КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 590095 томов
Объем библиотеки - 893 Гб.
Всего авторов - 234981
Пользователей - 108028

Впечатления

starevs про серию Следак

Давно не получал такого удовольствия.Автор ты гений.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
чтун про серию Народная книга

Atabrlla-AmazonKa:инфантильномть не приветсвуется нигде во вменяемых сообществах, поэтому угроза "уйду от вас" - не воспринимается от слова - никак. CoolLib как-то жил до вас и будет жить после... Призадумайтесь об этом, барышня...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Arabella-AmazonKa про Олдертон: Все, что я знаю о любви. Как пережить самые важные годы и не чокнуться (Психология)

Абсолютный бестселлер британского Amazon и автобиография года по версии National Book Award.
так что качаем читаем пока не удалили....

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Крусанов: Русские дети (Современная проза)

ну слов нет дети цветы жизни и заблокировано запрещено

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про серию Народная книга

вся серия: Книга заблокирована по требованию правообладателя
ну что надо уходить в подполье или как либрусек и флибуста за границу чтоб гкн не достал и послать на 3 буквы всех этих наглых хапуг правообладателей
торренты тож заблокированы но как то живут
я вот посмотрю и уйду от вас. почти всё заблокировано кроме си и море недоделок.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Коллектив авторов: О любви. Истории и рассказы (Современная проза)

в серии Народная книга. как можно то блокировать.
беспредел какой то
на кол таких правообладателей...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Ледовая армия [Юрий Погуляй] (fb2) читать онлайн

- Ледовая армия [СИ] (а.с. Ледовые корсары -3) 1.14 Мб, 332с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Юрий Александрович Погуляй

Настройки текста:



Ледовая армия

Пролог

Больше всего беспокоили колени. Они — тонкие, слабые — прятались под массивным столом, и по скрипучим, воспаленным суставам топтались невидимые пальцы болезни, крепкие, словно вылитые из стылого железа. Инструменты бездушного мастера заплечных дел, имя которому — Старость. И вроде бы привычный сосед, но смириться с ним так и не получалось.

Потому что рано или поздно со знакомым мучителем явится и другой палач. Конечный. Старик даже вздрагивал, когда холодное дуновение последнего касалось облысевшего затылка. Оборачивался, но видел лишь квадрат света на штандарте Ордена, да свежеокрашенные радиаторы отопления, зажатые между двух отделанных деревом шкафов.

Рано или поздно все закончится.

Старик положил сухие ладони на теплые штаны — броню измученных суставов. Чуть пригладил ворс, осторожно, чтобы не переусердствовать и не призвать тем чуть больше страданий, чем хотелось бы.

Светлый Бог, вот бы прогнать эти внимательные, бесплотные пальцы на коленных чашечках! Разжать их хотя бы на чуть-чуть. Ненадолго, ему ж много не надо.

По ту сторону темной кельи кричали зазывалы торговых лавок. Старик моргнул, выдернутый из оцепенения. Он вдруг отчетливо понял, что разговор со странным посетителем совсем его не тревожит. Скорее наоборот — отвлекает внимание от ноющих суставов.

Окошко над дверью его каморки потемнело. Над столом едва слышно гудел шаманский фонарь, его света едва хватало на то, чтобы вытащить из темноты стопку толстых учетных книг и неприятное лицо вечернего гостя. У него была вежливая улыбка человека, привыкшего лгать и зарабатывающего этим сомнительным талантом на вполне себе приличные кушанья. Работяги с нижних мануфактур, прямые в своей грубости, старику нравились куда как больше. Но такие в каморке Торгового Поста не появлялись.

— Я, — сказал, наконец, старик, — не до конца уверен, что понял вашу просьбу. Вы не могли бы… Уточнить ваше… Предложение?

— О, конечно! Но это была не совсем просьба, — еще одна «дружелюбная деловая улыбка» с налетом «ну вы же все понимаете». — Я молю Светлого Бога, что никак не отвлекаю вас от дел.

Старик покачал головой. Он сидел тут целыми днями, с момента утреннего гудка, возвещающего о начале работ мануфактур Барроухельма, до глубокого вечера, когда стеклянный потолок блуждающего города начинал переливаться красками ночного неба. Неделя за неделей. Месяц за месяцем.

Год за годом.

— Война все меняет, не правда ли? — гость был уверен в себе. Отвратительно уверен. Старик посмотрел на незнакомца из-под колючих, клочковатых бровей. — Давно не видел, чтобы ваши двери открывались. Эти двое бугаев у входа даже удивились, когда я к вам завернул.

— Мы тут не лепешками торгуем. Неприкасаемые не требуют очередей у Торгового Поста.

— Простите. Я никак не хотел принизить столь славную организацию.

Пальцы старика чуть надавили на ворс, чтобы колени почувствовали настоящие, теплые руки, а не студеную хватку.

— Представьте себе ситуацию, разумеется, совершенно невероятную, — посетитель интерпретировал его молчание как знак продолжить. — Небывалую. Допустим, я знаю, что двое ваших бойцов сейчас несколько не у дел. Я бы даже предположил, что они находятся в бегах. И такая удача — мне известно где они живут. Двое легендарных воителей Ордена Неприкасаемых. Без контрактов, без договоров. Совсем одни.

Гость следил за реакцией представителя Ордена внимательно, но при этом играя. А старик сидел с непроницаемым видом и слушал.

— У вас ведь это не то чтобы приветствуется, верно? Я слышал, это недешевое удовольствие, воспитать одного Неприкасаемого?

— Из двенадцати человек до выпуска добирается один. Разумеется, орден несет убытки в описанных вами случаях, — сказал торговец Неприкасаемыми. — Простите, я никак не могу вспомнить ваше имя.

— Галай ан Безер, о, как я мог забыть представиться. Так вот…

— Подождите…

Старик потянулся к стопке учетных книг. Встрепенулась боль в суставах, царапнула, и он поморщился, затем осторожно вытащил отделанный черной кожей тоненький томик.

— За последние годы, мастер ан Безер, у нас не так много беглых Неприкасаемых, — поделился он. Открыл книгу, не глядя на гостя, но наблюдая за ним краем глаза. Аккуратно перевернул страницу из выделанной кожи.

— На четыре сотни подготовленных бойцов всего шесть разорванных контрактов. Из них, по результатам комиссии, лишь два нарушения — всецело вина воспитанников Ордена.

— Простите, но…

— Я еще не закончил, мастер ан Безер. Если быть точным — шесть контрактов за восемь лет.

Он покрутил рычаг под столом, и фонарь со скрипом спустился чуть ниже, давая строчкам больше света.

— Последний раз гонец Ордена был две недели назад, так что никаких неожиданностей у меня нет.

Он поднес к глазам увеличительное стекло, прищурился. Галай ан Безер молчал, на губах заметно таяла улыбка непонимания. Палец с потемневшим от возраста ногтем заскользил по строчкам. По сухим номерам, за которыми прятались исправленные Орденом судьбы. По вердиктам. «Поступил на службу в дознавательный корпус», «Умертвлен», и то, что искал старик — «Неизвестно».

— Мне понравилась ваша уверенность, — сказал он, когда дочитал до конца. — Но дело в том, что сейчас в бегах у нас находится лишь четверо. По трем контрактам. Номер триста семьдесят четвертый, вероятнее всего, мертв. Он исчез двадцать шесть лет назад. Парный контракт я наблюдаю лишь один, номера сто пятнадцатый и сто семьдесят девятый. Вы же не просто так сказали, что их двое?

Старик поднял взгляд на посетителя, тот широко улыбался:

— Важно вести дела так щепетильно, как это принято в Ордене. Я впечатлен.

— Мы знаем свое дело. Хорошо знаем. Поэтому предлагаю говорить прямо. Сколько вы хотите за информацию о беглых номерах, мастер ан Безер? Орден достойно вам за нее заплатит.

Галай щелкнул пальцем, и посетовал:

— Тут вы промахнулись, хотя ваше предложение говорить напрямую мне нравится. Дело в том, что я не хочу их сдать. — Он выдержал паузу и со значением добавил. — Я хочу их купить. Понимаете?

Старик неуверенно кивнул. Колени, бедные колени. Он перевел взгляд на список, посмотрел на номера и добавил:

— Нет, все же не понимаю. Вы хотите купить двух беглых Неприкасаемых? Двух, нарушивших Кодекс Ордена? Двух бойцов, чей предыдущий владелец — мертв? Вам действительно нужна такая покупка?

— Вот такой я человек, — всплеснул руками ан Безер. — Люблю приключения.

— То есть вы из тех, кто покупает гнилое мясо, когда хочет есть? — спросил старик.

— Я человек дела, я и не такое покупаю. Лишь бы устроила цена, знаете ли.

Такие предложения в тесной келье Торгового поста еще не звучали.

А ведь он прожил здесь столько лет. Так много, что стал частью этого темного уголка. Ожившим чучелом. Его послушников, олицетворяющих мощь и непоколебимость Ордена, меняли раз в год, а сколько десятилетий он тут сидит? Скольких из тех, кто ночевал в соседней каморке, уже забрала Пустыня, пока он делал важный вид и гордился тем, чему отдал свою жизнь?

— Считайте меня просто большим затейником, — напомнил о себе Галай. Старик очнулся.

— У меня другое предложение. Давайте я сейчас позову воспитанников Ордена, которых вы видели у двери, и мы вместе узнаем, где вы видели столь порченный товар.

Брови Галая подпрыгнули в изумлении:

— Это вы бросьте. Здесь вам, знаете ли, не дикий север. Закон в Содружестве — не пустой звук.

— Сокрытие беглого Неприкасаемого, молодой человек, это преступление. Нарушение закона Ордена.

— Есть тонкость, как бы. Законы Содружества на вас распространяются, а вот ваши... Ну, вы понимаете.

Старик понимал. Слишком хорошо понимал. Видел, как меняется мир. Как меняется он сам. Боль в коленях опять напомнила о себе, и торговец подумал о знахаре, что жил у Ботанического сада. Война взвинтила цены даже там, куда и не добиралась. Просто потому, что шла где-то, просто потому, что давала повод. Лекарь требовал за лекарства все больше. Того жалования, что возил курьер, скоро станет недостаточно.

А за каждого Неприкасаемого полагалась награда. Хорошая награда.

Иногда люди предают идеи просто из-за больных коленей. Галай прочитал его мысли:

— Я ведь вам, считай, подарок делаю. Несу монетки в узелке за товар, которого у вас и нету давно. Могу даже чуть сверху дать. Между нами, конечно.

Будь старику лет на десять меньше — торгаша бы уже выволакивали на центральную улицу Барроухельма. Но... Сейчас наступило время таких, как он — скользких, неприятных. Все летело на корм Темному Богу.

Этот потерянный во времени город превратил его в раздавленного старостью одиночку, у которого не осталось ничего от жизни. Лишь номера в книге учета и деньги. Серые курьеры с пустыми, отмеченными морозами лицами. Молчаливый ритуал открытия и закрытия Торгового поста и тишина. В этих краях не было места радости. Вся она шумела где-то за пределами кельи, на железной улице блуждающего города.

Здесь же молчали. Молчал он, молчали Неприкасаемые. Вымуштрованные, самодостаточные люди-инструменты.

Когда он выбирал путь служения Ордену, то не думал, что закончит его вот так, рассыпающимся и разочарованным стариком. Он жаждал славы общего дела. Хотел, чтобы мир стал чуточку безопаснее, чтобы когда-нибудь услуги воинов-телохранителей стали доступны даже беднякам.

Брошенные дети, бродяги, потерянные в мире Пустыни, обретали в Ордене шанс немного изменить этот мир к лучшему. И он отметал любые сделки, способные опорочить имя Неприкасаемых.

Когда-то. Теперь на первом месте были колени.

Он отложил книгу в сторону. Вытащил из стопки тонкий, почти прозрачный лист выбеленной кожи и нацарапал на нем несколько цифр.

Галай глянул, по-деловому кивнул:

— Это ведь за двоих?

— Нет. За одного.

Галай тяжело выдохнул:

— Дорого...

— Решать вам, — пожал плечами торговец. Безразличие далось ему нелегко. Вот бы сейчас заорать ему в лицо: «Да что ты тут мне душу сомнениями выворачиваешь, шаркуний выродок?!». Вместо этого торговец положил ладони на стол, намереваясь встать.

— По рукам. Я вернусь завтра. Потребуется больше средств, чем я рассчитывал.

— Это Неприкасаемые. Пусть даже и беглые. Не шлюхи с нижнего города.

— Понимаю, понимаю. Но дорого!

Старик никак не отреагировал на его слова. Он открыл книгу с рабочими записями:

— Я подготовлю сопроводительное письмо. Мне нужно имя того, с кем заключается контракт.

— Фарриан. Фарриан ан Лавани, — сказал Галай. — Я выступаю как его доверенное лицо. Вы же слышали об «Офаррительных дарах Светлого Бога»?

— Нет, — отрезал старик. — Приходите завтра.


***


Фреты вышли на мелководье. Вздымая столбы воды и каменной крошки, они поползли по длинным скальным языкам к лесу. Берег горел. Над деревьями тянулся черный дым. Прибрежную косу обороняли особенно хорошо. Ледоходы сразу попали под шквальный огонь артиллерии. Вспышки, лязг, грохот. Один из фретов развернулся из-за порванного трака. Два других зачадили.

Шаппы Содружества, стоящие на отдалении и не рискующие льдом, попытались поддержать десант огнем. Ядра падали на позиции защитников уже на излете.

— За Добро! За Добро!

Из распахнутых трюмов на землю выбирались солдаты Бродячих Городов. Осколки скал секли людей, вспышки поглощали их, но на Берег выкатывались следующие корабли. В прорыв отправили все фреты, освободив фланги. Долгое стояние, во время которого врагу удалось укрепить оборону, наконец завершилось, и Содружество бросило свои силы вместе с туманом.


Ночному небу добавилась свежая волна, кроме привычных синих и красных вспышек горизонт озарялся белыми зарницами. Войска Берега давно уже не владели морем вокруг родной земли. Сейчас все способные сопротивляться стали частью острова. Лобовые удары ледоходных армад ушли в прошлое после первых поражений Берега. Так что теперь любой холм мог оказаться кораблем защитников.


Фреты Содружества выползали на берег. Пушки на верхней палубе плевались снарядами по артиллерии. Из леса, ломая деревья, к ним выкатился дымящийся шапп островного государства. Развернулся на месте, выстраивая борт с пушками. Заглох, получив удар кого-то из боевых шаманов Содружества, но позицию занять успел.

Пехота Бродячих Городов уже добралась до артиллеристов, и там закипела схватка. Ратники Берега, сражающиеся на родной земле, стояли насмерть.

Небо вспыхнуло еще раз. Но теперь желтым. Громыхнул шапп Берега, и разорванное железо завизжало по бортам фретов десанта. Туман перемешался с едким запахом энги и черного порошка. Осколки посекли людей, выбирающихся из недр кораблей.

— За Добро!

Человеческая волна окутывала укрепления за укреплениями. Хлипкие стены сметались ледоходами Содружества. Один фрет увяз, покосился и рыл гусеницами скалу, высекая из нее искры. Другой крошил траками жилые дома, прокладывая путь в поселение.

— За Добро!

Где-то истошно кричала женщина. Визжали дети. Содружество наступало, чтобы вернуть подледному души, связанные с Черными Капитанами. Время Добрых пришло.

Теперь Пустыня изменится.

Небо вспыхнуло новым цветом. Цветом огня.


Изрешеченный ответным огнем, в лесу утих шапп Берега. Фреты ползли по склону вверх, с верхних палуб плевались смертью пушки. От полосы воды шла цепь бойцов, прочесывающих то, что могло уцелеть после первых волн.

— Смерть Черным Капитанам!


Небо стало огнем и обрушилось на головы наступающих солдат. Рев пламени сожрал истошные вопли. Один за другим вспыхивали фреты Содружества. Смерть с небес не разбиралась в принадлежностях и забирала как защитников Берега, так и захватчиков. Люди сгорали, не осознавая, что умирают. Ходячие факелы успевали сделать несколько шагов, прежде чем ткнуться в пылающую землю.

Где-то далеко шаппы Содружества начали было перестраиваться в новые боевые порядки, чтобы встретить неожиданного врага во всеоружии, но огонь обрушился и на них. Лед затрещал, застонал. Тяжелые корабли исчезали во вспышках пламени, проваливались в воду, переворачивались и уходили в стылое небытие.


Долгая война за Берег подошла к концу.

Глава первая «Такая новая, удивительная жизнь»

Утром повесился Динар. Я вышел из своей каморки, когда пришла пора заступать на смену, и увидел, как он висит над улицей, приветствуя холодным трупом идущих на мануфактуру бедолаг. Внизу уже копошились стражники, а худой парнишка в черной форме Барроухельма пробирался по узким железным лестницам-ходам, чтобы обрезать веревку. Железный настил гудел, лязгал. Пахло сыростью. Визжали петли дверей, и наше лежбище, облепившее потолок и стены сотнями железных коробок, исторгало из себя живую человеческую плоть. Сотни маленьких созданий, без которых гигантский стальной монстр не протянет и недели, расползались по огромному городу, и лишь единицы поднимали глаза на мертвеца над их головами.

Жилая клеть Динара была в двух перегородках от моей. Сосед. Пару раз мы болтали, а однажды он разоткровенничался и вывалил на меня свою историю. Признаюсь: не хотел я ее слушать и уж тем более чувствовать. Поэтому, пока он изливал мне душу, я старательно представлял себе танец полуголых красавиц на черно-красном снегу. И когда Динар затих, мы еще долго молчали, глядя на фонари нижней улицы. Мой собеседник считал, что его история меня тронула; я был рад, что он не эмпат. Это случилось две недели назад. Будто вчера и в то же время в прошлой жизни.

Война забрала у молодого парня правую руку и сделала из правой же ноги несгибаемую жердь. Шаманы да врачеватели сотворили чудо, когда вытащили его из объятий смерти. И молодой парень, который среди первых вступил в армию Добрых и отправился сражаться с демонами Черных Капитанов, уже через полгода вернулся назад изуродованным, никому не нужным калекой. Разум Динара так и не покинул того боя, где полегли его товарищи. Он все еще выл от боли там, на льду, среди мертвецов, перемолотых траками союзного ледохода. Обычная ошибка. Приняли за врага. Такая вот судьба.

Я ненадолго задержался, глядя, как стражники снимают окоченевший труп. Дурак. Нельзя победить пустоту внутри, нырнув в бесконечность.

Однако мысли о смерти не давали мне покоя всю дорогу до порта. Да и после я сидел за штурвалом кораблика и смотрел в Пустыню, думая о том, что ею, смертью, пахнет в этих оледеневших краях повсюду, от Южного Круга до невероятно холодных просторов на севере. Она скрывается в сокрытых снегом ходах зверей, таится за черными столбами путевиков. Смерть тявкает голосами голодных ледовых волков или же рычит, будто снежный лев. Она поджидает за ледниками на пиратских кораблях, и рассеяна гибельным холодом для путника, застигнутого бураном. Смерть здесь и так повсюду. Зачем же еще и самому ее множить?

Сквозь заиндевевшее стекло ледового штурмовика Пустыня меняет облик. От ее природной мощи, от зловещих тайн тебя отделяет всего лишь хлипкая оболочка зачарованной стали да измученное тысячами вьюг стекло. Дохлая преграда, но, странно, благодаря ей и белизна не так режет глаз, и дыхание навечно застрявшей в этих краях зимы не так обжигает. Я бы даже сказал — кабина штурмовика весьма уютное место, особенно в хорошей компании настойки на алом мхе.

Я приложился к обтянутой кожей фляге еще раз, впустив в себя глоток раздирающего нутро яда. Передернулся, но зато в голове чуть прояснилось. Дышать стало чуточку полегче, и, надо сказать, дурнота от вчерашнего ушла. Еще несколько приемов, и чуть угаснет тошнота духовная, а бедолага Динар перестанет маячить перед глазами жуткой культей и поникшей головой висельника. Я не хотел пускать его боль в себя, но он, собачья жизнь, все равно пролез.

Крохотный ледовой штурмовик полз по Пустыне, и его гусеницы одиноко скрежетали по льду. Резак был поднят, и белая вечность на нашем пути казалась идеально прямой, от ползущего за нами Барроухельма и до конца времен.

«Давай, выпей. Это же почти тост».

Я удержался, хоть это и стоило больших трудов. Мир — местечко поганое, пустое и несправедливое, однако лучше бы личным концам света не затрагивать жизнь других людей. Вообще ничто личное никогда никого со стороны заботить не должно.

«Тоже неплохой тост».

Солнце висело над Пустыней, и лед искрился миллиардами расколотых огоньков. Даже глядя сквозь мутное стекло, глаза уставали. Я опустил сетчатые окуляры очков. Когда сидишь за штурвалом — это не самая лучшая блажь, но сегодня сверкало особенно ярко. Подморозило. В принципе, вот-вот должно было начаться лето, но утром термометр показал ранневесенние минус двадцать шесть. Люди в напивальне как-то бурно обсуждали погоду последние дни (отвлекшись, наконец-то, от обрыдлевшей войны с Берегом), а мне было уже как-то все равно. Совершенно без разницы.

БАХ! Пауза. БАХ! — ударило сверху. Я послушно повернул штурвал направо. Металлический зверь с воем двигателя чуть сменил курс, пока сверху не раздался двойной стук, мол, хорош.

Я выправил движение ледоходика, покачиваясь на жестком сидении и возвращаясь мыслями к настойке.

Работа штурмовика при Барроухельме — довольно простое занятие. Не самое популярное, но зато далекое от провонявших палуб Блуждающего Города. И нет в ней ничего столь грозного, сколь скрывается в названии посудины. Штурмовик — это небольшая рабочая лошадка, которой нужно стесывать подозрительные ледяные наросты на теле пустыни, прежде чем до них доберется титаническая махина. Степень подозрительности остается на совести водителей. То есть меня, Эда ан Бауди, юноши из мертвой деревни, и Додона, шепелявящего добряка, всю жизнь прожившего на самой верхней палубе города. Совсем не той, которую видят богатые горожане и восхищенные приезжие.

Верхняя палуба — крыша города. Это десятки домиков наверху, похожие на гигантские заснеженные мурашки ползучего гиганта. Под ногами их обитателей царит вечное тепло, и разодетые граждане гуляют по чистым безветренным улицам, а за дверьми воет Пустыня.

Однако заросший густой бородой Додон никогда не рассказывал о своей жизни как о чем-то неприятном. Напротив, он радовался просторам и немного сочувствовал тем из людей, кто видел в своей жизни только стены.

А я, надо сказать, таких бедолаг (или счастливчиков?) за прошедшие полтора года повстречал уже порядочно. Они тоже приходили в напивальни, чтобы утопить эту тревожную тоску в вонючей, но прекрасной отраве. Люди мануфактуры Барроухельма, инструментарии рабочих палуб и пахнущие сажей хозяева ведущей платформы. Обитатели затхлых, гудящих от двигателей каморок, для которых было праздником подняться наверх, к магистратуре у ныне закрытой Академии Суши, и увидеть за расчищенным стеклом небо.

Их вселенная на этом и заканчивалась. Их жизнь ползла по Пустыне в броне Блуждающего Города и таяла с каждым годом. С каждым мигом. В ней было смысла еще меньше, чем в моей. Все перспективное будущее — лишь повышение по службе в корабельной мануфактуре. А так грохот станков, машин, духота, жар на лице, цепочка коридоров да пара лифтов. Все.

Абсолютная бессмысленность.

Поэтому-то я и выбрал работу в Пустыне. Коротать дни в праздном безделье после того, как случилось то, что случилось, я не мог. Даже когда ты сам себя уничтожаешь — природные инстинкты ищут спасения. Нужно непременно занять себя чем-то, чтобы не допиться до решения выйти ночью в Пустыню одному и забыться на льду, пока блаженный холод не приберет странника к себе навечно. Говорят, сладкая смерть. Ты засыпаешь, как делал сотни раз до этого, но не просыпаешься. Вроде бы никаких перемен. Просто тебя нет. Почему Динар поступил иначе? Зачем устроил из своего трусливого, слабого поступка целое представление? Вышел бы на лед и все.

БУХ! Пауза. БУХ-БУХ!

Я машинально повернул штурвал влево, пока Додон не остановил меня двойным ударом. Самому из кабины управлять ледоходиком сложно. Такому искусству путешествия годами учат в Навигаторстве, однако с таким вот нехитрым постукиванием да неподалеку от бурлящего снежной крошкой города на гигантских траках с рулежкой корабля справится даже юноша из деревни. Такой как я.

Если же ориентиров нет — то перед тобой белое ничто, и ладно, если светит солнце — мир еще имеет смысл в такие дни. Гораздо хуже, когда тучи затягивают небо и стирают горизонт. Вот в такие моменты, когда от непрекращающейся тряски начинаешь путать верх и низ, частенько ловишь себя на мысли, что железная машина отправилась прямиком в небеса, а ты и не заметил. Тем более уж не понять, где находится Барроухельм, и в какую сторону ползет крошечный штурмовик. Но ведь и работу по расчистке препятствий на пути гигантского корабля останавливать нельзя. Если город встанет — есть шансы, что он никогда больше не стронется с места. Мощности древних двигателей может не хватить на то, чтобы сдвинуть гигантский, разросшийся пристройками и людьми ледоход.

А это значит, что если когда-нибудь рядом с ним лопнет броня Пустыни и Темный Бог вырвется на свободу, то жители обречены. Так что движение — жизнь.

В снегах это непререкаемая истина.

В хорошую погоду ориентироваться можно было по белому облаку вокруг Барроухельма или же по сторожевым кораблям, сопровождающим город с тех дней, когда началась война между Содружеством и Берегом. Но это помогало лишь при маневрах. Обычно из кабины видна только бесконечность льдов.

Местность, по которой мы сегодня шли, недавно уже повидала на себе траки какого-то города, и поэтому все неожиданные выступы были срезаны тушей предыдущего странника. Так что можно было и отвлечься ненадолго. Тем более что перед неторопливым Барроухельмом сновала целая флотилия крошечных штурмовиков, которые, ежели вдруг встречались препятствия, облепляли особо мощные торосы, как хищники — тушу снежного кита, и сгрызали ее в считанные часы.


Мой взгляд зацепился за точку во льдах, и сердце, измученное жалостью к себе и разбитое на осколки несчастной любовью, вдруг екнуло предчувствием. Чаще всего такими пятнами на горизонте были ледоходы из других краев. Торговцы и каперы, военные и вольные странники. Из-за войны их приходило в Барроухельм не так уж и много. Додон рассказывал, что до зимы по пять–шесть судов в день нагоняли город-ледоход, ползущий через Пустыню вдоль путевых столбов. А теперь между заходами в порт чужих кораблей пробегало несколько дней.

Я даже отхлебнул из фляги еще раз, чтобы хоть немного унять непонятное волнение сердца. Удивительное дело, как наша смертная, примитивная плоть иногда чувствует то, что еще неведомо разуму. Говорят, если ты встречаешь того, кто убьет тебя в будущем — то место, куда придется смертельный удар, непременно заболит. То есть мы еще не видели своего убийцу, тот даже не слышал о нас, а тело уже знает, уже чувствует.

Так вот, когда я увидел тот корабль — у меня заболела голова. Заболела страшно. Я смотрел, как покореженная посудина с десятками пробоин ползет по снегу и чадит закопченными трубами, и тер затылок. Война не подступала к нам так близко. Она всегда была ужасом сторонним, далеким. Будто из другого мира.

Я остановил штурмовик, открыл люк наверх и выбрался на крышу корабля. Мороз вцепился мне в голову, будто намазал кожу жидким льдом, и боль чуть отпустила. Из люльки за побитым ледоходом наблюдал Додон. Его борода покрылась инеем, а изо рта ритмично вырывались клубы пара.

— Что это? — спросил я у него. — Что с ним?

Корабль, лязгая и громыхая, полз мимо, не замечая нас. В запотевшей рулевой кабине на носу виднелся чей-то силуэт. А на останках центральной мачты застыл обледеневший флаг с гербом Барроухельма. Сжатый кулак между двух ледоходов. Додон кашлянул:

— Что у него написано, сынок? Прочитай, что это за корабль, Эд! Ой ты ж темная ты тьма... Ты видишь, что это за посудина, а?

— Клинок Света, — прочитал я название. Опять посмотрел на Додона, но эмоций под шарфами, очками с сеткой и капюшоном парки поверх шапки не увидел. Зато почувствовал. Как комок горечи в рот излился.

— Додон, ты что, знаешь этот корабль?

— Ага, темная ж ты тьма... — сказал он. — Темная ж ты тьма. А где остальные?

Он облокотился на покрытый льдом борт люльки, вытянул шею, всматриваясь в ту сторону, откуда приполз ледоход.

— Где остальные-то?! Это же флагман наш, сынок. На нем наш адмирал отправился на Берег, темная ж ты тьма.

Я проводил взглядом погибающий корабль, навстречу которому уже полз один из наших сторожевых ледоходов. Сигнальщик в черной парке неустанно махал ему красными флагами, но «Клинок» не отвечал.

— А ведь я помню, как его на лед спускали. Праздник какой был. Мануфактура неделю гуляла.

— Война закончилась? — спросил я у него.

— Видимо, да, — ответил Додон и напряженно хмыкнул. — Лезай обратно, сынок. Чего бы там не стряслось, а работать надо.

Он смотрел вслед флагману.

— Чего стоишь? Поживее, Эд! — увидел Додон мою заминку. — Скоро сменишь меня. Подзамерз я малость.

Я распахнул люк и юркнул в теплую кабину, захлопнул за собой железную дверцу, притянул ее запором и сел за штурвал. Отсюда была видна только Пустыня. Снег, лед и синее небо.

Позади в бурлящий снежной крошкой Барроухельм лучший корабль Содружества вез дурные вести, и тревога, что поселилась в душе каждого человека с тех пор, как началась война, взяла меня за горло. Пришлось несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть.

Я дернул рычаг переключения, и двигатель, лязгнув, толкнул машину вперед.

Бух. Пауза. Бух.

Штурвал качнулся вправо.

Глава вторая «Напивальня и гость из прошлого»

Никак не могу вспомнить, как я наткнулся на эту напивальню. Сумрачное помещение пряталось в конце заводской улицы. Обычно здесь оседал народ после смены на мануфактуре. Тут лилось невероятно дешевое пойло, помятые бардеры откровенно фальшивили, однако мне тут очень нравилось. Я даже обзавелся собственным уголком, а хозяин заведения, коренастый Томби, завидев меня, тут же готовил отменную смесь из шаркунки и какой-то зерновой бурды, отбивающей острую вонь алкоголя.

Кружка, обычно вымытая, оказывалась за моим угловым столиком, как только я протискивался в уютный уголок, где садился лицом ко входу. Стабильность, традиции. Те вопросы, которыми я изводил себя когда-то: “Как ты здесь оказался, Эд? Что ты с собой делаешь?” — растаяли. Ушли.

Я делал то, что хотел. Не зависел ни от кого, никому не был нужен, и мне никто не был нужен. Есть я, есть собачья жизнь, драный Барроухельм и бесконечный звон в ушах от чужого страха.

Так стало с того дня, как ушла Лайла, и надо признаться — то было верное для нее решение. Она, конечно, могла хотя бы попрощаться, а не снова сбежать, но что поделать — в этом она вся. Появляться из ниоткуда и внезапно уходить. Бежать от опасности, реальной ли, мнимой, но бежать. Слабые люди всегда так поступают. Просто средства у всех разные. Вон, Динар же тоже убежал. Самым дурацким, но надежным способом.

Ведь могли жить. Могли быть счастливыми. Зачем желать большего, когда тебе тепло, у тебя есть деньги, и рядом с тобой Лайла? Я не слушал чувства друзей, не слушал ее терзания и просто пытался быть обычным человеком, забыв, что никто не любит обычных людей. А сейчас будто взглянул на все ее глазами. Мы застряли тут. Завязли, как будто в какой-то липкой луже. Корабль Содружества полз по Пустыне, а мы топтались на месте.

Сейчас Лайла, наверное, развлекает своими сказками какого-нибудь богатого аристократа из какого-нибудь драного квартала знати на каком-нибудь поганом корабле. Богатей пялится на ее высокую грудь и облизывает пересохшие от возбуждения губы, а она тешит его слух историей Добрых Капитанов или еще какой-нибудь ерундой.

Как мне ее не хватало.

— Вечер добрый, мастер Бауди! — хрипло сказал кто-то, протиснувшись мимо моего стола. Я ответил неопределенным жестом, даже не разбирая того, кто же меня поприветствовал. Наверное, когда-то мы с ним выпили. В последнее время я компании не искал. Мне так надоели бесконечные рассказы о невидимой войне. Все эти сводки, слухи, легенды. Рассказы о захваченных кораблях Содружества, где коварные наемники Черных Капитанов вспарывали животы детям, чтобы запустить туда шаркунов (истории подобных бесчинств появлялись все чаще, и напивальня гудела от справедливого негодования). Я постоянно думал о том, что где-нибудь в далеком трактире на Берегу какой-нибудь рыбак рассказывал скотоводу такую же историю, но только про безумных дикарей с бродячих городов.

Слухов было много. Они приходили с редкими очевидцами, с кораблями снабжения, с рассказами моряков. Люди вслушивались, переживали, доедали похлебку с привкусом рыбы, закипали священным гневом, а потом шли в свои железные клетки спать.

Слух о возвращении “Клинка Света” из похода уже пошел. Кто-то вполголоса рассказывал о том, что увидел в доках. Страх полз по напивальне и даже в мою душу просочился. Мне не хотелось знать, что будет дальше.

— Ты, — сказали рядом со мною. Кто-то сел справа и положил локти на стол. — Тебе не многовато места, а?

— Сюда трое легко сядут, а ты один торчишь. Нехорошо это. Вот что я тебе скажу — собери свои вещички и найди себе уголок, хорошо? Нам с ребятами надо поболтать немного.

Я поднял взгляд на незнакомцев. Судя по черной форме — солдаты. Нечастые гости на этой палубе.

— Доброго снега, уважаемые! У вас какие-то сложности? — почти сразу нарисовался Томби, он теребил перекинутое через плечо полотенце.

— У нас нет. У тебя да. Какого талого льда у тебя тут за огромным столом сидит столь щуплый малый? Эй, малый, ты потеснишься?

Напивальня примолкла, и моряки опешили от оглушительной тишины.

— Это вы чего, подледные, так на нас пялитесь? — глухо сказал один из троицы в черном.

Постояльцы ждали. Для них это было начало славного представления. Возможно, драки. Глаза потерянных людей, посвятивших жизнь темным цехам мануфактуры, загорелись.

— Так чего пучите зыркалки-то? И ты чего уставился? Мы за вас, шаркуньи последыши, кровь лили на войне! Неси чего получше да покрепче, да?

Третий же молча положил ладонь на притороченный к поясу палаш.

— Все в порядке, Томби, — сказал я, но не встал. В голове уже хорошо шумело, хотелось приключений. — Я справлюсь.

Хозяин напивальни оглядел бойцов быстрым взглядом, чуть осуждающе глянул на меня и ретировался. Остальные постояльцы молчали, будто и не слышали вызова со стороны солдат.

— Чего пялитесь? Чего ты уставился, пучеглазик? — обратился к кому-то вспыхнувший злобой воин.

Тот, кто сел рядом со мною, неуверенно кашлянул:

— Варг, ты это…

— Варг, прекрати, — сказал я.

Он был крепок. Наверняка умел владеть оружием и точно прекрасно управлялся с кулаками.

— Да вы тут все я смотрю бесстрашные? — солдат навис над столом, упершись сжатыми в кулаки руками в металлический лист. — Да? За тысячи лиг от войны смелости-то много, да?

Я встретил его взгляд и ухмыльнулся, направляя в расширенные зрачки воина накопившуюся безнадегу. Усиливая ее, распаляя. Заталкивая в жестокое сердце солдата, где язвочка отчаянья давно уже воспалилась и просто ждала своего часа. В каждом из нас находятся все чувства разом. Просто некоторые спят. Их нужно всего лишь растормошить.

Взгляд воина чуть затуманился, и Варг резко выпрямился.

— Да ну их, братцы. В задницу. Все равно подохнут скоро, — он развернулся и пошел к выходу. — Дурацкая идея была сюда идти. Я спать.

— Варг?! Эй, ты чего? — сидевший рядом со мною вскочил и поторопился следом за приятелем. — Варг?!

— В задницу. Достало все, — на прощание сказал тот и вышел.

Третий боец остался в напивальне один. Он внимательно посмотрел на улыбки завсегдатаев, знающих хитрости мастера Бауди, потом с подозрением взглянул на меня.

Я устало улыбнулся ему, несмотря на то что у горла застрял тошнотворный комок, как всегда бывает после таких игр с чувствами. Впрочем, еще на один удар меня бы хватило. Надавить на сомнения, впрыснуть в душу страх. Вариантов было несколько.

Я многому научился за месяцы пьянства. Губы солдата дрогнули, взгляд расфокусировался.

— Всего хорошего, — тихо проговорил он и, пошатываясь, вышел из напивальни.

— Томби, кружку лучшего пойла мастеру Бауди, за мой счет! — сказал кто-то, и зал ожил, заболтал, переваривая представление. Я чувствовал на себе бросаемые тайком взгляды, но предпочел их не ловить. В висках екало, и в такт с этим пульсировал собачий комок чуть выше солнечного сплетения.

Я прикрыл глаза, борясь с дурнотой.

— Привет, Эд! — за мой стол кто-то сел. Я сразу узнал этот голос из прошлого. Из тех времен, когда жизнь имела смысл.

— Привет. Сегодня слишком много людей.

Ему тяжелее всех пришлось. Он не мог просто сидеть и ждать. Ему обязательно нужно было что-то предпринимать, где-то крутиться. Паренек к восемнадцати годам прошел страшную школу жизни, но, удивительно, так и не набрался опыта выбирать путь осторожнее. Его все тянуло познакомиться с какой-нибудь новой гадостью. Я открыл глаза и посмотрел на Фарри.

Он сидел напротив, смотря на меня с какой-то смесью злости, воодушевления и брезгливости.

— Тебе что-то не нравится, Фарри?

— Я рассказывал тебе о Шарренвейме?

Фарри посмотрел по сторонам на темные деловито напивающиеся фигуры.

— Даже там этот кабак…

— Напивальня, — поправил его я. — Кабак — это слишком возвышено.

— Пусть так. Так вот даже в кварталах, где властвовал Воровской Закон, столь угрюмых заведений не было!

— Ты пришел сюда рассказать мне об этом? — я посмотрел поверх его плеча в дверной проем.

У выхода из напивальни стоял вооруженный мужчина в перевязанной ремнем алой рубахе. Он широко расставил ноги, уперев руки в бока, и старательно демонстрировал свое презрение ко всем находящимся в благостном заведении. Неприкасаемый по прозвищу Буран в принципе не любил людей, и я не мог понять, почему он всюду таскался за Фаррианом ан Лавани, бывшим воришкой, бывшим рабом, бывшим моим другом…

— Нет, Эд, не ради этого. Как у тебя дела?

Я развел руками, не глядя в глаза приятеля. Когда Фарри, учредитель «Офаррительных лотерей», спускался к простым смертным с верхних палуб, мне тяжело давались наши разговоры. Слова падали в вонючий воздух, беседы неохотно волоклись по грязным переулкам. А я пытался понять, кого во мне больше — слабака или предателя.

Мне не хотелось общаться с ним. Потому что только сильные духом люди способны держать неподалеку кого-то, напоминающего о чем-то дрянном в прошлом. А такие, как я, предпочитают забыть о мерзких моментах. Лучше всего это выходит, когда избавишься от любых ассоциаций.

Например, от друзей.

— Чего тебе надо, Фарри? Я очень устал за сегодня. Ветрюга знатный в Пустыне, продувает даже сквозь броню.

— Я давно не заглядывал. В последний раз сам помнишь…

— Ты поэтому Бурана привел? Боишься с бедолагами из мануфактуры ссориться?

— Злой ты какой стал, Эд. Прекрати, — поморщился Фарри. — Это же все дела лотереи. Когда у тебя появляются деньги — то сразу же являются и те, кто тебя из-за них ненавидит.

Я демонстративно криво ухмыльнулся, хотя отчего-то вновь почувствовал себя скверно. Может, увидел себя глазами друга? Жалкого паренька, застрявшего в темном, пропахшем дешевой шаркункой заведении. Потерявшегося.

— Эд, — сказал Фарри. — Мы можем поговорить где-нибудь в месте потише и поспокойнее?

— О чем?

— Льдинки-ботинки, о том, о чем не стоит разговаривать вот в таких дырах, Эд! Пошли, выйдем на минутку, я много времени не отниму. Это важно.

Я отхлебнул едкий напиток, поморщился, удержав слезы. В ушах хорошо шумело, виски постукивали, идея не казалась мне дурацкой. Все же мы когда-то дружили. Когда-то вместе тащили никому не нужный древний артефакт. Сквозь снега и смерть.

Мы много прошли вместе. И оказавшись у последней черты, оказавшись у места наших стремлений, выяснили, что сделали это зря. Что все жертвы были напрасны. Загадочный компас Черного Капитана оказался никому не нужен. Он пропал где-то в недрах Тайного Двора, где-то в глубине советов Содружества.

Осел. Исчез. Растворился.

Мы могли выбросить его где-нибудь в Пустыне, и было бы не так обидно. Героической жизни у нас не вышло, мы ничего не изменили. Как и тысячи других обитателей этого прекрасного, дружелюбного мира!

Однако Фарри оказался из тех, кто готов поднимать растоптанные мечты, в отличие от меня, выбравшего путь нормального человека. В своем, разумеется, понимании нормальности.

“Поэтому Лайла и ушла. От твоей нормальности."

Дурную мысль нужно было запить. Я добил кружку, встал.

— Ну, пойдем поговорим.

Буран, когда я проходил мимо, чуть заметно кивнул.

Мы вышли на едва освещенную улочку, где в маслянистых лужицах на ребристом полу играла рябь от двигателей корабля. Светлый Бог, как я привык к этому постоянному гулу. Раньше он закладывал уши, мешал спать, сводил с ума, а теперь…

Затхлый воздух с примесью нечистот из ближайшей подворотни заставил меня пожалеть о решении выбраться наружу. В напивальне было лучше. Шумно, но вряд ли Фарри мог сказать мне что-то новое. Скорее всего, он собирался произнести что-нибудь жизнеутверждающее. Что-то вроде “нельзя опускать руки, нельзя отказываться от целей, мы не можем оставить все так, и тыры-пыры-тыры-пыры”. Ему было легко. Он не потерял Лайлу. Он нашел в этом большом городе успех. Рискнул и победил. Все мануфактуры гудели в тот день, когда на центральной площади «Офаррительная лотерея» объявляла номера победителей.

— Чего хотел, Фарри?

Он сунул руки в карманы легкой куртки, обернулся.

— Компас у меня.

— Чего?

— Того, — передразнил он мое удивление. — Компас у меня. Я давно крутился вокруг него и наконец он мой.

— Светлый Бог, да зачем он тебе?

— О, я найду ему применение. Я уже нашел.

Он нервничал и чувствовал себя победителем. А я даже чуть протрезвел от новостей.

— Ты его украл?

— Нет. Все меняется, Эд. Все уже изменилось.

Буран держался чуть поодаль, охраняя Фарри. Да, все изменилось. Бывший воришка окреп. Набрался уверенности. Неужели все дело в разработанной им идее продавать счастливые билетики людям, потерявшим всякую надежду? Ночь с шлюхой да приличная сумма на карман — и сотни работяг меняют деньги на помятые жетоны.

— Война проиграна. Об этом многие догадываются, но я знаю наверняка.

Он даже одевался теперь иначе. Выглядел чище, светлее.

— Откуда? Разговорил кого-то в порту?

— Не, там очень серьезный приказ молчать, так что у меня свои источники. Обаятельная улыбка и веселый нрав, знаешь ли. Люди любят тех, кто им улыбается, Эд. Они говорят много охотнее. Они больше доверяют, когда ты им улыбаешься месяц от месяца, а не раз в полгода. Если их любить, то они всегда отвечают взаимностью.

— Спасибо за урок. Что с компасом?

— С компасом все хорошо. Я забрал его оттуда, где он никому не нужен, и нашел людей, которые готовы на многое ради того, на что указывает его стрелка. Пара-пара-пам, Эд! Все получилось. Хотя я бы не хотел так говорить, пока не покину порт, но, Светлобог, дела чисты, как утренний снег. У меня есть капитан, готовый отправиться в путешествие в любой момент. У меня есть команда, в которой хватает как искусных рубак, так и выпускников Навигаторства. У меня есть собачий фрет! — Фарри размахивал руками, не в силах совладать с эмоциями. — У меня есть все, что есть у гребанного богатея. Кроме одного, Эд. Мне нужен эмпат. И я опять пришел к тебе.

Я хлопал глазами, не веря в то, что все это мне говорит Фарри. Он сделал больше, чем просто «не сдался». Он победил?

— Ты… серьезно?

— Мы многим пожертвовали ради компаса, Эд, — почувствовал он мое смятение. — Я не мог оставить все так, как оно было. У тебя получилось бросить все, хотя мне не кажется это удачным выбором, а я не смог. И, мне кажется, не зря!

“Вот видишь, Эд, как бывает? Посмотри на него и на себя, чувствуешь разницу?”

Стало вдруг обидно за то, что мой выбор оказался неверным. Что я отвернулся от дорогих мне людей, лишь бы забыться, а они сделали то, на что у меня не хватило сил. И у них получилось.

Да, в этой легенде не я был главным героем.

— Зачем я тебе, Фарри?

— Я же тебе сказал. Мне нужен эмпат, которому я могу доверять. Так всем будет проще.

— Эмпат? Тебе? Дай мне уложить это в голове.

Я смотрел на него, как на ожившего ледяного голема. Фарри улыбался, и в его душе не было ни капли фальши. Он ждал моего ответа с надеждой. После всего, что было, он опять пришел сюда, ко мне.

— Да как ты компас достал?!

— Льдинки-ботинки, мы на пороге великого приключения, Эд. Приключения, сравнимого с легендами, а ты интересуешься мелочами? Достал и достал! Соглашайся! Времени нет, здесь нельзя больше оставаться. С каждым днем растет шанс, что сюда нагрянут корабли Братства.

— Хватит, Фарри! Да остановись ты уже! При чем тут Братство?!

— А, ты же не знаешь… Война проиграна. Братство предало нас. Содружество почти опрокинуло флот Берега, они даже высадились на западе их земель, и тогда Ледяная Цитадель ударила с моря. Есть версия, что это все из-за того, что мы тогда немного покрошили их людей и спрятали компас. Надеюсь, что это не так, но в любом случае мы должны уходить.

— Моя голова сейчас взорвется, — хмель ушел, и мрак, поселившийся в душе и ставший неотъемлемой ее частью, вдруг рассеялся. За мутной тусклой пеленой объявилась вдруг детская надежда и радость. Клянусь, я уже знал, что отвечу другу, но все еще не мог понять, взаправду ли происходит наш разговор, или я напился, как водится, и уснул прямо за столом.

— Понимаю.

Мимо прошлепал по лужам сгорбленный человечек, остановился поодаль:

— Мастер Бауди, у тебя все хорошо? — прохрипел он.

— Да-да, все прекрасно, — отозвался я, вновь не зная, с кем общаюсь. Когда я только появился тут — на меня косились странно. Задирали, один раз даже хотели побить, но я случайно сломал одному из обидчиков руку, второму вполне целенаправленно свернул нос, а третьего через пару дней увезли из города на остров Покоя где-то в Пустыне, где содержат безумцев. Я разрушил его душу, запихав в нее чистый ужас мальчишки, на которого набросилось трое здоровых работников мануфактуры.

Посетители напивальни поняли то, что я сделал, даже раньше меня. Поняли, и приняли, не расспрашивая. Среди них нашелся кто-то худо-бедно разбирающийся в эмпатии, и, может быть, только поэтому меня не пырнули ножом в подворотне, как колдуна или пособника Черных Капитанов.

Выпивоха, пошатываясь, двинулся дальше. Наверное, должно быть стыдно, когда не знаешь имени человека, вступившегося за тебя. Но в таких местах забываются не просто так. В таких местах потерять имя не так уж и плохо.

— Драный демон, так все резко. У меня смена завтра…

Фарри скептически кашлянул.

— Ты прав. Ты прав… Конечно же… Фарри, у меня нет слов.

Меня прорвало. Мне словно подарили нечто давно утерянное и невероятно важное. По-моему, я даже прослезился.

— Спасибо, Фарри…

— Вот и отлично. Не будем терять время. Я объявил сбор команды. Мы пришли за тобой. Показывай, где ты нынче обитаешь. Надеюсь, местечко более приятное, чем эта твоя… Напивальня. Вместе соберемся и пойдем на корабль.

— Хорошо. Конечно.

— Показывай дорогу.

Я зашагал по темной улице в сторону съемной каморки, которая находилась в двух кварталах от напивальни. Нависающая над тесной мануфактурской улочкой туша из тесных клетей лишь снизу казалась жутковатой. Однако наверху все выглядело значительно лучше. Иногда я подолгу стоял на сетчатом мостике над улочкой, вглядываясь в прохожих, прежде чем вскарабкаться по гудящей металлической лестнице на четвертый уровень бараков и скрыться в личной комнатушке без окон, с узким шкафчиком и продавленной кроватью. Впрочем, я уже говорил об этом.

Когда мы поравнялись с Бураном, Фарри сказал:

— Ну что, Эд с нами. Я же говорил, что он одумается!

— Ой ты ж радость-то какая. Давайте теперь возьмемся за рученьки и поскачем по этой милой улочке в сторону светлого будущего, где тепло, сладко, и десятки обнаженных дев хотят подарить всем волшебство любви. Но мы назло им будем просто кататься на облачках, и смеяться, смеяться, смеяться! — он сплюнул.

— Я скучал по тебе, — сказал я ему.

Неприкасаемый лишь хмыкнул.

Глава третья «ИзоЛьда»

Красный корабль-фрет, который Фарри нарек своим, стоял в доках Барроухельма, готовый к отправке. Высокий, трехмачтовый, с изящными линиями железного тела. Свет мощных шаманских фонарей заливал огромный городской ангар, и я не мог отделаться от того, что страшусь неведомых черных фигурок на бесконечных мостах под потолком. Все эти работники порта, даже ночами суетящиеся среди платформ, казались мне затаившимися Ледовыми Гончими, Черными Капитанами и Снежным Демонами. Но я старательно не смотрел наверх. Хоть и содрогался от гула металла под тяжелыми ботинками.

Верхняя палуба ледохода Фарри отличалась пристройками, которые оживут только во время водного путешествия. Траки ледохода были шире обычных, с высокими ведущими и опорными колесами. Такие, когда ходят по льду — обнимают неровности. Не крошат торосы и заструги с невозмутимостью штурмовика, а сглаживают. Амортизируют. Мануфактура Барроухельма как раз и занималась производством подобных товаров. Я хорошо изучил все эти модификации «траковых платформ», пока слушал беседы в напивальне. Там, слава Светлому, рассуждали не только о том, какие мошенники и воры те, кто правят Содружеством, да что за чудовища эти далекие и неизвестные никому жители Берега.

Мы наблюдали за фретом с обзорной площадки. Отсюда он казался не таким огромным.

— ИзоЛьда, — прочитал я название корабля. — Оригинально.

Фарри стоял рядом со мною и с видом победителя осматривал судно. Буран задумчиво облокотился на поручни.

— Я хотел тебя попросить кое о чем, — сказал Фарри. — Просьба небольшая, но важная.

— Да?

— Чтобы тебя уважали, иногда улыбки недостаточно. Чужое уважение внушает доверие. А! Светлобог! Я немного волнуюсь, и слова кривые лезут. Я хочу сказать, чтобы тебя малознакомые люди принимали всерьез — твое окружение должно относиться к тебе соответствующе. Я поговорил с нашими, они понимают. Вот, хотел попросить тебя. Ты можешь какое-то время ходить с серьезным хмурым видом, а это у тебя получается прекрасно, и делать вид, будто я главный?

Буран хмыкнул, и Фарри смутился, но лишь внутренне. Внешне он повернулся к Неприкасаемому и сказал:

— Вот чтобы именно такого вот никогда не было.

— Фарри, что с тобой сталось? — спросил я. — Я тебя не узнаю!

— Когда у тебя есть цель, ты готов на многое. Сможешь пару дней продержаться?

— Хорошо Фарриан, — вспомнил я его полное имя. — Как скажешь.

— Спасибо, — он перевел взгляд на порт. — Когда нет лидера, приходится брать все в руки самому. Потому как именно тебе потом в старости придется понять, что ты пустил жизнь по голому льду, просто потому что ждал, кто ж сделает первый шаг вместо тебя.

— Я сейчас расплачусь, — вдруг сказал Буран. Он угрюмо смотрел на корабль. — Вот давит что-то в груди, выжимает.

Он почувствовал, как изменился лицом Фарри, и с трагичным видом добавил:

— Но я думаю, Фарриан, что если бы не вы, не ваше решение, то ни у кого не было бы старости. И вы понимаете это не хуже меня.

— Да, почти убедительно, — ответил ему мой друг. — Ну что, идем? Все уже там. Дело за руководителем экспедиции.

Я удержался от улыбки. Этот рыжий паренек с глазами навыкате и с широкой улыбкой — командир корабля? Это, должно быть, сон. К нему нельзя было относиться серьезно. Вспомнить хотя бы его таланты оступаться на каждой более-менее ответственной задаче. Что он вытворял, когда служил стюардом у капитана Аргаста Дувала, да пусть лед помнит его имя! И вот он теперь кем-то командует? Я не верил этому, пока не увидел, как двое вооруженных бойцов у трапа “ИзоЛьды” с почтением отсалютовали Фарри, а меня проводили заинтересованными взглядами, даже не спросив, кто я такой.

Потому что им, по всей видимости, было достаточно того, что рядом со мною шел руководитель экспедиции.

Внутри ледохода пахло теплом, чистотой и кухней. Я шел по внешним коридорам следом за Фарри и слушал, как гудят под тяжелыми башмаками металлические ступени лестниц и крепкий настил проходов. Ночной корабль молчал.

“Ты же понимаешь, что происходит, Эд?”

Я не понимал. Мне казалось, что это сновидение вот-вот сгинет, и я вернусь обратно в мир, где нет надежды, нет цели и нет Лайлы. Какой стремительный день.

Воспоминание об ушедшей любви кольнуло в сердце, но не смоглоотравить предвкушение.

— Вот наша каюта, — сказал Фарри наконец. — Здесь и будем жить. Все готово.

Я переступил порог чистой и уютной комнатки со шкурой снежного льва на полу. Покои очень важной персоны, после моей-то замызганной каморки.

— Удобно, да? — он прошел в каюту, сбросил с себя ботинки, швырнул куртку на кровать. — И не верится, а?

— Это точно.

— Располагайтесь, я пришлю Тороса на смену, — напомнил о себе Буран.

— На смену?

— Серьезного человека должны охранять серьезные люди, — сказал Фарри.

— И ты их как-то уговорил?!

— Деточка, у нас только один человечек ударился в истерику и решил добровольно окончить свои дни в самом дерьмовом и вонючем уголке этого унылого городишки, — не выдержал Буран. — Такой очень уж старый для всего этого дерьма сопляк. Но погоди, может быть, ты не знаешь его! У него имя начинается с Эд!

Я посмотрел на него с изумлением и толикой обиды.

— Ну давай, давай, наморщи лобик. Знакомое имя-то?

— Буран... — вмешался Фарри.

— Погоди, — отмахнулся воин. — Пока кто-то из соплей ледяные заборы строит — кто-то действует, деточка. В отличие от. Только, пожалуйста, не реви после этих слов, я ненавижу женские слезы.

Неприкасаемый ожег меня взглядом и ушел.

— Он немного нервничает. Не бери в голову, Эд. Ну его, — немного натянуто улыбнулся Фарри.

“Ну его? Но он ведь прав, Эд. Прав!”

— Вообще тебе бы помыться, конечно, Эд, — он повел носом. — Я, надеюсь, переживу эту ночь, но завтра — пожалуйста.

Я понимающе кивнул, поплотнее прижал к бокам локти, чтобы хоть как-то удержать запах давно не мытого тела.

“Что ты с собой сделал… Он прав. Светлый Бог, как же Буран прав”

Лежа в кровати, я вдруг пожалел, что согласился. Вдруг представлялась реакция бородатого Тороса. Молчаливого Неприкасаемого, который был моим учителем когда-то давно, когда я совершал ужасные ошибки, но при этом еще мог назвать себя человеком. В поисках себя я предал и его тоже.

По спине пробежался холодок. Мертвые люди вновь пришли и обступили меня. Люди, которые погибли из-за того, что я принес в их жизнь проклятый компас.

Очень захотелось выпить.

— Эд, — вдруг сказал Фарри. Мы лежали в тишине, почти не чувствуя дыхания города-ледохода, который нес фрет сквозь Пустыню. — Спишь?

Я хотел притвориться, но не стал.

— Нет.

— Ты рад?

Я не ответил.

— Прошлое остается в прошлом, Эд. Мы должны доделать начатое.

Темнота озарилась синим сиянием. Фарри достал компас, указывающий на что-то, находящееся где-то далеко на юге.

— Потому что это уже не просто наша блажь, Эд. Мир меняется. Помнишь, мы думали, что компас ведет к гробнице Царна? Что он указывает на то место, где хранится тайна Темного Бога?

— Угу.

— Это все ерунда. Я думаю, а капитан Рубенс уверен, что компасдействительно указывает на проход через Южный Круг. В земли, которые прячутся там, за долинами черного снега. И оттуда приходят Капитаны. И приходят они не ради великого зла или еще чего.

Он, наверное, смотрел на мягкий свет артефакта и говорил скорее для себя, чем для меня, но я слушал.

— Помнишь, Три Гвоздя рассказывал о том, что никакие теплицы не способны снабжать нас зерном и деревом? Что Берег облысел бы, если бы все это было рождено по эту сторону Круга?

— Помню.

— Я не знаю, что было у тебя внизу, но наверху все, что могло быть выращено в теплице, подорожало в несколько раз. Обычно все говорят, что это из-за войны. Что гильдии не торгуют с Содружеством, потому что оно осадило Берег. Но все это чушь. Этот компас, Эд, всему виной. Там, за Южным Кругом, живут люди. И это их зерно, их землю, их дерево мы получали. А теперь нет. Теперь мы отрезаны от них, так как компас в наших руках, Эд! Оледенеть можно, правда?

— Почему ты так решил?

— Барри Рубенс рассказывал мне. Его считают сумасшедшим, но он много знает о Южном Круге и тех гильдиях. Его жена погибла, исследуя мертвые воды. Там есть жизнь, это точно. Почему же не быть торговле? Быть может мы всего лишь фронтир для кого-то по ту сторону? Может, все эти Добрые и Черные Капитаны всего лишь, представь себе, два враждующих цеха в одном городе!

Его объяснение убивало тайну. Разгадка была обыденной. Волшебный артефакт, который приносит пользу только для того, чтобы возить откуда-то с юга лес и зерно. Какая грусть!

— Зачем им это? Даже если кто-то действительно там есть — зачем им к нам?

— Может у них нет чего-то, что есть у нас? Впрочем, чего гадать. Скоро мы об этом узнаем.

Он замолчал, а вскоре и засопел, а я еще долго лежал на боку, размышляя. Почему-то разговор с Фарри меня воодушевил, и это пугало. Еще утром казалось, что все друзья остались в прошлом. Что ледоход моей жизни отправился по совсем другим путевикам, и нужно было жить дальше самому, потому что я сам этого хотел.

Но сейчас я испытывал щемящую благодарность к Фарри за то, что он не забыл про вечно ноющего эмпата. Ведь что мешало ему отправиться в путь без меня? Что мешало прийти и просто попрощаться?

Ничего.

С этой мыслью я и уснул.

Глава четвертая «БООООООООУУУУУУ»

БООООООООООУУУУУУ!

Я скатился с кровати от пронизывающего воя.

— Что такое? Что такое? — вскрикнул Фарри.

БООООООООООУУУУУУ!

Низкий звук продирал нутро, барабанил по желудку, по сердцу. Уши заложило.

— Эд?!

— По-моему это Барроухельм... — сказал я. — Сигнал тревоги.

БООООООООООУУУУУУ!

— Городская тревога, господа! Немедленно к оружейной! — заорал в коридоре мощный бас. Дверь в нашу каюту распахнулась, и на пороге появился огромный косматый мужчина с пышными рыжими бакенбардами. В одной руке он держал дальнобой, а в другой — шаманский фонарь.

— Господин ан Лавани, наверное, вам лучше пройти в кают-кампанию. А это кто?

— Мой помощник, господин Жерар. Что происходит?

— Я не знаю, господин ан Лавани. Тревогу города-ледохода слышу впервые. Но все равно — поторопитесь, джентльмены!

И мы поспешили. Палубы «ИзоЛьды» гудели от сапог команды, в коридорах бряцало оружие, и кто-то постоянно орал, чтобы все тащили свои тушки наверх. Фарри уверено провел нас по темным ходам корабля в кают-кампанию.

БОООООООООООУУУУУ!

Гул проникал со всех сторон.

— Доброй ночи, — поприветствовал собравшихся Фарри. — Что происходит?

— Я думаю, это Братство. О, знакомое лицо. Банди, если не ошибаюсь?

— Бауди, — я узнал в говорившем шерифа Барроухельма. Это объясняло, как компас оказался у Фарри. — Что вы тут делаете?

— Подал в отставку, — поморщился ан Найт. — Своевременно, как видите.

