова была должным образом оценена не всеми делегатами; в результате он, вроде бы восторжествовавший на съезде, при избрании ЦК оказался лишь шестнадцатым из сорока по числу поданных голосов (против него проголосовали десять участников съезда из 125){406}.

Милюков был избран в Думу от Санкт-Петербурга. «Русский европеец стал представлять наиболее европеизированный город империи», — писал его американский биограф Т. Риха{407}. Упоминавшийся выше С. Е. Крыжановский, по существу, повторил в своих воспоминаниях фразу, которую произнес при встрече с Милюковым перед зданием Таврического дворца, когда открывалась Первая Государственная дума: «Милюков был значительно более опасен вне Думы, чем в качестве ее члена. Его главный недостаток — бестактность — часто ставил партию в неудобное положение в Думе»{408}.

Третья Дума начала работу 1 ноября 1907 года, а первое выступление Милюкова состоялось 13 ноября. Он принял участие в прениях по проекту ответа на тронную речь, которую от имени императора зачитал Столыпин. Лидер партии кадетов сосредоточил внимание на двух вопросах — на отсутствии в ответе слова «конституция» и игнорировании интересов национальных меньшинств, уступках великорусскому шовинизму как в речи, так и в думском ответе. Милюков высмеял тех, кто отрицал необходимость употреблять слово «конституция» по причине его нерусского происхождения: «Говорят, что конституция — это иностранное слово, а некоторые люди не любят иностранных слов. Но, господа, император, — это тоже иностранное слово. Монарх, царь — также иностранные слова и даже автократ — это перевод с греческого»{409}.

Милюков, естественно, стал руководителем парламентской фракции кадетов. Под его руководством фракция старалась вести себя достойно, а сам он обычно не поддавался на провокации, нередко звучавшие с думской трибуны со стороны левых и особенно крайне правых депутатов.

Особенно усердствовал Владимир Митрофанович Пуришкевич — один из лидеров черносотенного Союза русского народа, депутат от Бессарабской губернии, к эпатажным выходкам которого депутаты почти привыкли. Одно из своих выступлений он начал словами из басни Крылова, смотря в упор на Милюкова:

Павлушка, медный лоб, приличное названье,
Имел ко лжи большое дарованье{410}.
Павлу Николаевичу стоило огромного труда сделать вид, что оскорбительный выпад не имеет к нему никакого отношения. С непроницаемым лицом он сидел на своем месте, отлично понимая, что любая реакция поставила бы его в смешное положение.

В другой раз Пуришкевич во время своего выступления, заметив на лице сидевшего в первом ряду Милюкова ироническую улыбку, схватил стоявший на трибуне стакан с водой и бросил в него. Стакан разбился у ног Милюкова, который даже не пошевельнулся, а председательствовавший октябрист Гучков удалил Пуришкевича с заседания.

Более серьезный инцидент произошел во время весенней сессии 1908 года, когда Милюков после возвращения из Соединенных Штатов (об этой поездке речь пойдет ниже) взошел на трибуну для очередного выступления. Очевидно, все правые фракции по инициативе Пуришкевича договорились об устройстве ему бойкота, считая его поведение в Америке «изменой родине». Когда Милюков начал речь, они все как один направились к выходу. Гучков вроде бы последовал их примеру, но, вспомнив, что он всё же замещает председателя Думы[7], возвратился на место и объявил перерыв. После перерыва Милюков вновь появился на трибуне, и история повторилась, после чего Гучков объявил об окончании дневного заседания{411}.

Газета «Русское слово» писала: «Кулуары полны толков об инциденте с Пуришкевичем. Всех более волнуются крайне правые, которые страшно недовольны тем, что Пуришкевич нарушил партийную дисциплину. Как рассказывают различные депутаты этой фракции, на последнем заседании бюро постановлено подождать прихода американских газет со стенографическим отчетом речи Милюкова в Америке, чтобы внести запрос о том, совместимо ли с достоинством члена Думы такое поведение… Пуришкевич покинул зал, не останавливаясь ни с кем по дороге и избегая встреч и бесед. Маклаков, улыбаясь, говорит: «Сегодняшним днем могут быть довольны одни журналисты»{412}.

На следующее утро появился очередной номер газеты «Речь», в котором Милюков не только опубликовал свою непроизнесенную речь, но и прокомментировал безответственное поведение думского большинства. Вслед за этим текст выступления вышел отдельным изданием{413}.

После открытия очередного заседания Павел Николаевич поднялся на трибуну в третий раз. Правые депутаты, то ли поняв бессмысленность новой демонстрации, то ли сочтя, что свое отношение к лидеру кадетов они уже выразили, остались на своих местах, и выступление состоялось.

Позже произошел весьма неприятный инцидент с участием Гучкова. Сочтя, что какое-то место в выступлении Милюкова носит для него оскорбительный характер, этот неисправимый дуэлянт направил к нему своих секундантов — бывших офицеров и членов Думы. Поводом для вызова послужило выступление Милюкова, в котором он заявил, что Гучков «более чем свободно» толкует Наказ Государственной думе, думские прецеденты и намерения партий, при этом несколько раз употребил слово «неправда», из чего его оппонент сделал вывод, что Милюков сознательно обвинил его во лжи. Милюков, относившийся к дуэлям крайне отрицательно (об этом было широко известно, и Гучков явно рассчитывал на отказ, которым кадетский лидер поставил бы себя в унизительное положение), вызов принял, сочтя, что в противном случае уронит свой авторитет даже в глазах членов собственной партии. Тыркова-Вильямс вспоминала: «Гучков стрелять умел, был спортсмен, драчун. Милюков, мешковатый, кабинетный, вряд ли знал, как держать револьвер».

В качестве секундантов Павел Николаевич пригласил думца-кадета Александра Михайловича Колюбакина и другого однопартийца, члена Думы первого созыва Алексея Александровича Свечина