— Надо было уходить вчера вечером, — сказал еще один мужчина, находившийся здесь. Он был высок, широкоплеч и сразу располагал к себе чертами лица. Густые черные волосы были собраны в хвост. Моряк облокотился на стол и смотрел на меня как на диковинное животное. Через все лицо шла вытатуированная цепочка, проходящая под глазами и через переносицу. — Вы издеваетесь? — вдруг спросил он. — Кто это?

— Это мой помощник, господин Рубенс.

Со стен на нас глазели демоны. Иначе назвать эти картины у меня язык не поворачивался. Незнакомые люди на них плакали и гримасничали, пучили глаза и хохотали, но всех объединяло безумие в нарисованных взглядах. Безумие, которое наверняка видел в своем отражении неизвестный мне художник.

— Еще один?!

— Да. Так что происходит?

— У меня пока нет информации, но готовимся к худшему. Все будет, как и предполагал господин ан Найт. Этому помощнику можно доверять?

Бывший шериф Барроухельма насмешливо поднял бровь. Уж он-то, будучи начальником Тайного Двора, наверняка знал, чем я занимался после того, как ушла Лайла. У его дознавателей точно были глаза и уши в темных переулках нижнего уровня.

Я сделал вид, что портреты сумасшедших мне интереснее и важнее его реакции.

— Верьте ему как мне, мастер Рубенс, — отрезал Фарри.

— Капитан «Клинка Света» рассказывал, что в пурге его корабль прошел мимо чьих-то машин, идущих чуть в стороне. Он предположил, что это наше сопровождение, но то были не сторожевики. Наши ледоходы обычно держатся гораздо ближе, в зоне видимости, — сказал ан Найт. — Нас вели. А теперь, несомненно, пошли в атаку.

БОООООООООООУУУУУ!

— Впервые за свою жизнь слышу голос города, — добавилшериф.

— Что делаем? — спросил Фарри.

— Думаем. Город им не взять. Но если им повезет, то смогут повредить траки, и тогда Барроухельм встанет.

— Зачем им это? — поинтересовался я. Поинтересовался вроде бы тихо, но и шериф, и Фарри, и капитан Рубенс посмотрели на меня с изумлением.

— Компас, Эд, — как дурачку объяснил Фарри.

— Я не так выразился. Зачем им это сейчас?

— Маски сняты, — развел руками ан Найт, — сейчас, боюсь, во всей Пустыне осталась лишь одна сила — Братство. По рассказам капитана «Клинка» — Берег был, считай, обескровлен, когда случилось предательство Цитадели. Сюда, к Содружеству, наш флагман пробивался с боем. Кому-то из Добрых удалось уйти, кто-то смог закрепиться на Берегу, но основные силы Братство смело почти моментально. Как он сказал — несколько десятков кораблей просто разлетелись на куски за несколько минут до атаки, а потом в бой пошел флот фанатиков. Армады Добрых Капитанов больше нет. Теперь Цитадель таиться не станет. Я, конечно, догадывался, что они не так просты, но надеялся на иной исход.

— И поэтому вы сидели и ждали? Получили компас и все, спрятали где-то в сундук и забыли про него?

— Юноша, — скривился шериф, — мы вернемся к этому разговору позже. Давайте как-то выбираться отсюда.

— В вашей беседе есть одно, простите за грубость, поганое слабое место. Какого ледяного демона вы решили, что это нападение Братства? — спросил Барри Рубенс. Он упирался кулаками в стол, нависая над сидящими.

БОООООООООООООУУУУ!

— Капитан! Капитан!

В кают-кампанию ворвался стриженный наголо мужчина лет двадцати пяти. Просторный меховой капюшон спадал ему на спину, и от этого голова казалась крошечной. — Город открывает шлюзы.

Он перевел дух.

— Там на пристани стоит какой-то важный прыщ. Говорит, что корабли содружества атакованы и городу требуется любая помощь. Что им доложить, капитан? Там беготня знатная в порту! Корабли выходят! Перед нами один шапп и он вроде без боевых, но уже тарахтит.

— Спокойно, Биами, дай сообразить, — махнул рукой Рубенс.

— Компас важнее, — сказал Фарри. Капитан бросил на него негодующий взгляд и рыкнул:

— Тихо. Ты — жди снаружи. — Как только закрылась дверь, Барри процедил:

— Чтобы слово Компас не покидало нашу компанию! Ясно?

Фарри не ответил.

— Если не помочь людям, это будет жрать вас потом и, в конце концов, убьет, — сказал я. Опять тихо, бесцветно. Мне вспомнился Мертвец, и сжигающий его огонь совести, жар которого вынудил пирата повеситься в камере.

— Пока права голоса у тебя нет, — зыркнул на меня Барри, а вот шериф посмотрел с одобрением. — Это мои люди, мой корабль, и тут мы не станем изображать совет Содружества.

Он подошел к двери, распахнул ее.

— Мы выступаем!

Капитан шагнул к металлическому ящику на стене, открыл ключом крышку. Откинул ее с лязгом.

— Мы же рискуем всем, мастер Рубенс. Компас...

— Компас не должен становиться твоим богом, Фарриан. Твой помощник прав. К бою.

За крышкой скрывался рычаг, и капитан потянул его вниз. Сверху раздался дикий звон, и почти сразу же послышался топот сапог.

— К бою, джентльмены! К бою! — заорал где-то Жерар.

— Отправляйтесь в каюту и не мешайте. Мне сейчас не нужны под ногами восторженные юноши.

Фарри растерянно положил руки на подлокотники сидения, будто бы собирался встать, но забыл об этом намерении.

— Сейчас нужно принимать быстрые решения, Фарриан, — чуть спокойнее сказал капитан. — Доверься моему опыту. Ты же понимаешь?

— Да, конечно. Конечно, — пробормотал тот. — Да… Я… Да… Эд, идем…

— Нет, — очнулся я. Опять сидеть? Опять ждать? —Дайте мне оружие.

Капитан открыл было рот, но не успел родить какую-нибудь обидную реплику.

— Мне доводилось убивать людей, — сказал я и через паузу добавил, глядя ему в глаза. — И в бою тоже.

— Оружие у квартирмейстера, — прищурился он. — Найди Жерара, если хочется подраться. Все, я в рубку. Фарриан, ты со мною. Или же оставь мне компас, если хочешь поиграть в героя. Шериф?

— Разомнусь. Все-таки это и мой город.

* * *

Порт гудел, сверкал огнями, и неповоротливые корабли съезжали по металлическим сходням в бурлящую ледяной крошкой ночь. Огромный город шарил по ночной пустыне лучами прожекторов. Громыхал лед под гигантскими гусеницами, ревели двигатели.

Фрет лихо скатился в пустыню и развернулся параллельно ходу Барроухельма. Мы стояли на внешних лестницах, вооруженные, и готовые к бою. Ночная ледяная свежесть выбила из тела остатки сна. Волосы в носу мигом замерзли. Я замотал лицо шарфом так, чтобы оставить лишь щель для глаз и старательно дышал студеным воздухом Пустыни. Носом вдох, ртом выдох.

— Что мы делаем? Я же не умею драться. Я не умею.... Как этим пользоваться? — бормотал мужчина рядом со мною. Его страх был липок. — Я зверолог. Зверолог!

Кто-то подошел к нему, положил руку на плечо и успокаивающе заговорил. Голос зверолога становился все тише и тише. Страх тускнел.

Но только его страх. Остальные тоже боялись. Лишь у единиц сердца горели предвкушением драки.


Небо пульсировало красным. Покрытый прекрасной вязью огней Барроухельм напоминал титанического кита, облепленного мелкими паразитами. И сейчас несокрушимому повелителю Пустыни грозила опасность. Средь грохота моторов слышались басовитые голоса пушек. Город удалялся от нас.

— Ну что, джентльмены, пришла пора для веселья! Держитесь крепче! — заорал один из помощников Жерара. Он находился чуть правее нашей группы, облепившей лестницы. — Прижимайтесь к сваям, чтобы вас, друзья мои, не раздавило в требуху!

Кричал он сипло, от холода.

— Цель наша — взрезать корабель, на который укажет перст нашего славного капитана! Верхняя палуба за нами, джентльмены. Господа наемники прикрывают нас сверху, и пусть глаз их будет верен. Слышите меня, глазастые? Держите внешние лестницы!

— Гори во льдах! — крикнули сверху.

— Что делают наши братья, глубоко неверующие в Темного — то не наше дело. Для нас все просто. Мы просто обязаны доминировать на верхней палубе.

«Доминировать?»

— Я же зверолог! — жалобно простонал тот мужчина, но его никто не услышал. Корабль взял левее, черная пустыня поплыла в сторону, и я увидел, как во тьме чуть левее от Барроухельма горит ледоход, а рядом с ним мелькают крошечные огоньки выстрелов.

БОООООООООООООУУУУ!

— Держи-и-и-ись!

Фрет чуть наклонился, качнулся и поехал прочь от города.

— Ближе к стене, — толкнул меня кто-то. — Прижмись, он же сказал, что притираться будет.

Все то время, что мы готовились к бою и получали оружие, я искал взглядом знакомые лица, но тщетно. И это воодушевляло. Эти люди не ждали от меня слишком многого. Они не знали, на что способен этот паренек с палашом. И потому я мог завоевать их тем, что сделаю, а не разочаровать грехами, которые уже оказались на моей совести.


В Пустыне шла война. Для нас, спешащих в схватку, она заключалась лишь в стрельбе да замерзающих ногах. Сторожевые корабли сдержали первую атаку, но судя по огненному зареву — с ними было покончено. Кто-то из свежих судов уже вступил в бой с нападавшими, а мы только подбирались к врагу.

Вернее, наоборот, он уверенно шел в атаку, пока мы в ожидании приказа жались к ходам ледохода.


Фрет вильнул влево, я посмотрел вперед, чутка высунувшись наружу. Там горел еще один корабль. На носу «ИзоЛьды» зажглись зеленые прожекторы, лучи вонзились в лед по ходу курса. На фоне полыхающего ледохода стояло несколько приземистых посудин, две с зелеными фонарями и одна побольше, но не повыше, без опознавательных знаков. Вдоль бортов вспыхивали огоньки дальнобоев. Звенела сталь сошедшихся на льду бойцов.

— Джентльмены, приготовились!


С выбранного капитаном Рубенсом корабля заметили наше приближение. Фрет обошел его так, чтобы палуба вражеского ледохода простреливалась как с нашей стороны, так и со стороны союзников. О борт «ИзоЛьды» взвизгнула пуля.

— Приготовились! Этот бой, братья, послан нам Спящим, дабы закалить души наши перед дальним походом, — заорал кто-то внизу.

— Слава Спящему, — глухо ответили оттуда-же.

Фрет с грохотом притерся к кораблю нападавших и встал, над нашими головами вспыхнули яркие огни, залившие более низкий ледоход светом. Солдаты Братства (а именно они в своих причудливых шлемах-масках оказались на корабле) попятились, закрывая забрала от ослепляющих прожекторов «ИзоЛьды».

— За доброту! РАААааАААх! — заорал помощник Жерара. Внизу что-то громыхнуло, лязгнуло. На уровне первой палубы, над траками, из тела фрета вырвалось два зазубренных гарпуна, и вонзились в судно Цитадели, а затем со скрежетом вырвали целый кусок обшивки. Тотчас в разодранный борт влетела лестница, и по ней побежали люди Рубенса.

Рядом со мною на борт вражеского корабля грохнулся трап.

— Давай! — закричали рядом. — Бегом!

Я рванулся. Вокруг жужжали пули, врезаясь то в обшивку, то в тела. Бежавший передо мною моряк вдруг вскрикнул, как ребенок, и полетел вниз. Я краем глаза увидел, как он грохнулся о траки корабля и сломанной куклой рухнул на лед.

Первым на палубу Братства ворвался невысокий воин в белой парке. Он с ходу прыгнул на бегущего к трапу фанатика и сбил его с ног. Пока враг падал, коротышка дважды ударил его длинным ножом в грудь, и, как только труп коснулся палубы, воин ловко откатился в сторону. Выстрел с “ИзоЛьды” сбил с ног адепта Цитадели, совсем рядом с белой паркой, и слуга Технобога, выронив оружие, свалился на железный настил. Низкорослый штурмовик Рубенса перекатился, прикрываясь трупом солдата. Еще один закованный в причудливую броню воин Братства вскинул дальнобой, выцеливая кого-то на нашем корабле, но пуля со стороны ледохода Содружества толкнула его в спину, бросив лицом на палубу.

— РААААААААХ! — скатывались по трапу бойцы капитана Рубенса.

На палубе свершилась мимолетная рукопашная схватка, в которой никто из наших не пострадал, если не считать того бедолагу, сорвавшегося с трапа. Братья Цитадели погибли почти моментально. Когда мои ноги коснулись палубы, пал последний из защитников, а стоящий над ним верзила в перетянутой ремнем парке наступил на тело ногой и выдернул клинок из фанатика.

Длинные черные тени на залитой светом палубе смешивались с паром от остывающей крови. Пахло резко и при этом возбуждающе. Сладковато-свинцовый аромат опьянял, а эмоции побывавших в схватке людей толкали на большее. Хотелось бежать впереди всех, хотелось нанести удар и увидеть, как умирает твой враг. Я положил палаш на плечо, давая руке отдохнуть.

Торжество победы смешивалось еще с чем-то. С каким-то иным торжеством. Злорадным, ожидающим.

— Вход там! Помогите мне!

На плоской верхней палубе была лишь одна пристройка, с запертой дверью.

— Содружество! Идет Содружество! — с другого борта корабля поднялись наверх несколько воинов в черных парках.

Злорадство усилилось. Невидимый мне человек едва сдерживался от хохота. Он предвкушал, смаковал каждый момент, перед тем как…

«Опасность. Опасность. Уходи!»

Я зажмурился, пытаясь разглядеть намерения незнакомца. Он ждал и готовился. В нем кипел едва сдерживаемый смех.

— Стойте! — заорал я. — Стойте! Отойдите от двери!

Восторг сменился злобой, тревогой. Люди Рубенса обернулись на меня, стоящего посредине залитой кровью палубы и держащегося за голову.

— Отойдите от двери!

Я увидел его. Увидел четко, будто смотрел на него не через океан эмоций, а обычным взглядом. Человек за дверью.

Боец в белой парке настороженно попятился, прислушавшись к моему крику. Его примеру последовало еще несколько человек. Однако трое солдат принялись ломать дверь, посчитав меня за сумасшедшего.

— Назад, назад!

Клацнул замок, дверь распахнулась, и в проем вышел высокий воин Братства. Огромный, закованный в тяжелую броню. Страшный удар сверкающего в темноте клинка развалил ближайшего солдата Рубенса на две части. В свете прожекторов раскроенное тело окутал белый пар.

— Технобо-о-о-ог! — проревел измененный голос, в котором смешался металл и лязг двигателей.

Пули засверкали, отскакивая от его доспеха.

— Тех-но-боооог! Ха-ха-ха! — с шипением захохотал фанатик. Он вскинул двуручный зазубренный клинок и зашагал в нашу сторону. Доспех бойца выдержал с дюжину попаданий, пока кто-то не прострелил верзиле ногу. Здоровяк грохнулся на колено, поднял голову, всматриваясь в окружающих его людей. Многочисленные антеннки на его шлеме кружились, будто были живыми и искали цель для атаки.

Воина Братства переполнял священный восторг. Бах! От выстрела голова человека мотнулась в сторону, и гигант рухнул на палубу. Я повалился на колени. Эмоции врага были так сильны, что, пройдя сквозь меня, вымыли все силы.

— Вот кто настоящий безумец, парни, — сказал кто-то, и неясно было, кого он имел в виду. Меня или погибшего фанатика Цитадели. В голове что-то екало, что-то отдавало в уши. Опасность не ушла!

Тик... Тик... Тик. Тик. Тик-тик-тик.

В следующий миг алая вспышка резанула глаза, а неведомая сила подняла мое тело в воздух и с силой приложила о металл. В ушах загудело, и мир перевернулся, исчез из страны звуков. Я грохнулся спиной на железную палубу, в лицо плюхнулось что-то влажное, соленое. Шарф моментально намок и стал липким, теплым.

Над головой плыло красно-синее небо, и в нем кружились яркие звезды. И что-то гудело. Что-то неприятно гудело. Я сел, отер глаза варежкой. Кожу засаднило после того, как ее расцарапали прилипшие к ткани кристаллики льда.

Взрыв разбросал людей по всей палубе. Они испуганно поднимались на ноги, глядя на темное пятно, где раньше стоял на коленях фанатик Братства. У правого борта гудел полулежащий человек. Вернее, он кричал от боли, но я слышал лишь басовитый гул.

Ко мне кто-то подошел, сел рядом. Капюшон и черный шарф под ним. Меня трясли за плечо, тормошили, а я смотрел на оторванную человеческую руку рядом со мною.

Безымянный соратник помог мне встать, что-то спросил, а затем ринулся на выручку кому-то еще.

Я, пошатываясь, добрался до края палубы, вцепился в поручни. Пахло жареным мясом, в горле застрял вязкий сгусток тошноты. Губы распухли, и лицо горело, как будто в угли сунулся.

Вокруг полыхала Пустыня, в ней сгорали корабли, и вокруг них гибли люди. Зеленые ледоходы искали суда Братства. Пушки Цитадели крошили суда Содружества.

Из тела ледохода Цитадели доносилась пальба и гневные крики. Они становились все четче, все громче. Или то мороз стягивал с моих ушей блаженную тишину.

Меня тошнило.

— Ты в порядке, парень? Эй? — рядом со мною оказался кто-то из моряков «ИзоЛьды». Его борода покрылась инеем. — Ты живой? А?

Слух вернулся.

— Да...

— Спасибо тебе. Если бы не ты...

— Потом... — я отвернулся от него и меня вырвало смесью того пойла из напивальни и жидкой полупереваренной кашей из царапающего горло зерна.

— Ага... Да... Ты поблюй. Оно полегчает. И не стой. Не стой. Давай на корабль. По трапу пройдешь?

Позади все кричал от боли неизвестный мне солдат. Он выл на одной ноте, когда в мучениях кончаются чувства и остается только непрекращающееся страдание.

Бах.

Тишина. Лишь Пустыня ответила разрывом и треском выстрелов. Я не стал поворачиваться, но был благодарен человеку, прервавшему мучения незнакомца.

— Что это, смотрите! Что это?

По ночному небу плыли красные точки. Медленно, неторопливо, они чуть дрожали на фоне небес.

И они приближались.

— Ой-ой-ой, — сказал бородатый. — Ой-ой-ой... Мать... Что же это.

Сразу несколько взрывов оглушили меня. Борт Барроухельма вспучился бурлящим огнем. Невидимая волна толкнула поручни, и в лицо дохнуло теплом. Небесные снаряды разбивались о стены города, взрывались на крыше. Но как минимум три страшных шара врезались в гусеницы. Страшный скрежет ударил по ушам.

— На корабель. Всем назад на корабель! — заорали с «ИзоЛьды». — Мы отходим! Бегом!

Я не мог оторвать глаз от горящих стен города-ледохода. Он еще не остановился, но…

— Брось его, не вздумай, Грай! Слышишь? Бросай его, ты ему уже не поможешь, идиот!

Моряк, к которому обращался голос, упрямо поднял окровавленное тело, взвалил себе на плечо и пошел к трапу.

— Грай!

Меня дернули за руку и почти вытолкнули на покачивающийся трап, соединяющий наш корабль и его жертву. Я пробежал до технических ходов, соскочил на решетки, обернулся.

Огни снова приближались, но на этот раз они будто бы летели на нас. Я как завороженный смотрел на зловещие точки на небе, которые неумолимо росли.

Фрет взревел двигателем и качнулся. Несущий на себе павшего товарища моряк заторопился, но потерял равновесие, зашатался и с воплем рухнул вниз.

— Да что вы творите! — закричал кто-то в гневе. — Что вы творите?

— Грай...

Ломая трапы, срезая железо как со своего корабля, так и с убитого судна Братства — «ИзоЛьда» снялась с места за пару минут до того, как огненные снаряды врезались в лед и город. Один из пламенных подарков зацепил уничтоженную нами посудину, и та загорелась, будто кто-то плеснул энги и поджег ее. От огня Братства сталь трещала со звуком горящих волос.

— Не теряемся, джентльмены. Не теряемся! Приходим в себя, ждем приказов, — голос, который взывал к Граю, немного потускнел. — Ждем распоряжений, перезаряжаемся.

— Да что они творят? Что творят? Как так можно-то? Это же город. Что они творят-то? — говорил рядом со мною мужчина. Кончик не спрятанного под шарфами острого носа уже побелел. — Что им город то сделал? Там же дети! Дети!

Глава пятая «Закономерные случайности»

Люди молчали. Угрюмо, враждебно. Топтались на месте, еще не растеряв горячку краткого сражения. Фрет рвался в Пустыню, и морозный ветер выдувал из нас последнее тепло. Повсюду горел лед, а в небе вновь плыли огненные шары. Наверное, так выглядит конец света. Ночь, темнота, холод и падающий с небес огонь. Вокруг гремели траки, скрежетал лед и рвущийся металл, кашляла стрельба, а мы держались за поручни, качаясь на неровностях Пустыни, и ждали распоряжений. Бездействие во время безумия. Капитан, штурман (или кто там еще находился в рубке вместе с Моноклем) вели корабль в ту сторону, откуда летели огни. Параллельно нам в том же направлении ехало еще одно судно с зелеными фонарями Содружества. Рядом с ним вдруг вспучилось рыжее пламя, брызнуло на металл липкими каплями и поползло по борту. Ледоход упрямо двигался с нами одним курсом, на палубе боролись с пожаром неизвестные нам моряки, но огонь разгорался лишь сильнее. Над ночными льдами полетел жуткий крик боли.

Мы с бессилием смотрели на то, как пламя захватывает ледоход, превращая его в проклятое горнило.

— Почему Братство сделало это? Почему? — спросил кто-то. — Они же никогда не делали никому зла. Что произошло с ними? Светлый Бог... Я не могу поверить.

— Скольких та тварь убила после того, как Филиана располовинила? — послышался задиристый и веселый голос. В Пустыне грохотала война, но я смотрел на нее, как зритель. Все мы на «ИзоЛьде» стали зрителями. Горел Барроухельм, горели корабли защитников, горели ледоходы Братства. В ночи сверкали едва заметные вспышки выстрелов. А мы смотрели.

— Я не солдат, я же совсем не солдат. Как я здесь оказался? — сказал остроносый. Он смотрел прямо перед собой. — Я ведь не солдат. Я ученый... Я не солдат! Я зверолог, понимаете?!

— Троих минимум. И Грай...

— Грай был странным. Эй, Академик, приди в себя, — рядом с остроносым появился тот самый боец в белой парке. Это был довольно молодой парень, года на три меня старше. — Посмотри на меня. Да-да, давай, поворачивайся.

Затем он бросил в сторону:

— Я видел, что убрало того молчуна, который ни с кем никогда не здоровался, и парня, которого капитан вчера на борт взял. Кто третий?

— Ты же знаешь, я не солдат, — бормотал мужчина. — Я зверолог!

— Знаю, Академик, знаю. Но в трудные времена солдатами становятся быстро. Ты вот выжил, у тебя есть шанс. Эй, снегобрат, учти, за то, что ты там сотворил — Язва твой должник.

— Язва? — спросил я.

— Язва. У нас тут всех как оленей на пастбище зовут. Излишки профессии, темная романтика. Вот тебя как звать?

— Эд. Эд ан Бауди.

Сверху донеслось:

— Эй там, внизу! Укройтесь за фальшбортом! Не лезьте голой задницей в пургу! Язва, тебя это тоже касается! Ну-ка сядь!

— Эд ан Бауди — это скучно, — резюмировал Язва. Он, не таясь, присел рядом с нами, привалился спиной к низкому борту (чтобы укрыться за ним, нужно было лечь, наверное) и положил на колени дальнобой. В глазах парня сверкали огни наших фонарей, а его силуэт оказался как раз напротив зарева на стенах Барроухельма. — Я бы назвал тебя Визгун. Или Крикмайстер. Хорошо заорал там. А это вот Академик. Потому что он умный.

— Грай так глупо погиб, — сказал Академик. Он будто очнулся. Огляделся и засмущался от того сколько человек на него смотрели. — Так страшно. Урок всем нам — не держись за прошлое, да?

— Я впервые был в драке, — сказал крепкий мужчина, заиндевевшие лохмотья шарфов опутывали его шею и голову, топорщась в разные стороны диковиной прической. — Сорок зим скоро, а дрался впервые. Руки дрожат.

— Бывает, — подбодрил Язва. — Я в первый раз вообще обгадился. Тепло, скажу вам, лишь первую минуту. Потом... стало прохладно.

Кто-то нервно хохотнул. Кожа от холода занемела, и я еще больше укутался в уже промерзший шарф, согреваясь дыханием.

— Третий на обедах все на кашу ворчал. Долговязый такой, — сказал кто-то.

— Чего?

— Ты спрашивал, кто третий. Вот, по-моему, он.

Язва кивнул. И тут его лицо превратилось в алую парящую рану. Тело будто плюнуло в нас смесью крови, крошева кости и мозгов, но этот сгусток лишь чудом не долетел ни до кого и шлепнулся на рифленый металл хода. Между мною и Академиком. Тело Язвы качнулось вперед, а потом завалилось набок.

— Укрытие! В укрытие! Выключите фонари!

В ответ куда-то в пустоту загрохотали дальнобои солдат, а я смотрел на то, что минуту назад было человеком, и не мог найти в себе сил отвернуться.

Прожекторы над нашими головами погасли, погрузив борт во тьму. От смерзшейся крови слиплись веки.

— Хорош стрелять! Хватит! — крикнули сверху. — Берегите порошок!

Несколько мгновений назад Язва как-то объединял нас, а теперь всем хотелось отодвинуться от окровавленного трупа. Лишь Академик подполз к приятелю, дрожащими руками накрыл капюшоном то, что осталось от лица Язвы, и сел рядом с ним. Молча. Мы оба посмотрели на остывающее содержимое чужой головы и отвернулись.

— Это Снежный Жнец был. Точно говорю вам — Жнец! Это они так точно бьют. Обычный стрелок ни в жизнь не попал бы! — сказал кто-то.

— Кто такой Жнец? — бесцветно спросил я, глядя на труп Язвы.

— Охотники Братства. Убийцы. Видал я одного такого. Они Пустыню могут пешком пересечь если надо. На льду сутками могут лежать ради одного выстрела. Клянусь, правда! Похоже на них! Нам нельзя тут сидеть! Эй! Биами? Биами? Тут же Жнец! Может мы внутри подождем?

— Я сказал — в укрытие, — раздраженно ответили сверху.

— По одному перебьет. По одному.

— Заткнись, Шайн — сказал ему тот, кто вспоминал про третьего погибшего. — Вслепую бить не будет.

— Ну а чего мы ждем, Елай? Чего? И куда мы? Почему мы выключили фонари, Биами?

— Да ты громче всех орал про них, Шайн!

— Я про носовые, Биами! Про носовые! Мы не хотим, чтобы кто-нибудь принял нас за корабль Содружества?

— Так, Шайн! Закрой рот и жди команды. У нас есть задача поважнее, сам знаешь.

Он замолчал, нахохлившись и вжавшись спиной в угол меж стеной ледохода и фальшбортом.

Зеленые огни на носу «ИзоЛьды» действительно больше не горели.


То ли оба Бога берегли нас от схватки, то ли капитан искусно лавировал по Пустыне, но мы удалялись прочь от Барроухельма без столкновений с кораблями Братства. Пару раз нам попались в темноте посудины поменьше, но Рубенс, не замедляя хода, ловко срезал их массой. Он сближался с ними и умудрялся наехать на них так ловко, что не вредил своим гусеницам, зато со скрежетом металла выводил из строя суда Цитадели, накатываясь на их траки и втаптывая в лед.

Вслед нам неслась стрельба, совершенно неопасная для бронированной кормы.

— Войны не будет, — сказал Елай. — Уходим в Пустыню...

Это и без его слов все поняли. Мы проплыли мимо горящего сторожевого корабля, воздух пропитался вонью горелого мяса. У меня потекли слюнки. Желудок, привыкший к дурной похлебке из рыбы с редкими примесями старого зерна, восторженно заурчал, несмотря на то, что я понимал, чем на самом деле пахнет.

Вокруг корабля медленно таял лед, и в свете пожара я увидел, как в образовавшейся от жара луже плавает раскинувший руки мертвец.

А потом «ИзоЛьда» вдруг резко свернула с проложенного курса, взяла направо, а голос Биами возвестил:

— Оружие заряжайте, не высаживаемся без команды. Палите, джентльмены, во что увидите.

Я думал, что опустошен. Что выгорел вместе с погибшими кораблями и выплеснул страх в тот же миг, как убили Язву, но тут ужас вернулся. Он проник под парку и холодными пальцами взялся за мышцы, не позволяя тем набраться сил. Не давая им напрячься. «Сиди» говорил он. «Они справятся без тебя».

Люди зашевелились, и то, что все они старательно прятали страх, подбодрило меня. Я поднялся на ноги, взял дальнобой с тела Язвы и встретил взгляд одного из соратников. Он смотрел на меня со смесью отвращения и восхищения, но быстро отвел глаза.

— Пушки... — сказал Шайн. — Светлый Бог...

В этот момент во льдах три черных силуэта, размером с трехпалубный ледоход, одинза другим выплюнули те самые яркие звезды смерти. Огромные ребристые жерла с гудением замедляли вращение и опускались, а перед ними уже крутились лайары с обслугой, готовые заполнять смертоносное жерло новыми снарядами.

Наверное, мы обошли и их охрану тоже. Не знаю. Но корабль Рубенса застал воинов Братства врасплох. Они поняли, что им во фланг вышел противник, только когда фрет левой гусеницей зацепил первое орудие. Металл застонал, заскрежетал, и огромная пушка наклонилась вбок, а затем под собственным весом рухнула на лед.

В этот же миг мы, приникшие к прицелам дальнобоев, расстреляли команду лайара. Мне кажется, одного из служителей Цитадели подстрелил и я. Просто целился в человека в меховом плаще на корме, и когда спустил рычаг — фанатик дернулся и перевалился через ограждение.

Под градом пуль лайар моментально опустел, а потом его вмяла в лед правая гусеница фрета. Взревели двигатели, запахло горелой энгой, и «ИзоЛьда» под скрежет рвущегося металла протаранила вторую пушку.

С той стороны корабля что-то пару раз ухнуло, небо вспыхнуло желтым. Третье орудие уже начало кручение ствола. Позади него по широкой платформе носились люди, стучали стопора лебедок, и неуклюжая громада разворачивалась в нашу сторону.

В ушах смешался треск зубчатых колес и стук двигателя «ИзоЛьды». Фрет надсадно взвыл, его корма утонула в черном дыму, а мы даже покачнулись от того, как лихо корабль рванулся к последнему противнику.

Все решали секунды.

— Не успеем! Не успеем! — закричал Шайн. — Ребята, все! Все!

Пушка неумолимо разворачивалась в нашу сторону, и мне показалось, что я уже вижу в жерле бурлящее пламя.

Рубенс принял чуть левее, уходя с обстрела. Двигатель выл и ревел так, что закладывало уши и казалось, что из них вот-вот пойдет кровь. Однако я, вцепившись в фальшборт, просто смотрел на крутящийся ствол, отсчитывая про себя последние секунды жизни.

Нервы пушкарей сдали раньше. Орудие содрогнулось, выплевывая огненный шар, завоняло чем-то едким, отчего заслезились глаза, но смертельный снаряд прошел выше и правее нас, взорвавшись во льдах в полумиле за «ИзоЛьдой». А потом фрет обошел пушку, и мы перестреляли пытающихся скрыться воинов Братства. Без единой капли жалости, с горящими местью сердцами. Если бы эти люди, вращающие прицельные механизмы, успели...

Впрочем, это было уже не важно. Спустя несколько минут все было кончено, а потом на платформе появилось несколько наших солдат, они какое-то время возились у самого орудия, и когда вернулись на корабль — раздался взрыв, расколовший ствол надвое.

Напоследок фрет опять наехал на орудие своими убийственными гусеницами, раскрошив движительную платформу пушки, и после этого на полной скорости уехал в Пустыню.

Барри Рубенс сделал для погибающего города все, что смог.

Глава шестая «Смена парадигмы»

Я думал о прожекторах, думал о той силе, что приводит в действие запечатанную в них шаманскую мощь по повелению какого-нибудь рычага под броней «ИзоЛьды». От чего зависит яркость волшебных огней? Есть ли хоть какое-то мерило для них? И почему в крошечной каморке, пропахшей старой тканью, крошечный фонарик почти не давал света? Почему не использовать в нем те же чары, что и в огромных корабельных огнях?

Чем-то ведь это ограничивается. Неужели только силой заклинателя? Но тогда как можно включать и выключать эту силу? Что они делают с фонарями?

Прикованный к трубе мужчина закашлялся, харкнул на пол кровью. Дышал он громко и сипло, и в горле у пленника что-то страшно хлюпало.

Он был бледен. Почти бел. Когда с него содрали шлем, то рослый Жерар выдрал из тела фанатика несколько странных жгутов, вросших в кожу и связывающих его с металлом. Брат Цитадели орал как резанный, извивался, выл и постоянно взывал к Технобогу, но потом от ударов поутих. Квартирмейстер же приступил к острым предметам, и я, глохнущий от криков, отвернулся.

Нас тут было трое. Я, Фарри и Барри Рубенс. Капитан «ИзоЛьды» хотел, чтобы присутствовал еще и шериф, но мы не смогли его найти. Признаюсь честно, после того что случилось несколькими часами раньше, я был уверен: Снэйл нашел свою смерть во время штурма. Потому что жизнь сегодня преподнесла всем нам хороший урок. Ты можешь планировать все что угодно. Быть сколь угодно мудрым, опытным и сильным. А потом всего один случайный выстрел, и ты становишься куском мяса. Как Язва. Как Грай.

Об этом я тоже думал, стараясь не слушать вопли брата Цитадели.

Фарри наблюдал за допросом с видом сурового воина, хотя в душе мечтал о моменте, когда все это закончится. Барри Рубенс все время поглядывал в его сторону, то задумчиво поглаживая бородку, то просто следяза тем, как молодой парень ведет себя в не самом привычном для себя месте. Да, мой друг оказался талантливым актером. Если бы не мой дар, если бы не то, что я видел все его смятение, весь его ужас — я сам легко поверил бы в то, что судьба свела меня с человеком, не ведающим сомнений.

Вопросы Фарри задавал ровным голосом. Спокойно, взвешенно. Будто бы на каждое его слово не лились проклятья и фанатичный лепет безумца. Пленник призывал на голову моего приятеля немыслимые кары, оскорблял его. Лицо воина Цитадели превратилось в кровавую кашу, но он все еще боролся с талантами Жерара. Квартирмейстер же после каждого приема тщательно вытирал использованные крючья и лезвия. Отдыхал перед следующим заходом.

Наконец брат Цитадели ушел от выпадов и попытался нас обмануть. Придумать что-то, способное заменить правду. Муки толкнули его в омут слабости. Он не знал, что на допросе сидит эмпат. Он надеялся обхитрить Жерара, но ошибся. А когда первый раз переступаешь через себя — второй раз это сделать уже проще. Я отметал все его отчаянные попытки запутать Фарри и не понимал, к чему такое упорство. За что он сражается? И, честно говоря, этот жалкий измученный человек был, получается, сильнее меня. Правильнее меня. Лучше. Потому как я, наверное, давно бы уже ответил на все вопросы, лишь бы остановить экзекуцию.

Меня мутило от запаха натекшей на пол крови.

Поняв, что боль не уйдет, а его вранье раскалывает на лету сидящий в темном углу ублюдок — воин Братства сдался и заплетающимся языком, пропадая в сером тумане бессознательного состояния, заговорил.

— Содружество обмануло... Обмануло... — забормотал он. — Но мы знали... Рупор Технобога сказал каждому, что... время... время ждать. Неверные сокрыли знание. Дикари предали... Братство, и мы... мы ответили. Вы сами избрали путь... невежества.

Фарри посмотрел на меня, и я кивнул — все правда.

— Это вы предали нас. Вы ударили Добрым Капитанам в спину, — сказал он.

— Одна власть. Одна в... воля. Вы идете по пути прошлого. Уроки... Вы не знаете... Не ищете. Как волокуны. Рупор сказал — хватит. Рупор... Он говорил, Добрые... Они могут... Но Содружество предало. Оно спрятало путь к знанию. Тайны... Украло тайны.

— Это? — Фарри вытащил из-за пазухи компас, щелкнул крышкой. Глаза друга спокойно смотрели за тем, как взволнованно задышал пленник.

— Глупцы... Цитадель могла открыть вам... Путь.

— Она открыла его пушкам. Откуда здесь орудия? Они не могли нагнать корабль. Они ведь были здесь всегда, верно? — Фарри захлопнул компас, убрал его обратно. Фанатик жадно потянулся за артефактом взглядом, но обмяк. — Они ждали, когда «можно открыть нам путь»? Знали маршрут города?

— Мы знали... Что он здесь. Знали. Мы ждали. Лед прячет... Если уметь прятаться. Кто-то нас находил... Весной. Зимой. Тоже дикари. Пустыня забрала их.

Он закашлялся, попытался выпрямиться, но застонал от боли. Окровавленный рот тронула злая улыбка.

— Этого бы... не было. Если бы вы отдали его. Мы бы подарили вам... Свет знания.

— Если бы вы спросили у нас! — не выдержал я. — Если бы вы просто спросили у нас! Почему вы не могли просто поговорить с нами?! Когда вы узнали о нем, когда?

Пленный перевел на меня безумный взгляд. Губы его дрожали.

— В Приюте? — ахнул я. — В Приюте? Вы ведь знали все уже в Приюте?!

— Вокатус девяносто седьмого сектора обнаружил сигнал в Приюте. И отправил запрос в магистрат. Рупор безмолвствовал. Мы ничего не знали о его находке, а он не решился действовать. Потом сигнал исчез, но мы запомнили вас. Запомнили тебя.

Он указал на меня дрожащим изуродованным пальцем.

— Рупор Технобога описал тебя, и мы ждали. Во всех портах. Во всех городах ждали. Но вы предали нас в Барроухельме, и магистрат определил парадигму.

Барри Рубенс шумно выдохнул, раздраженно давая понять, что ничего не понимает в нашем разговоре и крайне недоволен моим вмешательством. Жерар поигрывал ножом, очищенным от крови брата цитадели, и хотел пустить оружие в ход.

— Откуда ты все это знаешь? Ты был там? — подал голос Фарри.

— Рупор объединяет нас. Знания должны быть сохранны. Технобог следит за тем, чтобы они не пропадали. В каждом из нас частичка Его.

Он опять залопотал какую-то тарабарщину.

— Может, можно что-то исправить? — спросил я у товарищей. — Может, еще не поздно?

По спине пробежались мурашки, будто каждый из тысяч убитых где-то далеко, на Береге, обратил свой мертвый взор на меня.

— Нет, Эд. Теперь между нами кровь. Много крови. Теперь никак нельзя... — сказал Фарри. — Ты видел, как они поступили с городом. Никто не собирался с нами говорить. Они хотели забрать компас из руин.

— Настало новое время. Очищающий механизм запущен. Технобог не позволит роду людей и дальше угасать. Эпоха просвещения пришла, — фанатик смотрел ему в глаза. — Одна власть. Одна цель. Технобог исправит то, что сломало колдовство Светлого Дьявола и Темного Зверя. Технобог починит души заблудших.

— А если погибнет еще больше? — крикнул я.

— Ты не слышал его, Эд? Открой уши, если нет. Они явно что-то придумали... — одернул меня Фарри.

Пленник первым отвел взгляд от юного противника.

— Что же за время нас ждет? — спросил его мой друг.

Бескровные губы опять растянулись в улыбке:

— Время знаний.

— Почему вы решили, что компас еще в городе? Прошло полтора года, мы легко могли пересечь Пустыню вместе с ним. Однако вы тут. И компас тут.

— Повезло.

Мне даже не пришлось подавать голос. Жерар хмыкнул и полоснул ножом по залитому кровью плечу пленника. Тот всхлипнул, а квартирмейстер плеснул что-то из фляги на кожу фанатика. Кожа задымилась, а пленник истошно закричал от боли. Тот визг не мог издавать разумный человек. Вопль попавшего в западню зверя — вот что это было. От раны поднимался вонючий дымок, и когда он рассеялся, брат Цитадели вдруг зарыдал. Он скорчился на полу и заплакал.

— Это еще что за сопли? — искренне удивился Жерар.

Я прикрыл глаза, не желая видеть происходящее. Передо мною все-таки был живой человек, который страдал. Который был чудовищно несчастен. И как-то сразу забылось мне, что только что он скалился в лицо мне и моему другу, а за его улыбкой таилась смерть и зловещая «эпоха просвещения».

— Вы были уверены, что компас здесь. Почему? — спросил Фарри.

— Я не знаю! Это Рупор! Он сказал! Кто-то из совета города знал. Он передавал. Не из Братства. Боже, как больно! Ох... как же больно... Чтоб ты сдох, дикарь! Ссс...

Жерар присел рядом с ним, и брат Цитадели дернулся в ужасе.

— Не надо. Не надо! Я больше ничего не знаю. Рупор говорил. Рупор знал. Что ты залил мне, грязный неуч? Что это так жжется?!

— Это не самая большая твоя проблема. Джентльмены? — Жерар посмотрел в нашу сторону. — У вас есть еще вопросы?

— Вы знаете, что это такое, верно? — Фарри сунул компас под нос пленнику. — Знаете, как он работает, что делает. Всегда знали. Когда следили за нами — знали. Когда натравили на нас своих ликвидаторов — знали! Даже когда осадили Берег — знали, что на самом деле происходит. Почему вы молчали? Почему вы никому не сказали?!

— Решения принимает Магистрат. И Рупор озвучивает их, — он смотрел на Фарри с ненавистью. — Тебе сложно это понять. Ты житель бродячих тюрем. Раб пустыни. Я когда-то был таким. Прежде чем Братство приняло меня — ремонтировал древние ходовые механизмы Айронкастла. Но теперь я в свете Технобога. Теперь я вижу все правильно, истинно. Магистрат великодушен. Он гуманен и заботится даже о дикарях.

Фарри жестом остановил напрягшегося Жерара.

— Я больше не один. Мы двигаем этот мир, а не поддерживаем старый порядок. Мы не оттягиваем его крах, а создаем новое! Но вы никогда нас не поймете. Вы будете цепляться за старое, и вы сдохнете за него. Вас нельзя пускать за Круг. Вы принесете туда лишь свою закостенелость. Свою вечную вражду. Я рад, что Братство перестало нянчиться с низшими умами. Рад, что оно не пошло на поводу этих чертовых либератов, а избрало путь изменения, а не принятия. Вы заслужили это!

— Это не мы убили столько людей просто так, из-за компаса! — воскликнул я.

— Вы убили куда больше. Просто за то, что кто-то богаче, а кто-то беднее, что кто-то в законе, а кто-то выбрал не ту Гильдию, не тот город, родился на Берегу или же в какой-нибудь холодной дыре близ Провалов. Вы убиваете друг друга просто так, за мелочь. Без цели! Без идеи! Без...

— Значит, он ведет за Круг? — перебил его Фарри. — Все-таки за Круг?

— Да, но вы никогда не доберетесь туда. Никогда. Лучшие Жнецы, лучшие капитаны — они все будут искать вас! Рупор укажет нам путь, если кто-то заплутает в буранах.

— Тебе этого никогда не узнать, дурак. Ты тут сдохнешь, понимаешь? Сдохнешь один, без всякого толку! — сорвался Фарри. — Вы все испортили, оледеневшие куски обоссаного снега. Все испортили!

— Братство важнее моей жизни, — резко успокоился пленник.

— Добрый ан Лавани... — подал голос Барри Рубенс.

— Тихо, — отмахнулся парень. В нем, в подростке, вдруг объявилась сила способная остановить даже умудренного боями мужчину. — Тихо!

Он подошел к пленному.

— Я столько сделал. Столько вынес. И тут появляетесь вы! Появляетесь со своими пушками, со своим Магистратом и парадигмой. Ломаете мои планы, драные вы шаркуноеды! Я думал, вы герои. Я думал...

— Фарри.

— Я сказал тихо, — полоснул по мне взглядом Фарриан и продолжил, обращаясь к окровавленному брату Цитадели. — Я отомщу, поверь мне. Отомщу за это.

Он расправил плечи, прикрыл на миг глаза:

— Это не должно повлиять на наши планы. Где Снэйл? Ты его видел?

Барри Рубенс дернулся, будто очнувшись.

— Что?

— Где ан Найт, капитан?

— Не видел...

— Тогда будем решать сейчас. Все, что произошло — это ужасно, — Фарри ни на кого не смотрел, играя желваками, он будто обращался ко тьме технического отсека. — Но мы должны продолжать.

— Джентльмены, если мне будет позволено заметить, то у нас на хвосте ожидается вся Цитадель, — подал голос Жерар.

— Твое мнение, капитан? — Фарри посмотрел в упор на Монокля.

— У меня полный борт людей, которые не нашли себя в этом мире, раз отправились на поиски загадки Южного Круга. Разумеется, мне тоже кажется, что вот это не должно отвернуть нас от экспедиции.

— Двое за. Третьего не ждем.

— Джентльмены... Что делать с нашим говорливым другом? — Жерар поднял фанатика за волосы, с сожалением взглянул ему в лицо. Брат Цитадели хрипло застонал. — И со всей Цитаделью, джентльмены.

— Прикончи его, — сказал Фарри.


Мне удалось выйти из каморки прежде, чем квартирмейстер убил пленника. Странно, наверное. Присутствовать при пытках, не моргать глазом, пока с живым человеком делают такие вещи, от которых сворачивается в узел сердце, и уйти, когда его мучения должны оборвать. Ах, я не могу на это смотреть, да? Можно резать и калечить, но убивать — табу? Нелепица, страшная глупость.


Следом за мною вышел Фарри. Он держался с уверенным видом, хотя мне стало холодно от комка в его груди.

— Как-то так... Я большой мальчик, да?

— Почему он тебя слушает? Почему просто не заберет компас, а?

— Кто? — не понял Фарри. — А! Капитан! Не знаю. Мне кажется он слишком... Правильный для этого?

Дверь отворилась, в коридор вышел Монокль. Он натягивал черные кожаные перчатки. Медленно, очень внимательно.

— Надо найти ан Найта, — сказал ему Фарри.

— Сделаем, — он чуть кивнул нам и ушел прочь по темному коридору, освещенному мерцающими шаманскими фонарями.

Глава седьмая «Свидетель и убийца»

Снэйла ан Найта нашел кто-то из моряков. Шериф встретил смерть в подсобке на второй палубе, кто-то заколол его, насадив на собственный клинок, и бросил там как кусок загнивающего мяса. Имя главы Тайного Двора в Барроухельме было связано с оплотом справедливости. Он был одинаково суров как с простыми кровопийцами, так и с людьми благородными, оказавшимися за гранью дозволенного. Тем страшнее оказалась его прозаическая гибель. Ночью за стенами ледохода шла настоящая битва, где сражались и отходили к Темному Богу смелые люди. А шериф перед смертью видел лишь трубы отопления в чехле из рванья.

Пол в коридоре не очень хорошо вытерли курткой мертвого ан Найта и бросили ее на труп.

Монокль стоял у входа в подсобку и раздраженно играл желваками. Входы в коридор с обеих сторон перекрыли вооруженные солдаты, не пускавшиелюбопытных. У дальнего входа фонарь не горел, и потому я видел лишь две белые куртки, крестом перетянутые ремнями. В проходе воняло кровью. Если бы не Фарри, я бы никогда сюда не пошел.

— Он теперь всегда будет с тобой таскаться? — кивнул на меня Монокль.

— Да, — ответил Фарри.

Капитан хотел сказать что-то еще, но промолчал. Я был благодарен и за это.

— Что-нибудь узнали? — продолжил Фарри и потер покрасневшие глаза. Всю ночь он крутился в койке и тяжело вздыхал, сражаясь с плохими мыслями. Мне тоже не спалось. Пару раз я провалился в полубред, где бежал по льду от закованных в черную броню солдат Цитадели. Они преследовали меня и там, во сне. Жужжали на шлемах антеннки в виде зубастых пил, скрежетали металлические суставы. Сквозь фильтры с паром вырывалось дыхание остервеневших хищников.

— Ничего, кроме того, что его зарезали собственным клинком. Тут все ясно, как снег. У нас на борту убийца.

— Команда у тебя действительно пестрая.

Монокль поморщился, но согласился.

— Да, может и есть среди моряков кто-то, кому ищейки Барроухельма потоптались по мозолям. Я и сам не очень люблю Тайный Двор. У них ко мне было много вопросов в связи с этим.

Он взмахнул руками, указывая на корабль.

— У меня есть дознаватель, — сказал Фарри. — Может, ему стоит на это взглянуть?

— У тебя? — поджал губы Монокль.

— Ну, у нас, — уточнил мой друг. — А еще эмпат. Я думаю, если Эд послушает каждого члена команды, то мы найдем убийцу. Правда, Эд?

Я пожал плечами. В коридоре было прохладно, из склада доносились звуки возни и покашливание. Там лежал человек, который много видел, много знал. Который принимал решения всю свою жизнь и эти решения меняли ход вещей. И теперь он мертв. Вот так, буднично. Над ним крутится кто-то из команды, простывший на морозе, а в коридоре два человека говорят о том, кто у кого есть. Был герой — не стало героя.

— Снэйл был хорошим человеком, — сказал Монокль и потер лоб, глаза. — С характером, но хороший. Он много знал. Без него будет сложнее.

— Да...

Снэйл ан Найт когда-то спас мою никчемную жизнь. Это было целую вечность назад, когда я, восторженный молодой мальчишка, попал из деревни в огромный город. Сколько прошло? Всего полтора года?


Я прислонился к дрожащей стене. Корабль полз куда-то по ледяной пустыне, вгрызаясь железными клыками в ее плоть. Полз уже совсем не в том мире, который я знал. И старый мир, наполненный предательством, казался уже не самым тоскливым вариантом.

«Новая парадигма». Слова фанатика будто извозили меня в гнилье. Будто из-за меня она и изменилась. Будто бы и не будто бы…

Все менялось. Сильные люди уходили, стяги их падали, а те, кто подхватывал знамена — знали меньше. Умели меньше.

Хотели меньше.

Впрочем, Фарри-то прежде горел желанием менять этот мир.

— Тогда я схожу за Тройкой, он у нас дознаватель.

— Сходи... — сказал Рубенс, внимательно глядя на собеседника.

— Займетесь проверкой команды?

— Не надо этого делать сейчас. Мы ночью потеряли два десятка человек убитыми, двенадцать ранены. Трое не доживут до вечера. Еще один лучше бы не дожил, — Монокль уставился на меня с сомнением. — У меня часть команды выведены из строя, а остальные не понимают, что происходит. Не самый лучший момент, Фарриан. Твой эмпат с ума сойдет считывать людей, или его вскроют.

Он понизил голос:

— Не надо также кричать о том, что у нас на борту эмпат. Если, конечно, он тебе друг. Представляешь, как на него станут смотреть?

Монокль говорил тихо и очень жестко:

— Никто не любит людей, копающихся в чужих мыслях.

Я вскинул голову, встретил его взгляд и стушевался, замялся. Чуть было не извинился перед ним за то, что я есть тот, кто есть.

— Хорошо, капитан, полагаюсь на ваш опыт, — сказал Фарри. Улыбнулся. — Спасибо за совет.

Капитан моргнул устало и немного удивленно:

— Я оставлю тут Жерара, за меня. Если что — я в рубке, — он быстро пошел в обратную сторону. Мы миновали солдат, от одного пахло кровью, и только сейчас я увидел потемневшую повязку на левом плече. Раненый воин проводил нас цепким взглядом, что-то сказал напарнику, когда мы вышли на лестницу, и тот гулко хохотнул.

— Подожди, — остановился Фарри. Вернулся назад.

— Дурацкий день, — сказал он солдатам. — Отвратительный. Я бы хотел услышать какую-нибудь смешную шутку сейчас. Она бы очень мне помогла. Поделитесь.

— Чта-та я невсеку, малышок, можа тебе и нельзя такое слушать. Можа ранеханька, а? — сказал раненый.

— Забавный говор. Мне уже становится легче. Скажи еще чего-нибудь.

— Ты чта-та морозеешь, малышок… Папанька тебя тут поставил? Так кликани ево, тагдыщ. Я ему болтану за воспитаньице.

— Я и без папы разберусь.

— Чта?

Я прикрыл глаза. Раны солдата были как на ладони: боль, страх, зависть, потеря. Боль… Боль — это хорошо. Я подумал про то, каким же слабаком оказался, как говорил со мною Буран, как смотрел ан Найт. Добавил к этому слова Фарри о моей вони. Вспомнил бой. Собрал чувства в кулак и ударил.

Солдат охнул. Упал на колени. Его друг шагнул к нему на помощь.

— Назад, — приказал Фарри. Мужчина замер и за оружие не схватился. Отступил. Фарри присел напротив раненного. У того из разинутого от боли рта вместе с сипением вырвалась струйка слюны, смешалась с дорожками слез. Взгляд остекленел. Солдат болтался посреди океана собственной боли. Как физической, так и душевной.

— Мне стоило бы посмеяться над этим, да? — сказал Фарри.

Проклятье, я, получается, издевался над раненым? Может, сегодня он спас кому-то жизнь. Может, был героем там, на льду, и сейчас такими шутками просто выплескивал духовный ужас.

— Ты бы посмеялся?

— Что с ним… Это… Чего с ним? Эй? — приятель воина беспомощно топтался на месте.

— Да, думаю посмеялся, — Фарри равнодушно смотрел в глаза ошеломленному моей атакой солдату. — Но на этот раз я тебя прощаю. Ты просто не знал, да?

Он выпрямился, кивнул мне:

— Идем, Эд.

Я на прощание буркнул лишь:

— Извините.

За моей спиной захрипел приходящий в себя солдат. Он повалился на бок и тихонько заскулил.

— Спасибо, — сказал мне Фарри, когда мы ушли достаточно далеко. — Я был неправ. И ты тоже. Но ты все сделал правильно.



Бывший дознаватель по прозвищу Три Гвоздя (имени которого никто не знал) был человеком большого жизненного опыта, несмотря на то что вряд ли справил свою сороковую зиму. Он смотрел на мир, чуть приподняв брови; близко посаженные глаза хранили загадочную улыбку. Он будто знал ответы на каждый из вопросов, но предпочитал, чтобы обращающийся находил их сам. Под его пристальным взглядом.

Когда Фарри сказал ему об убийстве, Тройка, сидевший у печки среди других авантюристов, встал.

— Эхма, да ты из этих? — сказал кто-то из них. — Из нюхачей драного двора?

— Все мы откуда-то пришли сюда, друг мой. У кого-то на пальце отметка вора и следы сведенной гильдейской татуировки на щеке, а кто-то прежде чистил грязные улицы заросшего льдом города от сброда, насосавшегося алого камня.

Говоривший коснулся щеки, промолчал.

— Друзья мои, вы усложняете жизнь всем, до кого дотягиваетесь? — поинтересовался Три Гвоздя, когда мы отошли. Он шагал очень плавно, словно крался.

— Только избранным, — попытался пошутить Фарри.

— Мне сложно высказать всю мою благодарность за такую честь. Спасибо. В следующий раз просто отзовите меня в сторону. Это твое «там лежит труп, ты же дознаватель, может, разберешься» было не лучшим выбором из возможных.

— Прости. У меня сегодня все из рук падает, — посетовал Фарри.

— Основная незадача может случиться, если пойдут слухи, и вы просто вспугнете преступника. Не все, друзья мои, догадывались о том, что на корабле представитель такой профессии. Теперь могут быть осторожнее.

— У вас на борту был целый шериф, — сказал я.

— У нас... — поправил Фарри.

— Был? Что-то случилось с ан Найтом? — подобрался дознаватель.

— Мы к нему и идем... Зарезали.

— Может, потому что знали, кто он? — предположил Тройка и опять загадочно, с намеком, улыбнулся. — Звоночек. Спасибо вам, друзья, что вывели из тени.


В комнатушке с покойником он пробыл недолго. Выбрался оттуда и деловито потер руки.

— Натоптали.

— Что-нибудь можешь сказать?

— Смотря чего ты ждешь, мой друг. Я не шаман, не кудесник. Я всего лишь скромный слуга закона, пусть и отвергнутый. Убили его точно не там. Труп затащили после. Скорее всего, проткнули мечом где-то тут, где ты стоишь.

Фарри посмотрел себе под ноги, потом на дверь. Несколько шагов. Тройка прошел по коридору, посмотрел на кровавые разводы. Поколупался в старой краске на стене. Затем опять вернулся в комнатушку и присел на пороге. Посмотрел куда-то вглубь помещения, потом в коридор. Улыбнулся.

— Ага.

— Ага? Мне нравится твое «ага».

— Есть кое-что прелюбопытное, мой друг. Очень прелюбопытное. Здесь был третий. Стоял за стеллажами. Кровь натекла, видишь? Следы, куда кровь не попала? Это чьи-то сапоги, которых сейчас нет. Либо кто-то отсюда выкрал кем-то забытую обувь, во что я не верю, либо, — он многозначительно поднял бровь. — Заметь, отсюда человека не видно, все барахлом на полках заставлено. Так что кто-то убил бедолагу шерифа, втащил его в подсобку, бросил здесь, и все это время некто стоял за стеллажами. Стоял долго. Так что... Кто нашел труп? Очень хотелось бы с ним поговорить.

— Привести? — бородатый Жерар был уже здесь. Он старался держаться у стенки, так как стоило ему повернуться — широкие плечи полностью перегораживали проход. Фарри кивнул ему, и помощник Монокля зашагал прочь, старательно обходя кровавые пятна. Когда он миновал меня, пахнуло острыми специями.

— Я рад тебя видеть, Эд, — сказал Три Гвоздя. — Честно.

Я улыбнулся, но не нашелся что ответить. Возможно, стоило произнести хоть что-нибудь. Пусть даже вязкую банальность, мол, как же взаимна его радость. Или же, что-нибудь вроде «как приятно, что ты смотришь на меня без осуждения».

Но я ничего не сказал. Мне подумалось, что любое мое слово могло разрушить это доброе обращение. Уничтожить его.

Зато в разговор ворвался Фарри, и минут пятнадцать, пока не вернулся Жерар, они общались на какие-то только им понятные темы. Темы, в которых я уже был чужаком.

Первый помощник привел с собой юношу с зеленоватым от слабости лицом. Я прислушался к чувствам бедолаги: страх, отчаянье, растерянность, желание сбежать.

— Вот. Гушлак ан Нагадир. Как заказывали, джентльмены, — Жерар ловко пропустил юношу вперед и снежным медведем навис над бедолагой.

— Хорошие сапоги, — сказал Три Гвоздя. Если бы словами можно было бить по лицу, то, наверное, так бы и выглядел результат. Парень дернул головой, отпрянул, но уперся в Жерара.

Свежевычищенные кожаные сапоги ан Нагадира чуть ли не сверкали.

— Как ты его нашел? Расскажи, — спросил Фарри. Он был ниже Гушлака, но смотрел все равно как-то свысока.

— Мужика этого?

— Да...

— Ну. Заглянул утром...

— Врет, — сказал я.

— Да шаркунь твою, Эд. Понятное дело, что врет, — не улыбнулся Три Гвоздя. — Очевидно же. Он и зарезал шерифа.

— Я не убивал его! — вскрикнул Гушлак. — Нет!

— Друг мой, надеюсь, ты не станешь мне говорить, что прогуливался тут утром и вдруг решил заглянуть в одну из десятка позабытых обоими богами подсобок корабля? — Три Гвоздя почесал шею. — Я десять лет прослужил в дознавателях, такие, как ты, считают, что все подозрения с себя снимут, если вдруг найдут труп сами. Устал я от вас!

Гушлака затрясло. Он затравленно сжался и быстро-быстро замотал головой.

— Правда! Я не знаю. Я не убивал его!

От его ужаса у меня вспотели виски.

— Тройка... — сказал было я, но почувствовал ярость дознавателя. С виду ж он по-прежнему слегка улыбался, глаза блуждали. Мысль прекратить пугать парнишку ушла сама собой. У Тройки шла своя игра и он боялся, что я и ее сломаю.

— Он врет... — соврал я.

— Нет! Нет! Я не убивал! Не убивал! Это ложь! Он лжет! — закричал парень. О, как он меня ненавидел в этот миг. Я впитывал его ненависть, запоминал ее.

Жерар положил руку ему на плечо. Добрый дядюшка-смерть.

— Капитан будет недоволен, Гушлак. Очень недоволен.

— Я был тут, но не убивал. Я спрятался. Там бой был, а я испугался. Я спрятался. Там за полками! А потом этот... Я слышал. Он такой: «Ого, кого я вижу у нас на борту», — а потом захрипел страшно. Так страшно. Этот... Он затащил его сюда.

— Кто «он»? — вставил в его лепет Тройка. Проклятье, он был здесь как ледовый демон в замерзших пещерах. Ловок, знающ, убийственно точен.

— Я не знаю. Он молчал. Он молча его убил, молча затащил. Я не слышал его и не видел. Мне было так страшно. Я не убивал его. Я прятался. Он затащил его сюда. Потом что-то делал в коридоре, недолго, а затем ушел. — Выпалил Гушлак. — Я полночи простоял здесь, все боялся, что он стоит снаружи и ждет. Проверяет… Но я не убивал!

— Почему сразу не пришел, не признался? — спросил Фарри. — Что за дурацкая хитрость такая?

Тот стушевался.

— А?

— Потому что трус, — вдруг успокоился парень. Как-то даже приосанился, признавшись самому себе в собственной слабости и приняв ее. — Просто потому, что трус. Думал, что герой. Думал, что буду биться, как и все, а не смог. Спрятался. И когда там кто-то захрипел, когда его сюда затаскивали — не вышел. Подумал, что он и меня...

— Этого недостаточно. Повтори медленно, что случилось, — прервал его Три Гвоздя. — С самого начала.

Я отошел немного, чтобы заглянуть в комнату, где умер ан Найт. Неприятный запах проник в ноздри. Тяжелый и острый. От него выступала испарина, как от лихорадки. Объятый вонью ан Найт лежал на полу, укрытый тряпьем, как куча мусора. Под ним чернела лужа крови.

Горло сдавило от накатившего всхлипа, и я закашлялся, делая вид, что меня тошнит. Мы не были друзьями. Но когда-то шериф спас нас всех. Когда-то он изменил мою жизнь, пусть после и пожалел, наверное, об этом.

Я запоминал горечь и боль, которые уселись мне на плечи. Машинально, словно потом пригодятся.



* * *

Только после этого мне удалось помыться. Я с наслаждением смыл с себя вонь и грязь прошлого. Сидел в железной ванне, в облаках пара, и менялся. Очищался. Вода лилась из крана, и я с детским восторгом то закрывал трубу, отчего поток наливался силой, то отпускал руки, и радовался его свободном падению.

Когда я вышел в коридор, в чистой одежде, благоухающий — то даже поймал себя на беззаботной улыбке. Прошло меньше суток с того момента, как я напивался в кабаках Барроухельма. Сотни, а то и тысячи людей отправились кормить шаркунов за это время. А я радовался чистоте.

В каюту я вошел в своем обычном настроении. Фарри потянул носом, одобрительно кивнул и приказал собираться к капитану. Он не спросил, хочу ли я. Просто сказал, что мы туда идем. И это мне понравилось.


Мы сидели в рубке с видом на сверкающую льдом Пустыню, на огромном столе была раскинута карта, и ее ярко освещало солнце. За стеклом обзорного купола затаился мороз. Здесь все казалось таким домашним, таким теплым. Вдоль стен тянулись застекленные стеллажи с закрывающимися на ключ книжными полками. Мне безумно хотелось коснуться кованых замков в виде голов невообразимых рогатых монстров. Монокль любил все странное.

Я сдержался. Убрал руки за спину и просто смотрел, как блестят на солнце кожаные корешки увесистых талмудов. Здесь, должно быть, хорошо завтракать. Просыпаться, заваривать себе чаю с травами и, сидя на кресле, смотреть на то, как твой корабль побеждает Пустыню. Как в добрых сказках.

Да, месяцы жизни в городе-содружестве почти отвратили меня от зимы. От настоящей зимы. Бродячий город всегда сопровождает облако ледяной пыли. В нем нет такого покоя, как здесь. И в нем Пустыня кажется чем-то романтичным. Хотя вся поэтика стынет, стоит выйти на лед.

Я засмотрелся на горизонт, где встречался снег и невероятно синее небо. Чуть левее от нас шла линия черных столбов-путевиков, указывающих путь штурманам и капитанам. Там, снаружи, дул ветер и сдувал с заструг сверкающую порошу.

— Почему мы идем по тракту? — спросил я.

Монокль кашлянул, а Фарри посмотрел на меня очень странно. Я понял, что прервал их, и смутился.

— Просто... Если нас ловит Цитадель...

— Я знаю, что делаю, — очень тихо сказал капитан.

— Простите…

— Нам нужно найти точки соприкосновения, Фарриан, — продолжил Барри. — Ан Найт все уравновешивал, и меня это устраивало. Теперь придется договариваться. У нас ведь по-прежнему одна цель — дойти до Южного Круга и увидеть, что же там, все-таки, находится. Не ошибаюсь?

Фарри кивнул.

— Тогда оставь команду мне. В конце концов, ты для этого меня и нашел, чтобы я выполнил то, что умею делать хорошо? А если мне будут мешать, если будут рисовать команде вторую голову у капитана — кончится это плохо. Понимаешь? Мы можем общаться здесь, после всего. Можем обсуждать и даже спорить. Но все решения по команде должны исходить от меня.

— Ты про Гушлака? — догадался Фарри.

— Про него. Он из Навигаторства. Я взял его на замену нашим водным штурманам.

— Он струсил, а мы едем совсем-совсем не на прогулку. Что если он струсит еще раз? В самый важный момент?

— Многие трусят, — откинулся на спинку Барри Рубенс. — Я бы опасался тех, кто ничего не боится. Сейчас даже я боюсь. Фанатики подложили нам льда за шкирку.

Он ткнул пальцем в Пустыню.

— Это место и в мирное время опасно. Что теперь будет — страшно представить. И нам нужен каждый человек. Даже если он боится. Я всегда был вольным капитаном, Фарриан. Я видел много разных людей. Если ты сходу начнешь их сгибать — они сломаются. А его знания могут пригодиться. Пустить его под траки, так как он не настолько отважен, как бойцы штурмовой команды — это перевод людей. Оказаться в море без тех, кто обучен водной навигации, пусть даже и воды ни разу не видел, я бы не хотел. Он может быть полезен.

Фарри молчал. Он скрестил руки на груди и плотно сжал губы.

— Я понимаю, что ты молод. Горяч. Можешь натопить энги столько, что она от вспышки не согреет, а спалит все к собачьей матери. — Рубенс покачал головой. — Но давай командой буду заниматься я. У нас на борту кроме моих людей и твоей банды еще четыре десятка искателей приключений и целая группа из Клинков Восходящего Солнца.

— Клинки на борту? — я слышал про них. Проповедники в рыжих одеяниях встречались и в Барроухельме. Они бродили по кабакам и обещали пришествие тепла, если мы отвернемся от почитания Темного Бога.

Мой вопрос был не к месту, и совсем не ко времени.

— Да. Моего старого шамана сгрызла гниль Южного Круга, а новые все были слишком воздушны, чтобы на них рассчитывать. Тас Бур — идеальный вариант. Чтобы заполучить одного — нужно было взять всех.

— Шаман среди Клинков?

— Он довольно необычен, — развел руками Барри. Оперся о стол и поднялся, подошел к обзорному окну. Рубка чуть выдавалась над носом корабля, и поэтому казалось, будто он парит в воздухе надо льдами. — Ночью многие впервые увидели кровь. У меня были кое-какие деньги от общества Водных Путешествий, от твоей Лотереи, от пары меценатов, и я озаботился наймом профессионалов, но основная часть команды не солдаты. Ученые, инструментарии, просто искатели приключений.

— Понимаю, — сказал Фарри. Беззаботно, но вкрадчиво. — Понимаю. Нет, мне очень неприятно, что ты по-прежнему говоришь со мною как с ребенком, но и это я готов понять.

— Ты прости, но ты и есть ребенок. Возможно, там, в Барроухельме, ты и завоевал уважение, но здесь никто тебя не знает, — Рубенс смотрел в Пустыню.

— Узнают, — улыбнулся Фарри. От его улыбки мне стало не по себе. Мой друг положил ладони на стол. — Но ты прав. Командовать должен один. Я ошибся с Гушлаком. Прости.

Капитан повернулся к нему с видимым облегчением на лице:

— Рад, что ты понял.

— Но ты же потом окажешь мне услугу за то, что я оказался таким послушным мальчиком?

Рубенс кашлянул.

— Услугу?

— Ну да. Потом, когда придет время. Я не попрошу ничего свыше твоих сил, Барри. Просто сейчас я услышал тебя и понял. Но когда-нибудь наступит момент, когда будет очень важно чтобы ты понял меня.

Капитан склонил голову набок, с улыбкой рассматривая юношу.

— Ты мне нравишься, Фарри. Хоть ты и ребенок, но есть в тебе что-то, что восхищает меня. — Сказал он через долгую паузу.

— По рукам? — подмигнул ему Фарри.

— По рукам…


Только я знал, какой ураган бушевал в душе моего друга.


— И еще одно, Фарри, — сказал капитан, когда мы почти уже ушли. — Найди того, кто убил ан Найта, хорошо? Я думаю, с этим ты и твои люди справятся лучше, чем я.

— И при этом я не буду чувствовать себя бесполезным, ага?

Пауза.

— Ты мне и правда нравишься, Фарри, — Рубенс коснулся пальцем татуировки на лице. — Ты умный.

— До встречи, капитан.

Глава восьмая «Старая Акула»

Харьер подпрыгнул на заструге, и она вывернула штурвал чуть правее, чтобы не сломать опорную лыжу. Чуть приподнялась, по привычке, спружинила ногами довольно резкий удар об лед и отпустила тормозные зубья. Стальные клыки вцепились в плоть Пустыни, и машину чуть развернуло в остановке. Вспучилось и тут же осело облако ледяной крошки.

Сквозь смотровую щель харьера Пустыню заливало золото солнца. Час до темноты. Уже заметно похолодало, края стекла покрыла паутина мороза.

Она торопливо накинула белую парку. Оглядела тесную кабину в поисках шлема. Тот нашелся в изголовье койки. Хищный когда-то, шипастый — она стесала с него все лишнее и перекрасила в белый цвет. Так ближе к Пустыне и гораздо удобнее. Нахлобучив защиту, расправив шерстяную пелерину по плечам, она открыла люк на крыше и вынырнула через теплозащитную мембрану на мороз; на миг ослепла от яркости закатной Пустыни, щелкнула на шлеме матовой заслонкой и посмотрела в бинокль.

Фрет она нашла быстро. Знала, куда смотреть. Запомнила его силуэт после той ночи. Он полз вдоль ледяной гряды среди сверкающего моря. Красивый, уходящий к бескрайнему снежному горизонту корабль. От улыбки заболели разбитые губы.

— А вот и ты, милый.

Нагнала. Нагнала! Хотелось смеяться как маленькой. Она нырнула назад в теплую кабину, потерла машинально крошечный черепок олененка, закрепленного у панели управления.

— Ты говорил, что мы не найдем их, Габби? Ошибся, — Сувенир из старой жизни. Последний подарок исчезнувшего в Пустыне отца.


Она устроилась на сидении харьера, осторожно вывела его между заструг и заблокировала штурвал. Перекусила теплым вяленым мясом, запивая его солоноватой водой и глядя в пустоту, сквозь броню белого, почти незаметного на фоне льдов, одноместного кораблика. После еды Жнец осторожно сменила повязку на голове, морщась от боли. Под глазом стреляло в такт сердцу, и слезы брызнули сами собой, когда оторвалась прилипшая к мясу тряпка. Ее харьер был рядом с платформой, когда орудия Братства атаковал красный фрет Содружества. Взрыв бросил кораблик на бок, ее ударило о стену, протащило по ребрам наружного бака и стесало с ее лица датчики, которые установили инструментарии Братства при посвящении. Из щеки вырвало целый кусок мяса.

Харьер не пострадал, слава Технобогу, но вот Рупор умолк. Исчез из ушей постоянный гул координаторов. Прекратилось бубнение, нескончаемое, невыносимое в прекрасной снежной бесконечности.

Это хоть как-то смягчало обиду на обретенное уродство. Да, она кое-что понимала в ранах… То, что ей удалось разглядеть в начищенном до блеска куске металла, тянуло на семерку по пятибалльной. Такие следы остаются до конца дней, но, чего врать, тишина последнего дня уравновешивала пламя под глазом.

Она вдруг перестала быть частичкой большого. Она стала простой девочкой, предоставленной, наконец-то, самой себе. И, по всей видимости, мести.


Залепив рану скверно пахнущей мазью, и, едва ли не плача, наложив повязку, она глянула в смотровую щель харьера — небо уже наливалось сине-красным цветом. Лед серел, пачкался ночными красками. В кабине кораблика стало совсем темно.


Нужно снизить обороты двигателя до самого малого. Топлива хватит до утра, и так она не замерзнет. Через решетку в корме харьера (под которой прятался мотор) шел теплый воздух. Щека, вернее то, что от нее осталось, болела ужасно, хоть и не как тогда, когда в Пустыне ее накрыла зубная боль. В тот раз было много хуже. Настолько, что она выбила себе зуб при помощи кинжала и тяжелого ключа.

Да, сейчас определенно все не так плохо. Хоть и значительно страшнее выглядит. Закончив, она устроилась на лежаке, рядом с сидением пилота. Залезла под шкуры, спряталась под ними, согреваясь.

Потом очень долго смотрела в темноту кабины, слушая, как сечет по обшивке харьера ночная метель. В Братство не хотелось. Совсем. Мысли о том, что ей нужно перед кем-то отчитываться, выполнять чьи-то приказы, тяготили. Но… Они заменили ей семью. Они спасли ее. Технобог заполнил пустоту в душе сироты, хотя, конечно, после и сам растворился среди льдов. О нем напоминали лишь проповеди Рупора.

Она всегда считала, что датчики в ее теле — это то, что дает ей силы жить дальше. То, ради чего она живет. Ее цель бытия. Стремлениерода людского к процветанию науки, разума, технологии. Отказ от магического есть благо, есть шаг вперед. Есть торжество человечества над эфемерными сферами. Так говорил Рупор, а она пыталась в это поверить, как раньше, но лишь металась по Пустыне в поисках того, что искало Братство, или же в поисках себя.

Фрет Содружества разрушил ее связь с Цитаделью, и… Она была почти что счастлива. В тишине… Обезображенная неведомым капитаном и освобожденная им. Впрочем, кровь тех, кто так бесцеремонно выдрал ее из объятий Братства,еще напоит Пустыню.

Шум метели за бортом убаюкивал, мысли облепляла мокрая снежная крошка, и они едва шевелились под белым налетом. Глаза смыкались и, наконец-то, сон победил ее.


Утром все же пришлось выбираться наружу. Она вывалилась из едва слышно тарахтящего харьера на мороз, и, стараясь дышать медленно, носом, сквозь шарф, наколупала себе ведро льда. Дотащила его до баков и присела. Синее небо лишь встречало солнце. Ослепительный шар повиснет надо льдами за ее спиной и спрячет от случайных взглядов. Это хорошо. Мороз холодил укрытую повязкой рану, ломал рваные края почерневшей кожи.

Из поясного ремня Жнец вытащила одну из капсул с серым порошком. Вскрыла ее и высыпала в ведро. Накрыла крышкой, из-под которой тут же повалил пар. Едкий запах пробрался под шарфы, ударил в ноздри.

Дурная смесь. Но никакой магии.


Она забралась на одну из заструг, приложила бинокль к забралу шлема. Ночная метель замела следы красного фрета, но деваться тому все равно было некуда — ледник справа тянулся как минимум на сотню лиг. Монолитный, ощетинившийся огромными ледяными иглами Гребень Спящего. Акула скользнула взглядом по колючему хребту. Ветер сдувал с пиков снег, и тот струился дымкой, смазывая четкие линии.

Она почти месяц огибала его вместе с Барроухельмом. Хотела сунуть голову под лыжу харьера от тоски, но старательно выполняла приказ Технобога.

В которого давно уже не верила.


Через Гребень проходило несколько торговых путей. Так что этот фрет легко может свернуть в любой из них. Такие вероятности необходимо учитывать.


Когда она вернулась назад, то обнаружила, что у ее харьера сидит человек в белых одеждах. Лоскуты маскировочного одеяния трепал слабый ветер. Белый шлем с черным забралом был повернут к ней.

— Сестра, — поднял руку Жнец. — Не убивай, сестра.

Она молча спустилась к ведру. Присела рядом, приоткрыла крышку, смесь пузырилась, и процесс еще не завершился. Соратнику она не сказала ни слова.

— Это ведь ты? Старая Акула? Харьер необычный, говорят, только у нее такой. — Он был молод. Моложе ее. Но уже отмеченный Пустыней.

— Чего тебе надо? — ей не хотелось студить горло в такой мороз, и потому она толькопробурчала свой вопрос.

— Точно… Ты настоящая легенда. Холодная, как сердце Пустыни! Прекрасная, как утреннее солнце.

Интересно, он симпатичный? Акула едва не коснулась лица и своей раны. Губы поджались сами собой.

— Я Серый Звук, сестра. Веду корабль, ушедший из Барроухельма. Фрет красного цвета. Я видел тебя вчера.

Она вздрогнула. Плох тот Жнец, кого заметили на охоте.

— Я пытался поговорить с тобой, почему ты не отвечаешь? Это важный корабль. Нам нужно держаться рядом с ним.

— Ты уже сказал, где он?

— Конечно, сестра.

Он поднялся на ноги, встал рядом с ней. Выше на две головы. Сильный, молодой — она чувствовала это даже под бесформенными одеждами.

— Тебе нужна помощь, сестра?

— Кто из наших еще рядом?

— Барроухельм дал жару, сестра. Пустыня до сих пор пылает-горит. Не мне осуждать решения Магистрата, но не лучше ли было подождать остальной флот? Тем более, после нападения дикарей у Белых Ладоней и новостей с Провалов о...

Она нетерпеливо кашлянула, и он прервал поток размышлений:

— За этим фретом иду только я. И, как вижу — легенда Снежных Жнецов. Думаю, теперь-то они не уйдут! Сама Акула!

— Ты хотел помочь?

— Конечно! Все что могу, сестра!

— Да, пожалуй, можешь… Вот, ведро.

— Такая легенда. Я столько слышал про тебя, Старая Акула. Говорят, никто не сравнится с тобой в красоте и в умении выслеживать врага. Хотя, я вчера же тебя заметил, ха-ха. Может и с красотой не все так, а?

Он говорил беззлобно. Он не знал, что случилось с ее красотой два дня назад. Жнец подхватил ведро, прошел мимо Акулы, почти коснувшись ее плечом.

— Куда его, сестра?

Она вонзила лезвие ему в горло. Ударила левой рукой сзади, рванула кинжал на себя и отступила. Жнец уронил ведро, энга выплеснулась на лед, и тот стал таять, смешиваясь с топливом и темной дымящейся кровью. Парень засипел, попытался зажать рану рукой. Акула ловко приблизилась и ударила в горло справа, а затем вновь отпрянула. Мороз может стянуть рану. На нем много одежд, ее и заткнуть можно. Хотя Жнец запаниковал, не додумается. Паникующий Жнец — плохой Жнец. Парень привалился к ее харьеру и всхлипнул, как ребенок. Сполз вниз, оставляя кровавые разводы на стене ее корабля.

На миг брата стало жалко. Ровно на миг.

Она молчала, пока он не затих, потом взрезала одежду, добралась до проводов, идущих под кожу, и обрезала все. Жнец был красив. Лицо для поцелуев. Гладкое, приятное. Когда-то он смог бы вскружить ей голову.

Она опять коснулась пальцем повязки. Губы поджались в такт стрельнувшей боли.

Акула срезала его пояс с контейнерами, прошла по следам до его харьера, забрала оттуда припасы и вернулась. Падал снег и больше не таял на теле убитого.

— Не обижайся. У тебя не было будущего, — сказала она, вылила остатки из ведра с энгой в бак и пошла колоть себе еще льда.


После полудня поднялся ветер. С востока понесло облака, и за несколько минут небо затянула серая хмарь. Это хорошо-хорошенько, так как глазки отдохнут. До того момента, как папа продал ее Братству, он часто повторял эту присказку. Теперь с нею игралась уже она, Старая Акула.


Легкий харьер она вывела поближе к Гребню, чтобы не маячить на пространствах, открытых для любопытных глаз, и неспешно, то и дело останавливаясь, чтобы обшарить биноклем горизонт, продолжила преследование.


Когда фрет вновь появился в окуляре, она снизила скорость до минимальной, чтобы не поднимать крошку. Белая легкая машина скользила по льду, шипели полозья, и трещал под гусеницами наст. Наконец Акула остановила харьер. Выбралась через люк наверх и несколько минут наблюдала за фретом, не обращая внимания на душный мороз. Корабль Содружества не двигался. На верхней палубе бродили люди. Братство Ледяной Цитадели обеспечивало Жнецов множеством лучших даров Технобога, но даже с их помощью разглядеть что-то большее, чем точки на игрушечном кораблике, ей не удалось.

Самый раз.


Она нырнула обратно в кабину, потянулась за Поцелуем. По телу пробежалась приятная дрожь, когда пальцы коснулись холодной стали. Акула медленно открыла сундук у изголовья, бережно вытащила оттуда несколько цилиндров и аккуратно принялась за дело.


Через пятнадцать минут она уже лежала между двух вздыбившихся льдин. Ветер бросал на капюшон пригоршни снега, бился о теплую одежду Жнеца, но не мог потревожить Старую Акулу.

Мощные линзы Поцелуя помогли разглядеть обидчиков, из-за которых так больно стреляла рана на лице. Мужчины. Она разглядывала их сквозь систему оптических цилиндров, наводя перекрестье прицела то на одного сурового дикаря, то на другого.

Пару мгновений она следила за воином в алой парке. Он сопровождал ребенка. Акула поймала мальчика в прицел. В сердце что-то неприятно сжалось, и она вдруг воочию увидела себя со стороны, в этой дурацкой расщелине меж льдин, прижавшуюся к окуляру Поцелуя.

Паренек слишком молод.


Больше двух десятков дикарей заготавливали лед. Она тщательно коснулась прицелом каждого из-них. Поймать шамана было бы здорово. Но никто из тех, кто работал на морозе, не был похож на заклинателя.

Она вернулась прицелом к мужчине, стоящему наверху, на верхней палубе. Он наблюдал за чужой работой. Это может себе позволить либо лентяй, либо командир.

Смертоносное око Поцелуя присосалось к голове дикаря. Акула чуть покрутила колесико и смогла даже разглядеть татуировку на его красивом лице. Заглянуть в глаза незнакомца. Кожу на спине закололо от мурашек.

Этот взгляд… Он зачаровал ее. У одинокого человека, по-настоящему одинокого, такой взор бывает, когда он вдруг осознает всю пустоту вокруг него. Когда он оказывается один на один с этой пустотой и раскрывается ей, уверенный, что это останется только между ними.

Акула перевела прицел вниз. Такую красоту необходимо сохранить. Она вернется к нему позже. Око нашарило среди ослепительных льдов новую цель. Бурая шкура, накинутый капюшон с клубами пара из невидимого Жнецу рта. Он о чем-то спорил, размахивая свободной рукой. На плече у него лежала пила для резки льда.

Акула неторопливо сориентировалась по ветру, расстоянию. Вдохнула, выдохнула и плавно нажала на спусковой крючок.

Поцелуй рявкнул, больно ткнул ее в плечо. Но уже через пару секунд Акула с торжеством увидела, как вспыхнул красный фонтан вместо головы дикаря из Содружества. Она открыла дымящуюся панель, вложила в Поцелуй еще один подарок для незнакомцев, и вновь прильнула к прицелу. Моряки прятались в укрытия, даже не догадываясь, откуда их посетила смерть.

Один дикарь упал задницей в ее сторону, думал, что спрятался за застругой, тянул шею в опаске.

Акула снова нажала на спусковой крючок.

Она сделала это еще три раза, прежде чем пустынники, похожие на перепуганных оленей, нашли безопасные норы.

Перед тем как отползти назад, под прикрытие льдин, она вновь поискала в прицеле мастера Одиночество. Но палубы были пусты. И почему-то ее это расстроило. Она хотела взглянуть на суровое лицо еще раз.


Преследования Акула не боялась: тот, кто ищет Жнеца в Пустыне, находит его, только если сам Жнец этого хочет. Или если он сам — Жнец. Однако из осторожности она отогнала харьер чуть дальше и убедилась, что красный фрет бросил идею заправиться льдом. Посудина Содружества покинула место бойни даже не попытавшись найти стрелка.

Это радовало.

Глава девятая «Кто виноват? Что делать?»

В столовой было душно от набившегося люда. В тусклом свете фонарей краснели мокрые от пота лица, пахло отсыревшим мехом и потом. Я наблюдал за пустынниками, следуя просьбе капитана. Вслушивался в их чувства.

У меня немного кружилась голова, а к горлу то и дело подкатывала тошнота. Чувство было схожее с тем, как переевшего бедолагу взяли за шиворот и сунули лицом в чан с готовящейся мясной похлебкой. Вроде бы и запах умопомрачительный, но желание только одно — проблеваться.


Корабль остановился, но могучие двигатели дрожали где-то под ногами. Стоя у стены, можно почувствовать вибрацию стального зверя. В столовой собрались почти все. На верхних палубах остались часовые из солдат, да и Лагерту, корабельному лекарю, было не до сборищ.


Люди ждали капитана, нервничали. Под железным потолком смешались бравада, неуверенность, страх, любопытство, тревога. Если язакрывал глаза, то зал превращался для меня в сгусток с десятками разноцветных щупалец. Они извивались, переплетались, колыхались на невидимом ветру. Голоса суровых душ, спрятанных от чужого глаза.

Светлый Бог, как же меня мутило. Но Тройка попросил послушать. Он был уверен, что убийца ан Найта знал шерифа. И скорее всего как-нибудь проявит себя на собрании.


Незадолго до того, как явился капитан, я более-менее пришел в себя. И даже смог выделить, как люди со схожими эмоциями как-то неосознанно тянутся друг к другу. Страх к страху, злость к злобе. Но среди бушующего океана чувств моя душа нашла себе местечко для отдыха. Даже с закрытыми глазами мне было легко наблюдать за Клинками Восходящего Солнца. Неожиданно светлые люди, с небольшой снисходительностью, присущей тем, кто знает истину, но понимает — окружающие пока к ней не готовы. Их ауры меня успокаивали и восхищали. А их лидер, Тас Бур... О нем хотелось бы поведать отдельно. Это был высокий, крепкий мужчина лет сорока. На его плечах покоилась шкура снежного волка, и на корабле говорили, что он убил эту тварь голыми руками. Лицо и гладко выбритый череп покрывали синие татуировки, а длинная рыжая борода была завязана в три косы.

На правой глазнице Таса Бура искусный мастер изобразил знак Ордена — два изогнутых клинка, скрещенных на фоне солнца.

Он верил. Искренне верил в того бога, которого себе избрал, и эта вера притягивала к нему людей. Среди тех, кто держался поближе к воину-шаману, я увидел и Три Гвоздя. Дознаватель весело болтал с одним из фанатиков, и тот по-дружески хлопал Тройку по плечу. На душе у того было солнечно.

Кроме Клинков Света отличалась еще одна группа. Она тоже держалась особняком. Несколько мужчин и женщин, вооруженных, разодетых в теплые одежды из шкур снежных львов. У каждого бойца на лбу был вытатуирован открытый глаз. Я знал, что это наемники капитана, но они все равно интриговали. Я ни разу не видел, чтобы они разговаривали между собой. Главным у них был некто Юрре ан Лойт — аккуратно постриженный воин лет тридцати. Светлые волосы он тщательно зачесывал набок и, по-моему, смазывал жиром. Юрре всегда очень внимательно следил за происходящим, как и полагается вожаку стаи. Как только он решал что-то предпринять, то обращался к товарищам… знаками. Просто жестами. Выглядело это так — хлопок для привлечения внимания, пара жестов — и все, его команда уже что-то делала. Как он им это объяснял? Почему они так быстро все понимали?

Лицо ан Лойта покрывали десятки шрамов, и товарищи не отставали от него в уродстве. Даже женщины из их компании были обезображены в боях прошлого. У одной не хватало глаза, но повязка на лице лишь добавляла ей шарма.

Другие солдаты сторонились наемников. Назначенный Рубенсом командир (Царн, по прозвищу «Темный») даже не пытался руководить людьми Юрре. Занимался своим десятком завербованных в порту воинов и в сторону «глазастых» лишь косился.

Возможно, это докидывало мерных льдинок на весы капитанского терпения.


Народу в столовую набилось много. Полтора десятка Клинков, пяток матросов-инструментариев из костяка команды, около десятка солдат плюс девять наемников и огромная пестрая толпа разрозненных, раздробленных последними событиями людей. Здесь были как мои ровесники, так и мужи преклонных лет. Я увидел несколько женских лиц. Мне показалось, что здесь собралось почти сто человек.

Сто жизненных путей, приведших сто душ в брюхо одного ледохода. Я смотрел на тревожащихся людей, изучал бьющиеся в воздухе щупальца сокрытых чувств и поражался сложности этого мира. Не секрет, что многие в детстве считают себя центром вселенной. Не секрет, что рано или поздно истина накрывает почти каждого. Но всеобъемлющее понимание собственной незначительности в окружающем мире приходит не многим. А ведь это очень просто: наши личности — лишь детали на границечужого ландшафта.


Когда пришел капитан — щупальца затихли, пожелтели. Их суета застыла в вязком киселе, и я закрыл глаза, вслушиваясь в эмоции команды. Фарри похлопал меня по спине в знак поддержки и протиснулся мимо моряков поближе к Рубенсу.


— Джентльмены, дамы, — начал Монокль. Он забрался на составленную из столов трибуну, огляделся, словно проверяя, все ли пришли. Я слышал, как скрипят его сапоги, когда он переносит вес с ноги на ногу. — Я не люблю говорить много громких слов. Я вообще не люблю говорить, но сегодня придется. Накопилось много вопросов, много недовольства. Это весьма неудивительно, если учитывать, в какой ледовой ловушке мы оказались.

Кто-то прокомментировал слова Рубенса, наверное, это была острота, но никто не отреагировал. Все слушали капитана.

— Я должен был давно собрать нас всех здесь, в одном месте. И совсем по другому поводу. Ведь мы наконец-то сделали то, чего так долго ждали. Я, мастер Жерар, Ванс, — Монокль махнул рукой, и ему вяло ответил седовласый моряк лет шестидесяти. — Пять лет, да?

— Да, Барри. Я даже думал, что помру в порту, так и не выбравшись на лед, — глухо ответил старик.

— Ну, теперь можешь быть спокоен, в порту не помрешь, — улыбнулся Монокль.

— Да, теперь у меня прямо выбор, — хохотнул в ответ Ванс.

Я слушал. Тревога команды утихала. А один пухлый и огромный, футов под семь, мужчина с радостной детской улыбкой захлопал в ладоши. По нему скользнуло несколько угрюмых взглядов, но он их словно и не заметил.

— Пять лет мы втроем ждали. Собирали команду тех, кто будет готов. Искали тех, кто будет готов. Ждали тех, кто решится. Я помню всех, кто пришел ко мне на борт. Брал не всех, но тех, кто ступил на главную палубу «ИзоЛьды» — знаю, — продолжил Монокль, — И вот мы в пути уже несколько дней, а я так и не смог ничего сказать.

— Спасибо Братству, — сказал кто-то горько.

— Да, время на месте не стоит. Мир меняется. Но если мы собирались в эту экспедицию, имея только желание, то теперь у нас есть возможности. Я всех поздравляю с тем, что наш путь начался. Пусть и начался он не очень хорошо.

— Ну, положим, кроме желания некоторые из нас привнесли кое-что большее, — сказал молодой паренек с печатью баловня судьбы на лице. Улыбка в духе «ну, вы же понимаете, о чем я».

Монокль вдруг усмехнулся:

— Прости за грубость, Шэйн ан Шуран, но, конечно, ты прав. Заметь, правда, что таких меценатов на борту семеро. И только ты так старательно об этом говоришь.

Пухлый верзила захлопал в ладоши, а паренек побелел от ярости.

— Что мы будем делать со Жнецом, капитан? — вмешался приятель Шэйна, его ровесник с затуманенным взором любителя «алого камня». Он же положил руку на плечо их третьему спутнику, парню года на два старше меня.

Вид у них был как у детей чересчур богатых родителей.

— Всему свое время. Я вернусь к нему, — похолодел голос Монокля. — Хорошо, Фур-Фур?

Тот хрюкнул, демонстративно перекатил «камень» во рту.

— Конечно, капитан, я ж просто так спросил!— Фур-Фур широко и вальяжно улыбнулся.

— Я напоминаю, что мы все тут не пассажиры. Все мы по мере сил и возможностей составляем команду. У меня нет трех десятков палубных матросов и инструментариев, а кораблю они нужны. Многие помогают, и спасибо им за это. Некоторым из тех, кто вложился в наше путешествие, не помешало бы помочь руками, а не языком.

Шэйна ан Шурана повело от злости, но Фур-Фур сжал его плечо посильнее, так же развязано улыбаясь, как и прежде.

Монокль замолчал ненадолго. Щупальца эмоций почти не шевелились, они потускнели после всплеска неприязни к троице молодых. Лишь чему-то радовался тот пухлый мужик с лицом ребенка. Он качал головой, наслаждаясь каждым словом капитана. То и дело поднимал руки, чтобы похлопать, но человек рядом с ним клал ладонь ему на локоть, и толстяк успокаивался, виновато улыбался.

— Я посовещался с мастером Парри, нашим главным инструментарием, с Биами, ответственным за палубные вопросы, и с Царном Ухайтом, нашим командиром бойцов. Мы приблизительно определились, кто из вас где может быть полезен, так что после собрания будьте внимательнее. Это не приговор.

Он вновь сделал паузу.

— Если вы категорически не хотите копаться с машинами, или же вас пугает насилие, что меня позабавит, вы всегда можете отказаться. Мы после определимся с тем, куда вас пристроить. Главное, запомните: на одних добровольцах мы далеко не уйдем. У нас сорок один человек на борту, уважаемые, сверх тех, чьи роли известны. К сожалению, не все стремятся принимать участие в жизни корабля. Так больше продолжаться не будет.

— Мы договаривались, капитан. Наш отец дал вам столько денег, и мы… — опять подал голос Шэйн.

— Я знаю, о чем договаривался. Не все мои слова адресуются вашей троице богатых балбесов. Договор я держу и насильно никого не заставляю, — отчеканил Рубенс. Тронул указательным пальцем татуировку. — Вы же можете и сами вызваться, верно?

Шэйн ан Шуран нахмурился, потупился. Команда удовлетворенно прожевала его унижение.


— Теперь от организационного, — Монокль все еще смотрел на троицу, ожидая комментариев, но те, наконец, притихли, и Барри продолжил:

— Мы сошли с трактов и двигаемся к Южному Кругу. Этот стрелок, за бортом, немного осложняет нам жизнь, но терять время на его отлов мы не можем. Если это Жнец, то Братство уже знает, где мы.

— Почему?! — крикнул кто-то. — Сделаем ему засаду и покончим!

— Отличная идея! — воскликнул Монокль. — Так и поступим. Остановим корабль, разойдемся во льдах и, может быть, отправим Жнеца к Темному. Как раз дадим Братству шанс нас нагнать.

Он махнул рукой в раздражении:

— Любая задержка сейчас — шанс встретиться с каким-нибудь громгаром Цитадели, понимаешь? Кто-то считает, что мы способны с ним потягаться? Не будьте наивны. Сейчас у нас только одно преимущество — скорость.

— А что будет дальше, капитан? Когда мы доберемся до Южного Круга? Вот пройдем туда, а дальше? Я слыхивал, флот Содружества разледачили к драным псам. Что станет с нашими городами? Куда мы вернемся, если сейчас уйдем, а?

— Эм... Ты ж Скани ан Беарди, да?

— Не ошибся.

— Скани... Давай для начала дойдем до Круга?

— Ты не понял, капитан. Если Братство объявило войну моей стране... Имеем ли мы право вообще продолжать нашу блажь? Может, мы должны сражаться? А? Один корабль — это немного, но каждый отряд начинается с первого солдата.

Повисла тишина. Всколыхнулись чувства, от возмущения до понимания. Я с закрытыми глазами мысленно полз от одного огонька к другому, выискивая равнодушные пятна. Вынюхивая что-нибудь странное и легко оправдывая любую эмоцию.

Дурацкая идея родилась у Тройки. Дурацкая.

— Чтобы отправиться в это путешествие, я продал все, что имел, повалил все путевики в прошлое. В черный лед все вогнал. У меня нет больше жизни до, капитан. Но... Мне кажется, это неправильно — уходить в такой момент, — сказал ан Беарди.

— Я думал об этом, — сказал Барри Рубенс. — Думал. И я с тобой согласен, Скани. Но мой долг — довести все до конца. Однако я не имею права заставлять вас отправляться в этот путь. Поэтому в ближайшем городке или поселении, что нам встретятся, желающие покинуть корабль смогут это сделать. По моим планам мы выйдем к деревушке Ластен-Онг через два дня, — он вздохнул. — Думайте, решайтесь. После Ластен-Онга дороги назад уже не будет.

Вновь скрипнули сапоги — то Монокль сделал шаг.

— Но вернувшись с той стороны Южного Круга, если нам посчастливится, мы будем знать больше, чем сейчас. И сможем использовать это знание, что бы там ни было. Отправившись на бой с Цитаделью сейчас, мы, скорее всего, просто унесем с собой несколько фанатиков, а история Южного Круга останется сказкой.

Толстяк опять захлопал, несмотря на руку товарища. Виновато взглянул на того, но отвернул ладони так, чтобы ему не помешали аплодировать.

Монокль кашлянул:

— Мифом. Неразвенчанным. Мы не можем так поступить. Кто-то должен отправиться за Круг. Но тех, кто хочет сражаться с Цитаделью сейчас, я пойму и с готовностью разорву контракт без штрафных неустоек. Через два дня.

— Спасибо, капитан, — сказал Скани. — Я сойду. Может, моя жизнь изменилась для того, чтобы сражаться, а не искать? Отледачу какого фанатика...

— Я уважаю твой выбор, Скани.

— Каждый может умирать так, как ему хочется, — вкрадчиво, но гулко сказал Тас Бур. Я открыл глаза.

Шаман смотрел куда-то под потолок и слегка улыбался:

— Можно подохнуть от руки грабителя или отравиться несвежим мясом в какой-нибудь дешевой едальне. Кому-то написано замерзнуть к драным демонам после попойки или же сдохнуть в драке с детьми Цитадели. Совершенный путь счастливого человека, который окончательно потерял себя.

— К чему это ты? — мрачно произнес Скани.

— Гребанные фанатики, — прошипел кто-то рядом со мною.

— Каждый сам выбирает себе кончину. Кто-то дохнет после того, как замерзнет его душа, чье-то тело остывает, пока сердце ищет Бога. Я предпочитаю погибнуть на пути к пробуждению Спящего, а не в бессмысленной драке за-ради куска мяса.

— Кто там кусок мяса? Детишки, которые сгорели в Барроухельме? — прорычал кто-то. Не Скани. Люди заволновались, щупальца заметались, закрутились.

— Детишки? При чем тут детишки? Ты ищешь силу в злобе, в гневе? Ты думаешь, что оправдаешься ими перед душой, ниспосланной тебе Спящим? — ответил Тас Бур. — Гнев ненадолго защитит твое сердце, но не спасет душу. Потому что позже яд гнева разъест ее, и она отправится на корм Темному отродью, пока твое тело растаскивают по схронам волокуны да шаркуны.

— Тас, заткнись. Проповеди будешь читать тогда, когда вокруг тебя будут страждущие, — напомнил о себе Монокль. Шаман поднял вверх ладони, отстраняясь от спора.

Капитан продолжил:

— Есть еще кое-что, что я хотел сообщить. Под конец, скажем так. Ни для кого не секрет, что несколько дней назад на борту у нас случилось убийство. В первый же день путешествия какой-то шаркуномозглый решил то ли свести счеты с шерифом, то ли природу свою не сдержал. Я очень расстроен.

Я вновь потянул в себя чувства моряков в поисках хоть чего-то подозрительного. От щупалец отделялись призрачные нити и тянулись ко мне, тянулись. Проникали в грудь и щекотали нутро так, что хотелось кричать от омерзения и удовольствия одновременно. Я боялся, злился, страшился, пребывал в состоянии триумфа, хотел пить, спать, есть, трахаться, в туалет, любил, ехидничал, печалился, страдал, ненавидел.

И очень хотел хлопать в ладоши. Неистово. Потому что мне так нравилось все, что говорил капитан. Каждое слово.

Драный толстяк, он раздражал меня своей дурацкой никчемной радостью.

— У нас есть улика, — сказал Монокль. — Так что, поверьте, скоро убийца повиснет на корме.

Я собрал в себе все нити чужих эмоций. Держал их, как кукловод тряпичного многорукого уродца. Но ничего. Никто не встревожился, не занервничал. Ничье сердце не стало биться быстрее. Никто не испугался того, что его раскроют.

Только ладоши, ладоши. Хлопать в ладоши.

— Завтра мы начнем допросы. Под присмотром эмпата. Вы сами понимаете, что обмануть его не сможете. Никто не уйдет от разговора, поверьте.

В висках пульсировало, покалывало, но тщетно. Никто не вел себя так, как должен был бы вести себя преступник, понимающий, что на его след вышла Гончая. Никто не испугался.

В зале убийцы не было.

Я тихонько-тихонько хлопнул в ладоши. Совсем тихо, чтобы просто почувствовать сухую кожу на руках.

Глава десятая «Ночной гость»

Ночью опять выла метель. Она в бешенстве хлестала харьер острой крошкой, пытаясь опрокинуть приземистый кораблик. Победить его гордую тарахтящую тушку. Акула лежала в меховом мешке, слушая вой стихии. Тревога холодными лапами мяла сердце. Жнецу казалось, что снаружи кто-то есть. Но перед тем, как встать на ночлег, она несколько раз убедилась в том, что до фрета достаточно далеко, и никакая дурная экспедиция мстителей, особенно по такой погоде, до нее не доберется. Даже если корабль развернется. Но, несмотря на эту уверенность, Акула все равно замаскировала суденышко так, что его и вблизи не отыщешь.

Однако душа тревожилась. Там, снаружи, кто-то был. Он словно ходил в метели, вокруг харьера. Иногда отчетливо доносился хруст снега, прорывающийся даже сквозь рев пурги. Пару раз кто-то будто царапнул борт ледоходика.

Акула выбралась из мешка. Подтянула поближе короткий дальнобой и села под люком тамбура. В кабине царила кромешная тьма. Ночи без лун отличались чернотой, а тут еще метель засыпала стекло кабины. Утром придется постараться, когда настанет пора выбираться наружу. Впрочем, топлива хватит, раскатает гусеницами завалы и выползет.

Если доживет.

Она коснулась рукой раны на лице. Боль пульсировала, отдавала в губы. Однако черных ростков болезни пока не было, и это воодушевляло. Сгнить заживо, как от лихорадки Южного Круга, ей не мечталось.


Крошка стегала металл, и тот чуть потрескивал от напряжения. Волнами метель шуршала по стеклу кабины.

Но там, снаружи, точно кто-то был. Акула никогда не отличалась опрометчивыми тревогами. Вот только выбираться туда, проверять.

Она уперла дальнобой прикладом в пол, обняла холодное железо и прислонилась щекой к стволу. Хотелось спать, но...

В такую погоду даже самые голодные снежные львы не выбирались на поверхность. Зарывались, где могли, и пережидали. Человек же... Никогда бы не добрался.


Акула боролась со сном и страхами, сидя в крошечной кабине посреди метели, но в конце концов все-таки задремала. Ей снились тени вокруг харьера, шаги по крыше кораблика и скрежет стекла. Она хотела проснуться, и ей даже показалось, что она вырвалась из забытья. Увидела темную кабину, почувствовала холод металла дальнобоя под рукой.

От обзорного стекла доносился скрип. И ей казалось, будто нечто смотрит на нее оттуда, снаружи. Внимательно, страшно, а Акула никак не могла даже пошевелиться. Сон держал ее железными пальцами, вжимал в спальный мешок и не давал повернуть головы.

Акула даже взмокла от этого чувства, но так и не проснулась. А утром, когда рассвело, вскочила с оружием наизготовку и спросонья целую минуту водила стволом по углам кабинки. Затем опустила дальнобой, вытерла пот со лба подрагивающей рукой.

Сон, всего лишь сон.

Снег залепил смотровое окно кабины. Акула добралась до пульта, покрутила ручку с очистителем. Та зашуршала по замерзшему стеклу и обо что-то ударилась. Акула повторила поворот.

Шшшшш....бум... шшшш....

Она прищурилась, вглядываясь. Крутанула еще раз.

Шшшш... бум....шшшш..

Акула села в кресло, выжала педаль газа, вывернув заслонку обдува стекла. Поток горячего воздуха от работавшего всю ночь двигателя схватился теплыми зубами за обледеневшее окно.

Она крутила ручку очистителя, не отводя глаз от стекла. Та счищала тающий снег, и постоянно обо что-то ударялось. И это «что-то» с деревянным стуком било по стеклу.

Когда снег оплыл и свет Пустыни залил кабину, Акула поняла, что за странный предмет оказался снаружи.

Голова. Замерзшая голова на цепи, уходящей на крышу. Челюсть мертвеца свисала набок, закатившиеся и замерзшие глаза косили в небо. Акула не могла оторваться от черного, похожего на огромную сосульку, языка, торчащего изо рта покойника.

Шшшш.... бум... шшш.

А на стекле, которое выдерживало выстрел из дальнобоя, было нацарапано:

«ухади».


Акула хмыкнула.

— Хочешь пообщаться, милый? Так соскучился по женской ласке? Ну ничего, ничего. Я иду...


Метель сокрыла все следы, кроме головы, в обвязке из смерзшихся кишок. Кто-то пришел ночью, оставил это послание, и скрылся. Кочевники?

Акула содрала с крыши останки неизвестного ей человека, отбросила их в сторону. Если ночной гость хотел ее убить, то это не составило бы труда для него. Тот сон, наполненный беспомощным ужасом, и не был сном. По ту сторону харьера властвовал тот, кто в буране находит замаскированные корабли и цепляет им на крыши замерзшие головы. Ему ничего не стоило прорезать себе лаз сквозь стекло и взять ее.

По телу пробежались жар и совсем неуместное возбуждение.


Тот, за бортом, был опасен. И он хотел играть.

— Мы поиграем, милый.


Когда харьер выбрался на застругу и заскользил по снегу на юго-запад, Акула улыбалась. Гость ее заинтриговал. И даже чуточку испугал. Но она была непонятливой. Намеки — это не для нее.

Так что корабль кочевников Жнец нагнала в середине дня. Он полз, объятый ледяной крошкой, строго на юго-запад. Одинокое темное пятно на ослепительном теле Пустыни.

Сейчас Акула думала о нем иначе. Теперь это было не просто судно, ее изуродовавшее.

Рука в перчатке коснулась ноющей раны. Боль стрельнула, привела ее в себя.

… теперь оно несло в себе загадку.

Жнец сбросила скорость харьера. Белая машина взгромоздилась на вершину одного из холмов и там замерла. Акула же достала металлический, отполированный лист, и посмотрела на отражение.

Тут же пришла мука душевная. Без этих взглядов, без памяти она даже ненадолго забывала о произошедшем. О том, что жизнь не будет такой, какой была раньше. Что та платформа при обрушении расколола ее бытие на две части. До и после. А так хотелось вернуться назад.

Когда на лице не было этого...

Акула чуть отодрала от засохшей раны повязку, посмотрела на выступившую кровь и залепила обратно.

— Нет, милый. Я не уйду.

Подкатила горечь. Захотелось расплакаться, как девочке, но Акула сдержалась. Слабость мимолетная ведет к падению твердынь. Один раз пустив слезу, потом можешь и не остановиться никогда.

С этим придется жить. Как раньше уже не будет.


Отложив зеркало, Жнец взяла штурвал, выжала педаль газа, и ее крошечный пустынный ледоход нырнул по склону вниз. За красным фретом кочевников. Последние дни он не останавливался. Полз себе и полз по Пустыне. Капитан посудины…

эти глаза... от этих глаз ее естество загоралось. Она хотела увидеть их ближе. Особенно в тот момент, когда пустота становилась теплом, и разум гас под ритмом чужих движений, от запаха чужой кожи.

…капитан посудины теперь держался осторожнее. Она застрелила тех моряков в первую вылазку. Прикончила на следующий день еще двоих, и лидер кочевников предпочел больше людьми не рисковать.

Вот только кому, как не Снежному Жнецу, знать про ограниченность любого автономного похода. Рано или поздно им придется вернуться на лед.


Где их будет ждать Поцелуй.


Вечером Акула, едва небо стало наливаться багровым цветом, выбрала место неподалеку от обрушенных стихией торосов, и принялась готовиться к ночи. На этот раз — значительно дотошнее, чем обычно. Про своего гостя она не забыла.


А когда среди ночи за пределами харьера громко взорвалась ее ловушка — стало ясно, что и тот про Акулу вспомнил.

Она нашла его в двадцати шагах от корабля. Раненного, пытающегося подняться, несмотря на оторванную ногу. Лед почернел от крови гостя. Пахло чем-то едким, чем-то более омерзительным, чем смесь энги и гнилья.

— Привет, малыш, — сказала Акула. Она целилась в безмолвно корчащегося гостя, вслушиваясь в окружающий мир. Ведь их тут, во льдах, могло быть несколько.


Человек замер. Поднял голову на ее голос. Лица не было видно, холодный свет плавал по его спутанным волосам, измазанным в крови.

— Что тебе надо, дорогой? Ты заблудился?


Она медленно, очень плавно заскользила в сторону, держа дистанцию до раненого.

— Сука, — ответил тот. — Грязная сука.

— У нас так не выйдет общения, милый, — чуть-чуть покачала головой она. Обошла одну из своих ловушек. Ноги ставила очень аккуратно, и все равно чуть не оступилась. Сердце на секунду прыгнуло к горлу. — Ты же хочешь поговорить.

— Сука... — сипло повторил раненый.

— Кто ты? Как нашел меня?

Он приподнялся на руках, задрал голову, чтобы видеть лицо Акулы. Косматый, с мокрой от черной крови бородой. Едкая жижа капала на лед.

— Хозяин придет. Теперь придет он, раз ты мешаешь.

Человек пополз к ней, выгнув шею так, чтобы не терять лицо Жнеца из виду. От пальцев, вонзающихся в лед, брызгала крошка. За спиной тарахтел двигатель харьера, но даже сквозь этот шум Акула слышала, как шкрябают о лед костяшки. Звук продирал естество.

— Прекрати, — сказала она. — Стой. Кто тебя послал?

Она попятилась, околдованная зрелищем. Руки чужака подтягивали застывшее тело, будто оказались двумя подледными чудищами, вселившимися в мертвеца. Шарили по льду в поисках неровности, взрезали плоть Пустыни, если неровностей не находили. Глаза человека не мигали, а кровь изо рта все капала.

Акула выстрелила ему в лоб.

А потом еще два раза прострелила незнакомцу голову, косясь на его руки. Страшась, что даже после этого они потянутся к ней.


Обошла ловушки, проверила их и вернулась к трупу. Постояла над ним несколько минут, чувствуя пульсацию боли в щеке, а затем вытащила из харьера топорик и отрубила мертвецу конечности.


Просто чтобы лучше спать.


Но даже после этого всю ночь ей снилось, как по льду вокруг ее корабля ползают две отсеченные руки и пальцы, стесанные о ледники, едва-едва постукивают по внешней обшивке харьера.


Наутро, перекусив и восполнив запасы энги, она очистила от снега окоченевший труп и несколько минут изучала убитого ею незнакомца. Черная кровь пахла едко, остро, тошнотворно.

Она покатала черную льдинку в перчатке, отбросила ее в сторону и сноровисто срезала с покойника одежду. Осмотрела белую, покрытую татуировками грудь с седыми волосами. Тело покрывали рисунки рыболовной Гильдии. Рыбак с черной кровью, вдали от шахт, трактов.

Грозивший ей хозяином.


Крошечная девочка, забившаяся глубоко в отмерзшую душу Акулы, увещевала плюнуть на все и забыть о корабле. Вернуться назад, к Братству. Привыкнуть к новому облику. Забыть о том, что ей довелось пережить этой и прошлой ночью.

— Эй, подруга, не тай на солнышке, — одернула она себя. — У нас еще много дел.

Она почему-то опять вспомнила о капитане фрета, опять испытала странное, сладкое волнение. Вернулась в харьер, закрыла шлюзы и села за штурвал. Ледоходик вибрировал, а Акула все думала о глазах безвестного капитана. Пожар внутри нее разгорался все сильнее, захватывал разум.


Она стянула парку, задумчиво коснулась груди. По телу пробежала дрожь.

— Да, подруга, тебе надо бы расслабиться.

Она откинулась на спинку, скользнула рукой себе в теплые штаны. Да, надо расслабиться. Обязательно надо.

Лаская себя, Акула представляла себе лицо капитана, представляла, как он закатывает глаза, когда кончает. Раз, другой. Но в тот момент, когда сама приблизилась к пику, в подсознании проявилась окровавленная борода ночного гостя.

По телу пошли волны оргазма, она содрогалась в кресле управления, видя перед собой мертвые глаза чернокрового. Погружаясь в бесконечность смерти, осознавая ее всецело, каждым дюймом кожи, каждой мурашкой. Взгляд покойника хранил в себе нечто высшее, нечто непознанное. Холодное и восхитительное.


Акула застонала, вцепилась руками в сидение, выпрямилась. По телу пробегали разряды, а она исподлобья смотрела на запотевшее стекло кабины и тяжело дышала, рана пульсировала тупой, но отчего-то приятной болью.

— Я заинтригована, малыш, — прошептала Акула и медленно, не отрывая пустого взгляда от стекла, облизала пальцы.


Ей показалось, что кто-то смотрит на нее из ночной темноты. Кто-то могущественный, ставший свидетелем ее тайны.


Хозяин.

Глава одиннадцатая «Три гвоздя и имена-имена-имена»

В чулане для допроса (название ему дал Три Гвоздя) было душно. Из-за машинного отделения за стеной. Каждого члена экипажа бывший дознаватель усаживал на стул, на котором в свое время умер фанатик Братства. Я сидел в углу, стараясь максимально укрыться в тени. Не для того, чтобы меня не заметили, а толькочтобы поменьше смотрели.

Но взгляды тех, кого вызывал Тройка, постоянно выдергивали меня из убежища. Разные то были взгляды. От любопытства до ненависти. Особенно ярко меня возненавидел Раск Реут, инструментарий из Провалов. От злости его кожа покрывалась неприятными мурашками. Но вслух этот коренастый, пропахший энгой и маслами мужчина про меня ничего не сказал. Старательно отвечал на все вопросы Трех Гвоздей, и ни разу не проявил неприязни ко мне. Когда допрос закончился, и он вышел, я пожаловался на его ненависть Тройке. Не для того, чтобы тот предпринял какие-либо действия. Просто чтобы не оставаться с этим чувством в одиночку.

— Друг мой, о том, что ты сделал с бедолагой Алехандором, который «Образина», знает вся команда. Чего ты ждешь от людей после этого? Любви? Какой-то недоросток может вскрыть твое потаенное и скрутить в клубок раньше, чем ты дотянешься до оружия. Я бы и сам тебя ненавидел, поверь, — заметил он.

Алехандором был тот солдат, которого я припечатал болью. Дурацкий был поступок.

Тройка размялся. Хрустнула спина.

— Боюсь, что наше предприятие окажется сложнее, чем изначально предполагалось, — сказал Три Гвоздя. — Пока все складывается чинно, но мне не дают покоя те ребята, что погибли во время стрельбы Жнеца. Я, друг мой, уже знаю, как много меняет случай. Не грызут ли шаркуны убийцу нашего шерифа?

Я пожал плечами. Эта мысль приходила в голову и мне.

— Вы такую кучу свежего навоза мне подложили. Дознаватель — это почти как эмпат, но только нас боятся меньше. Впрочем, друг мой, раз уж мы с тобой в одних санях, то это еще не самая плохая компания.

Он прошелся по чулану, отер пот со лба. Потянул за ворот мокрой рубахи.

— Я тут подохну, клянусь, — сказал он. Затем вернулся в угол, рядом со мною, присел над «планом действий». Вокруг железного подноса Тройка расставлял шайбы. Кучка на верхней палубе. Кучка тех, кто шел тогда со мною. Кучка штурмовиков. Кучка тех, кого погнали на лед с нижней. В сторонке лежали те, кто в бою не участвовал. Подозреваемые Тройки.

Когда Три Гвоздя думал, то поднимал брови, будто невероятно удивлялся.

— Шерифа убили во время боя. Шериф знал этого человека, и, раз он удивился ему, значит, на судне убийца был недолго. А ты где был? — посмотрел на меня Тройка.

— Сам знаешь.

— Да улыбнись ты. Я так задорно пытаюсь шутить. Уж кто-кто людям запомнился, так это ты.

— У капитана есть договора. Наверное, и журнал найдется? — сказал я. Вспомнил каюту с безумными лицами.

— Да, знаю. Видел. И знаешь кто был одним из последних?

— Догадываюсь.

— Да, мой любимчик, дружок. Мой любимчик.

— Мы ведь половину уже опросили?

— Конечно. А, вот еще. Что если был сговор? Если тут целая шайка тех, кто с радостью бы отправил шерифа? Друг за друга поручатся и все, приехали. Ладно, — он мотнул головой. — Пойду за следующим.


Следующим оказался высокий, худой мужчина с лицом грубым, привыкший к морозу. Он прошел, огляделся и направился к стулу. Сел.

— Жарко у вас, — бросил он.

— Очень, — согласился Три Гвоздя, сел напротив. — Как звать?

— Дарри ан Нист, из Риверайса.

— А! Ты тот самый Дарри, что умудрился в одиночку четыре месяца в Пустыне выжить? — встрепенулся Тройка.

— Да, — улыбнулся тот. Передних зубов у него не было.

— Слышал о твоей истории, слышал. Впечатлен. Впрочем, давай ближе к делу. Ты знаешь, зачем ты тут?

— Вся команда знает.

— И о чем мы спрашиваем знаешь?

Он кивнул.

— Значит, было время подготовиться?

Неуверенное движение плечами:

— А зачем?

— Справедливое замечание, — Тройка подался вперед, облокотившись на колени. — Во время боя на Барруохельме где ты был?

— На палубе, — Дарри посмотрел на меня с тревогой. — Стрелком. Видел, вон, малого вашего внизу.

— Кто с тобой был?

Мужчина нахмурился:

— Ну как кто… Я не всех знаю.

— Ну постарайся вспомнить, описать. Я вот, друг мой, каждого теперь знаю.

— Ну, Аргаст. Который «Зоркий». Второй охотник. Глаз, вроде? Потом Клаус ан Тристен.

— Ан Тиртсен. Злобный такой?

— Он. Потом… Один из рыжих, не знаю имени. Шая.

— А Шая сказала, что тебя там не было.

Брови Дарри взметнулись:

— Как так не было?

— Прости, перепутал… — Тройка часто так обманывался, каждый раз бросая на меня взгляд. Я лишь поводил плечами. — Точно. Говорила про тебя. А Фольген был с вами?

— Фольген? Кто такой?

Фольгена застрелил Жнец. Тройкин подозреваемый. Дознаватель, исключенный из Тайного Двора приказом ан Найта. Об этом нам сказал его сосед по каюте — бардер Унни. Он вообще охотно делился догадками, и вот то, что Фольген жаловался на судьбу и клял всеми демонами шерифа, ищущий вдохновения сказитель рассказал со значительностью на лице.

— Одноухий такой тип, ни слова без ругани не говорящий.

— Не знаю такого.

Три Гвоздя улыбнулся своим мыслям.

— Еще акробат наш был.

— Гайдак?

— Не знаю. Циркач.

— Цирковой, — тихо поправил я.

— А? — не понял мужчина.

— Неважно… — отмахнулся Три Гвоздя. — Хорошо, друг мой Дарри, расскажи, что было после боя?

Я почему-то вспомнил труп Фольгена. Как его тащили на нижнюю палубу, чтобы потом захоронить вместе с остальными. Выстрел пришелся ему в грудь, выдрав целый кусок плоти. Красная дыра, покрытая инеем. Мог ли он убить? Мог ли он вырвать меч у опытного шерифа и убить его одним ударом? Наверное. Сил бы хватило. Я предположил, что кого-то можно исключить просто по этой причине, например, подросток вроде Эрни ан Бойца, сбежавшего от семьи к приключениям, не справился бы. Или хрупкая Стася, помогающая нашему врачу, ни разу не поднявшая глаз во время допроса. Но Три Гвоздя со мною не согласился.

— Иногда и на слабого человека снисходит великая сила. Я видел ребенка, отсекшего голову отчиму-насильнику. Одним ударом.

Я не мог себе представить такую картину, но не верить дознавателю причин не видел.

Тройка задавал вопросы, я слушал ответы Дарри. Спокойный человек, скупой на слова. Мог ли он убить шерифа?

«Да, как и любой другой».


Когда Дарри вышел, Тройка бросил еще одну шайбу в кучку тех, кто был на палубе.

— Никто не помнит Фольгена, — сказал он. — Все внутри, мой друг, беснуется от этой неопределенности. Абсолютно все. Впрочем, продолжим.


Вошел следующий человек, в рыжем наряде Клинков. Допрос продолжился. Я старался не пропускать ни одного вопроса, ни одной реакции, а перед глазами скакали лица и имена. Путались, менялись. Сколько людей я сегодня узнал? Нервные и спокойные, суровые и чрезмерно остроумные, деловитые и болтливые. Клинки, инструментарии, ученые, наемники, охотники, солдаты, женщины, мужчины.

Как только Тройка их не путает? Как запоминает кто где был, кого видел, кого подозревает? За высоким лбом дознавателя таился настоящий мыслительный монстр.

Шайба упала в кучку тех, кто штурмовал палубы корабля во время боя.


Дверь открылась еще раз.

— О, Зайн ан Жорнен! — воскликнул Три Гвоздя. — Проходи-проходи. Давно тебя ждал.

В чулан зашел тот человек, которого дознаватель опознал как бывшего вора.

— Дождался, — процедил тот. Он был напряжен. Зол. Встревожен.

И немного испуган.

Зайн обернулся на дверь, потом быстро подошел к стулу. Замер, будто прислушиваясь. Глаза его бегали.

— Успокойся, Зайн. Мне все равно, чем ты занимался, друг мой. Я с такими ребятами гнилое мясо жевал, рядом с которыми ты невинный ребенок.

— Срал я на то, с кем ты мясо жевал, нюхач.

Он, наконец, сел. Взгляд расфокусировался, вспыхнул страх, сменился яростью

Я насторожился.

— Злой ты, Зайн. Не тебя ж ловим, да? — развел руками Три Гвоздя. — Или тебя?

— Я не хочу, — вдруг сказал тот. — Не хочу… Заткнись.

— Никто не хочет, — Тройка сел напротив него. — Но иногда, друг мой, это от нас не зависит. Вот скажи мне, не ты ли зарезал нашего славного шерифа? Ты же так не любишь нас, законников. Даже бывших.

Зайн облизнул губы, посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали.

— Ты слишком нервничаешь, друг мой.

— Ну, допустим, я, — нехорошо прищурился Зайн. Ярость в нем сверкала. У меня заболело сердце от силы жгучего чувства. — Что теперь?

Тройка нахмурился.

— Что, прости?

Зайн подался ему на встречу, резко встал и со всей силы вонзил невесть откуда взявшийся нож в шею дознавателю. Я онемел. Чавк, чавк, чавк. Зайн схватил Тройку за волосы, не позволяя телу упасть.

— Ты не ту работу выбрал! — протараторил он, нанося быстрые удары. Чавк-чавк-чавк.

— Нет, — просипел я. Кожа вспыхнула жаром, затем холодом. В голове помутилось, и я все вложил в ярость убийцы, лишь бы он прекратил. — Стой! Стой! СТОЙ!

Зайн пошатнулся, рука с ножом обмякла. Он повернулся ко мне. Безмолвно упал на пол Три Гвоздя, под ним начала растекаться черная лужа.

— Стой…

Губы Зайна посинели. Звякнул о железо нож. Распахнулась дверь, и внутрь ворвался кто-то из команды.

— Лекаря сюда!

Зайн потер рукой грудь, попытался что-то сказать и рухнул сваленным путевым столбом.

— Тройка… — прошептал я, бросился к другу.

Пустые глаза Трех Гвоздей, изумленные, смотрели в сторону шайб. Я чувствовал, как штаны на коленях мокнут от крови бывшего дознавателя. Пытался поднять Тройку, пытался увидеть в нем хоть какой-то признак жизни. Но словно ворочал мешок с мясом.

Меня оттащили в сторону, хнычущего. Я забился в угол, глядя оттуда на лицо Трех Гвоздей. Как так? Как это могло случиться?


«Смерть всегда неожиданна»


Я сидел в углу очень долго, не реагируя ни на что. Меня трясли, спрашивали о чем-то. Прибегал Фарри. Я смотрел на него, не видя, и думал о Тройке. Лицо ан Лавани кривилось, губы шевелились.


«Это ты виноват. Орешь на весь мир о том, что ты эмпат. Как тебе решение покричать про других, что они дознаватели? Доволен» — прочитал я в них свои мысли и опять заплакал.

А потом вдруг все ушло. Резко накатила пустота. Сладкая и отупляющая. Слезы высохли. Боль ушла, хотя я и потянулся за ней следом, не желая терять.

Тела Тройки и Зайна давно утащили. Перед входом в чулан стояла фигура в сером, и когда я поднял на нее взгляд — человек отступил в коридор и закрыл дверь.


А я уснул. Прямо там, в углу, рядом с шайбами дознавателя.

Глава двенадцатая «Ластен-Онг»

Его похоронили в общей могиле. Огромной ледовой яме, которую пилили почти два часа. Капитан развернул «ИзоЛьду» так, чтобы прикрыть нас от взора вездесущего Жнеца бронированным корпусом. Закоченевшие тела выложили в один ряд. Что-то долго говорил Тас Бур. Что-то говорил и сам Монокль. А я смотрел вниз и не верил, что вот эти промерзшие тела когда-то были людьми.

Три Гвоздя отправился в последний путь рядом с Фольгеном, его последним подозреваемым.

Труп Зайна выбросили на лед с борта корабля почти сразу, как разобрались, что произошло. Никто не возражал. Нехорошо, когда убийца лежит в той же могиле, что и его жертва.

Как же сложно мне было принять такой поступок Зайна. Такую ненависть. За что бывший вор зарезал шерифа и бывшего дознавателя? За то, что законники когда-то мешали таким как он?

Вор, способный отобрать последнее у незнакомца, и тем разрушить его жизнь. За что он ненавидит человека, готового ему помешать? Неужели он в глубине души искренне считает, что поступает правильно? Что он — хороший, а вот Тройка достоин смерти?!


Пока мы стояли на краю ямы, Сабля вдруг сказал:

— Знаете, почему его называли Три Гвоздя?

Лучший друг дознавателя — пират, бандит — стоял с низко опущенной головой. Прятал ото всех лицо с ледяными дорожками на щеках.

— Почему? — спросил Фарри. Шмыгнул носом. Ох, как он себя винил в смерти Тройки!

— Был у нас там хмырь один. Его потом грохнули. Вот че-то задирался, Тройка че-то ляпнул про то, кем раньше был. Ну и вот. Короче… Сошлись они как-то на камбузе. Это, мол, нюхачи-говночи, все такое. Каждого резать надо. А Тройка взял и гвоздь ему в руку вогнал. Молча. Стоит такой, улыбается. Ну, как он умеет. Как умел… Улыбается такой, и говорит — у меня есть еще три гвоздя, и все их я те в бошку загоню, если еще че вякнешь. Ну не так. Он как-то иначе сказал. Красиво, как умел. Но вот. Да. С тех пор так и звали. Я и не помню, как его иначе зовут-то. Не помню.

Я не плакал. Пусто смотрел на яму, в которой остался мой друг. Да, наверное, друг? Сраженный не в бою, не ради великой цели. Без героизма.

— Мне очень жаль, Тройка, — тихонько сказал Фарри. Опять шмыгнул носом. — Очень-очень жаль.

Торос тяжело вздохнул. Буран молчал. Когда вниз полилась вода, я отошел от могилы. Уставился в искореженную ледовыми зубьями Пустыню. Вновь обернулся на людей, стоящих у ямы. Наемники Ока в серых одеждах держались вместе. Кто-то из них был тогда в коридоре. Кто-то из них успокоил меня. Эмпат.

Я отвернулся еще раз. Что за поганые мысли. Водой заливают тело моего друга, а я… Ищу эмпатов…


«Чего еще ты от себя ожидал?»


***


Бесконечный ледовый кряж тянулся вспученным шрамом многие дни пути. Корабль шел вдоль него осторожно, так как в хорошую погоду было видно, как много среди зубьев ледника суетится волокунов. Колонии серых подледных обитателей тянулись вдоль гряды, и только Светлый Бог знал, как далеко от синих, припорошенных снегом льдин простирались их владения-ловушки.

В нависающей над носом фрета прозрачной будке непрестанно находился штурман «ИзоЛьды», а на ночь наш корабль останавливался от рисков подальше. Однажды мне довелось потерпеть крушение из-за волокунов. Тяжелый шапп попал гусеницей в сокрытую подо льдом колонию и завалился набок. Мертвый корабль среди мертвых ледовых созданий.

Мне удалось выбраться, но не всем так везло. Я слышал истории, в которых завалившиеся корабли исчезали во льдах навсегда, оставив после себя только дыру в теле Пустыни, изъеденной многоуровневыми лабиринтами.

Дыру, которую нежно заметут заботливые метели.


Ближе к Ластен-Онгу в леднике стали попадаться рукотворные пещеры с ныряющими в них дорожками для лайаров. Над холодными норами висели потускневшие от времени гербы Содружества.


Мы наблюдали за этим из пристроек верхней палубы, прячась от Жнеца за могучими стеклами. Крошечный кораблик Цитадели не отставал от нас и совсем перестал прятаться. Перед каждым закатом он исчезал где-то среди бесконечных шрамов Пустыни, но наутро непременно объявлялся.

Под защитой брони он казался совсем неопасным.

— Так прекрасно, да-да, так прекрасно, — прошептал Энекен ан Дуан и тихонько похлопал в ладоши. Он прижался носом к стеклу, вглядываясь в ярко-белую гряду, сверкающую на фоне синего-синего неба. Безветрие, безмолвие. — Мамонька моя...


Рядом с ним я чувствовал себя сильным. Несмотря на то, что Энекен на днях один вытащил сани с нарезанным льдом. Капитан, успокоенный прошлой остановкой, вновь развернул корабль, назначил дозорных, слепнущих от белизны, и отправил добровольцев на заготовку.

Энекен вызвался идти с ними. Он, казалось, готов работать только для того, чтобы двигаться. Могучие, широкие ладони, иссеченные сотнями маленьких шрамов, одинаково ловко держали как пилу, так и лом. А уж силы в нем было как в маленьком лайаре.


И он улыбался. Немного застенчиво, недоверчиво хлопая длинными ресницами, когда кто-то обращался к нему с сложными вопросами. Огромный добрый ребенок. Рядом с ним всегда держался молчаливый моряк лет пятидесяти. Он носил на левом плече легкий красный плащ, пола которого едва-едва доставала до середины бедра. Звали его Лав ан Шмерц, вернее, так звал себя только он сам.

Вся команда между собой иначе как «Красный плащ» его не именовала. Некоторые странную парочку и вовсе звали — «Дурноплащики». Лав опекал Энекена. Первым отсекал глупые шутки в адрес подопечного, успокаивал того, когда лед особо сильно трещал за бортом или что-то лязгало с нижней палубы. Следил, чтобы никто не обижал толстяка.


А желающих безнаказанно уколоть гиганта, способного голыми руками разорвать обидчика на две части, хватало (на удивление). Возможно, оттого, что Энекен не понимал, когда над ним издеваются. И всегда был светел. Всегда рад.

Я тянулся к нему как листья черноуса к солнцу. Раскалывал личную броню отупения, опустошения и рос над собой.

Питался его энергией. Она помогала мне не думать о смерти Тройки. Не думать о смерти вообще.


— Снежок. Белый-белый. — со светлой, мечтательной улыбкой говорилЭнекен. — Люблю белый.

Лав что-то промычал. Он стоял по правую руку толстяка и из-под выгоревших на солнце пышных бровей смотрел на кряж как на личного врага.

— Так хочется на лед, — вздохнул Энекен. — Он так хрустит. Хрум-хрум. Хрум-хрум.

Лав тяжело вздохнул.

Мне тоже хотелось на лед.

— Чем меньше мы будем выходить на лед, тем быстрее увидим край мира, — сказал я.

Энекен просиял, похлопал в ладоши:

— Да! Да! Я подожду!

Он оперся о стекло могучими ладонями, прижался к нему лбом, и прозрачная твердь запотела от дыхания толстяка.

— Край мира, да-да. Там большие зеленые деревья. Они такие зеленые как... Как...

Энекен нахмурился.

— Как зеленое... — выдавил наконец он, робко улыбнулся.

Лав скосил на меня взгляд, одобрительно кивнул.


Кряж таял, спускался ниже, ниже. Взамен него из льда поднимались холмы, в которых угадывались очертания занесенных снегом хижин. Их становилось все больше, они словно вылуплялись из панциря Пустыни с нашим приближением. Появлялись крыши, ходы-улочки. Городок Ластен-Онг расширялся, поднимаясь все выше на пологую гору, защищающую жителей от явлений Темного Бога. Дорога карабкалась наверх по спирали, ограждая от скальных отвесов жмущиеся друг к другу снежные мурашки домов. Несмотря на наступивший полдень и ясную погоду, улицы Ластен-Онга были пусты. Все на промысле, в шахтах?

По дороге, занесенной снегом, несколько дней никто не ездил и не ходил. Над пушистыми крышами домов не струился дым. Наш корабль свернул к огромным грузовым ангарам, остановился.

На вершине горы красовался храм с двумя шпилями-фонарями. Солнце сверкало на голубом шпиле Темного Бога и слепило, отражаясь от молочного символа Светлого.

Вдоль дороги тянулась ограда из фонарей. Должно быть, ночью, когда их зажигали, путь к храму мог свести с ума от восхищения. Я поднял бинокль к глазам, скользя взглядом по пустынным заснеженным улицам, по веревочным подъемам между налипших на скалу домов. Второй виток дороги прятался за ледяной стеной, и над ней к черным столбам кто-то прикрепил странные белые свертки. Не флаги, не гербы. Просто кто-то что-то намотал поверх.

— Что это? — я показал пальцем на дорогу к храму. — Столбы эти. Для факелов как-то уж слишком большие.

Лав ан Шмерц поднял голову, протянул руку за биноклем. Вглядывался минуту, а затем его глаза округлились. Он прикрыл рот сухой ладонью, отдернул ее, справившись с чувствами.

— Энекен, а пойдем-ка к механикам, посмотрим на то, как сердце корабля стучит, а? — сказал он, потянул толстяка от стекла.

— Эдди спросил про столбы. Ответь ему! — капризно воспротивился Энекен.

Лав помрачнел еще больше. Он держал упрямящегося приятеля за руку, тянул на себя и старался не смотреть в сторону храма. Но я видел, как сверкает его взгляд. Как манят его столбы серпантина. Он отдал мне бинокль, красноречиво взглянул.

И тут я понял. Лицо вспыхнуло жаром так горячо, что я коснулся ладонью лба.

— Это для красоты. Я все понял, — процарапали мое горло неловкие слова. — Для красоты.

Лав потащил толстяка за собой, тот тихонько хлопал в ладоши и радостно качал головой.

— Красиво-красиво, да-да.


Я приложил к лицу ледяные окуляры бинокля. Да, так и есть. На фонарях вдоль серпантина висели люди.



Прежде чем отправиться на разведку, капитан выслал наемников в Пустыню в топ направлении, откуда мог напасть Жнец, и молчаливые «глаза», экипированные в белые маскировочные халаты, растворились среди снегов. Один из ледовых воинов остался с нами.

Он стоял у фальшборта, совсем не страшась стрельбы, и смотрел в сторону, куда ушли его товарищи. Мы же, выползшие на открытый воздух, но все одно жмущиеся к стенам корабля, ждали его сигнала.

Пустыня ослепляла. Я осторожно нацепил на лицо очки с сеткой, так чтобы случайно не зацепить кожу металлом, но мозг все равно сверлила яркая белизна сверкающих льдов. Огромный шар солнца разливал по снегу едкий свет. Слишком ярко.


Наемник с задумчивыми глазами (только так я могу его описать, потому что он не снимал шарф с лица даже в тепле, а где он кушал — только Темный мог знать) держался обеими руками за фальшборт и пустым взглядом нагревал в Пустыне какую-то точку, видимую, пожалуй, только ему.

Ветер перебирал шерсть его капюшона. За плечами висел на ремнях дальнобой, ствол которого заканчивался острым топорищем. Не представляю, как он из него стрелял, но что можно сделать с такой дурой в ближнем бою понимал прекрасно.

Странный был тип. Странный даже среди своих удивительных товарищей. Я уже кое-что знал о людях «Ока». Знал, что одна из наемниц, одноглазая, именовала себя Вией, и это имя отчего-то больно ранило Монокля. Их командир, придурковатый Юрре ан Лойт с бешеным взглядом глаз навыкате выглядел так, словно в любой момент мог прикончить первого встречного просто за вопрос. Просто за то, что бедолага попался ему на пути. Внутри же он, наоборот, страшился того, что кто-нибудь раскусит, что на самом-то деле Юрре прибегнет к силе только когда остальные способы исчерпаны. И каждую секунду он сомневается, неуверенность — редкое качество для лидера.

Да и все остальные наемники были вполне понятные, простые. А вот этот... Мне казалось — залезь я к нему в голову, в душу, я сойду с ума от разверзнувшейся там бездны. Это было что-то иное. Не пустота Черного Капитана, не голод Ледовой Гончей, не фантасмагория чувств сокрытого эмпата. Нечто иное, пугающее.

Не он ли был тогда в коридоре?


Прошел почти час, прежде чем связной Ока дал нам знак, что его товарищи заняли позиции. Мы, уже замерзшие, надышавшиеся морозом, давно забились обратно в пристройку на платформе и оттуда сквозь стекло наблюдали за наемником, когда тот поднял голову, повернулся к нам и кивнул. Как он узнал? Как почувствовал?


Наша экспедиция двинулась в путь. Фарри, я, оба Неприкасаемых, пять солдат и Клинки Восходящего Солнца. Так же с нами отправились Лагерт, Скани и симпатичная, но холодноглазая девушка (которую, как я понял из разговоров, звали Шая, «она была бы славной девкой, если бы в ее голове не жил какой-то мужик»).


Мы шли между пустых домов, уже наглотавшихся снега разинутыми дверьми. Солдаты в белых парках двигались впереди. Клинки рыжими пятнами рассеялись по флангам. В первые жилища мы еще заглядывали, хоть и знали, что ждет нас в центре городка. Везде замерзший беспорядок: перевернутая мебель, брошенные вещи. Тот, кто опустошил Ластен-Онг, не занимался грабежом.

— Похоже, мне придется и дальше идти с вами, — сказал Скани. Двумя руками он держал дальнобой наготове. Озирался. Из-под шарфов торчали лишь черные сетчатые очки. — Кто это сделал? Братство?

— Не мародеры — это точно, — ответил ему один из Клинков, по прозвищу Праведник. Левая рука Таса Бура. Сам шаман отправился на заготовку топлива, воспользовавшись паузой.

— Может, кто-то с Берега прорвался?

Фарри молчал. Он даже голову старался не поднимать, особенно когда пустые улочки города стали забирать вверх. Здесь было уютно. Полукруглые дома вдоль веревочных дорожек. Снег еще не забрал их.

— Дня три. Четыре, — сказал Праведник.

От подъема по морозу я вспотел. Дыхание сбилось. Оружие казалось непомерно тяжелым. Я покосился на Неприкасаемых. У каждого по два дальнобоя, один в руках, другой на поясе. Палаши, поясные сумки с каким-то смертельно опасным барахлом. У каждого под паркой броня. И они даже не раскраснелись.

Торос поймал мой взгляд, подмигнул.

С ним мы как-то так просто сошлись, будто и не было ничего. Будто и не бросал я их всех.

Мы нашли дорогу, ведущую в гору. Слева вниз уходил Ластен-Онг, а справа тянулись занесенные снегом дома с распахнутыми дверьми. Входы преграждали наметенные сугробы. Я старательно следил за дыханием, хотя внутри все рвалось от желания просто остановиться и задохнуться в попытке насытиться воздухом. Я считал эти собачьи входы, чтобы как-то отвлечься.

Здесь жили люди.

Потом сюда пришла смерть. Теперь все жители болтались там, наверху. На столбах.

«Смена парадигмы»

На втором витке вокруг горы я увидел внизу наш корабль. Отсюда он казался маленьким. Ветер усилился, продувал насквозь, и жар внутри соревновался со стужей, кто доставит мне больше неприятностей.

Когда наша процессия добралась до ледяной стены, опоясывающей гору, то Праведник вдруг остановился. Издал какой-то звериный звук, отчего застыли все Клинки разом.

— Стоять, — негромко произнес он.

Солдаты Рубенса уже проторяли тропу у занесенных снегом ворот. В башенке часового над проходом застыл свесившийся замерзший труп.

— Стоять, — повторил Праведник.

— Что происходит? — подала голос Шая. Она посмотрела на меня, слабого, задыхающегося с нескрываемым презрением. Я сопел как закипающий котелок, и совсем не расстроился такому отношению. Присел на снег, переводя дыхание, подтянул тяжеленный дальнобой к груди. В висках стучало. Как я так ослаб? Ведь когда-то было проще. Если сейчас придется бежать — с места не сдвинусь.

Праведник пробрался к краю дороги, взялся за вбитый в ледяную стену крюк, то ли для оборванной цепной лестницы, то ли какой-то технический. Проверив его на прочность, Клинок высунулся за стену, глядя куда-то вниз. Оттуда открывался вид на долину по другую сторону холма. Мы уже проходили с той стороны, но дома скрывали от нас то, что пряталось на склоне чуть ниже.

— Корабль Братства, — сказал Праведник. — Да пусть Спящий хранит нас. Остановите этих олухов. Там может быть пост. Хотя нас, скорее всего, уже заметили. Мы тут, наверное, даже с корабля видны.

Солдаты Рубенса все еще протаптывали путь. Один из Клинков поспешил к ним.

БАХ!

Шедший первым боец молча упал. Остальные, по пояс в снегу рванулись вправо, под прикрытие домов. Медленно, неуклюже. Но второго выстрела не последовало.

— Укрыться! — крикнул Праведник.

Буран смел Фарри к ближайшему дому, Торос сделал то же самое со мною. Неприкасаемые переглянулись:

— Ты, — сказал Торос.

— Ну, наконец-то, люблю тебя, — обрадовался Буран, проверил дальнобой и скрылся за домом.

— Сидите, — наш бородатый телохранитель даже не дал нам шанса вставить слово.

Сверху вновь раздался выстрел. Ему ответила пальба с нашей стороны. Солдаты залегли в снегу, используя любую преграду как защиту от спрятавшегося наверху врага. Клинки растворились среди домов. Где-то там пропал и Буран.

— Кто-то должен предупредить Рубенса, — Фарри явно не нравилось отсиживаться за спиной телохранителя.

— Он уже знает, — рассудительно заметил Торос.

Вновь залп. Крик боли, острый, режущий по ушам.

— Вперед! — приказал вдали кто-то из Клинков. — Поднимаемся.

— Вижу на вышке, на вышке слева!

БАХ!

Торос выглянул, оценил обстановку:

— За мной.

Мы поспешили наверх. Пробежали мимо убитого солдата Рубенса. Рыхлый снег норовил стащить с меня обувь, а когда пришлось нырять вправо, то бег стал борьбой со стихией. Могучий Торос вспахал дорожку к засыпанному дому, единственному примыкающему к ледяной стене. Дорога огибала его и вновь тянулась наверх. Рядом с домом на фонаре висел замерзший труп. Прежде чем вздернуть старика, а я был уверен, что это старик, его раздели. Связали руки за спиной так, чтобы они обнимали столб, и подняли наверх, оставив ветрам. Стужа превратила человека в колючую от наледи скульптуру.

Я застыл. Вблизи это было совсем не так, как я ожидал.

— В дом! — сказал Торос.

— Перекрыть подъемы у стены! — прокричал Праведник. — Дорогу взять, дорогу! Чтоб ни одна дырка свободной не осталась.

Ледяные колодцы-шахты у стен использовались для быстрого подъема грузов. И они же могли оказаться ходами для солдат Цитадели.

У ворот один из Клинков с дальнобоем высматривая в прицел что-то наверху, в башне, постоянно на полусогнутых ногах двигаясь то влево, то вправо.

Оказавшись внутри, я пробился к окну. Здесь снега намело не так много. И стена дома была стеной города. Сторожка? В замерзшем стекле видны были только узоры наледи, я выбил его прикладом. В лицо ударили стылый ветер и колющаяся снежная крошка.

Корабль Братства был виден отсюда как на ладони. На верхней палубе вращалась огромная антенна. С трапов спускались люди. Несколько точек уже бежало по дороге к горе. Судно Цитадели стояло в отдалении от города. Для того чтобы добраться до ближайших домов, им нужно было преодолеть шагов двести.

— Они идут! — закричал я. — Они идут с корабля.

Сверху опять застучали выстрелы. Один из бегущих споткнулся. Затем еще один. Еще. Воины Цитадели не оборачивались на павших. Они молча неслись к городу. И падали.

Я вдруг понял, что слышу только приказы Праведника. Никто из наших не стрелял. Но фанатики как будто натыкались на что-то во время бега и сыпались на лед сломанными металлическими фигурками. Один за другим.

— Закрепиться! Встречаем! Эй, алый, ты где? — крикнул Праведник.

— Он занят, не шуми, — оборвал его Торос. — Эд?

— Отсюда хорошо видно! Я постреляю.

— Нет. Эй, тут позиция есть!

На крик Тороса отреагировал стрелок из Клинков, тот, что караулил вышку. Он протиснулся мимо нас, устроился в окне, приложился к прицелу:

— Вот это будет славно, — возбужденно пробормотал Клинок.

БАХ — резануло по ушам. Хрустнул перезаряжаемый дальнобой. БАХ!

— Выходим, — потянул меня за собой Торос. — Где Фарри?

Я обернулся. Мой друг исчез.

— Геройствует, — вздохнул Неприкасаемый. — Прошу, останься тут. Не вылезай.

— Хорошо.

Торос выскочил из дома. Запахло сгоревшим черным порошком. Стрелок в азарте выглядывал кого-то внизу, целился и выпускал один смертоносный заряд за другим.

— Вот. Отдохни. Вот. Полежи. Вот. Ледостав, куда пошел, механеныш, куда пошел? Стоять! — Бах! — Двать, я же сказал стоять, — бубнил себе под нос Клинок. — Чего ты сразу ложишься-то?

Я сидел в углу, обнимая дальнобой, и трясясь от возбуждения. И от зависти к наплевавшему на все Фарри. У него смелости пойти против Неприкасаемых хватило. А я…

Но мне так не хотелось подводить Тороса еще раз.


Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем в дом заскочил Буран.

— Одна деточка здесь. А где мой любимый Торосик? — спросил он.

— С Фарри.

— Это прекрасненько. Я там наверху немножко пошумел и теперь там тихо. Это очень меня успокаивает, но сейчас надо сделать так, чтобы и внизу было потише, — Буран исчез. А я поднялся на ноги и подошел к проему. Глянул по сторонам. Задрал голову в поисках вышки, с которой вел огонь наблюдатель Братства. Там уже стоял солдат в белой парке. Наши.

Выскользнув наружу, я отполз так, чтобы дом оказался между мною и воротами, вскинул оружие и взял в прицел проем в ледовой стене. Покосился налево и увидел лежащую в снегу Шаю. Наружу торчал только ствол дальнобоя да капюшон. Чуть ниже посреди дороги раскинулся переломанным телом Скани, лед вокруг него покраснел. Когда он умер?

И где Фарри? Куда он делся?!

Сердце долбило по ушам, в груди прыгал комок, то подкатывая к горлу, то прыгая в желудок. На Ластен-Онг навалилась тишина, рвущаяся размеренными выстрелами Клинка из дома у стены. Но вскоре утихли и они. У ворот с нашей стороны появились Неприкасаемые. Алая парка Бурана — слева, белая парка Тороса — справа. Бородатый телохранитель увидел меня сразу и погрозил пальцем. Я попятился, меняя позицию. Если меня так сразу видно, то значит и подстрелят сразу же.

Но где Фарри?!


Стрельба началась неожиданно, я едва не дернул спусковой крючок. Братство могло попасть сюда только так, как шли мы — по дороге через город. Или же по шахтам-лестницам. Если Клинки перекрыли все подъемы — оставались только ворота. А пока фанатики поднимались по ним, сверху палили наши. Но скоро, даже если каждый выстрел отправляет к Темному одного технобожца, остальные доберутся до конца… Появятся в воротах. Во рту пересохло, я отогнул шарф, сунул в рот пригоршню ледяного снега. От холода онемели десны.

Так, спокойно. Дальнобой заряжен? Заряжен. Я еще чуть-чуть отполз, нагреб снега, чтобы скрыть себя от чужих глаз. Сделал небольшое окошечко и сунул туда ствол.

Буран с двумя палашами на плечах чуть подался вперед. Торос поднял ручные дальнобои.

В проеме появился фанатик цитадели. Бахнуло слева от меня, и воин упал, но на его месте появился следующий. Я дернул крючок, приклад врезал по ключице. Адепт Цитадели грохнулся на колени и плюхнулся шлемом в снег. Несколько солдат Братства облепили проем, стараясь не высовываться. От выстрела ледяной осколок порезал мне щеку, и я перекатился вправо, под защиту дома. Подтянул кошель с пулями и стал перезаряжать оружие. Кровь стекала по лицу, замерзая, царапая кожу. Рана жглась.


Еще один неровный залп. Взвизгнула Шая, бросилась под защиту стены. Прижалась к ней спиной, бросила яростный взгляд на меня, затем еще более злой взгляд на валяющийся на простреливаемом участке дальнобой. Правой рукой она держалась за плечо. Ранена.

Я тем временем перезарядился. Встал у стены. Мне почему-то показалось, что фанатики сидят и ждут меня. Что несколько стволов направлены в мою сторону, и стоит только высунутся — все пули будут мои. Все закончится.

«Ну так чего ты медлишь? Шаг и все твои страдания пройдут!»

Сделать этого я не смог. Стоял, прижимая к груди оружие, косил глаза, словно желая пронзить стену дома и убедиться в своих опасениях.

А затем просто сунул в простреливаемую зону дальнобой. Выстрел выбил оружие из рук. Еще несколько пуль ушли в дом передо мною, лязгнув обо что-то. Я упал на колени, схватившись за онемевшую кисть.

Снизу послышались два выстрела Тороса, а затем крики с железным эхом, хрипы. Вновь выстрел.

— Фарри! — крикнул оттуда Торос. — Фарри, стой! Стой здесь. Жди!

Я выскочил из-за угла, добежал до тела Скани и подхватил его оружие. Онемевшая от удара рука едва удержала тяжелый дальнобой.

— Где он? Где Фарри?

Трупы фанатиков у ворот топили снег, пахло солью и нечистотами. За Неприкасаемыми стелился след из мертвецов.

— Я тут, сюда! — крикнул мне Фарри. Он прятался в доме, напротив которого был проход через стену. Вот только все мы были наверху, а он, получалось, затаился в тылу врага.

— Двоих! — похвастался он. Я забежал внутрь, сел на пол, переводя дух. — Двоих! Они даже не поняли, откуда я стрелял.

— Если ты умрешь, то что будет дальше? — спросил я.

— Темнота? — ухмыльнулся Фарри, сделав вид, что не понял. Он закончил перезаряжать дальнобой. — Пошли!

— Торос же просил…

— А что Торос, он вообще… — сказал было Фарри и осекся. Словно протрезвел. Помрачнел, — да. Хорошо. Да… Подождем.

Мне хотелось спросить, помнит ли он то время, когда говорил, что никогда не убьет человека. Однако, бросив взгляд на ближайший фонарь с обледенелым трупом, я задал сам себе вопрос, всерьез ли считаю сотворивших это людьми?


***


Нет.

Именно таким оказался ответ на этот вопрос. Но четкость он обрел чуть позже.

Когда «ИзоЛьда» обогнула пустой Ластен-Онг и закрыла простреливаемую зону своим корпусом, мы окружили корабль Цитадели. Резаками вскрыли двери. Меня тошнило, беспрестанно тошнило. Пустыня страдала, ей тянули жилы, она слабела. Зудела каждая мышца в теле и дрожали кости. Голова кружилась от слабости.

Привалившись спиной к подрагивающей броне фрета, я блуждал в дымке отвращения, борясь с желанием бежать прочь, во льды, подальше.

— Лекаря! Лекаря! — крикнул вдали человек. Он выбрался из недр ледохода Братства. — Сюда его! Сюда!

Я не мог пошевелиться. К тошноте прицепилась слабая надежда. Пошатнувшись, я излил на лед рвоту, блевал с радостной улыбкой.

— Эд, что с тобой, что с тобой? — оказался рядом Фарри. — Ты ранен?

Накатило тепло, покой. Я бы прожил остаток лет, выделенных мне судьбой, стоя вот так, на коленях.


Мимо пробежал Лагерт, наш лекарь. С ним рядом пыхтел солдат, один из тех, которыевзламывали двери в корабль Братства. Над Пустыней висел рокот двигателей «ИзоЛьды» и скрип антенны с ледохода Цитадели. Кого-то выволокли на снег, долго били, пока широкоплечий Жерар не разогнал озверевших подручных.

В забитых слабостью ушах ворочались вопросы Фарри. Я непонимающе нашел его взгляд, глаза норовили съехаться в кучу.

— Закройся. Закройся!

Меня снова вырвало, спазм выжимал желудок. Уперевшись в снег руками, я понял, что он имеет в виду, и захлопнулся. Перестал слушать мир.


На лед вышла почти вся команда. Я почти пришел в себя, когда понял, что из корабля Братства выносят людей. Кое-кто шел сам, замотанный в чужое тряпье и едва переставляя ноги.

— Эд. Ты как? — достучался наконец до меня Фарри.

— Лучше.

— Сиди здесь, я должен идти, — он отошел на пару шагов, с сомнением остановился.

— Иди, — выдохнул я. Потом же набрался сил и поспешил следом.



В брюхе трехпалубного ледохода нашлось почти семьсот человек. Их держали в многоярусных металлических клетках обездвиженными, распластанными. Перед глазами лишь дно следующей темницы. Голову не поднять. Не повернуться на бок.

И железо клеток…

— Железо дрожало, — сказал потом Киван Заррини, пепельноволосый солдат без уха. — Я рукой коснулся и кости зачесались! Ледовое говно, там все гудело от их воя. Уууууууууууууу, — попытался он передать слабый стон сотен людей. — Думал, голова к демонам раздуется и расколется от этого.

Одного фанатика все же удалось взять живым. Оставшиеся покончили с собой, до этого успев уничтожить все, что могло раскрыть тайны Цитадели. К ним шла смерть, но все, что делали слуги Технобога, это разрушали дары своего господина, чтобы те не достались нам, дикарям.

На второй палубе нашлась комната, в которой стояла огромная ванна, наполненная чем-то вязким. В слизи виднелись бледные тела тех жителей Ластен-Онга, кому повезло меньше. Из студня торчали объединенные проводами штыри. Один общий провод вел к разгромленному Братством баку, жидкость из которого проела пол.

Воняло там ужасно.

Когда Клинки ворвались в помещение, один из погруженных в чан людей еще шевелился. Голова без волос, почти без кожи по-рыбьи разевала рот, а с разъеденной руки, протянутой к бойцам, капала в студень белая плоть. Пленник Цитадели развалился в руках спасителей.


Фанатик на допросе лишь хихикал. Захлебывался кровью, вонял сожженными жилами, но хихикал.

«Смена парадигмы,» — думал про себя я. «Смена парадигмы».

Невозмутимый Жерар несколько раз бил кулаком в стену, оторвавшись от неторопливой пытки слуги Технобога. Возвращался, доставал новые инструменты, вливал новые жидкости, но пленник только смеялся.

Лишь незадолго до смерти фанатик пробулькал:

— Мы все… Служим… Чтобы остановить… мертвеца на щите… Вы тоже…


Так что да, убить служителя Цитадели для меня теперь не считалось чем-то зазорным. Фарри просто понял это немного раньше.

— Мы не можем оставить их здесь, — сказал мой друг, первым нарушив долгое молчание.

Монокль согласно кивнул. Жерар методично вытирал инструменты. Пальцы его дрожали. С разбитых костяшек капала кровь.

— Я не понимаю, зачем они это делают? Зачем им были нужны эти люди?

— Может быть топливо, капитан? — вдруг произнес Жерар. — Очень похоже на топливо. Или на что-то близкое. Но, джентльмены, какой же скотиной надо быть, чтобы так использовать людей? Чтобы просто додуматься так их использовать? Я… У меня…

Он осекся, выпрямился, зазвенел железом, укладывая чудовищные орудия в саквояж. Мастер заплечных дел сокрушался о человеческой жестокости.


— Семьсот человек. Только молодые, крепкие. Все, кто постарше, оказались на столбах. Детей и женщин вывезли. Что происходит с этим миром, Жерар? — в сердцах выпалил Монокль. — Что с ним происходит?

— Не знаю, капитан. И если позволите обратить внимание — мне все это очень не по душе.

— Это семьсот мужчин, способных держать оружие, — сказал Фарри.

— Светлый Бог… Фарриан!

— Семьсот мужчин, желающих держать оружие.

Я понял, куда клонит мой друг. Изумленно воззрился на него. Предложение бывшего воришки показалось мне диким.

— Мы не прокормим их, мальчик! Половина из них так слабы, что не могут стоять на ногах. Остановись, — словно согласился со мною капитан.

Фарри встал, заметался по допросной комнате, взбудораженный идеей.

— Мы немного задержимся. Немного. А потом… Это ведь только начало. Когда мы вернемся, то сможем…

— Фарри, все Братство охотится за нами!

— Малыш прав, капитан. Простите, джентльмены, но… Мы не можем так просто это оставить.

— Жерар!

— Простите, — поник здоровяк. Щелкнул саквояжем. Поджал губы. — Простите…

— Это знак, капитан, — остановился Фарри. Ткнул пальцем в труп фанатика, — пока мы будем бегать по Пустыне, вот эти вот сгноят тысячи. Куда мы вернемся, капитан? В ангарах Ластен-Онга есть ледоходы. Мы можем взять их с собой. У нас будут люди для них, команды! Братство придет, не сомневаюсь. И мы его встретим.

— Никто не доберется до Южного Круга, это не фреты! Как начнется тонкий лед, все эти корабли пойдут в пасть к Темному. Где мы возьмем штурманов? Где возьмем шаманов? Инструментариев? Да щупальца Темнобога, где мы возьмем столько жратвы? — возмутился Монокль.

— Мы даже не знаем кто есть среди этих семи сотен, капитан. Может быть, найдутся и шаманы?

— Вы… это… Вы думаете, что эти семь сотен пойдут с нами? — подал голос я. — Все как один? Тут ведь их дом… А жены, дети… Вместо их поисков идти куда-то ради непонятной цели?

— Идти за тем, что поможет победить Братство, Эд, — Фарриан щелкнул пальцами. — Идти за надеждой. Если есть надежда, за ней всегда ходят. Мы можем ее дать. За Южный Круг пройдем мы одни. А дальше вернемся, и здесь нас будет ждать армия. Ледовая армия. Начало которой мы сейчас положим!

— Буду честным, мальчик. Во мне не так сильно горит страсть добраться туда, куда мы собирались все это время. Как-то все это шаркунье непотребство во льдах превращает наши стремления в нелепицу. В бегство. Все, что я знал, уже изменилось. Мир плавится, и мне все сложнее убеждать себя катиться куда-то на юг по стрелке компаса. Еще сложнее убедить тебя в том, что в нашем путешествии все эти люди станут обузой. Я вообще очень не хочу мнить себя бессердечным псом. Надо бы как-то определиться, ведем ли мы священную войну против Братства и героически погибаем, или же ищем проход через Южный Круг, пока погибают другие?

— Нам и нужен бессердечный пес, капитан, — сказал Фарри. — Мы идем в Южный Круг. Но при этом мы не можем превратиться в этих.

Мы все посмотрели на труп фанатика.

— Люди — это люди… — добавил мой друг.

— Я запутался, ты же только что их переводил в солдаты, мальчик, — едко прокомментировал Монокль.

— Это другое, — смутился Фарри. — Похоже, но другое…

— Не уверен, — капитан погладил указательным пальцем татуировку на лице. — Ладно. Ладно… Нам потребуется хоть какая-то команда, способная управлять ледоходом. Рассчитывать на тех, кого я сегодня увидел — бесполезно. Половина еле ходит, и это еще крепкая половина. Собрать припасы, если они тут есть. Найти корабль, который сможет взять всю эту ораву на борт. Часть людей взять к нам в лазарет, часть нашей команды перевести на второй корабль. Все решаемо, мальчик.

Фарри улыбался.

— Меня очень беспокоит то, чего я не понимаю. Жнец Братства расстрелял большую часть технобожцев. Почему?

— Может, это не Жнец? — спросил я. — Может, кто-то еще?

— Тогда другой вопрос, мальчик номер два, почему его не застрелил наш Жнец? — он поморщился от моей версии. — Это точно наш стрелок, точно! Но зачем это ему? Не высовывался бы — и вас там просто задавили бы числом. Мы пришли бы слишком поздно. Выходит, он решил перебить нас единолично и просто устранил конкурентов?

— Почему нет. Снежные львы ж так поступают… — пробасил Жерар и смутился. — Простите, капитан.

— Боюсь, в этом оледенительном мире все давно не так просто, — буркнул Монокль. — Как-то давно он не палил по нам, для такой-то организованной мести. Впрочем, к работе, джентльмены. У нас очень много дел.


***


Остановившись на отдалении от фрета Содружества, Акула замерла за штурвалом и прикрыла уставшие глаза. И задремала.

«Помоги. Ты нужна мне».

Акула открыла глаза. Голос? Днем? В груди приятно заныло. Она выпрямилась на сидении пилота, продрав дымку спячки. На губах родилась улыбка. В детстве так же хорошо было, когда домой возвращался отец. Когда по комнате проходил ветерок мороза, и в тамбуре слышалось сиплое приветствие папы.

Неважно чем все закончилось.

«Посмотри, что с другой стороны холма, за городом. Мне нужно знать.»

Акула положила руки на штурвал. Голос никогда не приходил днем. Только ночью. И каждое явление его несло с собой холод. Возбуждающий, удовлетворяющий. Забирающий ее. Женщина в ней была счастлива, маленькая девочка плакала от ужаса, а тело самозабвенно отдавалось против воли тому, кто прятался в темноте.

Эти посещения наполняли существование смыслом.

— Я иду, — произнесла она.

Двигатель взревел, повинуясь ее рукам.

Акула летела на харьере по Пустыне, не задумываясь о необходимости скрывать свои следы и беспокоясь только о том, чтобы не перевернуть свой ледоходик. Стонали поворотные лыжи, надрывался накормленный топливом двигатель. Обогнув город, у которого остановился красный фрет, Жнец увидела в окуляр Поцелуя ледоход Цитадели. Перехватив оружие поудобнее, она схватила заплечный мешок с зарядами и выскочила на лед.

Холода не было. Усталости не существовало. Сколько времени она бежала, прежде чем нашла точку, откуда можно защитить голос? Не меньше часа. Дыхание не сбилось. Она нашла в прицеле корабль бывших братьев и прижалась к окуляру.

Голос шепнул: «убей их»,и Акула очнулась от ступора. Жалобно пискнула девочка внутри нее. Закричала, что это неправильно. Что так нельзя. Но Жнец сноровисто находила новую цель, а палец твердо давил на спусковой крючок.


Поцелуй собрал богатую жатву. Лежа на вершине тороса, Жнец расстреливала бывших братьев, пока не кончились заряды. Девочка внутри все сопротивлялась чужой власти, но на стрельбу это никак не влияло. Даже сомнения, что настоящие враги Акулы враги находятся на фрете Содружества, а не на служебном корабле Цитадели, исчезли.


«Спасибо,» — сказал ей голос, когда все закончилось. Его присутствие приласкало женщину. Глаза закатились от удовольствия. По телу пробежала дрожь. Она нужна ему. В этой Пустыне так сложно найти кого-то, кому ты нужен.

Кто так нужен тебе.

У голоса были глаза мертвеца и капитана Содружества. Они накладывались друг на друга. Рана на лице совсем ее не беспокоила. По утрам она сдирала с лица черные лохмотья и даже не морщилась. Боль ушла.

Ушел голод. Акула завтракала скорее потому, что еда важна в Пустыне. Потому что иначе не будет сил для служения голосу. Потому что привыкла.

Она пролежала на льду до того момента, когда появился изуродовавший ее фрет. Все надеялась, что голос попросит приблизиться. Встать и пойти навстречу.

«Возвращайся к себе»


У самого харьера потерянная в холодном теле девочка взмолилась, упрашивая развернуть кораблик и умчаться прочь, подальше от красного фрета, подальше от голоса.

— Нет, — сказала Акула сама себе. — Нет. Я не хочу.

Ночью темнота вокруг ее корабля заклубилась. Забурлила. Небо придвинулось к обзорному стеклу. Жнец лежала на спине, раздвинув ноги, и в сердце ее умирала последняя живая частичка, пока незримый, но осязаемый холод входил в женщину, принося с собою немыслимое удовольствие и пустоту. То, что поработило ее, нашло лазейку и превратило ту в огромные ворота. Сделало из самой известной и сильной женщины Пустыни вожделеющий кусок мяса.

«Спасибо,» — сказал голос еще раз, когда Акула обмякла, измотанная ледяными ласками.

— Прикажи. Прикажи мне! — прошептала она. — Прикажи. Я сделаю все. Все.

«Я знаю»

Голосок испуганной девочки утих. Навсегда.

Глава тринадцатая «Новые люди»

Фарри остановился у дверей в общий отсек, поправил заткнутые за пояс рукавицы. Трясло сильно. Все вокруг дребезжало, гудело. Недра корабля содрогались в предсмертных конвульсиях.

— Если эта коробка — самая надежная из просторных и самая просторная из надежных, то могу себе представить, что у них ненадежное, — пробормотал он.

В коридоре, по которому мы прошли, горело всего два фонаря. Один из них — над входом, второй — ближе к концу.

Глаза к темноте привыкли быстро, и потому сейчас я даже щурился.

— Ты готов? — спросил он.

— Да…

— Торос?

Неприкасаемый молча взялся за ручку двери.


Захрипели ржавые петли, пахнуло теплом и спертым воздухом. Огромный зал, когда-то давно использовавшийся как грузовой отсек, был в несколько уровней увешан гамаками. Все эти россыпи ютились рядом с печами. У входа дремал часовой. Тряска колотила его головой о стену, но бедолага не просыпался. Дальнобой лежал на коленях.

Фарри осторожно взял его оружие, а затем потрепал мужчину по плечу. Дозорный вскочил, замахал руками в поисках дальнобоя. Торос одним движением перехватил сторожа за горло и прижал к стене:

— Тихо.

Часовой попытался сфокусировать на нем заспанный взгляд. Глаза у него все еще закатывались.

— Сюда только что прошли несколько Гончих и вырезали всех твоих спящих друзей, — сказал Фарри. И некрасиво улыбнулся.

— Я… это… Как?!

— Иногда так случается. Ты засыпаешь всего на минутку, а просыпаешься от тонкого лезвия в ухе, — продолжил Фарри. — На этот раз повезло.

Торос отпустил часового. Фарри сунул ему оружие и добавил:

— Закрываешь глаза на чуть-чуть. Просто на моментик. Открываешь — все твои друзья мертвы. Из-за тебя. Запомни это чувство.


Мужчина, наверное, до этого и не державший дальнобоя, вцепился в оружие и закивал быстро-быстро, будто надеясь хоть так умаслить чужака, вытащившего его из клетки Братства.


— Идем, — сказал Фарри.

Мы пробирались между гамаков, в которых сопели, храпели, постанывали спасенные с корабля Цитадели мужчины Ластен-Онга. Всех их, с десятком добровольцев из команды «ИзоЛьда», Фарри собрал на самом крупном корабле городка. Эта чадящая машина едва ползла по Пустыне, но мой друг нянчился с ней, будто не замечая недовольства Монокля.

— Зато припасов на ней много, — отвечал он беснующемуся Рубенсу.

В поисках провианта мы перевернули город. Спасенные сами указали свои тайные склады. Так что теперь нуждающимися мы уж точно не были.

Цель нашей ночной вылазки находилась в самом дальнем конце зала. За ширмой, единственной здесь.

У угла, огороженного черной тканью, стояло двое мужчин с оружием. Увидев нас, один из них нырнул за полотно, почти тотчас же вернулся и махнул рукой. Сразу за ним наружу выбрался наш медик и Эд ан Кэм, поставленный на этой посудине старшим. Молодой, крепкий с виду, с заплетенной в косичку бородой. Увидев нас, он слабо махнул рукой и оперся спиной о стену. Все те, кого мы вытащили из брюха корабля Цитадели, до сих пор еще были слабы. А ведь прошло два дня…

— Я дал бедняжке сладкую лапку, — сказал врачеватель. — Пришлось.

— Говорить он сможет?

— Да, да...

— Идем, Эд, — Фарри потянул меня за собой, и мы оказались в черном углу. У самой стенки на топчане сидел человек. Тело его пронзали судороги. Он обнимал себя за плечи и покачивался, покачивался, беспрестанно покачивался. У меня закружилась голова от силы его эмоций. Привалившись к стене, я широко раскрыл глаза, пытаясь уцепиться сознанием за ржавые разводы на полу.

Желудок скрутило.

— Ох... — простонал я. Прикусил губу, выгоняя дурноту чужих чувств.

— Она там... Она там... — сказал человек с топчана. Оторвал руку от плеча и указал пальцем в стенку ширмы. — Она там...

— Это он про сестру? — спросил Фарри

— Да, — ответил Эд ан Кэм. Он был бледен, по лбу тек пот. — Они близнецы. А Ланг из этих, кто чует больше, чем надо.

— Эмпат?

— Да... У них с детства такая связь...

— Когда его так... скособочило?

— Часа два назад, я сразу к вам и послал. Ведь, как я думаю, если он так вот... То значит она где-то рядом. Где-то...

— Там... — вновь ткнул пальцем безумный Ланг.

— Мы должны проверить, парень. Мы обязаны это сделать, — сказал Эд ан Кэм. — Если это наши… Если мы их нагнали… То…

— Конечно, — прервал его Фарри. — Сколько человек вы сможете поднять? Сколько действительно смогут сражаться?

— Все.

Торос хмыкнул, и Эд ан Кэм поджал губы. Крупная капля пота скатилась по виску командира нашей баржи. Я опустил взгляд на руки мужчины, пальцы у него подрагивали.

— Это же наши дети, наши жены. Встанут все, — соврал он.

— Как корм шаркунам или как бойцы? — Фарри смотрел на страдающего эмпата, и я был не нужен, чтобы распознать ложь. — Я видел вашего часового. Он, наверное, один из самых крепких был?

— Я…

— Мне нужен честный и прямой ответ. Без примеси собачьей бравады.

Лицо Фарри совсем не походило на то, к которому я привык. В сумраке черты налились силой и болью. За ширмой стоял человек, принимающий решения. Человек, более не ждущий, когда решат за него.

— Я не знаю. Все слабы… — выдохнул Эд ан Кэм, — отрава цитадельщиков еще не вышла. Если бы не ваши люди, то и корабль вести было бы некому. Но мы должны это сделать, понимаете? Должны попытаться!

— Ты же не думаешь, — прищурился Фарри, — что я собираюсь идти дальше, решив не заглядывать на огонек к нашим друзьям из Цитадели?

Командир баржи замялся.

— Все же думаешь?

Сильный мужчина отвел глаза под напором Фарри. Губы моего друга дернулись в усмешке.

— Я понимаю. В былые времена лишь Добрые Капитаны свернули бы с заданного курса, рискуя всем, да? Те прежние Добрые Капитаны, а не та имитация, что сейчас…

Я видел перед собой руководителя экспедиции, а не бывшего воришку.

— Конечно. Мы же привыкли, что в своей парке теплее, да? — продолжил он. — Но времена меняются, Эд ан Кэм. Очень сильно меняются. Держите курс, поведете нас. Подготовь тех, кто умеет, может и хочет сражаться. Вдруг пригодятся.


Торос гордился Фарри. Белобородый здоровяк возвышался над нескладным подростком, придавая тому силы и уверенности. Моя компания погружала людей в настороженное недоумение. Они будто опасались меня, этого вечно молчащего угрюмого тихоню, тенью следующего за Фарри.

Впрочем, на «ИзоЛьде» после того случая с раненым солдатом меня и вовсе боялись.

И мне это нравилось. Так было безопаснее. Страх питал меня, давал силы поступать так, как хочется, потому что теперь никто не захотел бы мешать этому чокнутому дружку Фарриана ан Лаванни.

— Пусть сигнальщик передаст на «ИзоЛьду» что мы меняем курс, — сказал Фарри. Он бодрился, но в глубине души был расстроен.

— Хорошо. Конечно. Я сейчас же пойду наверх. — Чувство благодарности, облегчения, надежды. Я не нашел в нем ничего темного. Фарри будет доволен.


Мы выбрались из-за ширмы вместе.

— Мы меняем курс, — сказал охранникам Эд ан Кэм, и те расслабились. Во взглядах больше не было мрачной решимости. Они попытались бы сделать все сами, несмотря на то, что выбрал бы Фарриан.

— Эд, — послышалось чуть в стороне. — Эд!

Командир баржи обернулся куда-то к гамакам, разглядывая говорившего, а мы зашагали к выходу.

Пока сзади не грянуло:

— Бауди!

Голос из прошлого. Кожу на спине закололо. В изумлении я остановился, развернулся. Цепляясь за гамаки, отмахиваясь от сонного ворчания, ко мне шел Эльнар ан Гаст. Славный охотник моего родного Кассин-Онга, разрушенного Темным Богом.

Он исхудал, глаза впали, и в них застыла печать боли.

— Это ты… — сказал он, подойдя ближе.

— Эльнар…

Фарри с любопытством изучал моего земляка. Торос шагнул вперед, закрывая нас от охотника.

— Эльнар…

— Эд, я думал, что ты погиб там…

В памяти взорвался рев Темного Бога, и заскрежетали лестницы-переходы между платформами, брызнула стеклянная крыши теплицы Пухлого Боба и полетели с неба глыбы льда.

Эльнар устало оперся рукой о стену.

— Вы знакомы? — поинтересовался Фарри.

Я кивнул. В груди затвердел комок и сердце спотыкалось об него, отдаваясь в горле.

— Как ты тут оказался?! — выдавил я. Шагнул к нему на оледеневших ногах.

Он подался навстречу и обнял меня. В ноздри ударил запах пота, но я вцепился в ан Гаста как будто передо мною был мой самый близкий человек на свете. Мы и не дружили никогда. Но сейчас… Сейчас он был для меня всем. Сейчас он напомнил мне о том Эде ан Бауди, что потерял душу две зимы назад.

— Ты вырос, — сказал Эльнар. — Как ты выжил? Расщелина протянулась на много миль. Ты же бежал за шаманом.

— А вы остались в доме…

— Я ушел на ярмарку, к старосте. Оставил там ребят, — дрогнул Эльнар. — Никого из них больше не видел. Ярмарка спасла только тех, кто был рядом с ней.

— Нам надо идти, Эд, — подал голос Фарри.

— Я видел Ледовых Гончих, Эд, — торопливо прошептал мне Эльнар. — Провал стал нашей тюрьмой, пока они ныряли, искали что-то там, в бездне. Я видел Ледовых Гончих!

— Я тоже…

Мы разомкнули объятья, отступили друг от друга.

— Я найду тебя позже… — сказал я Эльнару.

— Да…Конечно… Эд… — у него в глазах появились слезы. Отрава цитадели и груз пережитого надломили что-то в душе охотника. — Конечно, Эд. Я так рад… Так…

— Эд? — напомнил о себе Фарри.

Я поспешил к выходу, то и дело оборачиваясь на худого человека, которого прежде считал мертвым. Эльнар слабо помахал мне рукой на прощание.

— Прости, что пришлось поторопить, — сказал Фарри, когда мы спускались лестницам к выходу на лед. — Сейчас не время… Понимаю, что…

— Не понимаешь, — хмуро ответил я. — Хочешь понять?

Он вздрогнул от неожиданности. Улыбнулся робко.

— Нет, правда. Прости. Светлобог, мы сейчас можем потерять все… Извини, что я так.

Я кивнул. В лицо вцепился холод. Колючий, резкий после тепла ледохода. По бледному снежному морю плыли алые волны. Вдоль баржи полз лайар. Его водитель приблизился к нам, лязгнул крючьями трап, и мы перебрались на кораблик. Внизу хрустел под гусеницами лед, и снежная крошка лезла в лицо, в рот. Даже дышать нужно было через шарф, чтобы не забить ею легкие.

— Еще раз извини, — сказал Фарри. — Как разберемся с этим всем — вернешься.

Я, оледеневший от встречи, никак не отреагировал. Снаружи лязгнул поднятый трап, и лайар свернул к идущей впереди «ИзоЛьде». Фрет пронзал прожекторами Пустыню, вылизывая лед перед кораблем. Сверкающий огнями исполин посреди сине-красной ночи. Чуждый бесконечному замерзшему миру. Мы нырнули в тепло кабины.

— О чем думал ан Кэм? — тихо спросил Фарри. — Я все сделал правильно?

— Да. Попал в точку, — ответил я.

— Если мы спасем их женщин и детей — останутся ли они с нами? — еще тише пробормотал себе под нос мой друг.

Я не стал отвечать на этот вопрос. Меня заботило совсем другое. Более важное. Впереди было столкновение с Цитаделью. Кто знает, сколько кораблей Братства увезло жен и детей Ластен-Онга? Кто знает, справимся ли мы в два десятка опытных бойцов с подготовленными фанатиками Цитадели?

Но думал я о другом. Я знал, что жителей моей родной деревни вывезли в Снежную Шапку. Так рассказывал мастер новостей. Теперь я встретил Эльнара, который смог бы поведать мне гораздо больше. Вот только…

Почему я не спросил про близких?!


Что со мною не так?

«Ты с тобою не так»


***


В Ластен-Онге наша флотилия выросла на четыре корабля. Один харьер — охотничий, в котором все время сидел кто-то из наемников Ока, проверяя дорогу. Два лайара, идущие обычно за «ИзоЛьдой» и баржа.


Сейчас большие корабли остались позади. Я едва видел их огни. Харьер умчался на разведку, и в обоих лайарах прислушивались к далекому собрату молчаливые бойцы Юрре. Иногда кто-то из них будто выпадал из транса и возвращался в переполненные кабины:

— Все чисто.

В нашей посудине тряслись все Клинки Восходящего Солнца во главе с Тас Буром, трое наемников Ока (тот зловещий парень, одноглазая Вия и худосочный воин с выпученными глазами) и добровольцы из тех, кто вызвался отправиться в неизвестность, повинуясь дрожащему пальцу эмпата с баржи, и кому это сделать разрешили. Барри Рубенс очень не хотел отпускать Фарри, но тот настоял на том, что должен пойти. Он все время торчал рядом с рулевым, вглядываясь во тьму за стеклом.

На втором лайаре шли солдаты Рубенса, группа с баржи из тех, кого отобрал первый помощник Эда ан Кэма — Сабля (вот уж никак не ожидал увидеть бывшего пирата во главе такой огромной команды), остальные люди Ока и еще десяток добровольцев с «ИзоЛьды» во главе с Жераром.


Больше полусотни человек.


Против Братства Цитадели.


Я думал о том, как же странные чудики, которыми считали фанатиков Ледяной Цитадели, вдруг стали нашими злейшими врагами, способными на то, что мы увидели в недрах их корабля у Ластен-Онга. Зачем они сделали это? Что они хотели, растворяя в тех чанах живых людей?

Ведь почти наверняка эта участь ждала и других жителей города, опоенных и сложенных в штабели. Молодых и здоровых. Кто был стар или же недостаточно крепок — замерзли до смерти на столбах. Братство отнеслось к ним, как брезгливый и богатый покупатель на рынке, отобравший плоды посвежее и бросив остальные на лед.

И забрав рассаду.

Светлый Бог, я именно так и думал про женщин и детей, которых увезли с собой фанатики. Рассада.

Неужели за всеми этими переменами стоял собачий компас Черного Капитана?!

Неужели если бы когда-то давно, в прошлой жизни, не Эльм победил Гончую, а она его — то ничего этого бы не случилось? Братство бы по-прежнему ковыряло мертвые города и удивляло нас различными диковинными приборами? Не случилась бы резня на Береге, и все закончилось бы победоносной войной Содружества?

Неужели во всем виноват я и мое дурацкое желание дотащить глупую игрушку со стрелкой до Барроухельма?!


Сидя в углу кабины, уперев приклад дальнобоя в пол, я прижимался к холодному стволу лбом и никак не мог доказать самому себе лживость идеи, что погиб бы мальчик Эд в начале пути своего пути — сотни людей остались бы живы.


Слушая негромкие разговоры людей, идущих в темноту чтобы спасти незнакомых им женщин и детей, я пронзительно четко понимал, что в Барроухельме мое желание пожить обычной жизнью предало не только моих друзей. Оно предало всех, кто погиб и погибнет из-за крошечной безделушки из прошлого.

И если я выйду на лед и встречу объятьями чужой клинок или пулю, то предам их еще больше.

— Ты в порядке, юноша? — спросил меня басом Тас Бур. Шаман возвышался надо мною и из-за недостатка света татуировки на лице Клинка Солнца потемнели еще больше.

— Что?

— Сломаешь что-нибудь, — сказал он мне. Я опустил взгляд на побелевшие от напряжения пальцы, сжимающие дальнобой. Поспешно выпрямился и смущенно улыбнулся.

— Тяжелые думы лишь разрушают нас, — необычайно серьезно промолвил Тас Бур. — Думаешь о чем-то плохом — сделай что-нибудь хорошее. Спящий видит это и озаряет душу в ответ.

Он развернулся, словно забыв про меня, и вернулся к молчаливым соратникам.


— Впереди. Корабли. Два, — прошелестела Вия.

— Ну, началось, — произнес кто-то.

— Оба Цитадели? — спросил Фарри. — Далеко?

Женщина Ока помедлила несколько мгновений, а затем прояснила:

— Темно. Стоят. Я скажу. Когда.

Еще пауза.

— Выходить.

Мир за пределами лайара начинал светлеть. Ленивое холодное солнце вскарабкивалось на небосвод, чтобы залить Пустыню светом, не дающим тепла.

— Царн. Приказывает взять правее, — опять прошелестела Вия.

— Клещи, — вставил пучеглазый. — С двух сторон.

Они смотрели в пустоту. Мне стало не по себе от этих людей, таких одинаковых и таких непохожих на других.

— Я че-то не понял, — ответил рулевой. — Насколько правее?! Картографы песьи.

— Крути руль и помалкивай, — оборвал его Фарри.

И никто не отреагировал на эту дерзость. Никто не восстал. Не фыркнул презрительно, мол, что за юнец тут раскомандовался. Я с изумлением смотрел то на моего друга, то на забурчавшего себе под нос рулевого. Он тоже съел приказ?

— Хватит, — сказала Вия, когда мне показалось что мы уже и вовсе развернулись к нашему фрету.

— Слышал? — передал Фарри. Мужчина у штурвала нечленораздельно подтвердил.

— Левее, — вскоре вновь очнулась Вия.

Так они и вели нас по просыпающейся Пустыне, пока замотанный в шарф наемник не произнес:

— Дальше пешком.


Солнце уже показалось над ледовой броней, нам так повезло, что оно било прямо в лицо. Яркое, невыносимо яркое. Я натянул очки с металлической сеткой, чтобы хоть так защититься от выедающего глаза света.

Мороз подхватил нас. Мороз обнял. Жесткий лед заскрежетал под десятками кошек, пока мы растягивались в цепь, выглядывая в сверкающей Пустыне хоть что-то, похожее на корабли Братства. Но ничего кроме боли внутри головы я не добился. Опустил взгляд, чтобы хоть как-то удержаться в реальности. Этот искрящийся мир сводил с ума.

— Пошли!

И мы пошли. Неторопливо, экономя силы, растянувшись так, чтобы между идущими было пять-шесть шагов. Почти никто не бравировал оружием, держа его на плече. Наемники так и вовсе вышагивали как на прогулке. Клинки шли собрано, сдержанно. А вот пара добровольцев целились во что-то только им видимое. Это меня даже позабавило. Возможно, им казалось, что они выглядят грозно.

А возможно, они были просто осмотрительнее всех нас и ждали атаки уже здесь. Не знаю. Мы просто шли. Старательно берегли дыхание, экономили силы и тепло. Кошки грызли лед, но иногда нога проваливалась в забитые свежим снегом ямы, и я едва не падал. Я оступался, ругался себе под нос, и с каждым шагом набирал в себе ненависти к дурацкому плану. Сколько еще нам так идти? Почему нельзя было подъехать ближе? Почему именно нам довелось встречать врага почти слепыми от яркого рассветного солнца?

Каждый шаг будил внутри все новое недовольство. Частичка меня смотрела на закипающую злость с недоумением. Мол, Эд, откуда в тебе это? Что за странные мысли и почему ты за них так хватаешься?

Я вспрел. Дыхание сбилось. Хотелось остановиться и перевести дух, но мы шли на солнце и шли. Справа и слева сипели бойцы «ИзоЛьды», закутанные в теплые одежды, и я чувствовал, что не только меня гложут дурные мысли.

Это помогало с ними бороться.


Но больше всего воодушевили корабли, когда мы перевалили через гигантскую застругу и увидели два судна впереди. До них, наверное, нужно было бы идти еще час. Это подкосило меня.

— Вниз, братья. Вниз, мы тут слишком заметны, — гаркнул Тас Бур, не дожидаясь команды. Я прыгнул вниз, скатившись по пологому склону к ледовым россыпям внизу.

Два корабля. На нашей барже было семь сотен человек. Почти сотня на «ИзоЛьде». Это, считай, тысяча. Конечно, суда Цитадели вряд ли настолько многочисленны, но… Мы, пешком, против двух ледоходов. Они могут просто раскатать нас гусеницами.

Что мы вообще делаем?

Вия устремилась вперед, как хищная снежная кошка. Ее спина мелькнула среди обломков, а затем женщина пригнулась и словно растворилась.

— Вперед, вперед! — сипло от холода крикнул Фарри.

— Восславим Спящего, братья. Пусть он дарует нам победу. И держите ваши тела ближе к ножкам, — добавил Тас Бур. — Ближе!

— Слава Спящему, — отозвались Клинки.


За небольшим полем обломков поднимался небольшой склон следующей заструги. А вот над ней уже виднелась палуба одного из кораблей.

Холод, у удивлению, ушел. Тело налилось силой. Все предыдущее нытье показалось неуместным и нелепым. Даже кошки теперь не мешали идти, а помогали, тащили вперед, хватая стальными зубами лед, ставший вдруг таким податливым.

— У вершины стоим, ждем, — опять просипел Фарри.

— Ждем у вершины, не лезем, — громыхнул Тас Бур, понимающий, что поставленного голоса молодому командиру не хватает.

Мы преодолели ледовое поле за несколько минут. Присели у края, переводя дыхание и не высовываясь. Пустыня молчала. Двигателей было не слышно.

— Царн сказал. Первые идем мы. Отвлекаем, — сказал «шарф». Очень тихо, он как-то оказался рядом со мною. — Передай.

— Первые идем мы. Отвлекаем, — сразу бросил я человеку слева от меня, услышав, что ту же фразу передает сосед «шарфа» справа.

— Первые идем мы, отвлекаем, — понеслось по цепи.

— Отбой, — буднично сообщил «шарф». Выпрямился и смело поднялся на застругу. Мы проводили его ошарашенными взглядами.

— Эй, — сдавленно окликнул его кто-то. Но наемник Ока уже был наверху и, не задержавшись ни на миг, скатился по льду вниз, на ту сторону.

— Это вообще что такое? — прохрипел мой сосед слева. — Это как понять-то? Че это?

— Содружество! Идет Содружество! — донеслось до нас с той стороны. — Содружество!

Третий наемник Ока прогулочным шагом добрел до Фарри и что-то сказал ему. Парень помотал головой, затем взобрался на застругу, посмотрел вниз и обернулся к нам:

— Свои! Это свои! — радостно закричал он и поднял над головой дальнобой.

— Вот и славно, — с облегчением сказал сосед слева. — Вот и очень славно.


Почему-то я почувствовал себя обманутым. И безмерно уставшим.

Глава четырнадцатая «Изумительный Малакрай»

— Это изу-у-у-умительно, что мы вас встретили, — повторил коротышка в полосатой парке. С капюшона свисали цветные ленты, как у циркового шутника. Он постоянно двигался. Даже когда стоял — переминался с ноги на ногу совсем не от холода, а от бурлящей в нем жизненной силы. — Изу-у-у-у-умительно. Оледневшие цитадельцы сбили нам гусеничку. Мне боязно даже на мгновение вообразить, насколько мы тут застряли бы.

— Да, вместо нас ведь могли подойти и корабли Братства, — заметил Фарри.

— Я думаю об этом уже второй день. Думаю и думаю. Думаю и думаю. Но ведь как сложилось все удачненько, да?

Его звали капитан Малакрай. Человек, столкнувшийся с кораблем Братства и атаковавший его. Далекий от войны с Берегом, далекий от всяких Добрых Капитанов. Охотник за снежными китами и легкой долей. Капер Содружества. Спаситель женщин Ластен-Онга.

Наш фрет и баржа еще только шли к месту недавней битвы, где шапп Малакрая остановил судно Цитадели, перебив всю команду фанатиков, но безнадежно повредив свой ледоход.

— Все слабы. Все. Несколько деток мы нашли окоченевшими уже. О, укажи мне, Светлый Бог, как, и я бы порешил их команду еще разик, — он замер ненадолго и вновь взорвался. — Я им устрою, конечно. Изу-у-у-у-умительно устрою. Выпотрошу все их посудинки, как увижу. Ну, конечно же, если вы поможете мне с гусеничкой, да?

— Конечно, — сказал ему Фарри.

— Вы так молоды, — посетовал коротышка. — Молоды. А уже капитан?

— Не совсем, — уклонился от ответа Фарри.

— Неважно. Возраст важен только для смерти. Значит, Барроухельма больше нет?

— Боюсь, что так…

— И это у нас детишки да женушки Ластен-Онга? Ах, какая незадача. Хороший был городок. Цитадельцы заплатят мне за это. Нигде я так не отдыхал, как там. Хороший, изу-у-у-умительный город.

Мы шли вдоль поврежденного ледохода Малакрая. Фарри, я и Торос с Бураном. Наши, укрывшись от ветра за тушей мертвого корабля Братства, наблюдали за тем, как кипит работа над слетевшей гусеницей.

— Колеса оледенительно, скажу я, у цитадельщиков омерзительны. Невероятно гадкие. Не встанут. А ремонт потребуется, даже если мы все сделаем удачненько. Повело от удара. Заменить бы, но… Сами понимаете.

Над нашими головами скрипели лебедки, звенели стальные пруты, которыми подтягивали и сколачивали промерзшие, тяжеленные сегменты траков.

— У меня ребятишки лихие. Драки не боятся. Горжусь ими, — сказал Малакрай. — Очень. И руки есть, что тоже немаловажненько. Но и пожрать они тоже любят от души. Может быть, у вас найдется чего? Несколько сотен дополнительных ртов. Этоизу-у-умительно, что удалось спасти, но прокормить, опасаюсь я, непросто.

— У нас хватает провианта. Поделимся.

— Обратно в Ластен-Онг повезете? — повернулся к Фарри Малакрай.

— Сами решат, — уклонился от ответа Фарри.

Я наблюдал за коротышкой и поражался тому, как просто ему дается не задумываться о чем-то большем, чем насущное. Смотреть не дальше ближней перспективы. Увидел корабль — бей. Увидел пленных — освободи.

Не увидел — иди дальше.

— Теперь оседлость стала хужее, чем раньше.

Буран вдруг хрюкнул, то ли возмущенно, то ли раздраженно.

— Ихние дела, конечно. На то и воля евонная, то бишь, — хитро покосился на него Малакрай. Буран отметил:

— Это ж чего ж ты с языком-то вытворяешь, подлец. Вся моя тонкая натура изломалась к оледеневшей срани и сейчас осыпается под твои ноги. Дзиньк-дзиньк-дзиньк, — он изобразил как что-то падает на лед и бьется.

— Чаво магу, таво магу, — подмигнул ему Малакрай.

Буран остался доволен его ответом. Я это почувствовал.

Поднялся ветер. Холодные волны сбили с шапок заструг снег, я надвинул капюшон поглубже, царапнув лицо колючим замерзшим шарфом.

— Изу-у-у-умительно, что мы встретились, — Малакрай тряхнул головой, и цветные ленты заплясали, словно мороз забыл про них и не сковал тонкую ткань. — Изу-у-у-умительно. Куда вы?

— На юг.

С ревом, проламывая гребень заструги, наш лайар выбрался к кораблям. Ледоход остановился, лязгая двигателем. Звон отражался от брони, от снежных склонов. В ушах загудело.

— А чего там? Все интересненькое ж на севере.

— Пока на юг. Соберем кого сможем, кого найдем. Подготовимся и вернемся.

Вновь взметнулись цветные ленты.

— Вы же понимаете, что таких вот городов хватает? — спросил Малакрай. — И чтожечки — все останутся Братству?

Фарри хмыкнул. Вопрос его задел.

— Все Братство сейчас на землях Содружества. Бьет города по одному. Пока мы будем ползти на север, они как раз закончат с остатками сопротивления и приступят к нам. А на юге есть кое-что, что нам поможет с ними справится. Закончим, подготовимся и вернемся. Не можем не вернуться.

— И что же это? — спросил Малакрай.

Буран с ухмылкой посмотрел на Фарри, ресницы у него заиндевели, щеки горели румянцем.

— Безопасный проход через Южный Круг, — ответил мой друг. Просто и прямо. Малакрай хмыкнул:

— Сказаньице бардеров, не больше. Пустая трата времени. Да и найдете вы этот проход, что, он все корабли заборет? Выйдет оттуда сам Светлый Бог и опрокинет цитадельцев?

Фарри умолк. Он смотрел на север, откуда уже слышался грохот ломаемого льда под гусеницами баржи. Шапп зашел с солнечной стороны, пользуясь следами нашего лайара.

— Армий больше нет. Берег разрушен. Содружество разбито.

— Ну, я бы не был так уверен, — вмешался Малакрай.

— Конечно, кто-то сопротивляется. Но как их найти в Пустыне? Идти наугад и отдать себя боевому флоту Братства? Пока нам везло со всеми этими их посудинами. Встретим серьезные силы — что мы сможем сделать? А остальные? Север малочисленнее и там каждый сам за себя. То же самое с Провалами. Здесь повсюду теперь нет другой силы кроме Братства. Если мы найдем проход, то у нас будет место, где подготовиться. Откуда потом нанести удар, — Фарри угрюмо смотрел в Пустыню.

— Пока Братство варит в чанах тех, кому не повезло? — вдруг спросил Торос.

Фарри дернулся как от пощечины.

— Мне больно было это слышать, Торос.

— Прости. Торос не хотел. Торосу больно видеть, что он ничего не может сделать.

— Как и мне. Просто я вижу надежду только в том, что мы делаем. И не вижу ничего, если все бросим.

У меня на глазах проступили слезы от горечи. Я отвернулся, выискивая баржу, справился со спазмом в груди и не выдержал:

— Я с тобой, Фарри. До конца. Теперь до конца. Мы не бросим.

Малакрай скептично хмыкнул, а Фарри повернулся ко мне и хлопнул по плечу.

— Спасибо, Эд. А вот и баржа.

Огромное железное чудище, везущие в брюхе мужчин Ластен-Онга проламывало себе дорогу в волнах заструг и россыпей ледовых глыб. Многих из них здесь ждала радость, ждало счастье.

Но отцов тех детей, о которых говорил Малакрай, с кровавой ухмылкой караулило горе, уйти от которого тем уже не придется.

— Я вернусь на «ИзоЛьду», обсужу с капитаном, как можно помочь с вашим кораблем. Эд, ты на баржу?

— Что?

— Твой приятель…

— А, да… Конечно. Конечно…

— Торос, проводишь его?

— Я сам, — остановил я Неприкасаемого. — Сам, спасибо.

Я хотел побыть самим собой.



Коридоры баржи были забиты торопящимися наружу людьми. Я пропускал их, бледных, покрытых испариной, цепляющихся за поручни. Они спешили к надежде. Или же к кромешной боли. Я отворачивался, я пропускал. И думал о том, что сказал Фарри там, внизу. Сегодня у кого-то надежда закончится. Очень сомневаюсь, что ее можно будет хоть когда-то чем-нибудь заменить.

Меня то и дело хлопали по плечу. Благодарили, словно это я вырвал из лап Братства их близких. Я кивал, отмахивался и ждал. Бесконечно ждал.

В общем трюме осталось не так уж и много людей. Возможно, уже все потерявших, может быть, еще не успевших обрести.

Или же слабых настолько, что даже надежда не подняла их на ноги.

Эльнара я нашел в гамаке неподалеку от ширмы. Сам эмпат оттуда уже пропал, скорее всего, выскочил одним из первых.

— Привет, — сказал я.

— Эд, — очнулся от дремы он. Захлопал глазами. — Привет!

— Что с Луменом? — спросил я про кузена. — Я в прошлый раз растерялся…

— Остался в Снежной Шапке. И жена его. Все живы. Все хорошо. И все-все думали, что тебя уже нет. Светлобог, это ведь я должен был пойти тогда к шаману. Я… Сколько раз об этом думал. Прости меня…

— Кассин-Онг уцелел, — прошептал я…

— Это уже другой Кассин-Онг, Эд, — вздохнул Эльнар. — Мало кто в него вернулся, когда нас отпустили…

— Отпустили? Я что-то такое слышал… Но…

— Они говорили, что нам опасно уходить зимой. Говорили, что беспокоятся о нас. Сначала. И искали. Постоянно что-то искали. Их главарь все спрашивал, рассказывал историю о том, что тот оледеневший старик, чью голову мы нашли, украл у него кое-что, и мы можем это вернуть… Он искал какой-то компас.

Я даже не вздрогнул. Компас? Ну конечно…

— Я не понимаю, почему нас всех не убили. Эти люди… Его подручные капитаны. Мне раздробили все пальцы, не веря, что я не знаю ничего ни про какой компас. Посмотри, — он поднял изуродованную левую руку. — Я бы все рассказал. Если бы знал. Но никто не знал. Трактирщик умер от их пыток. Я думал, что мы все умрем. — Он неуклюже развернулся в гамаке, спустил худые ноги.

— Светлый бог… Пухлый Боб умер?

— Да…

— Но как так вышло? Почему никто не вмешался? Ведь туда должны были наехать все эти охотники за проломами!

— Мы не видели никого. Там было несколько кораблей, которые всех разворачивали. Я слышал, даже бой был с торговой компанией. Этот Радаг, чудовище с Берега, привел целую армию. Но знаешь что! Я видел, как двое его подручных целый день ныряли в Провал. Представляешь? Обвязывались веревкой у самой воды, сажали помощников на подъемнике и часами не появлялись на поверхности. Они, наверное, до самого дна добирались. Я видел их веревки. Никогда прежде не видел таких длинных веревок. Ох, как мне дурно от этой отравы, — он склонился, борясь с тошнотой. Я терпеливо ждал продолжения. От Эльнара пахло кислым и тухлым. Словно он наелся гнили. Наконец, он отдышался. — Это были Ледовые Гончие, Эд. Никто из живых людей не смог бы так долго пробыть в воде.

— Одна из таких нагнала нас на дороге к Снежной Шапке. Мы убили ее… — сказал я.

— Вы? Ого! Эд!

— Не я… Мой… друг…

К горлу подкатил комок. Друг… А ведь, наверное, в тот момент он был моим другом?

— Как только я оправился, то ушел из Шапки. Ушел на юг. Не мог смотреть в глаза всем нашим. Ведь смотришь и помнишь только как тебе ломают пальцы, а в соседней комнате под пытками плачет кто-то еще. Я так не могу. Они убили нашу жизнь. Вот и сбежал. Подальше. В Содружество. Помнишь, нам рассказывали про него? Край богатых и благородных людей. Ластен-Онг действительно был таким.

— Я был на Барроухельме…

— О, эти корабли. Светлобог, какой же отвратительный этот мир, Эд? Где все то, что было до прихода к нам Темного Бога? Мне так этого не хватает.

— Мне тоже…

Сильный охотник Эльнар. Красавец, мечта всех наших девчонок в Кассин-Онге. Что жизнь с тобой сделала?

— И вот мы встретились здесь… Ты знаешь, о каком компасе он говорил?

Я чуть было не сказал «да». Но осекся, помотал головой.

— Радаг. Даже от его имени мне дурно, — пожаловался Эльнар. — Почему он нас всех не убил?

Я пожал плечами. У меня не было ответа.

— Я так рад тебя видеть, Эд, — сказал Эльнар. — Мне почему-то так тепло рядом с тобой.

Мне стало немного неловко. Потому что у меня в душе было пусто. Я рад был его видеть, но какая-то сила гнала меня прочь. Словно он оказался передо мною голым и не понимал этого, сводя с ума чувством неуместности.

Неправильности.

— Что с тобой было, Эд? Прошло же больше трех лет?

— Чуть меньше… А было многое… Я даже побыл пиратом, — усмехнулся я. И погрузился в воспоминания, старательно вымарывая из них все, что могло быть связано с Компасом.


Рассказ затянулся. Эльнар слушал с восторгом. Как будто бы мы поменялись местами, и это он рассказывал неопытному юноше историю своих приключений. Ведь получалось, что за это время я увидел гораздо больше, чем он за свою жизнь. Пираты и пиратские города, ликвидаторы Братства (которым непонятно что было от нас нужно), Добрые Капитаны, блуждающие города, провалы, темные шаманы, Ледовые Гончие, Черные Капитаны.


Незадолго до того, как к нам потянулись вернувшиеся со льда пассажиры баржи, я увидел, как Сабля и несколько его помощников притащили гору дополнительных гамаков. Мой приятель махнул мне приветственно и, чеша затылок, принялся ходить по общему залу, соображая, куда вместить новых пассажиров. Сотни пассажиров.

— Вам будет тесно, — с улыбкой заметил я.

— Ты ничего не знаешь о тесноте, — сказал вдруг Эльнар. Глаза его налились темнотой. Охотника передернуло. — После той палубы у Братства… Мне ничего не страшно… Я ко всему готов… Еще бы не тошнило постоянно и вставать бы без опаски.

— Пройдет. Должно пройти.

— Мы даже не смогли тогда сопротивляться как следует. Никто не ждал этого. Их было столько… Они будто ворвались во все дома разом. Ночью. Я проснулся от того, что стало холодно, и эти ублюдки в железных шлемах выдернули меня из кровати. Они бы утонули в своей технобожеской крови, будь мы готовы…

— Теперь будете.

— О да… Теперь да… — глаза Эльнара сузились. — Теперь все будет по-другому. Отпустила бы только их отрава…


— Я пойду, Эльнар. Скоро буду только мешать.

— Да. Конечно. Спасибо что пришел, Эд, — он протянул мне руку, и я пожал ее. Как равный. — Заходи…

— Увидимся!


Я ушел, но, уже спускаясь, услышал шарканье внизу и гомон. Счастливый гомон. Наверх, на общую палубу взбирались ослабшие, но держащие друг друга за руки женщины и мужчины. Плакали не понимающие ничего дети, но затихали, чувствуя объятья родных. Я отошел в сторону, в темный угол, чтобы наблюдать за их счастьем со стороны. Душа трепетала. Первыми всегда идут те, кто оставил боль позади. Кому хуже всего — всегда плетутся в хвосте. Как в жизни.

Поэтому, когда на лестнице появился первый человек, объятый горем (это была женщина, чей муж, судя по всему, остался в чане Братства или на столбе Ластен-Онга), я заткнул уши ладонями, сел на пол и уставился в угол, бормоча про себя детскую песенку и старательно вспоминая смех Лайлы. Вспоминая его так, чтобы случайно не зацепить бездонную ванну, в которую я сливал боль от ее ухода.

Глава пятнадцатая «Пришествие»

По ночной пустыне ползла цепочка кораблей. Сверкающие судовыми огнями, ощерившиеся путевыми прожекторами колючие сгустки света.

Акула поймала их сигнал еще днем, о чем сразу сообщила Хозяину, и теперь встречала боевые ледоходы Братства лежа на снегу и рассматривая рвущие ночь машины через прицел Поцелуя. Холода она не чувствовала. Пар шел изо рта вместе с дыханием, но больше не дубело лицо, не коченели ноги. И пальцы, даже без перчаток, не чернели.

— Они рядом, — сказала она, уверенная, что хозяин услышит. Его фрет находился дальше на запад и вот эта флотилия из восьми военных ледоходов, как подсказывало Акуле чутье, шла именно к нему. Там погиб корабль Братства. Корабль, успевший подать сигнал о нападении.

— Утром. Они будут утром.

Ледоходы шли очень медленно, чтобы снизить риск ночного передвижения, но все же они шли.

«Иди ко мне. Я хочу тебя увидеть.»

Акула вскочила, закинула Поцелуй на плечо и побежала по ночной Пустыне на встречу с хозяином. Морозный воздух не драл легкие. Возможно, она и вовсе не могла дышать. Но тело привыкло. Сильное, крепкое, любимое хозяином тело.


Он встретится с ней! Придет не в холодном облике, а сам. Лично. Это был не просто приказ. Это был горячий зов. Грудь Акулы переполняла сладость. Она все отдаст за минутку с Хозяином. Пусть в ней уже почти ничего не осталось от прежней, пусть она уже не та. Пусть даже человеческого в ней, и она это понимала, все меньше, но ради Хозяина она была готова на все.

Потому что была нужна ему.


Пустыня сияла ало-синим цветом. Волны накатывались одна за другой, а Акула собранно неслась по льду, будто не касаясь его. Ноги сами чувствовали, где можно поскользнуться, где будет сокрытая снегом яма, трещина, и ловко избегали любых опасностей. Акула взлетала на заструги, машинально работая руками, и не чувствовала усталости.

Холодный восторг накрывал ее. Сильная, ловкая, нужная.


«Я чувствую тебя. Ты уже близко. Я жду тебя»

Это подстегнуло ее. Проклятый дальнобой бил по спине, мешал бежать быстрее, и она сдернула его прочь, бросила на лед верного друга. Мимо проплывали снежные дюны, пролетали обломанные клыки наползших одна на другую льдин. С шипением сорвался в тьму расщелин какой-то хищник, выбравшийся было на охоту.

Левый сапог стал сползать, и она ловко, в прыжке, сбросила его. А затем и другой. Так бежать стало еще легче. Потом она также на бегу скинула и парку.


Когда она, быстрая как ветер, практически нагая, спрыгнула с гребня очередной заструги, то увидела его. Он стоял в центре очерченного круга. Сильный. Прекрасный.

«Иди сюда»

Она подбежала к нему, преданно ища лицо в темном провале мехового капюшона.

— Ты прекрасна, — сказал он. Глубокий, настоящий голос. Акула упала на колени, протянула к нему руки. Просто коснуться. Просто коснуться.

— Ты так помогла мне, — шагнул он к ней, и она вцепилась в шерсть его парки, прижалась лицом к пахнущим энгой штанам. Впитывая его. Вдыхая.

— Посмотри на меня, радость, — промолвил он, и она подалась вперед с надеждой, что увидит лицо того, кто забрал ее душу. Запрокинула голову.

В красно-синем свете блеснуло лезвие ножа, но она не отпрянула. Она даже не закрыла глаза. Лезвие рассекло ей горло, царапнуло по позвонкам шеи. Хозяин откинул капюшон, и Акула умерла счастливой.

— Спасибо… — прошептал он ей, глядя в мутнеющие глаза.

Тело Акулы упало на лед, орошая его черной кровью. Мужчина еще одним ударом отсек ей голову. Присел над трупом. По подготовленному для ритуала полю плыли синие и красные полосы. Собравшись с силами, Хозяин поднял голову Акулы, выпрямился и зашептал. Голос его подрагивал, будто произносимые слова причиняли ему боль. Звук становился все громче и громче. Яростнее. Черный Капитан вскоре перешел на крик, он смотрел в глаза мертвой Ледовой Гончей и кричал, кричал, кричал, словно хотел пробить звуком замершую броню этого мира.

И когда глаза отрезанной головы сверкнули, мужчина умолк. Несколько долгих минут он стоял, поникший, а затем отступил на шаг назад. Голова Акулы висела в воздухе, и губы ее изгибались то в улыбке, то в гримасе боли. Рот разевался то будто от крика боли, то словно от нечеловеческого хохота.

Мужчина сделал еще один шаг.

— Мне будет не хватать тебя, радость, — глухо проронил он. Накинул капюшон.


И побежал назад, к кораблю.


***


Завтрак сегодня был отменный. Мы сидели за общим столом, находясь посреди всеобщего движения, из железной миски поднимался аромат вареного мяса. Конечно, к нему бы хотелось чего-то еще, но с зерном в последнее время было плохо у всех. Кок старался, конечно, но война есть война. Если дичи можно было набить, а оленьи фермы не зависели почти ни от чего, кроме полей алого мха, то вот с тем, что выращивают в теплицах, стало гораздо хуже.

Вокруг нас бурлила жизнь. Общего подъема на корабле не было. Те, кто выходили на вахту (или же солдаты с наемниками), питались как-то отдельно и редко оказывались в эти часы в столовой, а вот остальные то приходили, то уходили. Рядом со мною с аппетитом вылавливал сочные куски мяса Фарри, напротив сдержано уничтожал завтрак Торос. Слева сидел Энекен, а сразу за ним и ан Шмерц. Толстяк ел с придыханием, закрыв глаза от наслаждения. Его друг ковырялся в миске очень неохотно.

На дальнем конце стола расположился Академик.

Остальных я узнавал лишь по лицам. Они ко мне не обращались, а сам я предпочитал молча следовать за Фарри, чтобы никому больше не сломать жизнь. Впрочем, имена некоторых я знал и без личного знакомства.

В столовой появился Фур-Фур и братья ан Шураны. Едва заметив Фарри, они притихли. Младший ан Шуран хотел было выйти, но Фур-Фур втолкнул его обратно. Смело встретил мой взгляд. Я вдруг понял, что если продолжу на него смотреть, то что-нибудь случится. Муть алого камня в глазах Фур-Фура уже добралась до его разума.

Я запустил ложку в рот, не мигая глядя ему в глаза.

«Прекрати, прекрати, не зли его. Не надо,» — вопило у меня в голове. Но этот природный инстинкт, это желание отбить немую атаку… Отчего так случается со взглядами? Почему всегда кажется, что если ты отведешь глаза первым, то станешь хуже, чем соперник?

Зачем мне вообще доказывать, что я чем-то его лучше?

Мой друг почувствовал мою заминку, поднял голову, по-прежнему уминая мясо.

— Фур-Фур? — сказал он. Мой противник дернулся, замешкался и отвел взгляд. Я уткнулся в миску.

— Ты опять за свое? — спросил Фарри.

— Сегодня у меня нет дежурств, руководитель экспедиции, — выделил последнее Фур-Фур. — Мы свободный народ, свободная команда. Я никому не мешаю.

Старший из ан Шуранов дернул его за плечо, что-то шикнул, но Фур-Фур лишь отмахнулся. Фарри улыбнулся ему, и мне показалось что за улыбкой этой стоит что-то большее. Что-то обещающее.

— Или кто-то жалуется? — громче спросил Фур-Фур.

Торос отложил ложку, повернулся к нему и положил руки на колени, как смиренный дядюшка.

Ложки в столовой застучали особенно громко.

— Я жалуюсь, — сказал Фарри.

— Ну и…

Миски подпрыгнули, зазвенела падающая посуда. Академик от толчка завалился на спину.

Я похолодел, вцепившись пальцами в железный стол. Грохнулся чан с мясом, и столовая окуталась тяжелым запахом.

— Что это? Что это? — испугался Энекен. Он закрыл голову руками. — Что это? Лав, прекрати это, пожалуйста! Лав! Лав!

Корабль накренился и тут же рванул с места. Те миски, что не оказались в руках, попадали на пол. Двигатели ледохода издавали надсадный рев вместо обычного тарахтения. Звон тревожного колокола ударил по ушам.

— Что происходит? — спросил я. В голове крутилось: «Сейчас всё и закончится». Немного еще накренимся, немного проедем и упадем в темноту. Навсегда. Так просто и буднично, после завтрака.

— Темный бог! Темный бог! — донеслось из коридора. Молодой парень бежал по узкому ходу и вопил:

— Темный бог явился!


Я будто примерз к лавке. Народ бросился к выходу из столовой, и первым, с горящим взглядом, выскочил Академик. Торос отвернулся, посмотрел на свою упавшую миску и грустно вздохнул. Энекен расплакался, и Лав обнял его утешающе.

Фарри дожевал последний кусок.

— Раз нас не перевернуло, и мы никуда не летим, значит, наверное, не все так страшно? — сдавленно спросил он.

У меня хватило сил лишь на кивок. Пальцы ломило от напряжения. В груди прыгало и скакало, отдавая в зубы, в плечи. Ноги дрожали.

— Надо идти наверх, — сказал Фарри.


Темный Бог вырвался на свободу в полутора милях от нас. Место пролома скрывал вздыбившийся лед, наш корабль уходил от него под небольшим углом и поэтому я видел только покрытую щупальцами морду чудовища да тянущиеся к небу клешни. Зеленая воронка в небе била в подледного владыку молниями, и рев боли даже здесь оказался громче грохота двигателей и треска льда. Ярость исполина проникала в каждого из собравшихся на палубе людей.

Но отсюда Темный Бог не казался таким страшным, как тогда в Кассин-Онге. Не казался таким огромным. И сейчас, на палубе «ИзоЛьды» я видел больше. Видел поток зеленого света из смерча, который заталкивал тварь назад, на глубину,видел, как тщетно та рвалась наружу. Противостояние неба и воды, света и тьмы.

— Почему молчали шаманы? — спросил кто-то рядом с нами. Я вцепился в поручни, пряча горло от холода. После теплого завтрака от мороза заломило зубы.

— Почему они молчали?!


Баржа и «Изумительный» отходили от нашей стоянки. Гусеницу шаппу починили еще утром, но капитан Малакрай решил дать денек отдыха своим ребятам, прежде чем двигаться дальше на север. Сейчас же он пошел за нами. Почему? Даже если удар Темного проложил расщелину, то ее легко можно было бы обойти. Ну, день-другой на крюк, а потом путь открыт.

Да и лед вздыбился на так сильно: мне казалось, должен был вздыбиться больше.

— Мне кажется я чаще встречал шаманов, что не чуют Темного Бога, чем шаманов, которые его слышат, — буркнул я себе под нос.

— Если бы он не топил энгу, я бы сбросил его под гусеницы, — сказал кто-то.

— Спящий — свидетель, я готов прыгнуть сам, — громогласно заявил Тас Бур. Он тяжело прошелся по обледеневшей палубе, замерзшая корка, выдержавшая вес зевак, затрещала под сапогами шамана.

— Трижды я чувствовал приход зверя. Трижды знал, что он проходит рядом. Чувствовал его приближение. Знал, куда он плывет, богопротивная гадина. Но сегодня тварь эта, враждебная воле Спящего, появилась слишком быстро. Будто кто-то пригнал сюда это животное. Тушу ему жег.

Он стоял на палубе, широко расставив ноги, и вокруг него уже сплотились Клинки. Никто за оружие не брался, но лица у них были сосредоточенные, решительные.

— Мы все могли погибнуть! Вынырни он чуть ближе к нам!

— Спящий бережет своих детей. Мы все могли погибнуть, — передразнил Тас Бур, — может сказать только тот, кто выжил. А раз выжил, значит у Спящего есть на тебя виды, и эта тварь лишь испытание твоей веры. Так прими испытание с достоинством. Спящий ничего не делает просто так.

— Ох ты льдинки-ботинки… — вдруг ахнул Фарри. Встрепенулся, глядя на шамана. — Ой-ой-ой…

Предводитель Клинков Восходящего Солнца нахмурился.

— Припасы… Это же пролом! — захлебнулся догадкой Фарри. — Провиант! Надо остановить корабли!

Он побежал к выходу с палубы.

Лицо Таса Бура посветлело:

— Спящий принес свои дары, — кивнул шаман.

Глава шестнадцатая «Пролом»

Внизу бурлила вода. Огромный котлован, оставшийся послебезумия Темного Бога, растянулся, наверное, почти на милю. Льдины прежде несокрушимой брони топорщились как края рваной раны, в глубине которой сейчас толкались могучие спины морских обитателей. Окно между нашим миром и вселенной Темного Бога распахнулось.

Внизу звенело от эха голосов, всплесков, животных взвизгов. Наверху гудели лебедки, выволакивая на цепях мокрые, лоснящиеся туши забитых можей. Огромных, каждый под несколько сотен килограммов животных, с короткими лапами ластами и жуткого вида клыками. Их поток не прекращался: привлеченные Темным Богом, они хлынули в пролом, голодные до открытого воздуха — и здесь их ждали мы.

План промысла быстро разработал один из приключенцев «ИзоЛьды», в прошлом опытный рыбак. Почти вся команда сейчас занималась заготовкой провианта.

Кроме меня и людей Ока.


На той стороне пролома, метрах в ста от падения в неизвестность, Темный Бог оставил два изуродованных корабля. Вся его ярость пришлась на оказавшиеся не в то время и не в том месте ледоходы. Я даже не мог так сразу сравнить, на что стали похожи машины после встречи с подледным хозяином. Долго размышлял, пока не решил, что больше всего это похоже на игрушечный домик из мягкого металла, который несколько раз стукнул настоящим молотом психованный кузнец. Если там были люди, теперь они стали частью переборок, палуб, двигателей и дорожного скарба. Спресованным месивом.

Капитан отправил на разведку наёмников, а я увязался следом за ними, не в силах удержаться от желания посмотреть на эти груды поближе. Они притягивали мой взгляд с того самого момента, как «ИзоЛьда» подошла ближе к пролому и нам открылась картина разрушения на той стороне. Наверное, мне стоило остаться со всеми остальными, помогать налаживать лебедки, крепить к ледяным стенам лестницы, вбивать клинья в голубую броню Пустыни, чтобы по ним могли спускаться забойщики. Но я не смог побороть любопытство.

Тем более что не так уж часто оно меня навещало. Мы почти два часа огибали пролом, обходя многометровые глыбы, перепрыгивая через трещины. Холод опутывал нас, кусался. Шарфы обратились в ледяные маски с клыками-сосульками. Ноги ныли от усталости, но когда мы добрались до останков ледоходов, слабость раскрошилась и опала морозной крошкой.

Здесь смердело смертью. Мороз и соленый от крови воздух с промысла не справлялись с воцарившимся у пролома едким смрадом. Наемники Ока бродили вокруг места гибели ледоходов молча, изредка обмениваясь жестами. Двое их товарищей отправились куда-то дальше в Пустыню. На той стороне пролома виднелись черные фигурки моряков, а внизу от морской живности бурлила вода.

Металл размозженных ледоходов дымился. Когда я хотел подойти поближе, Юрре отдернул меня. Грозно махнул рукой, указал на черные разводы. Оттуда валил пар еще более вонючий, чем все остальное. Что-то шипело, булькало. Я почему-то подумал про чаны на корабле Братства. Про то, что цитадельцы пытались добыть из тел пленников.

Меня бросило в жар, мороз жадно вцепился в выступивший на лбу пот. Сердце забухало. Жертвой Темного Бога стал еще один корабль с пленниками?


Наемник указал назад, на вереницу животных туш, ползущих на цепи из пролома к грузовой палубе «ИзоЛьды».

— Нет, — отрезал я.

И почувствовал желание уйти. Настойчивое. Не свое. Юрре смотрел на меня с понимающей ухмылкой.

— Ты… Это ты? — вдруг понял я. Он вкладывал в меня желание уйти! Наемник был эмпатом! Захотелось бежать, побыстрее вернуться на корабль. Ноги сами отступили.

— Стой! — возмутился я, лихорадочно попытался найти в нем брешь и ударить в нее так, как бил чувствами раньше. Холодная пустота. Черное, затягивающее ничто. Сердце кольнуло. Я хлопнул по груди кулаком. Откашлялся. Из глубин на меня катилось нечто горячее, страшное.

— Стой…

В ушах зазвенело. Передо мною стоял человек без слабостей, без эмоций. Неуязвимый.

Но я помнил его сомнения, которые уловил на корабле. Задыхаясь от надвигающегося душного безумия, я толкнул душу наемника наугад. Юрре хмыкнул. Ужас захватил меня, перекрутил горло, ударил ледяной глыбой в грудь.

— Стой! — просипел я, и сердце сжалось, заболело, в ушах зашумело. Перед глазами все поплыло. — Я умираю… Помоги…

В груди распирало так, что она могла лопнуть в любой момент. Забрызгать всех кровью, оцарапать распахнувшимися ребрами. Горло сдавило, глаза будто прыгнули далеко-далеко в небо, а лед подо мною провалился. Я упал.

— Еще ничего не умеешь, — сказал Юрре. Присел рядом со мною. Ужас схлынул, и я сел, мокрый от пота. — Не пытайся. Не показывай темную силу эмпатии. Это искусство не для всех.

Холод быстро привел меня в чувство.

— Это был ты? Там... Когда убили Тройку.

— Нет. Иди на корабль.

— Кто это был? Кто-то из ваших. Вы все эмпаты?

— Да. Иди на корабль.


Ноги дрожали. Я распрямился, глядя на предводителя наемников Ока. Конечно, вот в чем был их секрет. Они общались чувствами! Эмоциями! Зачем им слова? Жесты эти лишь для отвода глаз? Не слишком ли сложно…

— Научи меня.

— Нет, — сказал он. — Иди.

И я пошел.

До сих пор не знаю, моим ли было то желание.

— Не лезь к нам, парень, — крикнул он вдогонку. — Мы сами тебя найдем.

Эмпаты в белых маскировочных халатах молча наблюдали за тем, как я ухожу. Недвижимые, внимательные.

Пустые.


***


Наемники вернулись к вечеру. Промысел все еще шел, добыча не иссякала, на место бьющегося в воде зверя приходил новый. Тарахтели цепи, гудели лебедки. Пустыня пропахла солью. Я никогда не видел столько крови и мяса в одном месте. Непуганые животные лезли в пролом, пьяные от воздуха, и гибли под ударами гарпунов в красных водах.

Бесконечный забой. Но пока Боги преподносят дары — их нужно брать. Палуба потемнела, покрылась скользкой, замерзшей коркой. Колеса прокручивались на месте, тяжелую платформу мы толкали втроем, и она все равно норовила развернуться, вместо того чтобы идти прямо. Я еле стоял на ногах, когда увидел Юрре. Он легкой походкой зашел на палубу, проскочил мимо меня.

Командир Ока никогда не отчитывался ни перед кем, кроме капитана «ИзоЛьды».

Я проводил его взглядом, а затем отвлекся на Энекена. Он с добродушной улыбкой толкал пустую тележку нам навстречу. Мечтательно мурлыкал что-то себе под нос, и эта огромная железная дрянь на колесах вела себя так, словно вообще ничего не весила.

— Помогать будешь? — буркнул мне вцепившийся в ручку Шэйн.

— Давайте, разом, — скомандовал жилистый Донди ан Лиан, обладатель самого обветренного лица на свете. — Влево ее! Влево! Давай-давай-давай!

Я навалился всем телом на тележку, чувствуя, как скользят беспомощные, дрожащие от усталости ноги.

— Вот так, отлично!

Мне так сильно хотелось бросить все и отправиться наверх, к капитану, но я никак не мог себе представить момент, как ухожу прочь, оставив моих невольных соратников без помощника. Просто потому, что мне интересно.

Просто потому, что могу себе позволить.

О, если бы кто-то из них сдался первым. Но ни трусливый Шэйн, так испугавшийся во время битвы у Барроухельма, ни бывалый путешественник ан Лиан слабости не проявили. Пару раз у меня мелькала мысль надавить на кого-нибудь из них способностями эмпата, чтобы освободиться, но стыд быстро приводил душу в порядок.


Стемнело. Котлован озарился огнем шаманских фонарей. Небо дышало ночью, жило стуком металла по льду. Черные силуэты людей с тележками двигались совсем медленно. Я забыл чувство усталости, обратившись в деталь механизма по доставке провианта. Замерзшее, вымотанное тело, прикованное к ручке платформы. Примерзшее к нему.

— Хорош, — сказал Жерар. Его бакенбарды обледенели. — Заканчиваем. Все на борт.

Я молча остановился. Рядом повис на ручке телеги Шэйн. Первый помощник возник из темноты, как рожденный ночью.

— Жаль. Еще бы десяток, — заявил Донди. — Мяса мало не бывает.

— Я оценил твою великолепность. Не расстраивайся, если силы еще есть — то работка найдется, — отстраненно сообщил Жерар.

— Что я, враг себе? Все так все, — заулыбался Донди.

Гигант спустился вниз. Он не кричал. Просто подходил к людям, кого-то хлопал по плечу, кому-то бросал пару слов. Первый помощник шел тяжело, медленно. Он весь день работал так, что даже самые отъявленные бездельники собирались с силами, вдохновленные его примером. И вот даже непоколебимый квартирмейстер вымотался.


Когда я ввалился в нашу с Фарри каюту, мой друг сидел за столом и явно ждал меня. Улыбнулся:

— Ох ты ж, Светлобог, и страшен.

Смерзшийся от крови мех парки в тепле начал оттаивать. Тяжелеть. Я сбросил с себя пропитанную смертью броню и грохнулся на койку.

Ледоход закружился так, что пришлось вцепиться пальцами в края кровати. Шумно вздохнув, я едва остановил тошнотворное вращение.

— Оледеневшая дрань какая…

— Устал?

Я не нашел сил на саркастичный ответ. Даже взгляд не смог скосить. Потолок удалялся, тело растекалось по койке. Мягкой, пушистой, теплой.

— Когда вышел Темный Бог, там стояли корабли Братства. Восемь ледоходов. Целый флот! — сказал Фарри. — Не думаю, что это совпадение. Что-то они увидели там, на льду. Что-то, призвавшее Темного.

Равнодушие. Вот и все, что чувствовал я, когда он говорил .

— Как тогда… В Кассин-Онге… — добавил Фарри. — Это значит только одно. Рядом Черный Капитан.

«Вряд ли рядом» — подумал я. «Скорее всего он на каком-то из наших кораблей. Может, даже, на нашем»

Это была важная мысль, ее нужно было озвучить. Но вместо этого я уснул.

Глава семнадцатая «Хищники»

Ночью пришел Капитан. Черная фигура, сгорбившись, бродила вокруг наших кораблей, и баржа была зловещему силуэту едва ли по пояс. Колдун что-то нашептывал, и голос его перебивал вой метели. Снег бился о борта, сек иллюминаторы, но Черный Капитан не замечал недовольства Пустыни. Иногда он приседал и слепо вспарывал лед скрюченными черными пальцами, а затем резко поворачивал голову, прислушиваясь, и сердца наблюдателей замирали. Сотни глаз взирали на гостя с ужасом, но никто не мог проронить ни звука, никто не мог даже глаз отвести. Лишь боковым зрением я видел застывших у иллюминаторов людей.

Капитан шептал, шептал, и вдруг захохотал, а с неба пошел алый снег. Снежинки разбухали, дрожали как жир на сковороде и превращались в освежеванных можей.

— Не лезь к нам, парень, — говорили они мне.


Я проснулся мокрый от пота. Сел, морщась от боли в мышцах и вытряхивая из головы остатки сна. Фарри в каюте не было. Но это для него давно стало нормой. Он постоянно где-то пропадал. Сердце бывшего воришки горело мечтами, планами. Сейчас он где-нибудь их претворяет в жизнь.

Но Черный Капитан… Братство попало в ловушку Черного Капитана! То есть он на нашей стороне. Поганый колдун защитил нас от Братства! Даже ребенок не поверит, что это было совпадение!

— Он где-то тут, да? Где-то на корабле? — прошептал я. Спустил ноющие ноги с кровати. Повел руками, плечами. Все тело страдало от вчерашнего ужаса, и боль эта спасала разум.

Радаг? Их наконец-то нашел Радаг? Нет, исключено. Я бы увидел его. Я видел почти каждого человека нашей экспедиции.

«Кроме людей Малакрая. Он ведь может быть там»


А может, Черный Капитан — это Жнец? Ведь не просто так снежный убийца стал отстреливать братьев у Ластен-Онга! Или они действуют вместе?! Собравшись, я выбрался в душную столовую, где узнал, что кошмары отпустили меня только к обеду. Похлебал ароматную похлебку из мяса можей и каких-то палочек. Улыбнулся парочке приветствий, а затем отправился в каюту к Моноклю. Конечно, он и Фарри наверняка подумали о том же, о чем и я, и у них есть план. Разумеется, все так, а не иначе. Эмпаты Ока уже вовсю обыскивают ледяные зубья и ущелья в поисках чужого корабля.

С Юрре я столкнулся в коридоре. Наемник шел куда-то, натягивая рукавицы, и уставился на меня, преградившего ему дорогу, с неприязнью.

— Я сказал: не лезь, — бросил он мне. Во рту пересохло, я отшатнулся к стене. Язык превратился в набитый осколками льда носок и расцарапал небо. Кашель рванул горло, и я, едва не выплюнув обед, согнулся у стены. Юрре прошел дальше. Хлопнула дверь, пустив в душный коридор немного свежести.

Ноги подкосились. Из них вытекли силы, как энга из пробитого бака. В легендах часто говорят про могучих учителей, делающих случайных спутников великими героями. Но у Тороса не вышло научить меня быть воином. А тут, видимо, не станут учить быть эмпатом.


Я ощерился. Ну уж нет. Я и сам уже кое-что могу. Сил подняться не было, и потому я сидел в коридоре и накапливал в себе злость. Рано или поздно вы сами ко мне придете.

Справившись с последствиями удара наемника, я отправился к капитану.

— А, это ты, — сказал Монокль, когда увидел меня. Он, закинув ноги на стол, сидел с жестяной флягой в руках. В воздухе смердели пары шаркунки. — Фарриан с утра на Баржу отправился.

— Что вы решили про Черного Капитана?

Барри Рубенс посмотрел на меня чуть внимательнее, но все равно немного отстраненно.

— Про кого?

— Черный Капитан! Это он призвал Темного! Он следит за нами и почему-то охраняет! Я думаю, что и Жнец как-то с ним связан!

Монокль поднял бровь, не отрывая от меня взгляда, приложился к фляге. Кадык прыгнул раз, другой. Занюхнув рукавом, Рубенс спросил:

— Что ты вообще несешь, парень?

Мой взгляд скользнул по картинам, на которых кривлялись демоны. Сейчас все они хохотали над глупым юношей с безумными идеями.

— Я и так тут изображаю шаркуна, благодаря твоему дружку, и ползу к Южному Кругу со скоростью баржи! Но вот такие вот выверты уже переполняют мое терпение! Черный Капитан призвал Темного бога? Черный Капитан бережет нас от Братства?

Фарри ничего ему не сказал? Почему?

— Я…

— Ой скатись отсюда, пожалуйста. Расскажи свою сказку кому-нибудь в кают-компании. Хотя нет, там оледеневших хватит в это поверить. Закрой рот, дождись друга и пусть он тебя успокоит. Я занят.

Он показал флягу.

Я вывалился обратно из каюты капитана, отер вспотевшие ладони о штаны. Ледоход качнулся, меняя курс. Корабль тряхнуло и это привело меня в чувство.

Следующей остановкой была нижняя палуба, стыковочный отсек, к которому обычно подходил курсирующий между кораблями лайар. На верхних палубах работали сигнальщики, но между ледоходами существовало сообщение и иного рода. Ледоход подходил к «ИзоЛьде», с него перебрасывали трап на площадку и два корабля шли одним курсом, пока пассажиры перебирались с борта на борт. В первый раз было страшно, но благодаря Фарри и нашим постоянным поездкам на баржу, я уже привык к пробежке по железной лестнице-решетке.

Спустившись в холодный мир, оставив позади двигательные отсеки, я проскочил сквозь пахнущий смертью ангар с забитыми тушами. На посту у двери, рядом с иллюминатором, торчал укутанный в шубу дежурный. Фадар ан Пеартиг. Мы друг друга знали, хоть и не общались. Его вытянутое лицо с тонкими усиками и несчастными глазами мне запомнилось. Я слышал, что он отправился в этот поход ради вдохновения. Сказитель-неудачник, не устроившийся нигде и никому не нужный, мечтал сложить историю своей жизни. И потому оказался на «ИзоЛьде».

Фадар был одним из тех, кто впитывал жизнь участием, а не сторонним наблюдением. Он то смазывал на нижней палубе бесконечные провода, запчасти и инструменты, то потрошил у кухни добычу, то помогал нашему лекарю. Ан Пеартиг познавал разную работу и делал это с интересом, со страстью. Конечно, он быстро остывал, но сразу искал что-то новое. В кают-компании Фадар обычно молчал с мечтательным видом, но иногда, не участвуя в общих разговорах, вдруг менялся лицом и хищно следил за каждым говорившим. Шевелил губами, повторяя слова жертвы, улыбался, кивал самому себе. Иногда царапал что-то в кожаном свитке.

— Давно уехали? — спросил я у него.

Он кивнул, глянул в иллюминатор.

Я подошел ближе, привстав, посмотрел в очищенное от наледи стекло. Фарри может вернуться с Баржи и завтра. Куда спешить? Если Капитан рядом, то тут уже ничего не изменишь. Хотел бы расправиться с нами — Гончие уже бы бродили вокруг и ловили дозорных, сигнальщиков, охотников.

Баржа находилась от нас шагах в пятистах. Лайар шел вдоль нее, не на трапе, а самостоятельно.

— Что у тебя случилось, Эд? — поинтересовался Фадар. — Если ты хочешь осмелиться и выбраться туда пешком — избери для этого какой-нибудь другой путь. Я тебя не пущу.

Он как мысли прочитал.

— Если я захочу выйти, ты меня не удержишь.

Светлобог, мне мгновенно стало стыдно за эти слова.

— Я знаю это, Эд. Я отнюдь не глупец. Мой долг хранить это место, и я его исполню, хоть и страшусь тебя.

Фадар грустно улыбнулся, встал, расставив ноги на ширину плеч, и скрестил на груди руки. Я облизнул пересохшие губы. Ледовый демон с ними.

— Извини, — бросил я на прощание.

И ушел.

Фарри, словно назло, остался ночевать на барже. Я весь день бродил кругами у выхода с платформ, выскакивая на мороз и поглядывая, не собирается ли лайар везти бывшего циркового обратно. Под серым небом по серому льду ползли тяжелые корабли, иногда разделяемые снежными зубьями да холмами. Рокот двигателей, треск льда. Где-то тут, рядом находится Черный Капитан. Может быть сам Радаг! Я поглядывал назад, откуда мы уходили, в надежде разглядеть что-нибудь среди неровностей Пустыни. Расщелины, ледники, заструги — там можно спрятать армию.

Когда корабли остановились на ночь, я покинул «ИзоЛьду».


Темнота давит. Свет бортовых огней, конечно, помогает, но черные тени со всех сторон от этого кажутся опаснее. А когда отходишь от безопасного корабля на расстояние, когда тишина бьет по ушам сильнее далекого рокота двигателя и свет почти не добирается — ночь обступает со всех сторон. Твое дыхание — это все, что остается. Ты пригибаешься ко льду, иногда нашаривая путь руками, ты озираешься как окруженный Гончими беглец. Кажется, что тень позади — это тот самый Черный Капитан. Или же кто-то из его слуг. Ну а если и показалось, то нога-то твоя уж точно наступает в расщелину, слегка прикрытую снежком, и будущее твое — стать кормом для живущих в плоти льда тварей.

Баржу и «ИзоЛьду» на этой стоянке разделяли выдавленные из недр Пустыни торосы в несколько человеческих ростов вышиной. Зубья их обветрились, обзавелись снежными шапками. Продираться сквозь ряды этих хладных стражей я не стал, кто знает, что прячет снег и как глубоки ямы под ним. Гудели раскачивающиеся тросы кораблей. Колючий мелкий снег летел в глаза, так что пришлось идти, низко опустив голову, краем глаза отслеживая огни. Оскальзываясь, цепляясь за крошащиеся ледяные глыбы, я выбрался на более-менее ровный участок, повернулся к холодному ветру спиной, отряхнул колени.

Сначала в гул стихии вмешался какой-то другой звук. Низкий, нарастающий. А затем позади что-то грохнулось на лед и завизжало, раскалывая голубую твердь. Один из осколков прилетел в затылок. Голову мотнуло вперед, я рухнул, выставив перед собою руки, и перекатился в сторону, чтобы увидеть тварь, напоровшуюся на ледовый шип. Акула… Темное небо стало чуточку ближе, я заозирался и на четвереньках пополз подальше от так удачно насадившегося на преграду монстра. Вытянутое тело билось на осколках, опиралось на длинные передние лапы в попытке сдернуть себя со смертельного острия. Акула хлопала кожистыми крыльями. Лед почернел от крови, из раны валил пар, и движения охотника становились все медленнее. Вытянутое тело, в три-четыре человеческих роста длиной, заканчивалось хвостом. Тот скручивался, сгибался, бил по льду, но с каждойсекундой все реже и реже.

Я бросился к барже, совершая прыжки то влево, то вправо. Акулы охотятся стаями. Никогда с ними не сталкивался, но много слышал. Если бы не этот шип…

«Тебя бы уже не было»

Удача. Судьба. Случайная пуля для героя. Кость в горле для правителя. Мальчик-добыча для большого путешествия. С гулом из черного, затянутого тучами неба вырвался еще один хищник. Тварь плюхнулась на роговые плавники в нескольких шагах от меня, проскользнула мимо, клацнув пастью и промахнувшись. Издав недовольный вопль, акула оттолкнулась тонкими лапами и взмахнула крыльями, чтобы уйти на следующий заход. Острая морда с маленькими глазками распахнулась. От визга я припустил еще больше. Зверь оторвался от льда, тяжело махая крыльями. Следующий охотник сбил меня с ног, я пригнулся, почувствовав движение рядом, уклонился от плавников, от туши, но хвостом хищник меня достал. На несколько мгновений я потерялся в круговерти воющей темноты, а потом грохнулся спиной в снег, мигом скользнул в сторону и забился в щель между двумя вспучившимися льдинами. Тут уже было не до размышлений, куда уведет провал в броне Пустыни. Лишь бы подальше от этих тварей.

На лед грохнулась еще одна зверюга, проскользила на плавниках, как на лыжах, к уже издохшей подруге, развернулась и вцепилась в остывающий труп. Я сжался в комочек, пытаясь забраться под лед еще глубже. Снаружи чавкало, хрустело и рычало. Три акулы меж двух кораблей терзали тело подруги. На меня они внимания пока не обращали. Вот наедятся, и тогда… На копошащихся вокруг пришпиленного хищника акул падал свет прожектора с баржи. Черные извивающиеся тени, всплески крыльев, удары хвостов.

Если поторопиться, то до баржи я доберусь шагов за сто. Но пока буду карабкаться по трапу, пока буду стучаться в шлюз, пока меня услышат (если там вообще хоть кто-то сидит), эти твари меня добьют. Горячка потихоньку спадала, и на ее место затекала боль. Ныла голова, болели спина, колени, рука, локоть. Драный демон, чуть ниже прошла б акула и все, лежал бы и не жаловался.

Я вдруг понял, что улыбаюсь. Воздух Пустыни стал ярче, насыщеннее. Звуки четче и приятнее для слуха. Накинув на голову слетевший капюшон, я, морщась от боли, обхватил себя за плечи и устроился поудобнее, готовый ждать столько, сколько придется. Даже клинка с собой не взял. Привык к покою. Давно не выходил вот так в Пустыню, один. Отвык от того, каким на самом деле является мир за бортом. Правду говорят: городским обитателем становятся быстро.


Возможно, мне пришлось бы мерзнуть в расщелине до утра, если бы с баржи по жрущим акулам не пальнули из дальнобоя. Взвизг боли, рык. Черные звери метнулись в разные стороны, одна из тварей двигалась неуверенно, как пьяная. Она хваталась за лед длинными лапами, проталкивая тело, взмахивала крыльями, но никак не могла подняться в воздух, а потом и вовсе ткнулась в борт корабля.

За первым выстрелом раздался второй. В небе что-то заверещало, и противный крик стремительно растаял в ночной Пустыне, удаляясь.

— Вот так, драть тебя за сраку, — гоготнули с борта баржи. — Аха-ха! Видал?

— Тихо, — прервал его Фарри. Я пополз наружу, радуясь, что так все удачно вышло. Выбрался из расщелины — мой друг и несколько мужчин стояли на решетке технического хода. Недалеко. Поглядывая на небо, я заковылял к кораблю, улыбаясь и придумывая, что скажу приятелю о таком совпадении. Они меня не видели — из-за света прожекторов я двигался в черном языке тени.

Однако, когда пальцы взялись за поручни лестницы,Фарри вдруг сказал:

— У меня нет выбора, Скольден. Просто нет выбора.

— Я искуплю. Клянусь, искуплю.

— Как я могу тебе верить? Это была простая просьба. Ты же помнишь, как просил тебе помочь? И? Мы твою проблему решили… Я думал, мы подружились…

Это был совсем другой Фарри. Я даже обомлел от чуждости его голоса. Внутри он очень переживал за то, что делал, но не выдавал себя ни единой толикой интонации.

— Я искуплю…

— Искупишь, не сомневайся. Льдинки-ботинки, ну как хотелось избежать вот этого всего, драное ты дерьмо, Скольден… Нельзя обманывать друзей. Услуга за услугу, никто не требует от тебя невыполнимого.

— Я…

— Давай, — отмахнулся Фарри. Несчастный заорал, но ему заткнули рот, превратив вопль во всхлипы. Скольден повис на руках молчаливых сопровожатых. Я стоял внизу, онемевший, опешивший.

— Готово!

— В следующий раз это будет не палец, — сказал Фарри скулящему мужчине.


Я прижался к борту корабля, впитывая телом его вибрацию. Забыл про боль, забыл про холод. Надо мною стоял Фарри, и этого Фарри я боялся. Когда шлюз закрылся, и в Пустыне остался я один, то идея подниматься на баржу показалась мне совсем чуждой. В темных небесах кружили акулы, однако о них мысль вернулась только когда я поднялся на платформу «ИзоЛьды». Дежурный кивнул мне, но ничего спрашивать не стал, хотя вид мой его насторожил. Ноги оледенели, веки замерзли. Я шел по коридорам корабля и, по-моему, не моргал, глядя прямо перед собой. Фарри… Что он делает?!

Глава восемнадцатая «Никто и руководитель экспедиции»

— Я допускаю, что это не так актуально сейчас, джентльмены, — с жаром сказал Академик. – Но мы должны это сделать. Просто – должны. представьте себе на минуту, какое невероятное открытие мы совершим! Если сейчас отвернуть, то иначе как предательством человечества это не назвать. Мы же лишим его ответа на один из самых извечных вопросов – есть ли жизнь за Южным Кругом. Это преступление, отвернуть.

— Громкие слова. Думать надо о себе, а не о «человечестве».

Сегодня ноги сами принесли меня в общую каюту отдыха. Хотелось, что удивительно, посидеть с другими людьми, послушать их. Без поисков негодяев. Я сидел в углу, привалившись к обитой шкурами стене, и слушал. Размышлял про то, что увидел ночью. Искал оправдания и затыкал голос внутри, что раздувал ненависть к Фарри за такое лицемерие. Пытался отвлечься. За общим столом расположилось почти десять человек, четверо молча играли в курду. Над головами дрожал закрепленный шаманский фонарь, и света едва хватало чтобы разобрать изображения на картах. Пахло потом, теплом и перцовым чаем. Академик сидел во главе стола. Рядом с ним Шая грациозно затачивала бесконечно острый нож.


— Вы только представьте, быть может в наших руках окажется проход в места, где жизнь совсем другая, - продолжал мужчина. — Всем доподлинно известно, что чем ближе к югу, тем теплее. Моря у Круга уже не замерзают. Что если дальше, нет черной гнили? Что там можно жить!

— Я записался в команду зная, что всегда могу вернуться, если того пожелают Боги. С победой, со знанием. Или же пропасть навсегда, но попытаться что-то изменить. А теперь… Куда возвращаться? Для чего? Уйти в бесконечное море и сожрать там друг друга с голода? Вдруг там нет ничего, кроме воды?


Эти разговоры были частью каюты. Они лечили души страждущих. Сейчас я тоже принимал это лекарство.

— Все картографы убеждены, что этого не может быть. Чем ближе к Южному кругу, тем больше настоящей земли. Возьмите хотя бы Берег. Там живут так, как должны жить все люди. Что если дальше к югу еще больше земли? Больше места для всех? – возбужденно тараторил Академик, а я смотрел на него и слышал лишь его жалобное «Я же зверолог» во время боя у Барроухельма. Проклятье, он и не должен быть воином. Он мог проявить слабость, почему же мое отношение к нему чуточку другое теперь? Как будто я сам отличался силой и решимостью

— Да для кого там место-то, братец? — его оппонент, худой мужчина лет сорока, с запавшими глазами, хлопнул по коленям. — Для тех, кто сбежит от Братства?

Академик вздохнул:

— Да. Для тех, кто сбежит. Для тех, кто уцелеет, Бретен! Почему нет? Мы вернемся и вывезем всех. Пусть Ледовая Цитадель и дальше крутится по Пустыне. Мы подарим уцелевшим новый дом!

— Мой дом находится в Айронкастле. Если город еще цел. Почему я должен буду менять то, что было моим всю жизнь, на какую-то неизвестность где-то там? Я не молод. Я могу быть полезнее здесь, в бою, чем там… в нигде.

— Но ты здесь, на «ИзоЛьде»! Не просто же так ты пошел к Рубенсу? Ведь каждый из нас пришел сюда зная, что мы уходим в путешествие, которое растянется на годы. Путешествие, у которого может и конца не будет. Мы все шли за мечтой! Вот скажи, парень, для чего ты здесь?

Я не сразу понял, что Академик обращается ко мне, а когда почувствовал на себе взгляды то неожиданно зарделся.

— Ты нашел кого спрашивать. Это ж глаза и ушки нашего руководителя, — фыркнул Фур-Фур. — Сейчас послушает да доложит. Кто недостаточно восторжен – к тому придут.

Пришлось приложить усилия, чтобы сделать вид, будто его слова прошли мимо.

— Это долгая история, — тихо произнес я. — Просто должен. Даже если нас приведут к огромному путевому столбу, где высечено «мы вас разыграли» - я все равно обязан это увидеть. Посмеяться удачной шутке и жить дальше. Пока не увижу, буду лишь ждать. Даже если сейчас мы все отправимся на встречу с Братством – я буду ждать, когда смогу вернуться.

— Хаха, — сказал Академик. — Презабавная была бы шутка. Но там точно есть нечто более грандиозное чем путевой столб с насмешкой. Вот взять снежных китов. Все они приходят к нам оттуда, с другой стороны Круга. Теплый воздух в них постепенно остывает, высота полета снижается, и они попадают к нам. Температурная миграция. Они приходят к нам умирать, но до этого живут и питаются на той стороне. Однажды я нашел в шкуре кита застрявший предмет. Маленький гарпун с зазубренным наконечником, но с деревянной, сгнившей ручкой. Никто не делает такие тонкие гарпуны, тем более из дерева. У нас. А там, за южным кругом – кто знает? Я убежден, что там есть жизнь. Есть люди. И там тепло! Мы можем подарить это миру!

Один из игроков в курду посмотрел на Академика.

— Мой отец когда-то ушел за Южный Круг. Нас бросил и ушел. А через несколько лет к нам зашел вольный капитан, с запиской, которую вытащил из туши снежного кита. Ничего не осталось от нее, кроме подписи отца. Пробрался значит, путешественник драный.

— Вот! Вот! Видите, сколько доказательств.

— Надеюсь, он в ней хотя бы извинился, — буркнул игрок и отвернулся. — Увижу его — обязательно спрошу.

— Хорошо. А если там хуже, чем у нас? — спросил Бретен. — Что если не просто так боги закрыли проход? Что если таким образом они спасли нас?

— И это тоже мы можем узнать, — воскликнул Академик. — Дать ответ, стоит ли нам вообще стремиться на юг. Оставить в прошлом все эти сказки о Черных Капитанах, Светлых и Темных Богах. Жить в новом мире, в мире знания.

— Посреди разоренной Братством Пустыни, — вставил Фур-Фур и гоготнул. — Ой, простите. Невосторженно выразился. Надеюсь, наша крыска не побежит сейчас к предводителю?

Я задумчиво посмотрел на него.

— Что? — осклабился он.

— Ты чего-то много задираешься, — пробурчал один из отдыхающих. Он называл себя Седьмой, говорил, что настоящее имя обретет, лишь найдя проход через Южный Круг. — Отстань от парнишки.

— Эд хороший, — заволновался Энекен и зашевелился на своем месте. Лав ан Шмерц положил ему на плечо руку и что-то зашептал.

— Выслуживаешься? — переключился на нового участника Фур-Фур.

— Мне лень вставать и драть тебе уши, крошка, — вздохнул Седьмой.

— Дралки отрежу, — он перевел взгляд на меня. — Ну так что-нибудь скажешь, ручная зверюшка нашего руководителя экспедиции? Без бугаев за твоей спиной, а?

— Ну, право, что же вы так грубо? — занервничал Академик. Но я почувствовал, что не только Фур-Фур так думает. Что в комнате были и другие, разделяющие мнение сосателя алого камня. Беззлобное, но все же… И что мне было ответить? Ведь по сути он был прав. Я стал ручной зверушкой Фарри. Карманным эмпатом.

— Скажу, — пожал плечами я. — Если бы не Фарри — никого из вас тут не было бы. Это для вас приключение. А для него — жизнь. Продолжишь вот так вот его задевать за глаза — мне придется сделать тебе больно.

Фур-Фур фыркнул. Я вспомнил, как хныкал мужчина, которому вчера ночью по приказу Фарри отрезали палец. Наверняка у бывшего воришки был план. Наверняка все это — часть его. Он мой друг.

— Ты лучше подумай, почему за его спиной есть бугаи, и отчего у него есть ручные зверюшки, а у тебя их нет, — добавил я.

— Верно подмечено, — заметил Седьмой. — Что скажешь, крошка?

Фур-Фур поиграл желваками, но промолчал.

— С женщинами, кстати, так же, — промолвила Шая, не отвлекаясь от заточки. — Кто-то им интересен, а кто-то нет. Может, дело в тебе, Фур-Фурчик?

Игроки в курду заржали.

— Я знаю таких как наш «командир», — нашелся наконец почитатель алого камня. — Они только с виду правильные и хорошие, но копнешь поглубже, а там грязь грязью.

— Так некоторых и копать не надо, — Шая подняла на него глаза. — От некоторых сразу разит.

Фур-Фур умолк.

— Курда! — гоготнул один из игроков, выложив карты. — Сделано!

— Оледенел ты сегодня, — буркнул ему сосед, откинулся от стола. — Не буду больше играть. Надоел.

— Мастерство на морозе не стынет, — подмигнул ему победитель.

Общая каюта вновь изменилась, будто и не трещал от напряжения воздух. Я поднялся на ноги и пошел к выходу. Вывалившись в коридор, прижался спиной к двери и похлопал в ладоши. Тихонько-тихонько. Энекен, что ж ты делаешь со мною.

Но эта поддержка доброго толстяка грела душу даже больше, чем неожиданная защита Шаи.



Когда вечером с баржи вернулся Фарри, уставший, но счастливый, я уже отужинав, валялся на своей койке.

— Привет, Эд! — сказал он, ворвавшись. Сбросил парку, повесил ее на крюк. Деловито переоделся. Я наблюдал за ним, пытаясь разглядеть в бормочущем парнишке того холодного ночного злодея. Однако первым, что вырвалось у меня, было:

— Я правда стал твоим ручным зверьком?

Он застыл, с недоуменной улыбкой повернулся ко мне.

— Ох ты ж льдинки-ботинки… Откуда эдакая дивность?!

— Так говорят.

— Кто?

— Это важно?

— Да.

Мне показалось, что если назову имя, то слова Фур-Фура про крысу окажутся правдой. Но… Фарри — мой друг, а этот камнесос… Почему такие сомнения в душе? Из-за отрезанного пальца?

— Просто так говорят, — пожал плечами я.

— Так скажи кто — и перестанут. С разговоров все начинается.

— Не скажу.

— Сам узнаю. Ан Шураны опять? Я думал, что угомонил их.

— А как ты их угомонил? И за что?

— За языки. Много болтали. Пришлось поговорить с ними прямо.

— Ты сам говорил?

Фарри расплылся в улыбке:

— Эд! Что с тобой?

Он сел на койку рядом.

— Мы же для всех дети, Эд. Кто отнесется к нам серьезно? Что может знать этот молодой помет? — будто передразнил он кого-то. — Если хочешь, чтобы все эти взрослые, сильные, а иногда и опасные люди относились к тебе с уважением — не говори сам. За тебя говорить должны те люди, которые уже уважают тебя. Которые верят тебе. Которых придется уважать тем, с кем они решили пообщаться. Я понял это, когда возился с лотереей в Барроухельме. Тебе нужны чужие кулаки, чтобы достучаться до других людей. Особенно когда твои, — он поднял руки, — еще недостаточно крепки.

Фарри шмыгнул носом, глядя на свои ладони.

— Я ведь не воин. Не мудрец. Не шаман. Всего лишь беглый воришка, бывший раб Собирателей, бывший цирковой. Я даже не эмпат, Эд. Никто.

В коридоре кто-то громко засмеялся, проходя мимо. Прозвучало так, словно незнакомцы хохотали над словами Фарри.

— Даже компас попал ко мне случайно.

— Как и ко мне, — промолвил я.

Фарри повернулся ко мне, хитро прищурился:

— Так что, чтобы такой никто, как я, мог идти к своей цели, ему нужны те, кто уже кто-то, понимаешь? Кто воин, шаман, эмпат. Один я ничего сделать не могу. Нет во мне талантов. Мне помогают те, у кого они есть.

— Торос и Буран?

«И те люди, на барже…»

— Они тоже, — кивнул Фарри, неопределенно махнул рукой. — Стоят, мрачно смотрят, люди сразу серьезнее относятся. Это невероятно полезно при первом знакомстве с кем-то. Вот только в таких разговорах, как с ан Шуранами, нужны другие люди. Доходчивые. Мне помог Сабля. Он очень много мне помогал. Как в Барроухельме с лотереей, так и тут. Он научил меня услугам.

— Услугам? — эхом повторил я.

— Ты помогаешь человеку. Сам. А потом просишь о небольшой услуге, и если он ее оказывает, то когда ему вновь требуется помощь, ты опять приходишь на выручку, и в следующий раз можешь попросить больше. Одно за одним. Одно за одним. Так многое можно сделать, Эд. Главное внимательно смотреть по сторонам. И тогда даже никто может изменить все.

— А если человек откажется помогать тебе?

— Тогда его нужно наказать, — от Фарри повеяло непривычным холодом. — Так, чтобы знали все.

Я напрягся, но постарался сохранить непринужденный вид.

— Ты так делал?

Он помолчал недолго, прищурился, изучая меня и коротко кивнул:

— Да.

«Он не врет тебе. Скажи ему, что ты видел. Скажи ему, что ты был рядом, когда карали Скольдена. Спроси его!»

— Так, хватит, — Фарри сбросил с себя серьезность. — Кушать-кушать хочу. Значит, ан Шураны?

— Нет, — не улыбнулся я.

Фарри хитро посмотрел на меня:

— Я ведь сам узнаю, Эд. Когда ты можешь что-то решать для простых людей — у тебя накапливается много возможностей.

— И если они не делают то, что ты хочешь — ты режешь им пальцы?

Фарри моргнул, опешив, напрягся:

— Откуда ты… Что за представление ты мне сейчас устраиваешь?

— Я слышал, как вы говорили со Скольденом. Хотел понять, насколько глубоко ты увяз, друг. Боялся, что ты меня обманешь.

Он поник, отвернулся.

— Глубоко увяз, Эд. Без радости, поверь мне. Но какой выбор, а? Вот только что тебе говорил… Быть героем — добрым и милосердным — очень хочется, но жизнь, льдинки-ботинки, одна, а этот способ работает. Если бы у меня была вторая попытка, я бы попробовал иначе.

— Понимаю…

— Вряд ли, — вскинулся он. — Вряд ли понимаешь. У меня нет права на ошибку, нет права поручить что-то кому-то еще, потому что тогда все к драной матери может развалиться. Все вокруг люди.

— Как и ты…

— Да, как и я. Но я готов поступиться собой ради плана. Ладно, все. Хватит. Пойду поем.

Мне было больно за него. И потому я не удержался и сказал ему вдогонку.

— Ты не никто, Фарри.

Слова настигли его у двери. Он обернулся, на лицо упал свет от дрожащего на потолке шаманского фонаря.

— Ты — руководитель экспедиции, — ободряюще улыбнулся ему я.

Он грустно хмыкнул и вышел.

«Ты опять забыл поговорить о Черном Капитане?»

Я сел, шлепнул себя по щекам.

— Не спать. Не спать! Дождаться!

Глава девятнадцатая «Что снится Черному Капитану?»

Сегодня корабли встали на ночь треугольником. Мелкие харьеры и лайары забрались под защиту старших братьев, и рядом с ними от бортовых фонарей было светло, как днем. Я сделал несколько шагов по льду, царапая его зубьями кошек. Мороз набросился на меня с жадностью.

Во мраке он кусает сильнее.


В темной Пустыне огни кораблей были чужеродны, но их холодный свет грел души. Если бы все ледоходы гасили свет на ночь, я точно не посмел бы выйти наружу. Потому что в ночи замерзших равнин нет места человеку.


Корабль Малакрая находился прямо передо мною. Командир «Изумительного» примкнул к нам, так как, по его словам, такое решение поддержала вся команда. При этом он очень неуклюже отшутился, когда Фарри попросил подняться к нему на корабль. Это случилось после того, как я, по ночной просьбе друга, несколько дней подряд обыскивал баржу и «ИзоЛьду» в надежде найти Черного Капитана.

Делали все тайно, чтобы не добавлять людям новых тревог (Фарри так и сказал «не добавлять новых тревог», честное слово). Так что я просто бродил по кораблям с глупыми вопросами, прикрываясь приказом руководителя экспедиции.

Оставался только «Изумительный».

Фарри, посмеявшийся шутке Малакрая, через несколько дней попытался напроситься в гости еще один раз, и в этот раз капитан шаппа выдал остроту не такую смешную, но уже напряженную. На корабль к себе он пускать не хотел.

Именно поэтому ночью я вышел на лед.

Левее возвышалась баржа Ластен-Онга. Свет облизывал сонные лайары и харьеры, практически лишая их теней. Зато там, куда фонари не доставали, тьма была еще глубже. В отличие от нас, ночь скрывала свои тайны. И где-то там мог шастать Черный Капитан.

Если его нет на «Изумительном».

Я затянул капюшон, поправил шарф и пошел к ледоходу Малакрая. Кивнул дозорному, бродящему вокруг стоянки малых кораблей. После атаки акул у нас появились часовые.

Тот вскинул руку в приветствии и ничего не спросил.

Басовито гудели двигатели ледоходов, цокали по льду «кошки», шуршал мех капюшона. Мороз собирался с силами, окутывал меня все больше. Небо вспыхивало огнями.

Про свой план я никому не рассказывал. У Фарри забот хватало, и он надеялся дожать Малакрая, так что отыскать Черного быстро мог только самонадеянный эмпат.

Может быть, это мог бы сделать и Тройка, но…

Я шумно выдохнул. Нельзя об этом думать. Нельзя. Дознаватель мертв, уже ничего не изменишь.


С траков «Изумительного» был сброшен трап. Наверху, привалившись к стене, стоял еще один часовой. «Кошки» царапнули по металлу, тот загудел под моим весом. В ответ звякнул поднятый дальнобой.

— Ты кто?

«Эд ан Бауди, руководитель экспедиции прислал меня осмотреть ваш корабль, позвольте пройти. Ах, опять нет, простите, я пойду», — мог бы сказать я. Но вместо этого просто задрал голову. Закутанный в шкуры неповоротливый часовой держал меня на прицеле.

— Не слышу. Ты кто? Иль мне пальнуть?

Я перебирал его чувства, не зная, за что ухватиться. Усталость, тревога, раздражение, желание прилечь. Светлый Бог, как мне вообще пришло в голову сюда прийти?

Я закрыл глаза, вспоминая день заготовки провианта. Вспоминая тележку. Вытащил из себя память об усталости, пустоту в голове, ноющие мышцы.

И залил это все в часового.

Тот пошатнулся, схватился за поручень. Ствол дальнобоя нырнул вниз.

— Что с вами? — с участием спросил я.

Дозорный что-то прошептал. Усталость наполняла утомленное тело пустынника. Он осел, сполз вдоль бортика на пол.

— Вам помочь? — зашагал по мостику я. Часовой завалился на решетку перехода, поток слабости проходил сквозь мое тело и заливался в несчастного. У двери меня самого качнуло, голова закружилась. Дозорный спал так, как мечтал бы спать каждый из нас. Холод стены и сдернутый с лица шарф привели меня в чувство. Ледяная ночь облизала щеки морозом. Все, пора. Руки легли на поворотный рычаг.

Он не пошевелился. Я навалился на рычаг всем телом, но тот все равно не поддался.

— Собачья жизнь, — вырвалось у меня. Дернул еще раз. Сильнее. На лбу выступил нервный пот. Ну что, сходил, Эд? Стоило оно того?

Я навалился на рычаг еще раз, и тот с гулом опустился. Есть! Получилось! Охранник что-то буркнул и устроился поудобнее. Главное, чтобы не замерз.

Из «Изумительного» пахнуло теплом, я закрыл за собой дверь и прислушался. Ровный гул двигателей сонного корабля можно было пощупать. Я стащил капюшон, сунул варежки за пояс. Почему Малакрай отказывал Фарри впосещении? Что тут могло скрываться?

«Ты сможешь определить Черного Капитана, когда тот спит, Эд?»

Вот эта мысль явно была лишняя.


Я стащил «кошки», также повесил их на пояс. Коридоры «Изумительного» освещались тусклыми фонарями, конусы света давали теням много места. За первым перекрестком нашелся ход на лестницы. Внизу точно кто-то будет. У сердца ледохода всегда живут инструментарии. Если оно остановится — капитан за это подарками не осыплет. Так что мне лучше всего было бы начать поиски сверху.

Третья палуба, как водится, принадлежала старшим членам команды. Здесь было чище, теплее. По коридору даже тянулась дорожка из отделанных белых шкур. Я медленно пошел по нему, вслушиваясь в сон ледохода. Остановился у первой каюты, прикрыл глаза, отыскивая за дверью людей. Один… Два… Три… Четвертый мучился кошмаром, от которого по голове пробежали мурашки. Но… Сны остальных были теплы небытием, но не пусты. Хотя, может, и Капитаны такие? Прежде чем пойти на «Изумительный», я проверил свои догадки на команде «ИзоЛьды». Проверил, могу ли уловить спящего человека. Уловить его чувства во сне.

Получилось.

Но вот видят ли Капитаны сны?


«Дурацкая идея».

— Кто не пробует, тот ничего не получает, — одними губами ответил я внутреннему голосу и крадучись пошел дальше по коридору. Ночной охотник за снами.

У каюты Малакрая я стоял дольше всего. Ему снилось что-то волнительное, что-то, связанное с женщинами. Это напомнило мне о том, как раньше я лечил свое сердце в объятьях шлюх. Сладкое чувство. Сердце заколотилось чаще. Губы пересохли, я отпрянул от дверей Малакрая с ощущением, будто испачкался.

Но разве кто-то способен контролировать сны?


На второй палубе тоже ничего подозрительного не было. Люди как люди. Спали и спали. Капитаны или не Капитаны. Обида на себя становилась все сильнее. Отличный план, Эд. Что ты тут делаешь и зачем? Что если сны Черного ничем не отличаются от снов обычного человека?

У дверей в обитель инструментариев я остановился, вслушиваясь в гул оттуда. Потянул за ручку, а затем уставился на железный засов, запирающий ход вниз. Команда Малакрая не позволяет инструментариям выходить наружу?!

Очень осторожно я подцепил тяжелый засов. Потащил его наверх, высвобождая, как вдруг один ржавый край лязгнул. От звука, должно быть, проснулись и на барже. А все три палубы «Изумительного» уже собирались в коридорах, чтобы отловить дерзкого чужака.

Я застыл, держа в руках собачью железку, вдруг ставшую легче снега. Удары сердца выколачивали барабанные перепонки наружу. Оледеневшими руками я поставил засов у стены. Вслушался. Несколько долгих минут стоял, пригнувшись, и ждал шагов в коридоре.

Если кто-то и собирался обыскивать корабль и рвать на части чужаков, то он не торопился.

Я подождал еще немного и открыл дверь.


В лицо пахнуло нечистотами, потом, гнильем и энгой. Я прикрыл рот рукавом. Переступил порог. Внизу, под лестницей, горел свет. Пол был завален то ли тряпками, то ли разодранными топчанами. Поверх спали люди. Человеческая мешанина. По краям, у стены, полулежали люди с задранными руками. Цепи тянулись от запястий к приваренным под потолком кольцам.

— Кто там? — спросил внизу кто-то. Я вздрогнул, отпрянул назад.

— Кто там шастает? — голос стал злее, громче. Кто-то из прикованных людей вздрогнул, лязгнул цепями и поднял голову. Кто-то зашевелился сонно, повернулся на другой бок.

А я захлопнул дверь, набросил сверху засов и бросился прочь. Люди, спавшие там, на полу, выглядели так скверно, что рядом с ними самый пропащий выпивоха из напивальни тянул, по меньшей мере, на отпрыска благородного дома. Ох, Малакрай-малакрай. Такой задорный, улыбающийся человечек. Спаситель женщин.


Выскочив из корабля, я закрыл дверь и посмотрел на спящего часового. Рабы. У них трюм забит рабами. Иначе оледенеть как сложно придумать что-нибудь более достоверное. Вряд ли он так наказывает своих бойцов.


Скатившись с трапа, я поскользнулся на льду и грохнулся, больно ударившись локтем. Торопливо нацепил «кошки», накинул капюшон и поспешил назад на «ИзоЛьду». Проходя мимо часового у лайаров, я сказал ему:

— Там, по-моему, дозорный у «Изумительного» заснул.

— Сладких ему снов, — недовольно буркнул тот.

Я толкнул его тревогу. И, когда забирался на палубу «ИзоЛьды», обернулся. Охранник шел к «Изумительному». Получилось. От зрелища покорного моей воле вооруженного человека стало непривычно тепло. И это чувство отогнало ненадолго изумление от увиденного на шаппе. Это была власть. Чистая власть.

Надо поймать командира наемников. Надо заставить его передумать. Он умел такое, что хотел уметь и я. Мне нравилось управлять людьми. Но только так, незримо.

«Потому что на прямой приказ у тебя не хватит духу, Эд»

— Да пошел ты, — сказал я сам себе.


***


— Рабы? — переспросил Фарри. Сердце у него упало. Он с потерянным видом смотрел на дверь из нашей каюты. Руки положил на колени и то и дело сжимал-разжимал кулаки.

— Мне не удается придумать что-то еще столь же достоверное, — развел руками я.

— Рабы… — потерянно сказал мой друг. Сам когда-то примеривший на себя столь незавидную участь. Те, кто скинули с себя цепи, совсем иначе смотрят на тех, кто цепями одаривает.

Некоторое время мы оба молчали. Фарри кусал губы, разглядывая пустоту перед собой. Я сидел на своей койке и старался не слушать его чувства.

— Но нам нужен Малакрай! — возмутился мой друг. Хлопнул ладонями по коленям. — Очень нужен!

— Зачем?

— Три корабля, Эд. Где три корабля — там и четвертому легче присоединиться. Легче принять чужие правила. Льдинки-ботинки, как же это все неудобно. Вот зачем ты туда полез?

Он глянул на мое вытянувшееся лицо:

— Шучу, Эд. Шучу… Значит, рабы… Понятно, почему он так от гостей увиливал. Чувствует ледяная акула, где потроха вывалили. Чтобы ты сделал на моем месте, Эд?

У меня округлились глаза:

— Что?

— Вот представь, что ты должен что-то решить. Вот что бы ты сделал сейчас? Рабство — это, очевидно, плохо. Уж я-то знаю. Но как поступить? Окружить «Изумительный» и перестрелять всех за благое дело? Учесть, что они точно будут обороняться, что его люди хорошо подготовлены. Что мы на ровном месте уберем из своих рядов ну, допустим, сотню бойцов. Часть постреляем мы, часть постреляют они. В итоге у нас будет корабль и гора мертвецов. Или закрыть глаза, выбрав меньшее зло, а когда сил станет больше — избавиться от мерзавца?

— Может, спросить Монокля?

— Монокль слишком занят своим пойлом и страданиями, — отмахнулся Фарри. — Он так просил не лезть в команду, что вон, видишь, как ею занят.

— Может, понимает, что тебе лучше не мешать и не хочет с тобой бороться? Ты ж его не слишком то и слушаешь, — я легко представлял себя на месте Барри Рубенса. Драный демон, да я и был он. Это Фарри так меня подзуживал?

— Я вообще не трогаю команду «ИзоЛьды»! Никакие его решения никак не оспариваю! Хотя стоило бы… Вот только я дал слово, льдинки-ботинки, и держу его.

Ему было меньше восемнадцати. Капитану Моноклю за сорок. Мне приходилось напоминать себе об этом.

— Это тот самый груз, который нужно брать на себя самостоятельно, — вдруг решил Фарри. — Прости, что на тебя это вывалил, мне так легче думать. Светлобог, как же все сложно. Давай-ка спать, Эд. Я думаю, это лучшее, что мы сейчас можем сделать. Там ведь нужно все хорошо обдумать, очень осторожно. Ведь одним словом можно все сломать. Поэтому слова надо выбирать тщательно!

Я кивнул. Да, как же хорошо, что не мне этим придется заниматься. Как хорошо быть простым наблюдателем. Свидетелем, а не вершителем. Ведь и правда: случайный намек, неточная формулировка, и все накрывает черным льдом.


***


— Ты рабовладелец, Малакрай? — спросил Фарри. Капитан «Изумительного» только что весело пританцовывал, спасаясь от холода. Рядом с ним склонился его помощник, прикрывая лицо от ветра, он что-то говорил командиру, но, услышав обвинение, осекся. Оба уставились на Фарри. Эд ан Кэм хмуро кашлянул из-под побелевших от инея бровей.

Утренний совет не задался. Обычно капитаны сходились у площадки лайаров, делились мнениями, обсуждали какие-то насущные вопросы, и потом пустыню рвали гудки снимающихся с места ледоходов. Но не сегодня.

Жерар, Сабля и оба Неприкасаемых знали, что задумал Фарри. Монокля в планы не посвятили, и потому новость вызвала в нем довольно живой интерес.

— Заранее прошу извинить меня за косноязычность, но… не оледенел ли ты, дружок? — наконец пришел в себя Малакрай.

— Я был ночью у вас на корабле, — сказал я. — Видел трюм.

Лицо Малакрая закрывали массивные костяные очки с черной щелочкой да высокий меховой воротник с пестрыми ленточками. Не нужно было быть эмпатом, чтобы почувствовать его взгляд.

— Печальненько, что сказать, — развел руками он. — Светлый Бог знает — я старался оттянуть этот изумительный миг.

Его помощник выпрямился, потянулся к дальнобою.

— Ты не успеешь, — сказал ему Торос. — Торос успеет. Поживи еще.

— Не слушай его, не успеет. Давай! — тут же вмешался Буран. — И я не успею!

Пустынник безмолвно и демонстративно развел руки. Ветер мочалил оторочку капюшона.

— Мы каперы, юноша, — произнес Малакрай. — Охотники за пиратами. Я же говорил? Эти люди, в трюме, они заняты искуплением. Ну, вы ж знаете, у них есть должок пред всем человечеством. Мы великодушно, так сказать, позволяем…

— Я был рабом, — сказал Фарри.

— Оу. Да… Изу-у-у-умительное попадание.

— Я был пиратом, — добавил мой друг.

— Исключительно соболезную, но… Это невероятно интересные истории! Вот только к чему они? Давайте сразу перейдем к сладенькому.

— Я вижу два варианта, — Фарри говорил спокойно, уверенно. — Первый, самый простой. Мы прощаемся. Ты уходишь в одну сторону, мы в другую. Будто ничего и не было.

Эд ан Кэм опять закашлялся, но теперь в хрипах мужчины слышалось возмущение.

— Второй посложнее, — продолжил Фарри. — Вы освобождаете рабов. Мы их забираем. Проверяем твой корабль, твою команду. Если вам не хватает рук — думаю, у ан Кэма найдутся желающие перебраться на шапп. Равными, а не слугами, конечно же. У нас всех тут одна цель, Малакрай. Мы меняем мир, а первое, что в нем должно измениться — это мы сами.

Монокль переступил с ноги на ногу, отвернулся, пряча ироническую усмешку.

— Что будет с рабами дальше? — спросил помощник Малакрая.

— Это имеет какое-то значение?

— Ты чего-то такой уже слишком главный! — пыхнул злобой моряк. — Твой папаша еще баб не нюхал, когда я пиратам головы отпиливал. Ты мне не ровня. Я чужого никогда не брал, руки чисты, выкормыш ледовый. А эти недолюди много чужой крови на лед выплеснули заради пойла да дешевых шлюх. Конечно, это имеет значение!

— Простите, — Малакрай повернулся к помощнику. — Боюсь, у нас возникают противоречия.

Из широкого рукава капитана «Изумительного» выскользнул ствол карманного дальнобоя. Бах. От выстрела с головы первого помощника слетел капюшон. Капер грохнулся на лед. Малакрай тяжело вздохнул, вновь обернулся к Фарри, словно, не замечая направленных в него дальнобоев.

— Я готов к диалогу. Палаш он… Он был наиболее радикален, давайте будем честны друг с другом.

Он поднял руки, щель костяных очков скользнула по лицам:

— Ну перестаньте уже. Я недостаточно явно показал свою заинтересованность?

— Вот теперь мне в твоей компании немножко жутковато стало, — сказал Буран.

— Не стоит. Право. Я давно уже пленник нашей своеобразной каперской традиции, джентльмены. Меня вдохновляет шанс все изменить. Палаш бы этого не позволил. Даже если бы мы смогли договориться — спать мне пришлось бы с одним открытым глазом. Я сберег порядочно нашего общего времени!

Он не врал. Он действительно чувствовал себя освобожденным, воодушевленным. Малакрай повернул голову к Фарри.

— Несмотря на весьма изу-у-у-умительно громкие слова, достойные твоей молодости, я бы продолжил наше взаимодействие.

— Если эта, кто-то че-то против меня так же держит — так вы словами, ладно? — буркнул Сабля. — Я понятливый. Слышь, ан Кэм. Пулять не надо. Сначала побалакаем, ладно?

Капитан баржи кивнул.

— Без вот этого, да? — уточнил его первый помощник.

— Конечно, — сипло сказал Эд ан Кэм.

— У меня очень хорошее предчувствие, — с улыбкой добавил Малакрай. — Вы не могли бы опустить оружие?

Глава двадцатая «Хватала»

— Корабль! Корабль! — закричал кто-то. Я повернул голову и пропустил выпад соперника. Тренировочный клинок плашмя впечатался в затылок. Капюшон смягчил удар, но все равно его силы хватило, чтобы опрокинуть меня на палубу.

— Ой, — сказал мой напарник, парень из Ластен-Онга, лет двадцати. Гораздо крепче меня, надо сказать. Но дрался я лучше. — Прости.

В ушах звенело, на губах стало солоно. Я сплюнул кровью.

— Все хорошо.

— Корабль!

В Пустыне послышался гудок «ИзоЛьды».

— Отдыхайте, лапушки мои нежные, — приказал Буран. Все тренирующиеся на верхней палубе бросили учебные поединки. Неприкасаемый в алой парке не спеша подошел к ограждению, вцепился в него руками и принялся выглядывать в Пустыне признаки корабля.

На идущей параллельным курсом «ИзоЛьде» появился сигнальщик, он неистово махал флагами, будто отбивался от невидимого врага. Совершенно не представляю, что содержалось в сообщении. На барже и на «Изумительном», наверное, понимали. Ну, я на это надеялся.

Палуба загудела. Бесконечность Пустыни вдруг оказалась разорвана. Наверное, многие потеряли счет одинаковым дням. Даже я от тоски стал каждое утро отправляться на баржу, тренироваться. Вылазки за льдом, охота, разведка — все оставляло меня равнодушным. А вот выжатым до капли на занятиях Бурана я чувствовал себя чуточку счастливее.

Злой язык нашего учителя как-то подстегивал. Из тех четырех, бесконечно ведущих тренировки на верхней палубе, он единственный мог заставить меня сделать больше, чем я собирался. После него на баржу поднимался Темный из солдат Рубенса, потом шел Праведник из Клинков, а ближе к вечеру людей гонял Торос.

Палуба всегда была забита людьми. При любой погоде. А иногда, после того как Торос объявлял конец тренировки, здесь проходили потасовки. Люди делились на две-три группы и начинали учебный бой. Часто все было залито кровью, но обходилось без серьезных травм. Так — носы, ссадины, зубы. Мне нравились эти схватки, хоть я и понимал, что от выстрела из дальнобоя они не спасут.


Просто… Кроме них у меня ничего не было. Люди Ока игнорировали все попытки заговорить с ними. Юрре проходил мимо, словно я ничем не отличался от куска льда под ногами, а мой язык высыхал до состояния вяленого куска мяса, и, думаю, без эмпатического таланта наемника не обходилось. Среди людей Малакрая не нашлось никого похожего на Черного Капитана. Рабы с «Изумительного» словно растворились в барже. Одного, правда, пришлось обезглавить — он проник на корабль Малакрая и зарезал какого-то пустынника, своего давнего обидчика. Казнь провели показательно. Три корабля встали вокруг ледяного эшафота. Фарри, голосом которого служил Тас Бур, произнес речь с обвинением, и Жерар отсек осужденному голову.

Мститель улыбался и после смерти.

Боль, причиненная Братством, притупилась, страсть добраться до Южного Круга подзамерзла. Пустыня вымерла. Все крупные города остались позади. Навстречу нам никто не попадался, наверное, с месяц. Пару раз мы находили брошенные ледоходы. Один из них явно возвращался с Берега, но не дошел и уже был разграблен. Второй застрял во льдах, наверное, несколько лет назад. С него содрали даже куски обшивки, оставив только зияющий и забитый снегом остов.

Ничто не беспокоило Пустыню. События в Ластен-Онге, в Барроухельме принадлежали каком-то совсем далекому и несуществующему миру. Здесь человеческой возне места не было. Только лед, холод и небо. Кряжи вздымались и оседали. Плоть холодной вселенной взрезали многомильные расщелины. Ночью полыхали далекие зарницы, трещал многострадальный лед да монотонно гудели двигатели. Где-то там, в холодных просторах, прятался Черный Капитан.

Каждый день одно и то же.

Поэтому весть о корабле оказалась знаковым событием.

— Корабль. На юге. Один. Уходит, — громко перевел нам повторяющиеся сигналы кто-то из зевак.

Многоголосо вздохнула толпа, возгласы перепутались, перемешались.

— Братство?

— Кому еще?

— Теперь уже есть кому. Берег ближе, чем Содружество. Может, из этих?

— Да кто угодно.

— Пират?

— Падальщики?

— Братство!

— Может, наши?

Люди, разгоряченные тренировкой, сыпали предположениями, спорили. Под моими руками дрожал поручень, внизу крошили лед гигантские траки. Пустыня сверкала, выедая глаза, слева тянулись поля алого мха. Я наблюдал за сигнальщиком на борту. Он все махал и махал, повторяя сообщение, пока с других кораблей не подали сигнал, что услышали его. Парень опустил руки, но на верхней палубе появился кто-то в рыжей парке Клинков, и сигнальщик вновь принялся передавать сообщение.

Разбитая губа пульсировала, но из-за холода толчки чувствовались все меньше.

— Рубенс идет за ним. Меняем курс.

«ИзоЛьда» дала гудок и медленно стала заворачивать налево. Трубы задымили, на палубе инструментариев запустили сердце ледохода на полную. Я даже пожалел, что отправился на тренировку. Мы так долго плелись… Так медленно. Красный фрет Барри Рубенса удалялся от нас так, словно мы остановились.


— Походу мы прокакали веселье, — прервал гомон Буран. Он покачал головой. — Это больно меня ранило. А когда мне больно — страдать должны все. Поэтому давайте, заплетайте косички и продолжаем. Я хочу, чтобы, когда вам встретятся настоящие мужчины, вы знали, как их удовлетворить.

Неприкасаемый нахмурился:

— Нет, как-то не очень вышло. Забудьте. Продолжайте наносить друг другу увечья, прошу вас.

Клинок в руке стал невыносимо тяжелым. Мороз вновь стал запускать руки под одежду. Настроения драться не было. Да и губа болела.

— Быстро-быстро! — гаркнул Буран.

После первой, несколько ленивой атаки напарника, которую я без труда слил в сторону, яответным ударом направил клинок ему в незащищенное колено, и интерес появился. Парень охнул, припал на подбитую ногу и ринулся в драку с большим усердием.



Корабль мы нагнали довольно скоро. Он и «ИзоЛьда» стояли на месте, рядом друг с другом. Хищный красный фрет и приземистый шапп, когда-то выкрашенный в белый цвет, с огромными прорехами облупившейся краски. К фальшбортам были приколочены черепа животных. Охотники? У шаппа виднелись рыжие парки адептов Восходящего Солнца. Ну и, конечно же, там находился и Фарри, меж мрачными фигурами Монокля и Тороса.

Дождавшись своей очереди, я спрыгнул на лед. Поправил штурмовой клинок и расправил плечи. Вот он я, Пустыня. Не мальчик, а мужчина. Воин. И таких, как я, здесь уже не десять-двадцать человек, а сотни. Это не одинокий ледоход. Это настоящая армия.

Немудрено, что команда шаппа не торопилась выходить к нам навстречу.


Под ногами похрустывал снег. После вечно дрожащего пола мне казалось, будто я ступаю по меховому ковру. Мягкому и при этом незыблемому.

— Близко не подходить!

— В цепь, в цепь!

Новоявленные командиры расставляли вчерашних рыбаков, мастеровых, пустынников в шеренги. Я шел дальше, зная, что не подчиняюсь здесь никому.


— Перепугались, — сказал я, когда поравнялся с Фарри. Он поднял голову, глянул на меня из-под меховой шапки и обернулся на наши корабли.

— Льдинки-ботинки, а ты бы не испугался?

Ответа не требовалось, все и так было ясно.

— Эк тебе лицо раздуло, — отметил Фарри. Я коснулся разбитой губы языком. Поморщился.

— «Хватала», — произнес Монокль название корабля. — Прекрасное имя.

Он скинул капюшон. Рваные облака плыли по небу и волокли по льду серые тени.

— Уже теплеет, заметили? — ни к кому не обращаясь, спросил он.

Торос покосился на него неодобрительно, но промолчал. А я согласился со словами капитана «ИзоЛьды». Мороз отступал. Теперь повсюду был просто холод.

Барри Рубенс накинул капюшон обратно и зашагал к «Хватале». Добрался до лестницы, свисающей с технического хода. Взялся за крепкие поручни и ловко поднялся. Вытащил из-за пояса нож и постучал в дверь рукоятью.


Он ничего не говорил. Лишь привалился плечом к борту шаппа и со скучающим видом ждал.

Изнутри что-то звякнуло. Хрустнуло. А затем дверь распахнулась. В Пустыню протиснулся мужчина необъятных размеров. Он что-то спросил у Монокля сверху вниз, но тот лишь махнул рукой в сторону Фарри.

Толстяк с опаской подошел к лестнице и с пыхтением спустился.

— Слушай, — попросил Фарри, хотя мог и не делать этого. Я знал, для чего здесь нахожусь.

Охотник еле передвигал ноги. Ох, как же далеко отсюда он хотел оказаться. Где-нибудь в теплом месте, со знакомыми запахами, лицами. В безопасности.

Фарри шмыгнул носом.

— Крепкого льда вам, — толстяк с заискивающей улыбкой обратился к Торосу. — Мы зла никому не желаем и бед не хотим никаких.

Телохранитель даже не моргнул. Как стоял белой глыбой, так и продолжил стоять. Лишь ветер приглаживал шерсть парки.

— И вам крепкого льда, — сказал Фарри. Ему нравилось удивлять новых собеседников. Он и сам до сих пор поражался своей роли. Хотя, как мне кажется, уже значительно реже.

Заросшее лицо охотника казалось мордой животного. Растерянный взгляд толстяка запрыгал по нашим лицам. Торос-Фарри-я, я-Фарри-Торос. Он даже опустил голову, разглядывая заговорившего с ним подростка.

К нам двинулись Клинки. Без угрозы, с живым интересом. Но охотник занервничал еще больше. Впереди солдат Спящего шагал Тас Бур. Шаман сбросил капюшон, явив солнцу сверкающую лысину с вязью татуировок.

— Меня зовут Фарри. Я командую этой экспедицией, — представился мой друг.

— Эм… А… — толстяк улыбнулся, но тут же исправился, осознав, что никто не шутит, и выпалил заготовленную, но совсем позабытую в дороге речь:

— Я этот… Ротенбруст из Рудни-Онга… Промысловики мы. С забоя идем. Олени на дальние поля пришли. Ну и мы их того. Ну, да…

— Давно ли ты был в Рудни-Онге, друг мой? — печально спросил Монокль, непонятно как оказавшийся рядом с нами.

— Неделю как, а что? Что-то сморозилось? Вы сами-то откуда?

— Отовсюду понемногу. — улыбнулся Фарри, — надеюсь, что все с Рудни-Онгом в порядке, если до него не добралось Братство.

— Братство? А что с ним? В паре лиг от нас их лагерь стоит. Громгар даже пригнали. Мы вон, им мясо продаем.

Глядя на наши лица, он весь сжался. Тут не нужно быть эмпатом, чтобы увидеть, как заледенели глаза тех, кто видел зверства фанатиков.

— Мы вольный город. Мы в войны не лезем. Когда Содружество с Берегом топтались, я возил провиант адмиралу Мингу Айронкастловскому. Он меня лично благодарил. Ну там же все понятно, Берег — те еще твари. А вот с Братством сражаться мы не договаривались. Мы не солдаты. Они нас не трогают.

— Кто такой Минг Айронкастловский? — спросил подошедший Тас Бур.

Рубенс пожал плечами.

— Командир флота Содружества! Вы ж оттуда, верно? — упавшим голосом уточнил охотник. Ему пришло в голову, что с ним могут говорить и спасшиеся с Берега.

Я лишь моргнул. Медленно. Шагнул ближе, вглядываясь в лицо лохмача. Ротенбруст отступил. Его испуг можно было взять в руки и крепко-крепко сжать. Пальцы зачесались, но я удержался. Братство им не враги?

— Ты чего это, малец?

Я вспомнил замерзшие тела на столбах Ластен-Онга. В ноздри вернулся запах едкой дряни из чанов с пленниками, я вновь ощутил слабость цитадельской отравы, выкручивающей кишки. Охотничий главарь отступил еще раз, воззвал к Фарри:

— Чего он, а?!

— Он верит во все это… — ответил я.

— Я простой охотник, понимаете? Простой охотник. Я обеспечиваю город мясом. Что там не поделили Содружество и Цитадель — меня не касается. Детей наших никто из вас кормить не станет.

— Каждый первый с того вот корабля, — Фарри указал на нашу баржу, — захочет оторвать от тебя кусок за эти слова. Вот эти люди, в цепи, видишь?

Лохмач застыл:

— Почему?

— У нас совсем другой опыт общения с Братством, — покачал головой мой друг. — Однако я готов оказать тебе услугу и уберечь от гнева этих людей. Но взамен мне кое-что понадобится.

Тас Бур хищно оскалился. Рубенс хмыкнул.

— Мне нужен твой корабль, — сказал мой друг.

— Но…

— Я верну его. Обязательно. Слово Фарри. Так что выбор за тобой. Либо ты со мною, либо они, — он кивнул на вооруженных мужчин Ластен-Онга, стоящих на отдалении, — с тобой и твоими людьми.


***


Над Пустыней пульсировали контуры черных туч, алые линии сменялись синими. Их свет терялся, не достигая льда. За окнами рубки было так темно, что я отчетливо видел в них свое отражение. Прожекторы «Хваталы» извлекали из кромешного небытия выдавленную в Пустыне дорогу. Ротенбруст стоял у переговорника и мрачно сопел, смирившись со своей ролью. Буран развалился в капитанском кресле и делал вид, что дремлет.

Я знал, что стоит мне подать голос — Неприкасаемый в один миг окажется рядом с главарем охотников и сделает то, о чем предупреждал Фарри. Тот самый Фарри, который обещал никогда не отнимать чужих жизней.

Ведь тот, кто берет на себя ответственность, вынужден меняться.

Справа поблескивали огни Рудни-Онга. Небольшой городок на окраине мира. Уцелевший. Почему Братство не сделало с ним тоже самое что и с Ластен-Онгом? Или же вопрос следует поставить иначе: почему с жителями Ластен-Онга случилось то, что случилось?

«Братство воююет с Содружеством, Эд, а не со всем миром».

Корабли Цитадели расположились у огромной ледовой горы, прикрыв лагерь от ветров. В ночи сверкали шаманские бортовые фонари. Их было так много, что свет собирался в один поток и резалглаза.

Когда мы подошли ближе, я разобрал среди огней громгар. Огромный корабль Цитадели, раза в три больше «ИзоЛьды».

— Семь ледоходов и громгар. Что они тут вообще делают? — спросил Буран. — Надеюсь, что-нибудь полезное?

Ротенбруст шумно вздохнул, покосился в мою сторону. Промокнул пот на лбу. От него пахло кровью и потом. Смесь неприятная, но ей далеко до той жижи, что Братство получало из человеческих тел.

— Ждут чего-то, — сказал толстяк. — Откуда нам-то знать?

Он наклонился над трубой переговорника и гаркнул:

— Потише давай! Заводи прямо.


Цитадель расставила свои ледоходы так, чтобы бортами оградить себя от ветров. Бродячий городок с проездом во внутренний двор. Двашаппа Братства, повернутыхносом друг к другу, служили ему воротами. Мы проползли мимо, и в свете фонарей я разглядел несколько фигур часовых. На вползающий охотничий корабль никто внимания не обратил. Молчаливые бойцы даже голов не повернули. К «Хватале» привыкли.

Фарри на это и рассчитывал.

— Все, хорош, — буркнул Ротенбруст инструментариям. — Приехали.


«Хватала» остановился.

Буран мягко поднялся из кресла, приоткрыл дверь рубки.

— Всем снедаемым совестью просьба выметаться отсюда к ледовым демонам, — сказал он. — Грязные и подлые негодяи сейчас будут делать нехорошие вещи. Мне самому от них дурно. Не хочу, чтобы ты заплакал.

Ротенбруст опять вздохнул, но не сказал ни слова. Вышел в коридор, покорно протянул руки Неприкасаемому и молчал жалобно, пока Буран привязывал его к трубе отопления.

— Не грусти, — сказал он охотнику напоследок и махнул мне рукой. — Идем!


На нижней палубе, среди туш оленей, нас ждали наемники Ока, Клинки Восходящего Солнца, солдаты Рубенса, каперы Малакрая и почти две сотни тех жителей Ластен-Онга, которых отобрали для боя. Возбужденная молчащая армия. Люди стояли так близко друг к другу, что нельзя было пошевелиться, не задев соседа.

Буран и я спустились по лестнице, ближайшей к выходу. Неприкасаемый ловко прорезал толпу. Люди расступались перед ним и мною. Я чувствовал на себе взгляды, и они придавали мне сил. Это идет не маленький мальчик. Это идет тот, кто нужен. Тот, кого знают. Тот, кто не знает почти никого.

— Мне скучно. Хочу играть, — сказал Буран, когда мы добрались до шлюза.

— Рано, мы ж говорили, — ответил ему старший помощник Ротенбруста. — Сейчас из Братства подойдет проверяльщик. Вы же сами хотели…

— Шучу, — огорченно прервал его Неприкасаемый. — Не принимаешь ты мой искрометный юмор. Обижусь.

Охотник промолчал, покосился на меня.

— Не бойся, — сказал я ему тихо. — Я же просто юнга, помнишь? Детишки усыпляют бдительность, да?

— Ты того, дай ему подзатыльник, — не успокаивался Буран. — Очень поможет в роль войти.

Охотник нервно улыбнулся.

— Умолкните, — сказал Торос.

Я стоял рядом с высоким помощником Ротенбруста и примерял на себя испуганно-восторженный вид. Натягивал на непослушное лицо смущенную улыбку, а когда поймал на себе насмешливый взгляд Бурана, то просто отвернулся.

Позади слышалось дыхание сотен вооруженных людей. Иногда раздавались легкие позвякивания оружия. Кто-то беспрестанно покашливал. Я положил руку на клинок, прикрыл глаза. Драться я умею. Драки не боюсь. Смерть же… Она настигает всех.

Удар по корпусу, которого все так ждали, все равно пронзил сердца неожиданностью.

— Идем, — сказал охотник. Подошел к выходу рядом с грузовым шлюзом. Посмотрел на меня, бросил взгляд назад. — Быстрее!

Он выскочил в Пустыню. Холод ударил в лицо, и я поспешил за охотником.

Внизу, на льду у траков, стоял, запрокинув голову, солдат Братства. Сетчатое забрало его шлема покрылось инеем. Небо рисовало кривые алые линии. Звук двигателей отражался от стальных бортов и входил в резонанс, щекотал кости.

— Почему ночью? — с механическим шипением спросил цитаделец. Тревоги в нем не было. Немного раздражения, да и только.

— Торопились, — ответил ему охотник. — Буря идет.

— Разгрузка только утром.

— Буря же… Может мы сейчас выгрузим все? Домой бы добраться, а то заметет так, что на неделю увязнем.

Солдат промолчал. Затем коснулся шлема, щелкнул рычажком на нем и что-то забормотал. Прислушался. Повторил что-то. Все это время он стоял, запрокинув голову, не сводя с нас сетчатых окуляров.

— Идем, — наконец сказал он.

Помощник Ротенбруста ловко скользнул по лестнице вниз. Я последовал за ним.

— А этот зачем?

— Пусть учится. Пацан совсем, опыта никакого нет. Хочу сделать из него человека.

Я улыбнулся солдату, как только что пробовал в брюхе «Хваталы». Смущенно и испуганно.

— Хорошо. Вперед.

Он указал в сторону громгара, и я с трудом удержал облегченный вздох. Когда обсуждался план, мы опасались, что цитаделец, ответственный за провиант, окажется на другом корабле. Тогда все становилось значительно сложнее. И хотя Ротенбруст уверял, что тот обитает на громгаре, я никак не мог отделаться от мысли, что всегда может случиться досадная мелочь, которая обрушит все.

Каждый победоносный случай — это всегда череда счастливых совпадений. Те, кто любят риск, об этом знают. Те же, кто полагаются только на себя, частенько проигрывают, даже не начав игру.

Мы добрались до короля Пустыни, слепящего глаза бортовыми прожекторами. Свет был настолько ярок, что за нами совсем не ползли наши тени. Я даже обернулся, чтобы убедиться в этом.

Солдат остановился у лестницы, спущенной сверху, махнул рукой. Первым полез охотник, я следом. На первой же площадке помощник Ротенбруста остановился. Посмотрел на меня с сомнением. Лица его я не видел, но чувствовал.

О чем он думал? Представлял себе вариант, как сбрасывает меня вниз и предупреждает Братство о засаде на «Хватале»? Считал выгоду и потери для такой ситуации?

«А может , он в тебе не уверен?»

Слава Богам, солдат заткнул свои сомнения и даже подал мне руку, помогая забраться. Внизу клацали о стальные ступени «кошки» цитадельца.

Вход в корабль был заперт. Солдат Братства опять щелкнул чем-то на шлеме, с хрустом провернул какую-то шестерню у уха.

— Четвертый вход, открывайте, — сказал он.

С другой стороны раздался глухой стук. Тяжелая дверь без скрипа раскрылась. Оттуда потянуло теплом.

— Вперед, — сказал цитаделец.

Мы прошли внутрь, миновав еще одного воина Братства. Тот запер дверь за нами и даже не проводил взглядом уходящих по коридору охотников и сопровождающего. Я скинул капюшон, стянул шарф с лица.

Внутренности корабля ничем не отличались от виденных мною до этого. Все те же коридоры, все те же трубы отопления, все та же грязь под ногами. Наверное, я был разочарован. Думал, что тут вокруг все мигает, сверкает и каждый шаг открывает чудеса, что давно познаны Братством, но являются тайной для всех других обитателей Пустыни.

Шли мы довольно долго, мимо запертых кают и дверей в смежные ходы. Солдат пропустил нас вперед и топал позади. Все хорошо. Ни тревог, ни беспокойства. Рутинная служба.

— Здесь, — сказал цитаделец.

Над дверью мастера припасов висела табличка с номером. Больше ничего не отличало ее от десятка кают, что мы прошли. Солдат постучал, и та сразу открылась.

На пороге стоял грузный мужчина с красными от усталости глазами. Он был без шлема, и лицо его, из которого торчали провода, уходящие куда-то за спину, показалось мне белее снега. Я уставился на две вспухшие ранки на висках, через которые крепились эти чудовищные черные щупальца.

— Сколько привезли?

— Двести тридцать три, — сразу ответил охотник.

— Где Ротенбруст?

— Лихорадит. Промерз, отогревается. Просил извиниться. Хотелось бы домой поскорее…

— Это кто?

— Малой наш. Учу вон.

Взгляд мастера провианта упал на меня. Тяжелый, неуютный. Мне захотелось от него спрятаться.

— Нашел время сопляков учить, — недовольно сказал цитаделец. — Выгружай, людей сейчас пришлю.

Он захлопнул дверь, не попрощавшись. Я хотел спросить у помощника Ротенбруста, почему цитадельцы не пообщались друг с другом без этой утомительной прогулки с помощью своих чудо-шлемов, но подумал, что сейчас такой вопрос задавать не стоит. Возможно, для Братства важен этот ритуал поклонения, когда просящий должен идти по этим длинным коридорам для разговора. Да мало ли причин.

Для нас наступал самый ответственный момент. Солдат потопал вперед, а я поймал взгляд охотника. Кивнул в сторону цитадельца и показал пальцем в грудь помощника Ротенбруста. Тот прикрыл веки, дав понять, что увидел мой сигнал.

Второго, у двери, должен был взять я.

Рука скользнула к ножу, тронула холодное навершие.


Мы сработали очень хорошо. Когда первый цитаделец отвлекся на запор, охотник вогнал нож в щель между шлемом и воротником нашего сопровождающего, с правой стороны. Придержал захрипевшего, а я прыгнул на солдата, открывающего дверь и ударил его так же справа. Один раз, другой, третий. Совсем как убийца Трех Гвоздей. Мужчина повалился на пол, позади помощник Ротенбруста положил труп второго солдата.

— Теперь отступать некуда, — сказал охотник. Он приоткрыл дверь, наблюдая за двором. — Стой, смотри, — добавил помощник Ротенбруста. Подхватил мертвеца за подмышки и поволок его в темный закуток, где часовой отдыхал, когда еще был жив. Я застыл у щели, из которой тянуло холодом, и уставился на «Хваталу». Пока тихо. Посланные на разгрузку солдаты Братства еще не объявились. Охотник тем временем оттащил труп первого цитадельца и взялся за второй. Я неторопливо, тщательно отер от крови нож. Еще одно убийство, но в душе ничего не шелохнулось. Это Братство. Из-за них можно не переживать.

Где-то что-то лязгнуло, наверное, раскрылся грузовой шлюз одного из кораблей. Звук несколько раз отразился от стен стальной коробки и растаял. К «Хватале» пополз скорт.

— Выехали, — сказал я.

— Иди, — охотник содрал шлем Братства с головы мертвеца, натянул его на голову, затем сорвал плащ и накинул себе на плечи.

— Ты все правильно сделал, — произнес я, помня о сомнениях помощника Ротенбруста.

— Если вы не врете, то да — все правильно, — буркнул он в ответ. Дверь отворилась. Я выскользнул наружу, слетел по лестнице вниз и пошел к «Хватале». Не побежал, неторопливо пошел, объятый корабельными огнями.

Это и был наш сигнал.

Скорт Братства подполз к «Хватале», остановился. Из него выбралось несколько цитадельцев. Я остановился, силясь разглядеть в изрытом траками снеге фигуры наемников Ока. Они должны были быть там, но в пятнах света и тьмы, под росчерками алых и синих линий с неба отыскать их оказалось невозможным. Только когда люди Братства стали валиться с ног, белые фигуры выросли изо льда и бросились к задыхающимся в ужасе и слабости жертвам. Кто-то из безмолвных запрыгнул в скорт, чтобы добраться до механиков.

Кормовой шлюз «Хваталы» опустился разинутой пастью хищника.

Я развернулся, побежал обратно к громгару и забрался наверх, к дверям, охраняемым помощником Ротенбруста. Внутренний двор все так же ровно тарахтел двигателями ледоходов. Внизу, в свете фонарей, к громгару неслись наши. Мне все казалось, что в любой момент их заметят, загудят трубы ледоходов, и все кончится. Все ходы на суда перекроются, и запертых среди кораблей Братства людей расстреляют из орудий. Да что там, если я сейчас постучу, не откроет ли мне настоящий солдат Братства, не увижу ли я на полу труп моего напарника?

Выдохнув, я отстучал условный сигнал, сжал в руке нож.

Дверь распахнулась, помощник Ротенбруста мотнул головой, мол, заходи. Пропустив меня, он встал в проеме.


Я вошел в тепло, снова стянул шапку. Отер ею мокрый лоб и услышал шаги. Кто-то топал по кораблю прямо к нам. Несколько шагов и он окажется в проходе, где будет стоять мальчишка, а в открытой двери будет виднеться притворяющийся цитадельцем охотник.

Зажмурившись, я вцепился в идущего по коридору человека. Туалет. Туалет. Боги, как же хочется в туалет. Как же хочется в туалет. Очень. Лопну. Просто лопну! Распирает так, что режет. О, только бы не описаться. Но как же хочется. Шаги ускорились, а я все давил ему на это желание, превращал его в основное, самое яркое, самое сильное.

— Дрань, — раздалось из коридора изумленное. — Дрань-дрань-дрань!

Да, знай я секреты наемников Ока, все было бы проще. Описавшийся цитаделец остановился в нескольких шагах от поворота, растеряно глядя на себя. Когда я выскочил ему навстречу, он только и смог, что поднять на меня взгляд. Нож вошел ему под подбородок. Человек Братства схватил меня за руку, всхлипнул и повалился на пол. Собачья жизнь, ему было почти столько же, сколько и мне.

Вымазанный в крови, я отступил прочь, не в силах отвести глаз от убитого мною подростка. Потом посмотрел на нож, вытер его о свою парку, и так уже замызганную.

— Отойди, — сказали мне сзади. Сильная рука легла на плечо, оттолкнула к стенке. В коридоры вышли люди Фарри. Растеклись по ходам. Я услышал, как лязгает дверь на лестницу. Как открывается путь к другим палубам.

— Молодец, — раздался рядом голос Бурана. Он лихо подмигнул мне и скользнул мимо.

Откуда-то спереди послышался вскрик. Неясно, то ли кто-то нашел открытую каюту, то ли специально поднял тревогу, чтобы выманить наружу цитадельцев. Не знаю. Вот только после этого вскрика началась настоящая резня. Люди Фарри врывались в каюты, забивали сонных обитателей и спешили назад. Наверху что-то глухо щелкнуло. Мимо пробежало несколько наших. А затем человеческий поток хлынул на другие палубы, оставив эту истекать кровью. Я смотрел на черные лужи, выползающие из открытых дверей, смотрел на цепочки кровавых следов и не мог поверить, что это происходит со мною. Воин Пустыни? Бросьте, маленький, потерянный в брюхе гигантского ледохода мальчик.

Прислонившись к стене, я сполз вдоль нее вниз, опять уставился на труп заколотого мною паренька. Что такое… Я же уже убивал людей. Почему сейчас вот так?


Мир погрузился в туман, и даже когда огромный громгар дернулся, разворачиваясь, я еще не пришел в себя. Там, снаружи, титан Пустыни таранил и мял стоящие вокруг корабли, а его бортовые пушки изрыгали огонь по полусонным соседям, а внутри, на второй палубе, сидел с потерянным видом мальчик по имени Эд ан Бауди.


Когда же у меня нашлись силы, и я побрел по залитым кровью коридорам искать своих, основной бой уже закончился. В драку мне больше вступить не довелось. Пустыня за бортом громгара полыхала, и в горящих кораблях Братства сплавлялись в единое целое металл и человеческая плоть.

Глава двадцать первая «Герои»

Ледоходы гудели победой. Восторг, воодушевление, изумление переполняли суда. Меня немного тошнило от повальной радости. Ноги еще помнили липкость чужой крови. Поэтому во всеобщем ликовании я участия не принимал. В то время как в столовой все нормальные люди праздновали, я драил на нижней палубе, в общей умывальне, свои унты. Просторный зал, опутанный веревками с отстиранной одеждой, был прекрасно пуст. Кровь въелась в шерсть, пропитала подошву, но я не сдался. Тер ее, скреб и пытался понять: отчего ж мне столь тошно? Ведь свершилось невозможное, свершилось возмездие. Но в душе извивались шаркуны, изъедая нутро в поганую кашу. В убийстве ли дело? Нет, мне уже приходилось убивать. Но то были чудовища в человеческом обличии, что убийца женщин из Снежной Шапки, что Гончая. В боях, которые мне выпадали, все оставалось прозрачным. Либо ты, либо тебя. То, что я сделал с Шоном, в надежде его спасти, было моей ошибкой,и я заплатил за нее сполна. Но никогда я не убивал вот так, из-за угла, ничего не подозревающего человека. По чужому распоряжению. По чужой воле.

По воле Фарри… Да, он не давал мне такого приказа, но, чтобы его план удался, пришлось заколоть идущего в туалет парнишку. Этот вывод прокатился по телу колючей дрожью. Я даже отвлекся от чистки унтов, уставился прямо перед собой. Неужели все дело в том, что на этот раз я винил в случившимся не себя, а другого человека?

Закончив со стиркой, не справляясь с потрясением, я вернулся в каюту и лег на свою койку. Фарри — мой друг. Я готов был сделать для него все. Так мне казалось. Но на этот раз мой поступок стал проявлением не дружбы, а служения.

«Эд, ты сошел с ума?»

Когда прошла целая бесконечность, пришел Фарри.

— Я так и думал, что ты здесь, — сказал он. — Искал тебя, но знал: ты уже тут.

От него пахло шаркункой, несмотря на это, ан Лавани держался так, словно был трезв. Возможно, следовало ему ответить, но я накрутил себя так, что боялся открывать рот.

— Ты молодец. Хорошо справился.

Фарри в бой не ходил, он остался на кораблях, вдали от сражения. Он не видел того, что видел я. Он просто наблюдал со стороны, как воплощается в жизнь его план.

— Это была резня, Фарри, — сказал я наконец. — Резня.

— Нет-нет, это была победа, Эд, — покачал головой он. Присел рядом. — Ты же знаешь, что они…

— Знаю, — обрезал я.

— Эд, ну перестань. Что же ты так все принимаешь тяжело? Вспомни «Звездочку»! Вспомни Снежную Шапку. Ты видишь, кем мы теперь стали? В это вообще можно поверить? Льдинки-ботинки, мы только что разгромили целый флот Братства. Мы захватили громгар! У нас теперь гораздо больше возможностей. Жители этого города, Рудин-Онга, стали свидетелями нашего триумфа. Может, их сварили бы через неделю, а?

— Рудни-Онг, — поправил его я. Даже название города Фарри не запомнил.

— Да какая разница! Это была первая битва, Эд. И мы в ней были не случайные участники, мы это сделали!

— Ты… Это была твоя идея.

— Ну… Да! Кто знает, может, и обо мне теперь сказители будут рассказывать, а? Я же все это придумал! Загнать в чужой лагерь корабль, набитый воинами, и вырезать его ночью, ты вообще слышал такие истории раньше?

— Нет…

— У нас все получилось! Мы расскажем всем в…, — он замялся на миг, — в Рудни-Онге, что делает Братство. Мы возьмем с собой желающих покинуть город для войны с Ледяной Цитаделью. Таких будет много, так как вряд ли Братство оставит их в покое, когда узнает, как мы победили их флот. У них и выбора особого нет. Часть команды с баржи переселим на громгар. Разведем жителей по кораблям. Я посмотрел на карту, рядом есть еще несколько городов. Мы обойдем их все, станем сильнее. Все узнают, что Братству можно сопротивляться. Все узнают о том, что мы сделали здесь с их флотом.

Фарри замахал руками в возбуждении:

— Мы объединим уцелевших и в конце концов дадим бой Цитадели. Переловим их корабли один за другим. Снова будет мир!

— А как же компас? — спросил я.

Он застыл, и у меня по затылку пробежали мурашки.

— Компас… — произнес Фарри немного раздраженно. — Компас… Ничего с ним не сделается. Я все придумаю, Эд. Льдинки-ботинки, у нас тут такая радость, а ты опять темнее черного льда. Пока все получается — нужно действовать. У нас семеро пленных цитадельцев. Завтра нужно будет послушать их на допросе.

От этих слов мне поплохело. Я — его друг. Но друг ли он мне?

— Можешь взять вместо меня кого-то из людей Юрре?

Фарри нахмурился.

— Я очень устал, — вырвалось из меня неуместное оправдание.

— Ну так отдохни, вся ночь впереди! Наемников этих я не знаю, не могу им доверять. А тебе могу! Эй, Светлобог тебя согрей, чего ты такой грустный? Ты мне нужен!

«Как ручной эмпат, да?» — подумал я и закрыл глаза.

— Отдыхай, Эд. Ты совершил подвиг сегодня. Без тебя мы бы не справились.

— Это был не подвиг. Я зарезал двоих человек, которые даже не догадывались, что их ждет смерть. Это было убийство…

— Убийство во благо, — отмахнулся Фарри. — После такой победы у многих появится надежда, появится вера.

Я в очередной раз подумал о том, что целую жизнь назад мой друг клялся никогда не отнимать чужую жизнь. А теперь строил планы на сотнимертвецов. Жители Рудни-Онга тоже оказались частью его стратегии.

— Я просто хочу пройти за Южный Круг. Я не хочу убивать, я не хочу видеть, как убивают. Я не хочу видеть, как Жерар льет им в раны свои снадобья. Не хочу слушать их безумие. Может быть, тебе это нравится, но мне нет.

— Эд…

— Попроси кого-то из людей Юрре. Они справятся лучше. Теперь тебе не нужно за порошью скрываться, теперь ты действительно важный человек.

— Ты опять убегаешь? — обиженным тоном спросил он. — Как тогда?

— Да, как тогда, — сказал я и отвернулся к стене. — Я не хочу быть твоим бандитом.

Фарри вспыхнул болью, затем яростью. Шмыгнул носом. Посидел еще немного, а затем молча поднялся и лег на свою койку. Наверное, я должен был что-то сказать. Должен был схватить ускользающие нити между нами.

Но я промолчал.

Жалею ли я об этом сейчас? Конечно, жалею. Не знаю, что на меня нашло. Когда событие уходит в прошлое, ты смотришь на него иначе. Ты понимаешь, как же был неправ. Как же много сломал из-за сиюминутных, раздутых сомнениями, чувств.


Утром началась буря. Она отсекла нас от Рудни-Онга, до которого, наверное, было не больше часа пути. Колючая крошка терзала стальные борта, секла иллюминаторы, которые побелели, как будто ледоход провалился в глубокий снег. Корабли встали, отрезанные друг от друга непогодой. Когда я проснулся, то посмотрел на пустую койку Фарри. Почувствовал укол совести, но затем вспомнил глаза того парнишки на корабле и слова друга про выбор, сделанныйжителями Рудни-Онга. Накатившая злость прогнала сожаления.

Так нельзя говорить про людей. Так нельзя поступать. Я мог бы понять, если бы подобное сделал незнакомый мне человек. Но не тот улыбчивый мальчишка, с которым мы грелись в заброшенном доме Снежной Шапки. Он видел много несправедливости, почему же сам встал на такой путь?

Мне очень хотелось вылить из себя бурлящие недовольством мысли. Но… У меня никого не было. А ведь такое не каждому можно доверить, чтобы не прослыть смутьяном, предателем.

«Быть, но не прослыть, да, Эд?»


В шумной столовой пахло перегаром. Я пристроился за столом рядом с двумя похмельными Клинками, запихал в себя мясную похлебку, запил теплой водой и отправился в комнату отдыха. Возвращаться в каюту не хотелось. Вдруг в ней окажется Фарри и придется о чем-то говорить, или же, что много хуже, молчать.

— Эй! Эд! — позвали меня, когда я вошел. Общий стол был занят так, что места за ним не нашлось бы даже для подростка. Однако Лав ан Шмерц, каким-то чудом ужимавшийсидящих, встал и помахал мне рукой. Я улыбнулся ему, и протиснулся сквозь узкий ход между топчанами у стены и спинами сидящих на лавке пустынников. Собрал несколько взглядов людей с той стороны, настороженных, недоверчивых.

«Ручной эмпат»

Рядом с Лав ан Шмерцем тихонько хлопал в ладоши Энекен:

— Здравствуй, Эдди!

Ан Шмерц протянул мне руку, и я пожал его сухую, крепкую ладонь.

— Сегодня наш командир забрал с собой Господина Подлость из Ока. Почему ты не пошел? — спросил меня он.

— Приболел, — ответил я.

— Вот это нехорошо, — нахмурился Лав, — что-то болит?

«Душа», — подумал я и сказал:

— Живот.

— Эдди грустный, — заволновался великан. — Почему Эдди грустный?

— Болею, — улыбнулся я ему.

— Найди себе дело, — посоветовал ан Шмерц. — Безделье порождает болезни. Сначала загибается тело, а потом и душа.

— Эдди нужно лекарство. Мне так хорошо помогла красивая девочка! Она дала мне порошок и животик прошел!

— Может и правда тебе к нашему врачевателю заглянуть?

— Нет. Посижу, если не пройдет — полежу.

— Не грусти, Эдди. Не надо грустить.

Я почувствовал на себе нехороший взгляд, осмотрелся в поисках источника. Фур-Фур, кто же еще. Он сидел в углу один, ковырялся в зубах и с насмешкой глядел в мою сторону. Наши взоры схлестнулись. О, как сложно было удержаться и не послать ему в душу немного боли. Но вместо этого я первым отвел глаза. Ну его.

— Хорошо ночью получилось, да? Весь корабль об этом говорит. Сожалею, что не видел этого сам. Энекен волновался, пришлось за ним приглядеть.

— Там было плохо. Небо страшное. Ветер страшный, — пожаловался великан и смущенно потупился. — Не люблю страшное. Днем хорошо, ночью приходят демоны.

— Демонов не существует, — бросил ему Лав ан Шмерц, — я же тебе говорил.

Я сдержался от опровержения. Зачем пугать беднягу.

— Не знаешь, когда мы уже доберемся? — обратился ко мне Лав. — Вечность минула, а мы все тащимся.

— Солнышко греет, — поделился Энекен. — Скоро, да?

— Не знаю. Должно быть, уже скоро… Надо немного подождать. Большую часть пути мы прошли, — ответил я. Проглотил ворчание о том, что это, конечно, если Фарри не успокоится и не перестанет собирать города под свои знамена.

— Очень долго. Очень, — покачал головой Лав. — Ты сам откуда?

Не понимаю как, но эта беседа продолжилась до обеда и чудесным образом подлечила мою душу. Отеческая забота седого Лава и детская душа Энекена оказались прекрасным лекарством. Но после обеда я встретил в коридоре Фарри в компании с наемником Ока, и мой друг ограничился лишь легким кивком в мою сторону. Господин Подлость, заменивший меня в допросах, с кривой улыбкой подмигнул.

Ну конечно же, теперь я Фарри был не нужен совершенно. Теперь у него был другой ручной эмпат. Причем такой, что способен уложить человека на лед, даже не двинув бровью. Кому нужен такой неумеха, как я…

Злость. Во мне вновь забурлила злость.


Буря утихла только через три дня. С Фарри я так и не заговорил, и когда звучал сигнал отбоя, я уже заворачивался в одеяло и, когда приходил мой друг, притворялся спящим. Он также злился, молча укладывался и исчезал до того, как я проснусь. Долгие часы бдения я проводил в компании Лава и Энекена. Мы и раньше неплохо общались, а теперь даже как-то сдружились. На третью ночь я остался в их каюте, на свободной койке. Лав уснул сразу, как лег, и захрапел бродуном. А я очень долго рассказывал Энекену легенды, которые когда-то узнал от Лайлы, и великан восхищался, как ребенок, перебивал вопросами и тихо-тихо, чтобы не разбудить ан Шмерца, хлопал в ладоши.

То была хорошая, теплая ночь.


А наутро наши корабли снялись с места и подошли к Рудни-Онгу. Поселок обнимал небольшую гору и атаки Темного не боялся. Небольшой анклав уцелел и в войне Берега с Содружеством, и посреди «новой парадигмы» Ледовой Цитадели. Перед стенами рассыпались приземистые дома-сугробы с черными дырами печных труб. Несколько машин расчищали дорогу к воротам, за которыми, из сердца города, росли шпили храма. Мы с Лав стояли на верхней палубе с лопатами в руках. Над кораблем висел скрежет уборки. Солнце жарило так, что снег, попавший на черную броню ледохода, таял. Я смотрел на это со смешанными чувствами. От талого льда погиб мой отец, но вот это тепло было безобидным. Оно очищало. Я и Лав сняли шапки, рукавицы. Металл не кусался, его можно было брать голыми руками. Но когда поднимался ветерок — от Пустыни тянуло морозом. Холодная бестия не забывала напоминать о себе.

Фарри не торопился входить в город. Сигнальщики на кораблях обменивались сигналами цветных флажков, меж гудящих машин катался лайар, приставая то к одному ледоходу, то к другому. Жители Рудни-Онга так же не спешили на встречу и устраняли последствия непогоды. Мне бы не хотелось оказаться на их месте. Когда сюда придет Братство, гнев его падет на невольных свидетелей. И так, скорее всего, думали многие из привыкших к тихой жизни рудни-онгцев. Для них мы были не героями-освободителями.

Мы были проблемой.

Мимо с огромной лопатой (в которую обычно впрягались трое) пронесся радостный Энекен, добежал до края. Лязгнул металл о металл, и гора снега полетела с платформы вниз. Великан налег на поручни, глядя, как куски льда и снега бьются о решетки технических ходов, а затем со счастливым видом посмотрел на нас.

— Как вы познакомились? — спросил я Лава, но тот лишь отмахнулся.

— Долгая история.

— К бою! — раздалось на палубе. Мимо работающих людей шел Царн «Темный», — у кого нет своего оружия — в оружейку! Остальные — на лед!

Командир солдат Рубенса вид имел недовольный, и ему не хватало лишь парочки поводов для того, чтобы начать негодовать.

Сердце бухнуло, настроение сразу улетучилось. Я огляделся, но горизонт был чист. Мертвые останки ледоходов Братства тонули в снегу. Ворота Рудни-Онга открыты, и по ту сторону не видать никаких попыток организовать что-нибудь похожее на атаку.


Только когда нас стали строить на льду напротив города, я понял, что Фарри играл мускулами. Он вывел нас, чтобы показать жителям поселка. Конечно, когда у порога твоего дома объявляется под тысячу вооруженных людей — это непременно впечатляет и настраивает на определенный лад общения. Ты ж не знаешь кто эти люди, не знаешь, что в их ряды согнали даже женщин Баржи, и многим из них выдали лишь что-то похожее на оружие. Ржавое, бесполезное, но издалека выглядящее угрожающе.

Я никак не мог поверить в то, что видел. Столько обмана, столько показухи. У сердца болезненно кололось возмущение, оно цеплялось колючими пальцами за ребра и рвалось наружу. На лайар, где собрались предводители нашего флота, я старался не смотреть, но взгляд возвращался сам собой. Там, на палубе, стояли все те, кого я знал до прихода на «ИзоЛьду». Фарри, Буран, Торос, Сабля… Почему я так старательно пытаюсь оторваться от них?

Дело в болезненной жажде справедливости или же это страх того, что не я готов идти до конца? Страх, что — даже если и пойду — меня раскроют и выбросят, как никчемную игрушку?Когда уходишь сам - оставляешь иллюзию того, что ты не был бесполезен.

А весь этот гнев, вся эта обида нужныпросто чтобы не сойти с ума. Ведь когда ты хороший, а они плохие, тебе гораздо комфортнее, чем наоборот. Ради этого можно и побунтовать, и правду поискать.

«Разве это все те, кого ты знал? А как же Эльнар ан Гаст? Или глупый деревенский охотничек не чета тебе?»


С высоким неприятным звуком в сторону города сорвался харьер, под ним забурлили облака ледяной крошки. Справа из-под прикрытия баржи выполз «Хватала» и пополз к Рудни-Онгу. Представление началось. Сегодня перед вами весь вечер цирковой Фарри!


— Ну хоть тепло, — сказал кто-то рядом. Растерянный Энекен все озирался, и Лав свободной рукой похлопывал великана по локтю. Лом для льда, зажатый в ладони толстяка, казался лыжной палкой.

— Когда мы превратились в солдат? — буркнули сзади. Я не обернулся, но молча согласился с недовольным.

— Когда началась война, — ответили ему. — Не нравится — иди назад на корабль.

Я поежился. У меня бы не хватило духу сделать так, как посоветовали. Поднять одинокий бунт против друга. У моего соратника по возмущению сил на этот шаг не было по другой причине. Он боялся оказаться первым. Обычный страх. Популярный даже здесь, под теплым солнцем.

По синему небу ползли тяжелые облака, тени бежали по Пустыне, и, когда солнце накрывало наши ряды, приходилось щуриться от бликов. Сверкало все — снег, куски надраенной брони, заточенная сталь, украшения в серьгах (все больше людей снимали шапки). Над стенами Рудни-Онга виднелись головы зевак, отправивших переговорщиков к нам. Самих посыльных из-за лайара я не видел. И не слышал. Иногда порывы ветра доносили голос Таса Бура, который вещал от лица Фарри, но что и кому он говорил — это могли понять, наверное, только на лайаре.

Речь предназначалась не нам.

Пару раз я услышал крик, шея сама втянулась в плечи от страха и стыда перед тем, что происходит. Довольные люди не кричат, так что такие возгласы ничего хорошего не несли, ни нам, солдатам поневоле, ни несчастным, спасенным от гнета Братства жителям городка. Все мы были лишь фишками в игре.

Стояли довольно долго. Разговоры пресекали солдаты Рубенса. Белые фигуры наемников, расставленные вдоль нашего строя, глядели в наши ряды пустыми лицами, вслушивались в нас. Пару раз мимо прошелся Жерар, перекинувшись неловкой шуткой с кем-то. Ему, как и Царну, все это очень не нравилось.


Наконец лайар качнулся, отъезжая. Ветер поднял колючий снег, швырнул в наш строй. Ледоход пополз в сторону, и я увидел троих человек из Рудни-Онга, провожающих его взглядом. У их ног лежала груда одежды.

— Все на борт! — крикнул кто-то из солдат Монокля. — Быстро-быстро-быстро!

Один из рудни-онгцев присел над грудой, и я понял, что это не тряпье, а человек.

— Что случилось? — спросил я, обернулся на Лава и ткнул рукой в упавшего. Того тем временем подхватили за ноги, за руки и потащили обратно в город. Голова рудни-онгца безвольно запрокинулась, и никто не пытался ее придержать.

— Не знаю, — ответил ан Шмерц. — И что-то нашептывает мне — не герои мы для них больше. Совсем не герои.

Глава двадцать вторая «Решения и последствия»

— Что случилось? — сказал я, когда нашел наконец Фарри. Произошлоэто в каюте капитана. У двери на страже стоял Торос, но, увидев меня, белобородый телохранитель отвел взгляд и кивнул, мол, проходи. Мне стало чуть полегче, потому что если бы была смена Бурана… Остроязыкий Неприкасаемый не просто отказался бы меня пускать, но и сделал бы это наиболее унизительным способом.

В каюте капитана пахло парами шаркунки. Крепкое пойло пропитало даже стены.

Мой вопрос прервал беседу Барри и Фарри. Мой друг повернулся ко мне со смесью страха и злобы. Монокль поднял бровь в недовольном изумлении.

— Ты заинтересовался нашими делами? — холодно спросил ан Лавани.

— Что случилось, что произошло?! Что вы наделали?!

Фарри всплеснул руками:

— Льдинки-ботинки, а ты, значит, не видел?

— Но зачем?! Фарри, зачем ты это сделал?!

Он закатил глаза, помотал головой в негодовании, а затем протолкнул сквозь зубы:

— Если бы ты не превратился в капризную девочку, все было бы не так печально!

Фарри злился, боялся, ярился, страдал, волновался, сомневался. В нем боролись десятки чувств. Не знаю, как можно держаться с таким бурлящим котлом эмоций.

— Ты можешь по-человечески сказать? — попытался я еще раз.

— Мне угрожали, — пожал плечами Фарри и с досадой усмехнулся. — Мол, Братство придет, и когда оно придет — он, этот тип, лично поднимет людей против нас, потому что мы звери, дикари. Что из-за нас они все, считай, покойники. Когда он начал вопить, что убьет меня — Господин Подлость его прикончил… Кто вообще это был?

— Кто-то из гильдейских мастеров, — подал голос Барри Рубенс. — Но…

— Сам, без приказа? — не поверил я. — Но ты же решаешь, не он!

— Самовольный могучий эмпат — это страшная сила, — вздохнул Фарри. — Он посчитал, что я хочу смерти этого полоумного, и решил помочь. Драный собачий дурак. А ты драный нытик и слабак. Будь ты там, то…

— Мне, может, выйти? — напомнил о себе Монокль. — Я ж не мешаю вам в моей собственной каюте, ребятишки?

— То «что»? — спросил я Фарри, не обратив внимания на капитана «ИзоЛьды».

— Я действительно хотел его смерти, но… — мой друг махнул рукой. — Ты бы не убил его просто по этому желанию, понимаешь? Ты остановил бы меня, если бы я сорвался!

— Эй! — рявкнул Барри Рубенс. Поднялся, возвышаясь над нами. — Это мой корабль, в конце концов!

— Терпение! — огрызнулся на него Фарри, и Монокль ошеломленно нахмурился:

— Что-о-о?

Я влил в душу капитана холод Пустыни, и Рубенс оступился, пошатнулся. Он плюхнулся обратно в свое кресло.

— Ты оледенел, кусок навоза, — отстраненно сообщил Монокль, окинул слабым взглядом каюту, будто подпитываясь силой от обезображенных криками портретов, и прикрыл глаза. — Подлец. Приду в себя — прикончу.

— Что сделано, то сделано, — произнес Фарри. Потер виски и сплюнул, — Да, страх — это то, с чем мне придется играть. Нет другого варианта. Не получается иначе.

— Прости, что оставил тебя… — сказал я ему. Он кивнул, криво улыбнулся. Затем глубоко вздохнул, хлопнул себя по бедрам.

— Не проси прощения.

Он подошел к стеклу. По ту сторону через снежные просторы плыли темные тени от облаков. Они накатывались на нашу небольшую флотилию, переползали через громгар и уходили куда-то на юг.

— Все равно прости…

— Не проси прощения, — отчеканил Фарри. — Я принял решение. Я выбрал. Теперь я оставляю тебя.

— Гаденыш, — безэмоционально констатировал Монокль, он положил руки на стол и смотрел на свои длинные пальцы с любопытством покойника. — Гаденыш…

На столе в металлической чашке дребезжала ложка. Фарри покосился в ее сторону, поджал губы. На меня он старательно не смотрел. Затем сунул руку за пазуху, вытащил компас.

— Все выбирают. И я выбрал. Не быть мне героем Добрых Капитанов.

Он протянул артефакт мне.

— Я не понимаю, — отступил я.

— Бери. Я останусь здесь. У меня теперь новый корабль, — он кивнул в сторону громгара. — Назову его «Офаррительный». Люди Малакрая и Ластен-Онга со мною останутся. Дальше Монокль пойдет один. Мы это уже обсудили.

— Фух, — выдохнул на это Барри Рубенс. Вновь прикрыл глаза. — Фух…

Я смотрел на компас, как на проклятую вещь, способную пожрать душу.

— Но…

— Ты мне друг?

Я вспомнил все те мысли, что крутились в голове последние дни. Все до единой. Думают ли так друзья про друзей?

Важно ли друзьям знать о таких мыслях?

Можно ли врать друзьям?

— Да.

— Тогда возьми компас и заверши историю, Светлобог тебя сожги. Потом вернешься и расскажешь. Нам тут приключений хватит и без этого.

— Фарри…

— Я сказал, — мой друг ткнул меня компасом в грудь, затем вложил его мне в руку и скрылся за дверью. Я беспомощно посмотрел на Рубенса.

— Мне сейчас то ли плохо, то ли хорошо, я еще не определился, — сказал тот. — Но лучше спрячься к тому моменту, когда я определюсь и смогу встать на ноги.


Он ничего не сделал. Много суеты, много сложностей. Борт «ИзоЛьды» вместе с Фарри (когда он объявил о своем решении возглавить сопротивление Братству) покинула внушительная часть команды. Ушли почти все солдаты, во главе с «Царном». Ушли многие из тех, кто убивал время в терзаниях кают-компании. И самое страшное — ушли оба штурмана Рубенса. Желающих присоединиться к команде фрета, отправляющегося за Южный Круг, не объявилось, так что нас просто стало меньше. Но, слава Светлобогу, остался учившийся в Навигаторстве Гушлак, которого Фарри хотел ссадить с «ИзоЛьды» в начале пути. Потеря штурманов сразу перестала быть трагичной. Остались Клинки Солнца, остались скованные договором с Моноклем наемники Ока, остались поганые ан Шураны и их дружок Фур-Фур.

Да, это было тяжело. Люди прощались, унося с собою сомнения о правильности выбора. Те, кто оставались, тоже пребывали в раздумьях. Конечно, такие обледенелые на всю голову умники вроде Академика или лысого травника Шоц ан Шаца лишь трепетали в азартном нетерпении, но таких были единицы.

Я не хотел, чтобы Фарри уходил. Все те дурацкие, злые подозрения последних дней сошли в пустоту. И то был не страх перед тем, что я остаюсь один на последнем отрезке пути. Фарри оказался на развилке и выбрал дорогу. Не сошел на обочину, не потерялся в снегах, как в свое время сделал я. У него хватило мужества сделать то, что он сделал, и взять за это ответственность. Пусть даже так, как оно вышло… Быть может, брось он всех этих людей и отправься на юг — мысли мои потемнели бы. Но… Такого же не случилось.


Мы стояли на снегу, не в силах сделать последний шаг. Я, Фарри, Торос и Буран. Остальные уже разошлись по кораблям.

— Ну что, все-таки от судьбы ты не ушел, Эд? — спросил меня улыбающийся друг. Бывший воришка посмотрел на огромный громгар, его снедало нетерпение.

— Выходит так.

— Все всегда к лучшему, поверь. Обязательно вернись. Обязательно расскажи. Льдинки-ботинки, если ты пропадешь, как и все до этого — я сойду с ума!

— Думаю, забот тебе и так хватит…

— Это навсегда останется со мною, — посерьезнел он. — Выбор был непростой. Я схожу с путевиков, чтобы поставить новые, но всегда буду думать о том, куда ж мог прийти по той дороге.

— Я знаю…

— Прощай, Эд, — он протянул мне руку. Я пожал ее в ответ, и мы обнялись. Сжимая друга, хлопая его по спине, я не хотел его отпускать. Будто потом уже все будет совсем не так. Будто я никогда больше не увижу этого рыжего, улыбчивого паренька, ставшего командиром целой армии. Фарри отстранился первым.

— Ну, идем… — он развернулся.

Буран кашлянул. Торос не пошевелился. Он стоял, глядя куда-то поверх моей головы и, по-моему, в его глазах что-то блеснуло.

— Я остаюсь, — тусклым, незнакомым голосом сказал алый Неприкасаемый. Фарри повернулся назад, глянул на Бурана, потом на его белобородого друга.

— То есть как?

— Жизнь идет. Жизнь меняется. Я должен увидеть, что там.

Серьезного Бурана я видел только раз, когда Торос был при смерти.

— Торос хочет сражаться за людей. А я не хочу. Я хочу увидеть Южный Круг.

Фарри потеряно хлопал глазами:

— То есть… Ты…

— Да. Мы с Торосом служили тебе, будто у нас есть какие-то договоренности. Возможно, ты к этому привык. Но это была всего лишь помощь. Теперь тебе она не нужна, а мы давно в поиске у Ордена. И дохнуть от руки их карателей я не хочу. Наш хозяин сам знаешь где. Раз я свободен, то пусть хоть один раз побуду свободным?

Бурану было неловко, но он старался, набирался сил, решимости. Торос смотрел куда-то вдаль. Он знал о решении друга, он с ним смирился. Белобородому было гораздо тяжелее, чем Фарри. Да и Буран испытывал боль сейчас не от того, что приходилось говорить, а по причине того, что он оставляет напарника здесь.

— Так что намотай сопли на кулачок, мой маленький друг, и пожми мою сильную руку. Этот вот, — Неприкасаемый кивнул на меня, — вряд ли вернется, а вот я доползу и расскажу вам все ужасы закругья. Только руку с соплями не суй, я брезгливый.

— Буран… — окреп голос Фарри, в нем объявилась воля. — Я не говорил вам, но…

Он поморщился, мотнул головой, сдерживаясь.

— Вообще-то… — голос его прыгнул. — Это важно… Я…

Взгляд его чуть опустел, губы дрогнули. Он совсем как ребенок потер ладонью глаза. Борьба в нем походила на схватку Светлого и Темного Богов. Яростная, непримиримая, выжигающая саму вселенную.

— Важно, но…

— Я чрезвычайно заинтригован, — развел руками Неприкасаемый, — Не знаю, конечно, долго ли смогу еще выносить эти «но», «важно» и «я», но продолжай, очень интересно.

— Да ну тебя… — наш руководитель экспедиции вдруг шмыгнул носом, отмахнулся. — Я буду скучать по тебе, хоть ты и злой.

Буран шагнул к нему, порывисто обнял.

— Я не злой, я противный.

— Мне будет тяжело без вас… — Фарри держался, боролся с собой.

— У тебя будет Торос, он скучный, но твою задницу прикроет. Только сало не жри.

— Прощай, малыш, — Торос протянул мне руку. — Торос надеется, что ты найдешь себя.

Я пожал его крепкую ладонь. Утонул в перчатке и опять осознал свою хрупкость. Неприкасаемые обнялись крепко-крепко. Отстранились, глядя друг другу в глаза.

— Пригляди за ним, — буркнул белобородый.

— Ну ма, — закатил глаза Буран, оттолкнул друга. — Ладно, раз уж ты настаиваешь. Бывайте!

Он развернулся и бодро зашагал к «ИзоЛьде».

Фарри и Торос кивнули мне еще раз на прощание и пошли к громгару. Я стоял, глядя им вслед, и старался не заплакать.


Тщетно.

Глава двадцать третья «Охотники за охотниками»

Олли ан Файтен визжал у стены. Кипяток из лопнувшей трубы бил прямо в него, и, чтобы добраться до бедняги, нужно было самому подставиться под обжигающую струю. Я застыл в растерянности — беспомощный и отвратительный в этой беспомощности. Коридор наполнился сыростью и запахом вареного мяса. Меня грубо оттолкнули в сторону; на помощь Олли бросился кто-то с накинутой на голову рубахой. Герой закричал от боли, но, вцепившись в ноги ан Файтена, попытался вытащить его к нам.

— Помоги, драная ты срань! — проорал он, и я узнал голос Фур-Фура. Горячий пар воды, смешанной с энгой, ударил в легкие, заволок внутренности сырой духотой и жаром.

Я дернулся, схватил вместе с кем-то спасателя и потащил назад. Рядом уже были люди, вопил старший ан Шуран.

— Уходите! Закрывай воду!

Фур-Фур завывал от боли, рубаха приварилась к его коже. Олли больше не кричал, лишь хрипел страшно.

Труба на второй палубе, почти над котлом, потекла утром, ее решили подпереть и починить. Кран на ней перекрыли, из трещины даже капать перестало. Олли, чудак из Академии, изучавший там погоду, попросил нас помочь с работой. Он почти открутил трубу, но теперь ее заклинило и край, за вентилем, нужно было приподнять.

Это мы и сделали. Ученый забрался на переносную лестницу, крутил, мы подпирали распоркой трубу, и та вдруг проломилась. Струя кипятка сбила ан Файтена с лестницы и прижала к стене.

Все произошло так быстро… Теперь коридор звенел от криков и душил паром оказавшихся в нем людей.


— Драная срань, драная срань, — повторял Фур-Фур, кожа с его рук сползала.

— Тащите, тащите! На лестницу! Все зальет! Эй ты, беги вниз! Пусть перекроют воду!

Я не сразу понял, что Шэйн обращается ко мне, но как только осознал, то сорвался с места так, будто от этого зависела моя жизнь. После ухода Фарри и части команды рук на корабле не хватало. Работу опытных инструментариев делали мы. Хранители корабельных внутренностей с нижней-то палубой едва справлялись. Один из нас, Джей ан Стайк, долгое время когда-то прослуживший инструментарием, теперь отогревал замерзшие навыки внизу. Мы почти не видели его.

— Воду! Прорвало трубу! Перекройте! — слетел я в грохочущую тьму. Поскакал по тусклым коридорам, пытаясь переорать двигатели «ИзоЛьды». Влетел в котельную, где всегда находился кто-то из команды Рубенса. — Прорвало трубу! Прорвало трубу наверху!

Инструментарий, голый до пояса, мокрый от пота, кивнул, бешенным зверем поднялся по скобам у стен и взлетел на площадку над котлом. Повис на каком-то железном колесе. В котельной надсадно загудело, и гул этот усиливался с каждым приворотом колеса.

— Что тут? — услышал я позади, обернулся. Измазанный в какой-то грязи, пропахший энгой главный инструментарий Сорольд Парри посмотрел наверх, на соратника.

— Трубу прорвало! Заливает!

— Ае, — флегматично отреагировал Сорольд. Прошел мимо, сорвал с вешалки какую-то тряпку и вытер ею лицо. Затем черпанул воды и вылил себе на голову.

Сверху что-то крикнул инструментарий, ловко спустился по скобам вниз.

— Готово! — гаркнул он. — Где прорвало?

— Драная коробка с трупами, — сказал Сорольд. — Дерьмовый корабль, а как дышал нам капитан, да? Как пел о том, что все новое, все надежное!

— Вот прямо над нами! Я покажу.

— Посмотришь? — Сорольд устало воззрился на соратника. — Я чего-то совсем дохлый.

— Конечно, Сор! Веди, малой!

Я не знал его имени, и он не знал моего. Конечно, ничего удивительного: инструментарии — люди совсем других миров, однако привыкнуть к этому было непросто. Для жителей нижнего уровня мы были по значимости чуть ниже какой-нибудь важной шестеренки. Они так снисходительно слушали наши объяснения, когда что-то случалось. Как где-то фыркало, а где-то стучало барабанчиками, а здесь вот скрип, как ножом по сердцу.

Они кивали, а потом шли и разбирались сами.


Он мельком заглянул в коридор, выругался на лужу воды, развернулся и ушел прочь. Все, что ему нужно было знать — он узнал. Про меня инструментарий забыл, думаю, сразу, как только мое лицо выпало из поля его зрения. Я потоптался пару минут и отправился по другому коридору в кают-компанию — прежде это было местом отдыха, а теперь стало точкой сбора.

Пусто. Корабль заправлялся льдом. Энекен и Лав отправились в Пустыню спозаранку. В грузовом отсеке нижней палубы осунувшийся Тас Бур с утра обращал напиленные блоки в энгу, а его братья заливали ее в бесконечные канистры и баки. Я присел ненадолго, прикрыл глаза, стараясь не думать про Олли. Про то, как я оплошал там, где какой-то любитель алого камня повел себя как герой. Про то, что мы замечаем обычных людей только когда из наших жизней уходят те, чьи имена остались в сердце. Будто в голове есть место только для определенного числа чьих-то лиц и судеб, и лишь потеряв кого-то мы обретаем способность найти кого-то другого.

Мысли путались, смешивались. Я прикрыл глаза, чтобы унять выматывающий гул в ушах.

И проснулся от крика. Вскинулся, чувствуя глубокие следы от складок рукава на лице. Захлопал глазами.

— …ре!...ре!

Дверь распахнулась, на пороге возник Шайн.

— Море! Вернулся дозор, они видели море! — заорал он мне и исчез, оглашая воплями коридоры ледохода. «ИзоЛьда» вдруг загудела, и в этом корабельном вое мне послышался восторг. Клич радости каждого из странников, когда-то давно покинувших Барроухельм для того, чтобы пройти Южный Круг.

— Светлый бог, — прошептал я и побежал наверх. Там, на палубе, на свежем воздухе я долго вглядывался в серый горизонт, надеясь увидеть край льда. Рядом со мною стоял Биами с биноклем, но, судя по опущенным уголкам губ, онтоже ничего не видел. Снизу слышался торжествующий рев льдодобытчиков.

Но мне стало стыдно за их радость. Потому что где-то на второй палубе в каюте корабельного врача умирал Олли.

«Ты не меняешься, Эд»

— Добрались. Добрались, — прошептал Биами. Посмотрел на меня с радостным оскалом. Седые бакенбарды пустынника стояли торчком.

«Олли обварился. И Фур-Фур», — молча заметил я. Нахмурился. Сосателя алого камня я не любил. Ученого из знатоков климата не знал. На корабле не осталось никого мне близкого, кроме Энекена и Лава. Должен ли я отворачиваться от своей радости из-за чужой беды? Ведь море рядом.

Возбуждение охватило меня. Будто в темной комнате открылась дверь, и все залил яркий свет. Проклятье, море рядом! Сколько осталось до Южного Круга? День-два пути? Три? Это уже не месяцы! Даже не недели!

Как выглядит Южный Круг? Мне представлялась черная стена грозовых туч с прожилками цепных молний. Длинные языки зловещего тумана лижут воздух. Пахнет гнильем. И рокот, да, обязательно рокот.

Кивнув мыслям, я отправился вниз, в лазарет. По пути обнялся с восторженным Фадаром. Он что-то тараторил, почти плакал от счастья, я же улыбался, кивал и не слушал его вообще. У двери в пространствоболи, скорби и запаха лекарств пришлось немного постоять.

«Что ты тут делаешь, Эд?»

Фур-Фур сделал то, чего не сделал я. Лучше он меня или хуже? Если я его презираю, а он делает то, но что я не решился — кто в таком случае я сам?

Дверь открылась тихо-тихо, петли Лагерт смазывал очень тщательно.

«Сон — лучшее лекарство», — говорил он.

С порога я увидел фигурку Стаси. Девушка с большими невинными глазами поселилась тут в самом начале нашего путешествия. Тогда Лагерту просто не хватало рук для того, чтобы справиться с потоком раненых. Да и в команде вокруг нее постоянно крутились мужчины. Она мило улыбалась, тупила глазки, но я знал, что творится у нее внутри, когда кто-то проявлял к ней интерес. Непрестанное раздражение и страх.

Остальные даже без способностей эмпата быстро сдавались.Настолько глубока была тьма за улыбкой Стаси, что после пары тройки попыток приобнять красавицу такое желание исчезало у них само собой. Несмотря на то, что наша врачевательница и не отстранялась. Даже подыгрывала. Фарри мне говорил, что на плече девушки осталась татуировка от гильдии Услады. Откуда он знал — не ведаю, но вот след прошлого в ее душе определенно был.

— Здравствуй, — сказала девушка. Бросила взгляд на раненого. Глаза Фур-Фура были закрыты, дышал он так тяжело, будто пробежал несколько миль. Выше пояса кожа почитателя алого камня покраснела и покрылась волдырями. Кое-где виднелось мясо. Поверх ран белела жирная мазь.

Меня замутило.

— Как там Олли?

Она грустно вздохнула:

— Олли умер.

— А он как?

Стася посмотрела на Фур-Фура.

— Плохо. Очень плохо, Лагерт дал ему уже две лапки, чтобы он уснул. Мальчик сильно обжегся, и одежду с него срывали прямо с кожей, — переживание девушки было вполне искренним. — Завтра будет виднее. А почему гудел корабль?

— Разведчики нашли море, — за закрытыми веками Фур-Фура (слава Богам, не обожженными) метались зрачки. На его месте мог оказаться и я. Сгоревший под кипящей энгой и не спасший того, ради которого горел.

— Море? Мы добрались? — ахнула Стася.

— Да… Мы добрались… Скоро увидим его своими глазами.


***


Темные воды уходили в никуда. Они начинались за изрезанными серо-белыми краями последнего льда и терялись за горизонтом. Волны, широкие, долгие, накатывались на лед с шипением. Какая же мощь была сокрыта в них. Неторопливая, величественная сила, непонятно откуда берущаяся и неизвестно куда девающаяся.

Воздух пах чем-то необычным. Насыщенный, тяжелый — он заставлял дышать полной грудью. Свежесть совсем не та, что в холодной Пустыне.

Корабль взревел, развернулся. Неуклюжие крылья согнулись под собственным весом и чиркнули опорными полостями о лед. Их собирали все утро, тянули железные балки с нижней палубы, крепили их в специальных пазах на уровне второй, соединяли друг с другом. Пустынники под руководством Монокля соткали железную сеть. Теперь, если вдруг какой-то из бортов завалится под истончившийся лед, у нас будет шанс выбраться. Без таких вот опор ледоход вместо корабля становится утопающим куском металла.

Ну, так сказал мне Лав ан Шмерц, прежде чем его и Энекена погнали вниз, на «ворот».


— Давай-давай! — заорал Жерар. Позади застучали цепи о палубу. У кормы суетились Клинки и палубные матросы.

Мои приятелипод бдительным руководством Сорольда крутили ворот насоса откачки. Проверяли, как работает. Вся команда валилась от усталости, и я наслаждался выдавшейся минуткой отдыха. Наверх меня послал Монокль с вопросом, не нужна ли Жерару помощь. Первый помощник коротко ответил «нет», ничего передать не попросил, и потому я со спокойной совестью остановился посмотреть на море. Ненадолго, конечно.

Насладившись бесконечностью воды, я зашагал вниз по мокрой палубе. Никогда не видел ее такой чистой. Солнце согнало с фрета всю ледяную броню. От металла днем исходило тепло. Можно было даже увидеть тоненькие язычки пара, струящиеся от темного железа. Солнце грело так, как никогда. Без шапки, шарфа, в расстегнутой одежде я чувствовал себя почти голым. Кончиками пальцев касался теплых поручней без страха оставить на грубом металле кусок своей плоти. Пустыня еще задувала холодом, когда ветер дул в сторону моря, но солнце отогревало.


Барри Рубенс удостоил меня кивком после отчета, что первому помощнику ничего не надо. Достал компас, который я отдал ему почти в тот же день, когда и получил его от Фарри. Сверился с направлением, словно не поглядывал на стрелку несколько раз в час.

— Что я еще могу сделать? — спросил я.

Он захлопнул крышку. С тех пор как его фрет рванулся навстречу Южному Кругу, капитан изменился. В его каюте больше не пахло шаркункой. Здесь царила чистота, порядок. Барри Рубенс постоянно объявлялся в кают-компании. Он даже улыбался.

— Отдыхай, — сказал Монокль. — Наверх не поднимайся. Кто знает, как море нас встретит.

Я развернулся, и вслед мне прилетело:

— Найди себе местечко у иллюминатора. Будет интересно.

— Спасибо!


Он, конечно, пошутил. Перед тем как «ИзоЛьда», дрожащая в нетерпении, поползла к морю, Биами собрал нас всех на нижней палубе и сказал:

— Корабель у нас крепкий.

Сорольд широко улыбнулся этим словам.

— Что бы ты не болтал, друг, а крепкий! — проорал, перекрикивая двигатели, Биами. — Вот тока даже крепкий корабель могет дать маху! Смотрите за этим! За мною! Давай!

Он расставил нас по брюху ледохода, раздал фонари. Посты Биами выбирал придирчиво, осматривал обшивку, протискивался в совсем узкие ходы и ругался там на что-то. Ставил дозорного, а затем возвращался и переставлял. Никто с ним не спорил.

После того как пустынник определялся с местом, он тянулся к уху часового и кричал:

— Увидишь воду — ори как бешеный! Пропустишь — все кормить Темного пойдем! Вот тут держись! Могет болтануть!

Биами указывал на железные, обмотанные тряпьем, поручни.

Нас становилось все меньше в темной утробе. Маленькие человечки-фонари терялись за поворотами, под сводами зачарованных ребер. Грохот двигателей пронзал грузовой трюм, звук метался среди железных перегородок и вонзался в уши. Энекен, Лав, Буран и два Клинка покрепче ждали у насоса. Там же крутился один из инструментариев. Сорольд ушел. Слушать команды Монокля и выполнять их предстояло именно ему.

Вонь нижней палубы напомнила о мануфактуре Барроухельма. Тьма, затхлость, энга и острое чувство Пустыни под ногами.

Я поднял фонарь повыше. Свет опустился на листы обшивки с рядами заклепок, черные тени между ними стали глубже, шире. Воображение заполнило их копошащимися тварями, дырами, сквозь которые хлынет вода. Она уже блестела в швах, призванная страхами.


Наконец «ИзоЛьда» загудела, что-то лязгнуло, отчего корпус ледохода дернулся, и мы качнулись. Снаружи захрустели траки, перемалывая и выталкивая из-под себя плоть Пустыни. Я вцепился в поручень. Нет места хуже для путешествия, чем нижняя палуба. Здесь все близко, все громко. И тут темно.

Я видел огоньки фонарей слева от себя, видел их справа, но от них одиночество было только крепче. А потому и страх, неуверенность усиливались.

«ИзоЛьда» резко покосилась на левый борт. Поручень рванул руку, но я удержался. Позади что-то с грохотом впечаталось в обшивку, лязг прокатился по палубе. Желудок подпрыгнул, плеснул в горло кислятиной. Мы слишком долго так висим. Слишком долго! Я представил себе, как корабль продолжает падение, как все мы летим вниз, бьемся о стены, о стальные стеллажи, а «ИзоЛьда» валится в преисподнюю, в пасть Темного.

От рева двигателей заложило уши. Монокль, должно быть, истошно орал в переговорник, а мокрый от страха и жары главный инструментарий выжимал из корабля все, что мог. Мы накренились еще больше. За обшивкой визжал металл, траки закапывались глубже, чтобы выровнять корабль. Фонарь показался самой бесполезной вещью на свете. Я тут и сдохну с ним в руках. Буду озарять дорогу на дно.

— Мы не можем так умереть, — сказал я, зная, что никто не услышит.

Корабль просел. Кто-то заорал, но его слова сожрал вой «ИзоЛьды». Хруст, удар! Нас опять толкнуло, но теперь в другую сторону. Мой фонарь грохнулся на пол, я бросился за ним, подхватил и с трудом нашел рычаг над головой.

Грохот льда стих. Ледоход плавно качнулся влево, вправо. Его колебания становились все меньше, но зато к ним добавились покачивания — вверх-вниз.


Брюхо «ИзоЛьды» потрясли восторженные крики пустынников. Я с улыбкой посмотрел назад, потом вытер мокрый от пота лоб, обернулся еще раз в надежде увидеть чье-нибудь счастливое лицо и обменяться взглядом, мол, мы победили. Но увы, никого. Затарахтело что-то на корме, и «ИзоЛьда» вновь качнулась. Металл бортов загудел от давления воды.

Швы закапали. Я, холодея, поднес фонарь поближе к плачущей обшивке и закричал.

Как бешеный.

Глава двадцать четвертая «Бросай якорь, Сорольд!»

Капли воды падали с ее тела на залитую кровью палубу. В тросах и мачтах свистел ветер, но холода она не чувствовала. Маленькая изящная служительница смерти медленно ступала по палубе, и на губах ее играла робкая улыбка. Не будь в руках девушки окровавленных клинков — образ бы оказался мечтой любого мужчины. Высокая грудь с торчащими сосками, стройные ноги, соблазнительная талия.

Когда-то давно ее, быть может, это и тронуло бы. Но власть над бойцами, поэтами, купцами она имела и раньше, пусть и не настолько откровенную.

Охрана ледохода не ожидала нападения. Недели единообразных вахт расслабили истосковавшихся по земле моряков. Горизонт не менялся. Их души терзали сомнения, страхи, переживания. Их желудки познали голод. Их умы заплыли отчаяньем. Бывшие прежде властителями, они стали гонимыми. Дарители ужаса нынче боялись сами. Посланница мести впитывала миазмы корабельной команды, свисая с якорной цепи.

Она ждала. Терпеливо ждала того дня, когда хозяин позволит подняться из-под воды. Позволит сделать то, о чем она мечтала.


И вот теперь ее ножки касались теплой и липкой от крови палубы. В ушах звучала старая мелодия, на которую так и просились чудесные слова. Прикрыв глаза, смерть пританцовывала на палубе, поднимаясь все выше. Солнце стоялопочти над самой головой, волны бились о борт черного фрета. Ледоход пустел.

— Эй… — изумление. Чаще всего изумление. Эти здоровые бородатые мужчины, много раз мывшие руки в крови, замирали, увидев пред собой обнаженную девушку с клинками. Кто-то успевал схватиться за оружие, но обычно с этим вот изумлением они и умирали. Смерть поднималась все выше. Ветер толкал ее в спину, черные волосы крыльями закрывали лицо, но девушка шла. Стихия выла, раскачивая корабль. Брызги долетали даже до той палубы, где началась резня. Маслянистые лужи крови становились жиже.

— Ты чего тут делаешь? — крикнули слева. Чернокожий моряк с ярко-белыми глазами и зубами выхватил клинок. Она тряхнула головой, танцуя, двинулась к нему навстречу. Меч темнокожего лязгнул о сталь смерти, соскользнул дальше, увлекая за собой бойца. Глаза мужчины расширились от осознания ошибки, но острие уже вошло ему в грудь. Перешагнув через скрюченное тело, смерть подошла к трапу на верхнюю палубу. Вспорхнув наверх, девушка направилась к капитанской пристройке. Она надеялась, что владелец фрета будет там. Несколько раз, ночью, она выбиралась из-под воды и наблюдала за тем, как бородатый человек, воплотивший в себе боль ее жизни, проводит время за картами, книгами. Как мечется по каюте в размышлениях. Смерть наблюдала за ним, сокрытая во тьме.


В этот раз прятаться она не собиралась. Обошла надстройку и заглянула в окошко. Капитан был не один. У стола, упираясь в него руками, стояла женщина, и запрокинув голову, изогнулась так, чтобы было удобнее стоящему за ней любовнику. Тот пыхтел, сжимая ее рыжие волосы, намотанные на кулак, и уже был в том состоянии, когда окружающий мир для него перестает существовать. Когда остаются только движения.

Смерть улыбнулась. Она знала обоих. Когда-то в прошлом была к ним по-своему неравнодушна. Взмахнув мечами, она встала так, чтобы любовники могли ее увидеть. Развела руки с клинками в стороны. Ветер вновь толкнул ее в спину. Увлеченные друг-другом мужчина и женщина никак не отреагировали на ее появление. И тогда она прыгнула в окно.


Сила, которой одарил ее хозяин, вышибла зачарованные стекла. Брызги сверкнули в солнечных лучах и рассыпались по деревянному полу. Мужчина отпрянул от любовницы, а та, распахнув глаза и оскалившись, в тот же миг кинулась навстречу гостье, будто и не изгибалась только что в сладострастной неге. Смерть шагнула вперед, вскидывая клинок. Рыжая перепрыгнула через стол, вытянув перед собою руки.

Окровавленная сталь вошла ей в горло. Девушка пошатнулась от навалившегося на нее тела, всмотрелась в знакомые с детства глаза, в которых гасло узнавание. Из разинутого рта рыжей хлынула черная кровь. Смерть склонила голову набок, выдернула клинок из шеи противницы. Так просто. Все так просто, так быстро. Тело грохнулось на пол.

Убийце вспомнилось что-то. Что-то из прошлой жизни. Это было мимолетно, почти неощутимо. Взгляд смерти вонзился в бородатого. Он даже не пытался натянуть штаны. Капитан фрета улыбался.

— Я узнал тебя даже без повязки, — сказал он. — Это Харт? Или Абдука? Кто из них?

Она сделала шаг, но мужчина не шевельнулся.

— Просто скажи и делай, что должна. Я хочу знать, кто решился. Абдука, да? Он знал про тебя. Он вернул тебе глаза?

Смерть шагнула еще раз, прокрутила клинки в кистях.

— Надо было взять тебя тогда самому, — Капитан отступил, но, запутавшись в спущенных штанах, опустил голову. На миг. Но когда поднял ее — девушка пошла в атаку. Он поднял руку, то ли защищаясь, то ли пытаясь остановить ее темной силой, но сталь оказалась быстрее. Смерть оказалась за спиной Капитана, изумленно взирающего на брызжущий кровью обрубок, оказавшийся на месте родной кисти. Губы под черной бородой шевелились, но ни звука не вырвалось наружу.

Девушка отсекла ему голову одним движением. Труп свалился на мокрые от крови доски, и холодные губы гостьи искривились в улыбке. Внизу живота потеплело.


Радаг мертв.


Хозяин будет доволен. Он приближался. Лайла развернулась и грациозно выскользнула по битому стеклу из каюты Капитана. Ей еще предстояло поработать.


***


С Биами я больше не разговаривал. Конечно, обида детская, но сколько страху выпало на мою долю за те минуты, что я бил тревогу о протечке, живо представляя себе нашу судьбу на дне моря. Кто-то может считать такие розыгрыши обучением. Подтруниваем опыта над молодостью. Светлый Бог пусть озарит им путь, не спорю. Но меня так разыгрывать не надо.

Да, теперь я знал, что насосы исправно откачивают воду, попадающую в трюм. Что протечка — обычное дело для морских путешествий. Что на обиженных таскают лед. И еще десять морских премудростей от матросов Рубенса. Меня подначивало желание заставить каждого из насмешников испытать то же, что и я.


Первые дни я старался не подниматься на верхнюю палубу. Там бесился ветер. Он и вода стали соратниками в борьбе против нашего корабля. Ледоход качался на огромных плавных ступенях, замирал на вершинах волн и проваливался, кренясь, в наполненные пеной ямы. Матерый Жерар, непобедимый Буран и один из наемников Ока не отходили далеко от гальюна, выполаскивая желудки. Половина команды пряталась в кают-компании, где теперь преобладал желто-зеленый оттенок измученных лиц. Энекен так переживал за страждущих, так хотел им помочь, предлагая покушать, что мне даже подумалось, не издевается ли он над ними.

Признаюсь, мне качка нравилась. Очень удивительное чувство — плавность и движение. Нет дребезжания в суставах от передвижения гусениц польду. Плавать много лучше, чем ползать.

Однако не только непогода удерживала меня от визитов на верхнюю палубу. Было кое-что еще. Это случилось в первый же день нашего плаванья. Я был наверху (как и многие), но, когда стемнело, все еще оставался на носу корабля, завороженный тем, как режет волны острый нос фрета. Свет носовых фонарей сверкающей дорожкой скользил вдоль притихшей воды, когда вдруг преломился о вынырнувшее… что-то. Заблестел огромный бок морского зверя, волна качнула корабль. Клянусь, эта тварь была в несколько раз больше «ИзоЛьды». В первый миг мне подумалось, что нас нагнал сам Темный бог, но… Не так выглядел повелитель океанов.

Хотя я живо представил, как он поднимается из глубин к нашему кораблю. Как разевается его огромная пасть, а лапы-клешни разводятся в стороны, чтобы разорвать ледоход на части. Я представил это настолько живо, что похолодел от ужаса. Мне пришлось вслух убеждать себя самого, что все это — мои фантазии. Что это я придумал, увидев тот бок морского обитателя (который, уже давно ушел с нашего курса). Однако вода теперь пугала меня. Что еще в ней могло прятаться?


В открытом море мы пробыли несколько дней. Монокль и Гушлак (наш новый штурман) почти не покидали рулевую рубку. Капитан лично взялся за управление. Пару раз, когда утихала погода, я поднимался к ним, притаскивал еду с кухни. Гушлак, обложившийся картами и диковинными приборами, с красными глазами кивал мне (опасливо, без симпатии), а Монокль даже не поворачивался. Он шел по следу. Он был близок. Компас стоял на подставке у рулевого колеса, и стрелка указывала куда-то вперед, в бесконечную даль под серыми тучами, вспоротую пенными волнами. О борт и по сей день крошились белые льдины, оторванные когда-то от Пустыни.

Когда ветер утихал, эти крошечные островки старого мира наполняли сердце непонятной тоской. Тот холодный, ледяной мир я знал, а вот этот, новый — еще нет. Но раз за разом я вдыхал морской воздух и, прикрыв глаза, наслаждался теплом южных краев.


Когда на горизонте показался тот корабль, Барри Рубенс уже приказал вывесить на крылья «ИзоЛьды» клетки с волокунами. Мохнатые ленивые звери пробовали железные прутья на зуб, высовывали лапы с когтями, режущими лед, но слишком слабыми для металла. «Зачем?» — спросите вы. Южный Круг был рядом. Я не видел ничего, кроме бесконечной линии моря, но в том и коварство мертвых вод.

Волокуны дадут знать, если ледоход зайдет в отравленные границы.


Черный фрет, стоящий на якоре посреди моря, напомнил мне Снежную Шапку. На подобном ледоходе путешествовал Радаг. Проклятый Капитан, чей компас теперь стоял перед глазами Монокля. Долгий путь. Долгая встреча.

Стрелка указывала дальше, и мы должны были пройти мимо одинокого судна. Барри Рубенс приказал готовиться к бою, и мы, вооруженные, столпившиеся на верхней палубе, ловили каждое слово Биами. Моряк изучал корабль через бинокль.

Матрос отмалчивался, даже не шикая на расспросы. Лишь поигрывал скулами, отчего бакенбарды ходили ходуном. Наконец он вскрикнул, отступил на шаг в испуге.

Сердца застыли, но в следующий миг пустынник сказал:

— А, показалось, — Биами глумливо глянул на нас, хохотнул. Буран молча выдрал у него бинокль и оттолкнул матроса в сторону.

— Эй! — возмутился тот. — Это ж мое!

— Я потом тебе объясню, когда можно шутить, а когда нет, — буркнул Неприкасаемый. Минуту изучал корабль, а потом бросил.

— Там никого нет.


Он теперь всегда ходил налегке, в алой теплой рубахе, расстегнутой на груди. В парках, в тулупах наверх никто уже не выбирался. Внизу распарывали одежду, делали ее легче. Корабельный температурник показывал на улице плюс пять, и мне казалось, что он сошел с ума. Даже воздух стал другим. Совсем-совсем другим. Иногда я задыхался без обжигающей привычной свежести.


Наш курс прошел недалеко от ледохода, и все то время, что мы плыли мимо, десятки глаз не отрывались от пустых палуб черного фрета. Это определенно был корабль Радага. Конечно, куда бы подался проклятый Капитан, потеряв след компаса, потеряв Гончих? Только сюда, ведь владелец артефакта рано или поздно последует за стрелкой.

С другой стороны, раз его фрет здесь, значит Черный Капитан смог добраться до прохода и без помощи артефакта. Зачем тогда остался тут? Зачем ждал? Зачем вообще ему нужен этот компас? Наловить зверья, сделать из их шкур буи и притопить якорями. Вот тебе и водные путевики по местам, где не страшна отрава круга. Почему они так не сделали?

И что стало с командой Радага?

О своих догадках я, разумеется, не распространялся, болеетого, старательно уходил от мыслей про Черного Капитана, потому что привлек внимание эмпатов. Бледные наемники в белых одеждах находились вместе с нами наверху, и их взгляды из-под тонких белых масок то и дело касались меня. Юрре даже стащил с лица повязку и вопросительно поднял брови. Я отвернулся.


К черному фрету приставать не решились. От тишины (двигатели корабля молчали) жутко было даже самым смелым.

— Мой опыт подсказывает, что такие места надо обходить подальше. В последний раз из такого вот дерьма вылезла дрянь, перебившая многих, — подал голос Буран. — Но я совершенно не испуган и не волнуюсь. Просто отрежу язык первому, кто предложит посмотреть, что там такое.

— Ну а что, хороший ж корабель! Могет, есть в нем чего, а? — отреагировал Биами.

Неприкасаемый достал увесистый нож, не глядя, поманил матроса пальцем и протянул ему оружие рукоятью вперед.

— Сделай это сам, ладно? Я занят! — сказал он. — Справишься?

Тот фыркнул, но притих. Буран ловко вогнал тесак обратно в ножны.


— Мы почти у круга, — подал голос Вэнс ан Жаннен. — Почти у круга. Давайте без лишних остановок, прошу вас.

— Больше всего на свете я хочу услышать визг волокуна, — согласился с ним Академик.

— Я ж пошутил! — всплеснул руками Биами, — конечно же только дурак туда сунется!

— Брать надо не количеством острот, дружок, а качеством! У тебя хороша только каждая седьмая, так что есть над чем поработать. Попробуй пока шутить в одиночестве, а потом уже выступай на людях, — Буран сардонически ухмыльнулся. Неприкасаемый по-прежнему изучал в бинокль корабль. — Кстати, не из-за твоих ли невероятно остроумных розыгрышей меня столько дней полощет?

Я огляделся. Если Южный Круг рядом, то где он? Вокруг только море. Куда ни посмотри — серая вода сливается с серым небом. Волны приходят из ниоткуда и уносят редкие льдины в никуда.

И где Радаг? Пустой корабль в этих краях никак не может быть хорошим знаком. Если что-то расправилось с командой Черного Капитана и его Гончими… Я бы не хотел встречаться с этим «чем-то». Справа от меня лязгнул дальнобой — прищурившийся наемник Ока проверил, заряжено оружие или нет.

— Тихо! Тихо! — закричал кто-то, и тревога в голосе заставила умолкнуть всех. Шептало море, рвал воду винт «ИзоЛьды», металл стонал под давлением моря.

— Клетки! Смотрите, они пытаются вылезти.

И в этот момент волокуны по левому борту завизжали. Испуганные зверьки рвались к нам, вдавливались в прутья клеток пушистыми телами. Корабль дернуло — то ли Монокль услышал эти вопли, то ли увидел, как обитатели льдов забились в своих тюрьмах. «ИзоЛьда», покорная рулю, повернула правее.

Волокуны успокоилось, но глупые морды все равно были повернуты в сторону моря.

— Вот и Южный Круг, полагаю, — сказал Вэнс.

Загрохотали якоря, двигатели ледохода притихли, перешли на ровный рокот.

— Я ожидал немного не этого, но, должно быть, все это чрезвычайно волнительно, да? — произнес Буран. Он поглядывал то на мертвый корабль, то в море, куда всматривались притихшие волокуны. — Я просто впервые в такой ситуации и не уверен, как должен реагировать адекватный человек. Мы всерьез решили остановиться здесь?

Распахнулась дверь из носовой пристройки, оттуда выбрался Жерар. Рявкнул:

— Бауди! К капитану! Бегом!

— О… Вот теперь я на самом деле взволнован, — скривился Неприкасаемый.

Я отлепился от поручня в недоумении. Пустынники вокруг меня расступились, будто оказалось, что во мне сидит какая-то неизлечимая зараза.

— Эдди? — занервничал Энекен. — Зачем Эдди?

Лав ан Шмерц морщился, хмурился и задумчиво шевелил губами. Сейчас я дал бы ему за шестьдесят.

— Эдди хороший! — подался к Жерару толстяк. Его седовласый напарник никак не отреагировал на это.

— Тише! Тише! Я просто должен ему помочь, — послал я гиганту импульс покоя. Он чуть ли не подпрыгнул, испуганно замотал головой.

— Что-то во мне. Что-то во мне!

От наемников Ока мне прилетела череда направленных насмешек. Лица без эмоций, а в сердцах ехидный смех.

— Все хорошо, Энекен, все хорошо!

Лав очнулся, взял друга за руку:

— Никто его не обидит, Эн!


***


— Как это понимать? — Монокль говорил холодно, но сжатые кулаки его побелели. Он старательно впивался ногтями себе в ладони и демонстрировал уверенность и силу. При этом ярился, что я, мелкий засранец, насквозь вижу его истинные чувства. Жерар прислонился спиной к двери, нервно почесал щетину на шее.

Причина негодования Монокля висела над штурвалом. Компас. Компас, стрелка которого указывала точь-в-точь туда, откуда пытались сбежать запертые в клетках волокуны.

— Зверье чувствует Южный Круг. Чувствует эту заразу. Если вдруг твари забились — значит, уже все, уже граница. Тут решают футы, как оно случится дальше. Футы! — Монокль сложил руки за спиной. Голос его дрогнул. — Несколько лет назад я так потерял шамана. Кормой развернуло по ветру и все. Сгнил через год. Теперь, я так понимаю, вот эта ваша дрянная собачья игрушка предлагает отправить на гниение весь корабль целиком?!

— Я…

— Заткнись. Я не закончил, — Барри Рубенс прикрыл глаза. — Если вы меня обманули… Если все это какая-то шутка, какая-то игрушка дурацкая… Я сниму с тебя живого кожу. По лоскутам.

— Но…

— Дороги дальше нет! Эта стрелка показывает вот туда! Все, мы пришли.

— Может быть…

— Собачье ты говно! Смотри! — Барри встал за штурвал. — Сорольд! Тихий вперед и поднимай якоря!

Из трубы переговорника эхом донеслось:

— Ай-е!

Корабль затарахтел, пополз вдоль волн подальше.

— Смотри, отродье шаркунье, — Монокль ткнул пальцем в компас.

Стрелка поползла в сторону, будто потянулась за чем-то, остающимся за бортом «ИзоЛьды».

Барри Рубенс вывернул штурвал вправо, и ледоход послушно прорезал волны. Стрелка вновь повернулась.

— Видишь? Ты это видишь?

Он вел себя как ребенок. Обиженный и разъяренный ребенок. Но у меня и самого сердце упало. Стрелка определенно указывала в одну точку, как привязанная.

— Вот и весь ваш указатель!

— Барри..., — подал голос Жерар.

— Тихо!

— Барри! — не отстал его первый помощник. — Успокойся. Ты уходишь вразнос.

— Они появились из ниоткуда, они купили меня этой игрушкой. Какой я дурак был, что поверил. Все это время, все это время… Сорольд! Якоря вниз!

Застучало глухо, затрещало. Тяга упала. Нас развернуло так, что прямо по курсу оказался пустой корабль Радага.

— Спусти шлюпку, — услышал я свой голос. — Я проверю.

Монокль опешил:

— Что значит «проверю»?

— То и значит, — опустошенно сказал я. — Сяду туда, заплыву по стрелке.

— И подохнешь там?

— Оно же не сразу убивает, верно?

Голос не дрогнул, равнодушие с лица не схлынуло, но внутри все сжалось от ужаса. Что я делаю? Что за драную дрянь несу?

Монокль коснулся татуировки, глянул на Жерара в сомнении. Вся его ярость испарилась. Вместо нее воцарилось сожаление.

— Постой…

— Спусти шлюпку. Если там смерть, то пусть она возьмет только меня.

— Ой как громко сказано, — фыркнул капитан. — Только бардерского напева не хватает. Подраматичнее.

— Я не шучу, — отрезал я.

— Может быть, погрузить на шлюпку пару клеток и посмотреть? Сколько волокуны вообще могут продержаться? — подал голос Жерар.

— Мне откуда знать? — огрызнулся Монокль. — Малой, я вспылил, но ты должен меня…

— Я сказал: спускай шлюпку.

— Ты тут не командуй, а? — Барри поморщился.

Я хотел, чтобы меня отговорили. Очень хотел, но знал, что у них ничего не выйдет. Место, куда указывал компас, было совсем рядом. Если все это время оно вело нас к ничему, то… То зачем вообще случилось мое путешествие? Ради чего я потерял всех друзей, потерял любовь, потерял веру в жизнь?

— Там проход, я знаю, — соврал я. — Хочешь уберечь людей — дай мне попробовать.

Глава двадцать пятая «Волокуны визжат»

Весла шлюпки вряд ли были предназначены для того, чтобы за них хватался подросток. Тяжелые, холодные — они еле ворочались в уключинах. Я положил ладони на холодный металл, поднял взгляд. На ходах корабля собралась почти вся команда. Энекен плакал, отмахивался от Лава. Монокль стоял ближе всех, держа в руках компас. Перед тем как я спустился вниз, в шлюпку, он сказал:

— Никто не посчитает тебя слабаком, если ты передумаешь.

— Ну уж нет, я хочу это увидеть, — прервал его Буран. Хотя Неприкасаемому тоже было не по себе, показать это лихой рубака никак не мог. — Он кстати сразу гнить начнет или какое-то время должно пройти? Мы же можем задержаться? Тут тепло, хорошо. Мы согреемся, он растает.

— Я не передумал, — слова дались с виду легко, но кто б знал, что творится у меня внутри. Впрочем… Юрре ан Лойт, собачий командир эмпатов, наблюдал за мною с верхней палубы. Он облокотился на фальшборт и улыбался.

Даже не знаю, сколько человек пытались отговорить меня от поступка. Даже те, с кем я и словом не обмолвился за все путешествие.

Позади на носу шлюпки скакала обвязанная цепями клетка с волокунами. Звери бросались на металлические прутья всем телом и верещали так, словно кто-то жарил их на медленном огне. Такая же клеть тряслась и на корме, но тряслась значительно меньше. Мохнатые обитатели льдов жались ближе к «ИзоЛьде».

— Махни нам, когда надо будет тянуть, — сказал на прощание Монокль.


От кормы шлюпки на борт ледохода поднимался трос.


Я обернулся, глядя на то как волны уходят вдаль, куда-то за Южный Круг. Пронзают невидимые стены, несущие смерть. В горле пересохло, едкий комок в груди вновь задребезжал от страха. Что ждет меня там? Зачем я это делаю?

Ветер трепал волосы, волны покачивали шлюпку, бились о металлические борта. Тяжелая махина, которую с трудом спускали с верхней палубы, вдруг обратилась в хрупкую скорлупу, подвластную качке и воде.

Я прикрыл глаза: если сейчас мне предстоит окунуться в смерть, то туда нельзя идти со страхом. Туда надо идти в поиске облегчения. Думать нужно не о том, как хочется жить.

Думать надо о том, что смерть — это не самое страшное.

Я вспоминал лица людей, чьи жизни изменились из-за моих просчетов, из-за моих поступков. Шон, которого я убил из-за самонадеянности. Старина Раск, доверием которого я воспользовался, рыбак из Гильдии, заступившийся за меня и после преданный, Эльм, ставший Ледовой Гончей отчасти из-за меня. Три Гвоздя, погибший из-за моего недосмотра. Мертвец, покончивший с собой из-за потерянной надежды. Тот паренек с громгара, шедший в туалет.

Фарри, сломленный грузом ответственности, от которой я отказался.

Лица, лица, лица. Имена…

Волокуны визжали, а руки наливались силой.

— Отпускай! — скомандовал я и налег на весла. На корабле ослабили трос, и волна потащила меня прочь.


Я с трудом передвигал тяжелые весла, приходилось перекладывать на них весь свой вес. Монокль стоял наверху и рукой указывал мне направление. Я сконцентрировался на нем и памяти.

На себя — вспомнить Лайлу. Прочувствовать боль потери и потянуть весла всем телом. От себя — представить лицо солдата, которого я скрутил болью когда-то давно, в начале путешествия. Он, может быть, и забыл тот удар, а вот я помнил. Стыд придает сил. И так я греб.

Волокуны визжали, клетки ходили ходуном, цепи хрустели, трещали под напором обезумевших животных.

Кто-то говорил мне, что в Южном Круге кости продирает звенящая дрожь, а волосы сами собой встают дыбом. Невидимая сила проникает сквозь тебя и безвозвратно меняет тело. А потом уже, под гниением, человек и сам становится другим. Перед лицом смерти все проходят через личностные метаморфозы.


Я греб, корабль удалялся. Волна стала уводить шлюпку в сторону, и я, вцепившись в весло обеими руками, выравнивал непослушную посудину.

Ярдов через двести, наверное, у меня кончились силы. Я обмяк на жесткой лавке. Взял флягу с шаркункой с пояса. Жадно сделал несколько глотков, ярких, резких, и огляделся. Волокуны метались по клетке то влево, то вправо. Из пасти подледных обитателей на пол падала пена.

Шлюпку снова начало сносить, и я, убрав флягу, опять взялся за весла.


Кости не дрожали. Я не чувствовал вообще ничего. Трос вдруг натянулся, дернул лодку. Монокль опустил руку, с корабля раздался стук лебедки и меня потащило назад.

— Стой! — заорал я, перекрикивая звериный вой. — Еще немного!

Меня не услышали. Пришлось подняться и замахать руками, но движение не прекратилось.


— Ты как? — крикнул Монокль, когда шлюпка почти добралась до «ИзоЛьды».

— Хорошо, надо было чуть подальше зайти!

— Поднимайся, — не стал слушать Рубенс. — И в лазарет. Говорить будем позже.


***


После того как меня осмотрел Лагерт, с довольной улыбкой отметивший, что не видит ничего страшного, я отправился в каюту капитана. В гости к безумным картинам.

Монокль сидел на своем месте, забросив ноги на стол. Напротив расположился грязный и пропахший энгой Сорольд, он пил чай, и запах перца перебивал вонь нижней палубы. Жерар опять стоял у стены. Четвертым посетителем капитана был Академик. И чувствовал он себя крайне неуверенно.

— Что сказал Лагерт? — спросил Барри, повернув ко мне голову. Меж его пальцев сновала монета. Он перебирал кругляшок костяшками, и это гипнотизировало.

— Все хорошо. Надо было дальше пройти.

— Возможно. Тогда приступим. У меня появилась идея и хотелось бы ее обсудить, джентльмены. Эд ан Майстенц у нас специалист по животным. Сорольд — один из лучших техников, что я знаю. Жерар — это Жерар.

Громила вздохнул, а Барри Рубенс широко улыбнулся. Он пребывал в хорошем расположении духа. Совсем другой человек.

— Вопрос такой. Что это может быть? — Монокль бросил компас инструментарию. Я дернулся было, ожидая падения, но Сорольд ловко перехватил артефакт одной рукой, сноровисто открыл крышку и поднял вопросительно бровь.

— Это — компас, Барри.

— Знаю. И он очень чутко реагирует на что-то там, — капитан махнул в сторону стены. — Очень чутко. Чуть меняем курс, и стрелка начинает двигаться.

— Что-то на дне, значит. На что он там настроен? — Сорольд покрутил компас в руках, изучая. — Странная вещица, древняя.

— Не нажимайте ничего, — одернул его я. — Он маяком работать будет!

Так нас нашел Эльм, когда стал Гончей. Так нас нашло Братство. Кто знает, какая беда выйдет на след проклятого артефакта. Монокль хмыкнул:

— Значит, не зря я тебя сюда позвал. Может, еще что-нибудь расскажешь об этой игрушке?

— Этот компас выкрали с корабля Черного Капитана. Я могу ошибаться, но, по-моему, это его корабль. Там.

— Пустой-то?

— Да… Он за компасом долго гонялся…

Инструментарий удивленно шмыгнул носом.

— А ты откуда знаешь, что эта штука обратную связь имеет?

— Что? — не понял я.

— Ну, маяк!

— Ну… Знаю! Его Гончие на нас выходили из-за нее в Пустыне. Был Добрый, который отключил маяк. Его больше нет.

— Гончие, Капитаны, какой же это драный бред! — Сорольд щелкнул крышкой. — Утоплено здесь что-то.

— Думаешь? — Монокль нахмурился, об этом он явно не думал. — Ну это легко проверить… Эд!

— Да? — хором ответили мы с Академиком.

Капитан улыбнулся.

— Мастер Майстенц, — поправился он. — Я всегда использовал волокунов, как тревогу, что мы уже вошли в Южный Круг. Признаюсь, однажды, во время большого ветра, нас хорошо протащило под их вопли, и я потерял несколько человек, но… Может ли быть такое, что они чувствуют не просто мертвый воздух, а приближение к нему?

— Разумеется, — вскинулся Академик. — Волокуны обладают очень тонким инстинктом самосохранения! Они невероятно социальны и способны к организации! Невероятные создания! Проводился даже эксперимент: волокунов из одной колонии расселили по разным помещениям, и когда погибал один — все остальные начинали бесноваться и прятались от человека, который убил их собрата, — восторженно продолжал ученый, не обращая внимания на отвращение на лице Жерара. — Есть теория, что количество их чувств значительно превышает наше! Если мы обладаем слухом, обонянием, тактильностью, зрением, вкусом и эмпатией, то их набор богаче.

— Погоди-ка, Барри, мы вот по этой штуке сюда шли? — вмешался Сорольд.

— Позже, — прервал его Монокль. — Мастер Майстенц, продолжайте.

— Может быть они чувствуют само время, понимаете? Волокуны всегда находят слабые места во льду, не обнюхивая и не ползая по нему. Они чувствуют его. Брошенные останки привлекают их внимание за милю, никакое обоняние с этим не справится. Они просто знают! Если вы не слышали, обитатели тепличных платформ закупают волокунов для защиты от хищных кальмаров.

Сорольд опять щелкнул крышкой, покрутил компас. Академик скосил на него взгляд, запнувшись, и продолжил.

— Зверюшки чувствуют приближение глубинных и начинают беспокоится, тогда на воду выходят кальмаробойцы.

— Вот эта мысль мне и пришла в голову, спасибо, — кивнул Монокль.

— Откуда у вас это, простите? — смущенно спросил Академик и указал на компас. — По-моему, я про это читал…

— Да? — заинтересовался Рубенс, бросил на меня короткий взгляд, — и что же?

— Я встречал упоминание о нем в книгах Добрых Капитанов. Очень похоже на описание. Изобретение Добрых,способное указать на место, где захоронен Царн, что, несомненно, нелепица, однако…

— Так чего, Барри, я говорю — мы по ней шли что ли все это время? — повысил голос Сорольд.

— Да.

Ан Майнстенц умолк, немного оскорбленно.

Инструментарий подбросил компас в руке, вернул его Моноклю.

— Сказал бы раньше. Я-то думал, ты действительно что-то знаешь, — скривился Сорольд. — Он и правда может быть настроен на какую-то дрянь. Типа тех меток, что на Неприкасаемых ставят. И лежит сейчас твой труп на дне моря. Хотя если какой-то болван носился за этой игрушкой, то, может, чего-то ценное. Клад?

— Это мы сейчас и узнаем. Жерар.

— М? — громила отлепился от стены.

— Принимай командование на себя. Я проверю это все сам.

— Что ты задумал, Барри? — прогудел Жерар.

— Надо было малому сразу компас дать. Я не сообразил. Теперь пойду и посмотрю сам.

— Я могу еще раз сходить, — сказал я.

— Как я могу тебе это доверить, мальчик? — ехидно осведомился Монокль. — Нет уж, сейчас мне нужно сделать это самому.


Он не желал мне зла. Он едва сдерживался от нетерпения проверить свою догадку, потому что та дарила надежду. Поэтому я ничего не сказал.


***


За капитаном тоже наблюдала вся команда. Монокль сел в шлюпку один, махнул рукой, чтобы отпустили трос. Положил компас себе не колени и взялся за весла.

— Там смерть, — проскулил Энекен. — Мне страшно! Нам не надо туда идти!

— Там все хорошо, — похлопал его по руке Лав.

— Видишь, я же вернулся, — я послал ему в душу немного покоя, и толстяк притих.

Ледоход мерно покачивался на волнах. Бескрайние просторы катящейся куда-то воды, с рябью на покатых вершинах, завораживали. Шлюпка казалась крошечной посреди морских равнин.

В лодке визжали волокуны. Монокль греб.

— Сложно представить, что где-то тут что-то может нам навредить, правда? — сказал Лав. — А ведь несколько лишних ярдов — и ты покойник.

Я кивнул. Хотя во мне почти не осталось страха перед ядом Южного Круга. Ведь ничего же там, в шлюпке, со мною не случилось.

Надеюсь.


Монокль отошел от корабля на пару сотен ярдов и махнул рукой, чтобы его протащили обратно. Когда шлюпка почти добралась до ледохода, капитан вновь замахал, чтобы трос ослабили, и на веслах двинулся куда-то вбок, по-прежнему глядя на стрелку компаса.


Волокуны верещали так истошно, что мне хотелось пристрелить зверушек и избавить их от страданий. Барри Рубенс налегал на весла, уходя в сторону, и не отрывал взгляда от стрелки компаса.

— Куда он? — сказал Лав встревоженно. — Что он делает?! Далеко, очень далеко отходит!

Монокль резко бросил весла в воду, тормозя шлюпку, и заорал что-то. Сквозь вой зверей приказ его затерялся, но тот, кто управлял лебедкой, все понял и так. Застучал механизм, трос дернул крошечный кораблик, и капитан едва удержался на лавке.


— Там проход, — сказал он, когда забрался наверх. — Проход, я в этом уверен.

Монокль улыбался, но как-то напряженно. В душе его боролись горечь и радость.

— Там проход через Южный Круг! — громко объявил он. — Собираемся! Отправляемся! Мы дошли!


Команда молчала, взгляды устремились в море. Наверно, мы должны были ликовать, но…

Все боялись.

— А вдруг это проход в никуда? — спросил кто-то неподалеку.

— Отправляемся, джентльмены! По местам! Поднять шлюпку! — проревел Жерар. Я смотрел на Монокля с верхней палубы. Он почувствовал мой взгляд, поднял голову и подмигнул. Но я все понял.

Барри Рубенс заплыл в Южный Круг.

По телу пробежали колючие холодные лапки. Волна жара ударила в голову. Только что капитан «ИзоЛьды» случайно убил сам себя.

— Биами, возьми себе пару неудачников и вали на камбуз. Шэйн, с тебя сегодня вкуснятина! — орал воодушевленный Жерар.

Многие остались наверху. Здесь было тепло и просторно, свежий воздух переполнял грудь, а страх в душе требовал следить за морем, будто так можно уклониться от возможной опасности, даже если глаз человека никогда не различит ее среди безмятежных волн.

Монокль… Проклятье, я вдруг отнесся к нему с сочувствием. Черная лихорадка Южного Круга неизлечима. Сгнить заживо — судьба не из приятных. Каково это —знать, что теперь ты умираешь и срок твой ограничен?Не так, как у каждого из нас — неопределенностью, а совершенно чудовищно известен. Сколько проживает попавший в Южный Круг? Месяц? Два? Полгода?

Но он ведь пробыл там совсем чуть-чуть, его должно было зацепить только краем. Может, все-таки у капитана «ИзоЛьды» есть шанс?

«Ты не слишком-то увлекайся, Эд. Не драматизируй!»


Внизу корабля что-то лязгнуло, затем застучала поднимаемая якорная цепь, и «ИзоЛьда» взревела двигателями, разворачиваясь.

Губы Лава побледнели. Он прищурился:

— Не по себе мне тут. Не по себе.

— Мне страшно. Эди, я не хочу туда, — проскулил Энекен.

— Там будут зеленые леса, Энекен, — сказал я, сам не веря в свои слова. — Видишь, как тепло? Дальше будет только теплее!

— Не хочу тепло. Хочу назад, — хныкнул толстяк.

Ледоход развернулся, покачиваясь на волнах, ненадолго застыл на месте, а затем двинулся вперед, в проход.

В клетках, выставленных на крыльях «ИзоЛьды» заскулили, а затем и заверещали волокуны.

— Ой, да хватит уже! — гаркнул откуда-то справа Буран. Бахнул выстрел. Неприкасаемый надломил дальнобой, перезаряжая его.

Я обернулся. Клинки Солнца во главе с Тасом Буром встали на колени. Обычно угрюмые, мужчины улыбались. Губы их шевелились в такт тихой молитве. Один из наемников Ока стоял с другого борта с дальнобоем наизготовку и всматривался в воду.

К нему подошла одноглазая Вия, что-то спросила и затем тоже уставилась вниз.

Бахнул еще один выстрел, и страдания второго волокуна прекратились. Буран пошел на противоположную сторону палубы.

Ему никто не мешал, все смотрели на воду, силясь разглядеть хоть какие-то признаки таящейся здесь опасности. Интересно, как далеко от нас была смерть? Если бы я протянул руку — то зацепил бы Южный Круг?

Эта мысль оттолкнула меня от фальшборта. Я резко отпрянул, но тут же сделал вид, что вспомнил о каком-то невероятно важном деле и зашагал к выходу с палубы.


Наемник опустил дальнобой, но все еще смотрел вниз и хмурился. Что он там увидел?


Я узнал об этом позже.

Глава двадцать шестая «Что-то в небе»

Путь сквозь Южный Круг — это как прогулка по талому льду. Ты ступаешь на твердую поверхность, и она вроде бы выдерживает твой вес. Но никто не знает, разбегаются под тобой тонкие трещины или нет. Просто следующий шаг легко окажется последним, потому что лед уже разрушен и готов поглотить забредшую душу. Лед ждет твоего движения, чтобы сцапать колючими зубами и заглотить.

А может быть, он тебя и отпустит. Даст пройти дальше. Определенности нет.

Любая волна в бесконечной череде могла оказаться тем самым предпоследним шагом. Например, вдруг налетит боковой ветер и чуть-чуть изменит курс? Или течение толкнет массивную тушу ледохода. И все — «ИзоЛьда» уже тащит команду в лапы Темного Бога. Просто в один миг сотни крошечных невидимых копий проткнут насквозь наши тела, и по жилам поползет к сердцу черная гниль.


Так что переборки и коридоры корабля притихли. Команда подавленно ждала, считая мерный звон часовой рельсы. Один Буран никак не хотел признавать, что оказался в железной банке, способной стать ему могилой просто из-за ошибки уставшего штурмана или рулевого. Он блистал язвительностью в кают-компании, где уныло играли в непрекращающуюся бурду, хорохорился в столовой, пока остальные сосредоточено изучали дно мисок. Энекен не выходил из каюты и постоянно плакал, Лав носил ему еду, щедро сдабривая ее каким-то порошком.

— Для успокоения, — говорил он мне. Я приходил в каюту только ночью, чтобы не беспокоить толстяка, а остальное время бродил по опустевшему со времен исхода Фарри ледоходу.

Но даже ночью Энекен часто хныкал. Лав злился, тормошил приятеля, выдергивая того из недобрых снов, а я пытался успокоить своей силой обоих. Ан Шмерц любил своего друга как сына, но сил душевных ему не хватало. Когда Энекен всхлипывал, просыпаясь, Лав садился рядом и напевал тихо-тихо детские песни. Толстяк сжимал его руку и, хныкая, засыпал.

Я наблюдал за этим со своей койки и восхищался тем, как Лав сдерживает своих демонов. Полный раздражения, он никак не выражал это словами. Всегда был трепетен. Смог бы я так?

Наверное, нет. Они казались семьей, а я и представить себя не мог на их месте. Представить себя сильным, взрослым у кровати кого-то кроткого, безобидного, хоть и способного разорвать тебя на части одним рывком.


Монокль не выходил из командной рубки. Пару раз я, прогуливаясь, заглядывал в иллюминаторы и видел, как он стоит у штурвала, а за столом возится изможденный Гушлак. Юноша постоянно что-то чертил, правил, выходил на палубу с диковинными инструментами и крутился там, записывая, замеряя, выглядывая.


Многолюднее всего было на верхней палубе, будто те, кто выбирался наверх, силой мысли удерживали «ИзоЛьду» на прямом курсе. Здесь было свежее, чем в душных помещениях ледохода. Здесь было тепло даже ночью, хотя без шапки уши все-таки мерзли. Однако не это выгоняло людей наружу. Не это заставляло пальцы цепляться за фальшборты, а напряженные взгляды — буравить воду вокруг корабля. Все мы искали приметы, знаки, символы. Рябь на воде, особенные брызги волн, что-нибудь! Когда «ИзоЛьда» вдруг завывала и резко меняла курс, мы все ожидали касания смертельной волны Круга. Замирали, зачем-то напрягая мышцы, будто так можно защититься от черной гнили, а затем, когда двигатели переходили на мерный стук, успокаивались вместе с ледоходом, утирали испарину со лбов и вновь возвращались на бесполезную вахту. Слушали плеск волн о борта да гул гребных винтов.

Человеку свойственно искать ориентиры. Без них он теряется и легко поддается панике.


Не могу припомнить путешествия более тяжелого. Нас не мучили холод, голод и болезни. Никто не вырезал команду, никто не строил планы мести и переворотов, вокруг не бродили чудища и корабли Братства. Самой основной целью каждый день были завтрак, обед и ужин, вахтами никто никого не истязал.

Но вот это ощущение беспомощности… Постоянное ожидание смерти высасывало силы пуще всего. Я бы с большей радостью еще раз оказался на заготовке у Пролома, чем пережил такое путешествие.


Но ледоход шел, и бесплотные зубы Южного Круга клацали где-то рядом, не находя человеческой плоти. Казалось, путь наш тянулся несколько недель, хотя на самом деле прошло только два дня и две ночи.


А на третью ночь путешествия меня разбудил громкий стук. Я подумал, что мне это приснилось, но в следующий момент дверь распахнулась, в тусклом свете из коридора появилась огромная фигура.

— Вставай. Капитан зовет, — сказал Жерар.

— Чтобы ты подох, гадина! — вскинулся Лав. Энекен захныкал как ребенок, завернулся в одеяло. Ан Шмерц скатился с койки и бросился к другу:

— Что случилось-то, драный ты демон?

— Не твое дело, — отмахнулся от него помощник капитана. — Бауди, ну?

Я торопливо оделся, еще пошатываясь ото сна, и выскочил в коридор.

— Пошли! — Жерар затопал по коридору вперед. — Быстрее, ну!


Лав выглянул в коридор, сонный, помятый, а затем захлопнул дверь в каюту, где в голос плакал Энекен.


— Что такое, Жерар? — спросил я здоровяка.

— Не знаю. Монокль сказал, чтобы я тебя привел. Может, вышли? — с надеждой сказал тот. — Вот бы здорово оказалось, как считаешь?

Я кивнул, зная, что он это не увидит. Жизнь давно научила меня — хороших новостей не бывает. Что-то случилось. Что-то важное и, конечно, неприятное.


Когда мы вошли, капитан стоял у штурвала, вцепившись в него руками. Татуировка на бледном лице почернела, глаза запали. Спал ли он вообще эти дни?

— Смотри! — бросил Рубенс, услышав нас. Кинул короткий взгляд, кивнул и показал на компас.

Я подошел, посмотрел на светящуюся стрелку.

— Смотрю. Что я должен увидеть?

Что-то показалось мне необычным, но что? Сон еще не выветрился из головы.

— Мальчик, собачий ты сын, посмотри куда она указывает!

И тут я понял. Бирюзовая стрелка развернулась и теперь ее конец смотрел на нас, а не куда-то вперед. По телу пробежалась волна мурашек.

— Ой…

— Что это значит «ой»? Ты вообще хоть что-то знаешь об этом компасе?

На миг мне подумалось, что он специально выдергивает меня в такие моменты, чтобы доказать — ничегошеньки этот пацан не знает. И это разозлило.

— Откуда? Я тут не был! Мы должны развернуться?! Или попрыгать за борт?! Откуда я могу это знать!

Рубенс поджал губы. Нет, точно издевается!

— Я ничего об этом не знаю, капитан! Ни-че-го!

— Ладно. Ладно, успокойся. Жерар, спускай шлюпку!

— Барри… Там ночь…

— Вы тут совсем обледенели? Один орет почем зря, второй мямлит. Что за «Барри»? Ты слышал приказ?!

— Слушаюсь, — буркнул громила.

— Эй, внизу! Якорь в воду! Держи корабль!

— Ае! — прогудело из трубы переговорника.

— Жерар? — повернулся к помощнику недоуменный Рубенс.

Здоровяк, мнущийся у двери, дернулся и вышел.

— Я думаю, что мы прошли Южный Круг, мальчик. Я думаю, — капитан вдруг осекся, — что мы там, где хотели быть.

Впереди свет от прожекторов плясал по черным волнам. За пределами его все скрывала тьма. Лишь сверху блестели яркие огоньки. Фонарики небесных шаманов.

— Что это? — спросил я.

Монокль поднял взгляд, изумленно поднял брови. Лязгнул чем-то, крепящим штурвал в одном положении, схватил компас и, ни слова не говоря, вышел.

Я поспешил следом.

Вместе мы выбрались на верхнюю палубу. От холодного ветра я проснулся окончательно и пожалел, что не надел ничего теплее. Не думал, что выйду наружу. Но в следующий миг я позабыл про холод. Мы оказались под черным небом, усыпанным множеством сверкающих звезд. Они мерцали. Какие-то были больше, какие-то меньше. Огромный искрящийся купол без привычных ночных красно-синих волн.

— Что это такое?! — выдохнул я.

Монокль развернулся в растерянности.

На палубе появилось несколько моряков во главе с Жераром — и те тоже застыли в изумлении.

Небо показалось мне огромным черным куполом с тысячами светящихся точек.

— Что встали? Шлюпку на воду! — гаркнул Монокль.


Все то время, пока трещали цепи, опускающие лодку на воду, капитан стоял, задрав голову. И я рядом с ним. Зрелище восхищало и почему-то пугало. Будто над нами застыла бесконечность.

— Шлюпка готова, — наконец сообщил Жерар. Здоровяк тоже смотрел наверх и… улыбался.

— Кто-нибудь, к лебедке троса. Дай фонарь!

Один из моряков, в котором я узнал старшего ан Шурана, протянул Рубенсу свой шаманский фонарь. Капитан взял его:

— Начну им махать — тяните трос. Не проспите!


Он торопливо спустился по внешней лестнице на нижнюю палубу, где стучала о железный борт ледохода шлюпка.

Жерар сполз вниз, встал у механизма лебедки.

— Я на месте, Барри!


Рубенс прыгнул в лодку. Взялся на весла и погреб, но не прямо по курсу, а в сторону.

— Барри! — заорал ему помощник. — Ты куда?!

— …ать…! — донеслось с воды. — …ать…! …ка!

Я последовал за помощником, встал рядом. Громила нервно засуетился, потянулся к рычагу лебедки, но замер.

— Что он сказал? Как думаешь? Может, его течением уносит? Может, подтянуть?

— Подождать, — Жерар нахмурился, и я уточнил: — Ну, по-моему он просил подождать. И что-то еще.

Огонек фонаря в шлюпке удалялся в сторону от качающейся на волнах «ИзоЛьды». От холода я обнял себя за плечи и съежился.

— Куда он? Его же заденет! — произнес Жерар.

— Нет, не заденет, — покачал головой я. — Не заденет.

Барри Рубенс больше не боялся Южного Круга.


Монокль греб, его помощник травил трос, мерно дышало море, и волны тихо плескались о борт. А я замерзал.

— Далеко… Очень далеко отплыл!

Рубенс махал веслами так, словно они ничего не весили. Огонек фонаря таял в темноте, превращаясь в крошечную точку.

— Машет? Ты не видишь, а? — нервничал Жерар.

— Нет, не машет, — ответил я, стараясь не выпускать точку из поля зрения. Прищурился, но от этого та лишь заплясала сильнее. Я протер глаза, раскрыл их шире.

По-моему, я начал терять ее среди отражающихся в воде звезд. Еще ночь назад по волнам ползли привычные цвета, но теперь все вокруг было черным-черно, несмотря на ясную погоду. Море стало небом.

— Драный демон! Я ничего не вижу! — взвыл Жерар. Перегнулся через поручни. — Не вижу!

Я моргнул, и фонарик слился с отражениями.

— Ты его видишь, Эд?

— Нет.

— Ну ладно, — он решительно повернулся к механизму лебедки, рванул за рычаг, и та застучала, натягивая на себя трос и вытягивая шлюпку с капитаном из темноты. — Ругайся не ругайся, Барри, а хватит.


Когда лодка пристала, то Монокль, ни слова не говоря, выбрался наверх. Встал рядом с нами. Орать на Жерара он и не думал.

— Ну, теперь я знаю, как эта штука работает, — с улыбкой сказал Барри. Отер мокрое от брызг лицо рукавом. Рубенс был счастлив. Он порывисто обнял Жерара, а затем повернулся ко мне.

— Вас с Фарри привел ко мне счастливый случай. Спасибо.

Он положил мне руку на плечо, хотел сказать что-то еще, но лишь повторил:

— Спасибо.

— Что там, Барри? — спросил Жерар.

— Там новый мир, мой огроменный друг. Новый мир. Эта стрелка теперь показывает нам путь обратно. Южный Круг позади! Оледенительная игрушка указывает на проход. Слева все чисто. Надо бы справа проверить, но зачем?

Капитан вытащил компас из кармана.

— Посмотри на небо! Это совсем не те края, к которым мы привыкли, друг. Мы добрались, понимаешь! Буди команду, думаю, все захотят об этом узнать!

— Слушаюсь, капитан! — радостно ответил Жерар и полез по лестнице обратно.

— А что дальше? — спросил я Монокля, дрожа от холода. Рубенс щелкнул крышкой, посмотрел на лазуревый свет.

— Дальше? — он хмыкнул. — Дальше разберемся.


Наутро нас ждал новый сюрприз. Хоть вся команда и провела большую часть ночи наверху, а кое-кто даже успел напиться на радостях, утром мы снова были на верхней палубе. Слева от нас всходило солнце, а впереди, чуть правее, на горизонте появилась черная линия.

— Суша! Суша! — исступленно орал Седьмой. — Суша!

Полосу увидел Гушлак, стоящий у руля. Разбудил капитана, а тот вновь поднял всю команду.

— Спящий указал нам путь, братья! Слава Спящему, уберегшему нас! — гудел Тас Бур, и Клинки Солнца восторженно ревели, вторя ему. А тот, кто на самом деле протащил корабль сквозь Южный Круг, прикладывался к подзорной трубе и улыбался. Лав с биноклем отбивался от желающих поглядеть и словно поедал далекий берег взглядом, не собираясь ни с кем делиться. Буран с детским восторгом на лице стоял у фальшборта и совсем не походил на смертоносного бойца. Наемники Ока безмолвными фигурами застыли на верхней палубе, но под сокрытыми белыми тряпками тоже таились улыбки. Я чувствовал их.

— Что это? Что это в небе? — крикнул кто-то, и все посмотрели наверх, не понимая, о чем речь.

Там, в яркой синеве, двигалось небольшое белое существо, оно то махало крыльями, то расправляло их и будто зависало в воздухе.

— Это невероятно! Невероятно! — завопил Академик. — Светлый Бог! Это против всех законов!

— Вон еще! Еще!

К первому созданию присоединились его собратья. Их резкие крики показались мне самой сладкой музыкой. Жизнь. Здесь есть жизнь. Те мертвые пустоши, которые иногда навещали меня в кошмарах, оказались лишь снами.

Энекен захлопал в ладоши от восторга. Я прилип к фальшборту, наблюдая за неизвестными мне существами. Они были совсем не похожи на все то, к чему я привык. Очень маленькие и быстрые. Что вообще могло подняться в небо кроме акул и китов? Как они взлетают? Отталкиваются от воды? Или только крыльями? Но как они держатся в воздухе и играют с высотой?

Много вопросов крутилось в голове, и все они были светлые, не обремененные сожалениями или сомнениями. Знаете… Я, может быть, даже говорил такое ранее. Но… Мне удается прочувствовать лишь горе. Светлое я вспоминаю только потом, с сожалением, что не узнал его в лицо, когда был рядом. И вот в тот момент на верхней палубе все беды растворились за непередаваемым ощущением сиюминутного счастья. Теплый ветер бил в лицо, наверху с криками носились диковинные создания, а впереди виднелся берег. Да еще и ощущения команды как-то собрались во мне, и от общей радости подгибались ноги.

Наверное, моя улыбка была еще шире, чем у Бурана.


Наверх выбрался даже Фур-Фур. Он стоял у поручней, положив на них забинтованные руки, и смотрел в небо через прорезь повязок, закрывающих его лицо. Я не удержался и подошел к нему. Братья ан Шураны смешались с другими моряками, и потому мой недруг показался слишком одиноким. Незаслуженно, в такой-то момент.

— Мы дошли, — сказал я.

Фур-Фур дернулся, покосился на меня. Вокруг глазниц кожа потемнела, потрескалась. Взгляд воспаленных глаз был безумен.

— Ты герой, — почему-то вырвалось из меня. — Я бы так не смог. Там, внизу.

Меня обдало волной недоумения, недоверчивости. Но Фур-Фур ничего не сказал, просто отвернулся и опять уставился в небо.

— Ну да я и не смог, ты знаешь. Ты молодец. Я думал про тебя хуже. И про Фарри ты был прав.

Эти слова убили во мне ощущение счастья. Не предал ли я только что друга?

— Нет, он хороший, — поспешил оправдаться я, — но ему пришлось играть эту роль. Ты же понимаешь? Чтобы сделать что-то, нельзя всегда быть благородным и честным. Иногда приходится испачкаться.

Фур-Фур опять посмотрел на меня, проскрипел сквозь повязку:

— Чего тебе от меня надо?

— Просто хотел сказать, — смутился я, сам не понимая своего порыва. — Прости.

Я отошел, чувствуя на себе его странный взгляд. И вдруг попал в объятья Бурана. Неприкасаемый подкинул меня вверх, улыбаясь.

— Я сейчас тебе что-то скажу, плакса, но ты постарайся забыть это как можно скорее!

Он держал меня на руках, за подмышки, будто маленького ребенка.

— Если бы не ты с твоей рыжей болтливой подружкой — я бы подох где-нибудь во льдах, унеся с собой к Темному только трупы и снег. Жаль, что только мы с тобой это видим! Жаль, что Торосик не здесь. Вот бы посмотреть на его рожу!

Его слова окончательно добили счастье в моей душе. Фарри... Фарри мечтал о том, что мы сделали. Он приложил столько сил и ушел незадолго до победы. Как бы я хотел увидеть его лицо сейчас. Кричать с ним вместе от радости. Вспоминать все, через что протащила нас жизнь. Разделить победу. Он ведь единственный не сдавался. Когда вокруг не осталось никого, кто пожелал бывзять ответственность, бывший воришка, ребенок в глазах окружающего мира, сделал то, чего не смогли сделать умные, опытные, сильные взрослые. Сделал и…

Победил? Все-таки он победил, да?

Буран всмотрелся в меня и опустил на палубу, посерьезнел.

— Да… Жаль… — повторил он.

Я остался на палубе, раздавленный вернувшимися темными мыслями. Никто из нас не заслуживал того, чего мы добились, больше, чем мой друг.

Никто.

Глава двадцать седьмая «Мне очень жаль»

Самым сложным оказался момент, когда Монокль отбирал людей, вынужденных остаться на борту «ИзоЛьды». Капитан построил нас на палубе, так чтобы каждый видел берег, а затем пошел вдоль строя. Его, конечно, слушали, но все смотрели туда, где среди утопленных в песок камней нас ждали деревья. Высокие желтоватые стволы с пышными зелеными кронами. Ветер шептал что-то, заблудившись среди ветвей. Колыхались странного вида растения, ковром устилавшие землю. Темно-зеленые, отмеченные солнечными пятнышками.

Очень хотелось дотронуться до них рукой.

Монокль шел вдоль строя, приближаясь ко мне.

По песку вдоль воды бегали крошечные зверьки, похожие на тех белых созданий, но поменьше. Иногда они вспархивали вверх и исчезали в лесу. Волны шуршали по берегу, и наш корабль качался им в такт.

Барри Рубенс приближался. Вперед уже вышел Сорольд, как обычно с флегматичной улыбкой, за ним оказался безымянный инструментарий, также отнесшийся к произошедшему с равнодушием, вышли трое Клинков мрачнее тучи, отделился от своих один из наемников Ока, застенчиво улыбался Лагерт, хныкал Энекен, а рядом с ним стоял вызвавшийся добровольно Лав. Чуть в отдалении играл желваками обиженный Жерар.

Когда Барри остановился напротив меня, то я даже дыхание затаил, но капитан и не взглянул в мою сторону.

— Шлюпки на воду! — гаркнул он.


Не помню, как мы добрались до берега. Лодки с шуршанием ткнулись носами в песок, а дальше… Я очнулся на коленях. Песчинки в моих руках сыпались сквозь щели между пальцев, приятно щекоча кожу. Легендарная Суша не оказалась вымыслом и частью старых сказок!

— Не зевать! Здесь может быть все что угодно! — прокричал откуда-то Монокль. — Юрре, отправь своих по берегу, одного дай нам! Всем держаться рядом! Тас Бур, бери своих, идем туда.

Два пары наемников разошлись в разные стороны, оставляя за собой глубокие следы на песке. Монокль и Юрре ан Лойт зашагали в сторону леса, и за ним двинулись вооруженные Клинки во главе с Тасом Буром. Я поспешил следом, убедившись, что меч закреплен на поясе и легко выходит из ножен.

— От берега не отходить, — обернулся Монокль, но смягчился, увидев боль в моих глазах. — Не больше десяти ярдов по лесу, понял?

Я закивал и ступил под свод деревьев с благоговением. Их, конечно, мне довелось видеть и раньше, в саду Барроухельма. Но тут они были совсем другие. Выше, сильнее, свободнее. А пружинистый желто-зеленый ковер под ногами. Я присел, поглаживая сухие, жесткие цветки. Положил руку на теплую почву, которая была здесь вместо песка.

— Я отсюда никуда не уйду, знаешь ли, — сказал оказавшийся рядом Буран. Неприкасаемый махнул рукой. — Никуда.

Море и стоящая на якоре «ИзоЛьда» выглядели из тени леса еще прекраснее. Волны ласкали берег, над головами шептали деревья, воздух пах зеленью, но совсем не так, как в душных теплицах.

Наша команда разбрелась вокруг места высадки, изучая открывшийся мир. Кто-то плюхнулся на песок, кто-то сел на берегу, сунув ноги в воду и изумленно шевеля пальцами.

— Если здесь все засеять… — проговорил я, сглотнув.

— Нет, — мотнул головой Буран. — Здесь нельзя. Нельзя губить такую красоту. Хотя что ты понимаешь, деревенщина.


Я сел на землю, а затем и лег, глядя, как качаются на фоне синего неба пушистые ветви деревьев. Растения чуть кололись сквозь рубаху, но мне это даже нравилось.

— Здесь можно жить, — сказал Буран. — Это самое главное в нашем путешествии. Можно и возвращаться, как считаешь?

— Чувствуешь? — не ответил я. — Ничего не дрожит, не качает. Голова кружится от этого!

И тут в лесу грянул выстрел.

От этого звука на берегу воцарилась тишина, Буран пригнулся, схватился за мечи. Лицо моментально стало хищным.

— Зверь, — крикнул с берега Господин Подлость. Он, замотанный в белые тряпки, стоял по колено в воде. — Скоро вернутся. Все тихо.

Буран выпрямился, вогнал мечи обратно в ножны, а я опять откинулся на спину. Земля грела. Как же здесь все отличается от того, что там, далеко, в замерзающей под сине-красным небом Пустыне.

— Я не хочу возвращаться, — вырвалось у меня.

— Ну, в этом я ни разу не сомневаюсь, зная тебя. Вот только мы должны, — заметил Буран, — мы должны рассказать об этом всем там, на севере.

Он подмигнул мне и ушел.



Я поехал и на вторую вылазку. Капитан отпустил тех, кому не посчастливилось остаться на ледоходе, и Энекен очень просил, чтобы «Эди» пошел с ними. Монокль, разумеется, разрешил. В его жесте я прочитал нечто вроде: «Да будто нужен он мне тут».

Лагерт плыть отказался. Сорольд тоже. Второй инструментарий посомневался и в итоге махнул рукой и спустился в родную вотчину. Так что мы все поместились в одну шлюпку и отчалили.

— Смотри, Энекен. Все зеленое! — говорил я, пока мы шли к берегу. А тот тянул шею и улыбался. Лав прикрыл глаза, о чем-то размышляя. Клинки гребли молча, вкладывая все силы в каждое движение.

— Эди… Зеленое. Такое зеленое!

Великан был счастлив.


Когда шлюпка ткнулась носом в песок, мы вытащили ее на берег.

— Я хочу туда! — ткнул пальцем в лес Энекен. — Туда!

— Так идем!

Жерар сел на берегу, вытянул ноги и минуту сидел недвижимо. А затем плюхнулся на спину. Клинки преклонили колени. Единственный наемник выпрыгнул в воду и замер, прислушиваясь к ощущениям.

— Зеленое! Зеленое! — шептал Энекен, шагая среди деревьев. — Зеленое!

Лав шел рядом, хмурился почему-то. Поглядывал по сторонам настороженно.

— Не верится, что мы дошли, правда? — спросил я его. Он замялся ненадолго, а затем кивнул. В его душе ворочалась неприятная тревога, но за оружие он не хватался.

Перед нами оказался огромный, в два человеческих роста, камень, утопленный в земле. Он был облеплен зеленым мхом, а через черную щель расколотого валуна тянулось к солнцу юное деревце. Я коснулся тонких листьев — на ощупь как мягкие иголки. Какое же это чудо!

Мы обогнули валун, и тут Энекен остановился.

— Что такое? — спросил я его.

— Что это? — воскликнул Лав, и я обернулся, вглядываясь туда, куда он указывал.

Мне на голову легла тяжелая рука, и где-то за глазами вспух холодный колючий шар.

— Мне очень жаль, — незнакомым голосом произнес Энекен.

Лед внутри головы взорвался и разлетелся по телу. Из моего горла вырвалось мычание умалишенного, глаза закатились, из открывшегося рта потекла струйка слюны: «Мне очень жаль». Холод выкручивал жилы и вены. Острые иглы царапали мозг, от чего перед глазами вспыхивали новые солнца. Но вместе с болью в мою сущность проникало нечто иное. Покой. Это был покой. Черный Капитан, которого я искал все наше путешествие, подарил мне то, чего так жаждала душа глупого эмпата.

Я упал.

Энекен присел рядом, по-отечески положив руку мне на плечо.

— Ты интересный человек, Эд ан Бауди. Ты должен все это увидеть.

— Идемте, — сказал Лав, он выглянул за камень, — они точно отправят за нами людей. Мы теряем время.

— Не торопи, — равнодушно промолвил Черный Капитан, так долго притворявшийся дурачком. — Вставай, Эд. Тебя ждет новая жизнь.

И я поднялся. Совсем другим человеком. Свободным, обретшим смысл и цель жизни. Теперь все, кроме служения Ему, казалось нелепым. Терзания, переживания, сомнения — мусор, который был больше не нужен.

— Мы могли бы еще подождать, — произнес Лав. — Чего тебе так срочно это все втемяшилось?

— Я устал от этой личины, — Энекен похлопал в ладоши. — Было интересно, но я устал.

Я смотрел на толстяка и чувствовал в нем привычную тьму Радага. Теперь, когда Черный Капитан не прятался, мрак в нем бурлил вязкими щупальцами. И этот мрак мне нравился. Восхищал своей чистотой.

— Так тому и быть, — бросил Энекен. Прислушался. — Еще немного.

Лав кивнул.

И тогда из леса к нам выскользнула Лайла. Я не сразу узнал ее без повязки, но сердце подсказало. Даже после ледяных пальцев Черного Капитана, перебравшего мне мозг, внутри образовался комок счастья.

Она жива! Жива!

Лайла шла медленно, глядя мне прямо в глаза, а я жадно поедал взглядом ее стройное обнаженное тело, которым мечтал обладать, но не мог даже коснуться из-за страха осквернить нашу дружбу. В правой руке сказительница держала компас.

— Вот теперь пошли.

— Монокль мертв? — спросил я.

— Он уже был мертв. Хозяин оказал ему милость и избавил от страданий, — ответила она. — Рада тебя видеть, малыш Эд.

Энекен взял у нее артефакт, сунул в поясной кошель.

— Туда, — махнул Черный Капитан рукой и устремился вглубь леса.

Лайла остановилась рядом со мною, подняла мой подбородок пальчиком, чтобы заглянуть в глаза.

— Нравлюсь?

— Да, — выдохнул я. Никаких сомнений, никаких страхов, никаких мыслей. Лишь безграничная радость, столь, наверное, неуместная, но мне было плевать. Она жива. Жива и рядом. И как же прекрасна.

— Теперь все будет иначе, — сказала Лайла.


***


Все дорогу по темнеющему лесу я искал в себе следы чудовища, которым стал, и не находил. Мы шли под деревьями и пересекали шумные ручьи, проходили поля хвойного кустарника, и над нашими головами светился бледный шар луны. Четыре фигуры в тихом мире. Я понимал, что изменился, но никак не мог найти в себе хоть толику возмущения. Все было так, как должно было быть! Мое предыдущее существование казалось фальшивым, неправильным. Тот я был жалок.

Наконец Энекен устал и объявил ночевку. Он сел на поваленное дерево и предоставил Лаву возможность организовать костер. Я хотел помочь, но ан Шмерц остановил меня жестом, мол, ты не знаешь, как это делать. Лайла, которой Черный Капитан отдал свою рубаху, утопала в ней, как в халате, и постоянно поглядывала в мою сторону. На губах ее играла улыбка, но когда я пытался с ней заговорить, она лишь прижимала палец ко рту и шептала:

— Потом.

Огонь разгорелся, затрещал, выплевывая красные искры в воздух. Свет пламени выдернул из темноты лицо Энекена. Уставший Черный Капитан откинулся на поваленное бревно и отстраненно смотрел на нас с Лайлой. Размышлял, но о чем — во тьме его души было не видно.

Впрочем, я и не пытался его читать. Этот человек превратился в живого Бога. Не какую-то подледную тварь или же никому не известного обитателя небес, а истинного создателя. Он заткнул во мне голос, столько лет отравлявший жизнь. Во мне бурлила сила, уверенность и желание действовать. Готовность совершить все, что мне скажет человек, прогнавший из головы тьму.

— Я ведь искал тебя, — сказал я ему. — С Провала.

Рядом со мною сидела Лайла, наши плечи соприкасались.

— Знаю, — тускло произнес Черный Капитан. — Кроме тебя были и другие эмпаты. Сильнее. Они тоже не нашли. Я хорошо знаю людей.

Он вдруг вспыхнул мужественностью, расправил плечи.

— Эпоха трудных решений! — сказала его новая личина. — Вызов брошен, и я вынужден был принять его. За честь моей семьи! За честь моей страны! Останови вас Братство — я бы остался посреди Пустыни один и не смог бы сдержать данную мною клятву. Конечно, сил бы мне хватило пройти все до конца. И после славной битвы, клянусь, я нашел бы компас. Но тогда остался бы один у бескрайнего моря. Оно не любит одиночек. Мое сердце болит, но пришлось пожертвовать прекрасной дамой, чтобы призвать отродье Царна.

Он нахмурился:

— Она… Она разбудила во мне что-то. Что-то недоступное таким людям, как я.

— Дамой?

Энекен вновь опустел, отбросив в сторону возвышенный образ:

— Жнец Братства. Ты знаешь. Она хотела убить вас, но я узнал ее слабость и смог покорить. Сильный грех, сильные чувства. Мне не пришлось даже видеть ее, чтобы поменять.

Я вспомнил выстрелы у Ластен-Онга, укладывающие на лед одного фанатика Братства за другим.

— Ты мог нанять кого угодно.

— Нет. Монета не заставит человека пойти до конца. Никто не делает работу лучше фанатиков. А вы — фанатики, — Энекен говорил ровно, без интонации, без чувств. — Я хорошо знаю людей. Я люблю людей. Каждая ваша смерть делает меня грустным.

Он посмотрел мне в глаза, криво усмехнулся и будто постарел:

— Сложные времена требуют непростых движений, братишка. Я так считаю, ежели кого надо под лед зарыть, то причина должна быть, ага. Вот и пришлось пузо вашему шерифу вскрыть. А то че, он думал, это, я мешок с денежками, которые он на экспедицию Рубенса пустил, а тут ой-мама, богатей по коридору с видом дурачка шатается.

Энекен повернулся и сморкнулся:

— И дознаваку пришлось кончить. Но, как бы, не сам. Сам бы кончил — вы б меня и по сей день искали. И, братишка, убежден — нашли бы. Да-да. Бандита разогрел как надо, и он того, закатал, ха.

Черный Капитан сбросил и эту личину:

— Я понимаю людей. Я могу быть человеком. Каким угодно.

Три Гвоздя. Вот что я чувствовал тогда в его убийце. Следы Энекена.

— Он был хороший человек, — смерть друга послужила важной цели. Послужила плану хозяина.

— Да. Мне жаль.

На мой локоть легла рука Лайлы. Бывшая сказительница смотрела на хозяина с обожанием. Лав подкинул ветку в костер, отчего он загорелся еще ярче.

Над нами качались черные кроны, на которых плясали отсветы огня. Где-то шумела о камни стремительная вода. Мне было хорошо. Хорошо как никогда. Казалось, что я слышу голоса трав, вздохи деревьев, песню реки.

— Почему я не хочу убивать? — спросил я опять. — Все те Гончие, которые встречались мне на пути, хотели крови.

— Потому что я тебе не приказал, — Энекен пошевелился, вытянул гудящие от долгого перехода ноги. — Ты ведь убьешь, если я попрошу?

— Конечно! Но те, другие…

— Другие были сделаны глупцами. Человеческая душа прекрасна, я не вижу причин ломать ее. Слабость ваших душ открывает дорогу к сокровенному. Не надо крушить ворота, когда где-то есть тайный ход. Кому нужен город с разбитыми стенами? Никому. Такие, как Радаг, никогда этого не поймут.

— Ты знаешь Радага?

— Я убила его, Эд. Его и Ар, — посмотрела на меня Лайла. Я сжал ее пальцы в ладони. — Я убила всю его команду.

Крикнуло что-то в небе, пронзительно, жалобно. Черный Капитан поднял голову, высматривая ночного жителя, и проговорил:

— Радаг должен был умереть. Он все провалил. Раньше на его проступки смотрели, прикрыв глаза. Он использовал свою Гончую для утоленияплоти, — невозмутимое лицо Энекена исказила гримаса отвращения, — он собирал всякий сброд и превращал его в зверей. При дворе этого не любят, но он справлялся с севером. Меня должны были отправить туда раньше.

— Зачем?

— Я должен был проверить, чем он занимается. Я узнал больше, чем он нам рассказывал.

— Что?

— Хочу спать. Эди, хочу спать. Можно спать? — Энекен стал тем, к кому я привык за время нашего путешествия. — Глазки закрываются. Подержи меня за ручку, Эди.

— Знал бы ты, как меня это утомило, Энекен, — буркнул Лав.

— Ты тоже Гончая? — спросил я.

— Нет. Я его друг.

— Насколько у человека без души могут быть друзья, — проговорил Черный Капитан и лег на бок. — Они придут ночью. Не хочу, чтобы умер кто-то еще. Хватит с меня и Барри Рубенса.

Ан Шмерц хмыкнул.


Мы с Лайлой поднялись на ноги, отошли от лагеря, вслушиваясь в темноту.

— Я почти умер без тебя. Как ты оказалась здесь? Как ты прошла через Южный Круг? Или Гончие…

— Нет. Я плыла с вами. Под кораблем. Это было очень скучно, иногда я всплывала, чтобы увидеть солнце, и один раз очень нехорошо высунулась, прямо на одного из ваших. Но повезло. Хозяин бы расстроился, если бы узнал.

Тот наемник. Он видел ее. В тот момент Лайла была уже со мною, пусть даже я об этом не знал.

— Так хочется узнать все-все-все у тебя. Хочу так много понять…

Она усмехнулась.

— У меня другие желания, — произнесла Лайла и сделала шаг ближе. — Ты же не станешь опять прятаться за разговорами?

— Нет, — улыбнулся я. — Стоило стать чудовищем, чтобы перестать это делать.

Может быть, кровь Ледовой Гончей и холодна. Может быть, наши тела стали совсем другими, но… Не было ночи прекрасней в моей жизни. Единение двух монстров под кронами черных деревьев. Мелодия стонов, то сладких, то звериных. Мы наслаждались друг другом, растворяясь то в медленных, то в быстрых движениях. Наши силы не кончались.

Когда в лесу послышался треск, Лайла сидела на мне и тихонько стонала, то приподнимаясь, то опускаясь, и каждое ее движение было неописуемо приятно. Я держал руки у нее на бедрах и летел в счастливую бесконечность.

Которая так нехорошо оборвалась.

Лайла вздрогнула, бросила взгляд в лес и скатилась на землю.

— Пришли… — шепнула она.

— Я пойду к ним.

Мне вспомнилась та черная Гончая, преследовалавшая нас во льдах. Поэтому первым делом я натянул штаны, подхватил ремень с ножнами и только потом зашагал на звук. Не хотелось бы остаться в чьей-то памяти в столь шокирующим виде.


Темнота окутала лес, но мне она казалась лишь сумраком. Я шел по мягкой земле, расставив в стороны руки, вслушиваясь.

Кто-то увидел меня. Я почувствовал его испуг, мимолетный, и вал удивления. Хруст.

— Эд? Божечки, ты обледеневший кусок шаркуньго дерьма, какого ледового демона вы здесь делаете?

Буран.

— Ты один?

— Да. Там все расплакались, разревелись, когда стало темнеть. Я немножко с ними погрустил, а потом решил — ну его. Ты ж слабенький, далеко уйти не мог. Рад, что был прав! Где Лав и тупица?

— Уходи, — сказал я ему. — Уже поздно.

— Поздно? — не понял Буран. — В смысле поздно?

— Все кончено. Уходи. Пожалуйста. Возвращайся к Фарри. Расскажи ему все.

Неприкасаемый выпрямился, вышел из-за ствола дерева. В свете луны блеснул меч.

— Что с тобой, Эд? — встревоженно сказал он.

— Я — Гончая, Буран.

— Дурончая. Чего ты мне снег в уши сыпешь? — недоверчиво ухмыльнулся воин.

Я махнул рукой, одним ударом сломав дерево толщиной в локоть.

— Ой-ой…

— Теперь ты понял?

— Это ты убил Барри? — ахнул Буран. — Или… Нет, это не мог быть ты! Та тварь выбила окно и выпрыгнула из рубки, когда ты ушел на берег.

— Нет, не я. Но он все равно бы умер. Он зашел в Южный Круг тогда, в шлюпке. Я знаю. Так лучше.

— О да, мне заметно полегчало, знаешь ли. Да и Барри, наверное, — сказал Неприкасаемый. Помолчал немного. — Ты ведь знаешь, что компас забрала та тварь, которая его убила? — произнес Буран.

— Да.

— И как нам уходить? А? Эд, ты, я вижу, все понимаешь. И ты не похож на кровожадного ублюдка. Где компас?

«Компась! Компась!» — заорала в моей памяти Гончаяс корабля Сканди из Кассин-Онга.

— Хозяин просил, чтобы смертей больше не было. Он сожалеет. Уходи, Буран.

— Эд… Как же так… Как…

Растерянный воин опустил меч, потер шею свободной рукой.

— Как так вышло? Ведь просто сходили на берег. Ледовая дрянь… Я должен был пойти с тобой.

— Нет. Мне очень хорошо, Буран. Поверь. Лучше, чем было.

— Компас у тебя?

— Нет. Он у хозяина.

— Как странно ты разговариваешь, Эд, — усмехнулся Буран, внимательно глядя на меня. — Ты же понимаешь, что мы не можем вернуться без компаса?

— Да. Но он у хозяина.

— Ах у хозяина! — хмыкнул Буран. — Да, ситуация непростая.

Я почувствовал движение в лесу. Лайла. Она обходила Неприкасаемого со спины.

— Кто там? — спросил меня тот. Безошибочно ткнул мечом в ее сторону.

— Лайла.

— Что? — опешил Буран. — Она…

— Да. Она тоже. Уходи, Буран. Я не хочу тебя убивать.

— Ну, положим, это не так-то просто.

Неприкасаемый сделал шаг вперед.

— Лав — Капитан, да?

— Нет…

— Ох ты ж божечки. Тупой бугай? Вот это да, — Буран сделал еще один шаг.

— Не надо, — попросил его я. — Не делай этого.

— Ты хороший парень. Слабак, но хороший, — сказал он. — Не знаю, что разглядел в тебе Торос, но я ему всегда верил. Знал бы он, до чего мы дошли.

Шаг.

— Буран, прошу, уходи.

Он развел руки в стороны, побалансировал ими, как чашками весов:

— Эд или целый мир? — будто сомневаясь, произнес Буран. — Проход для всех через Южный Круг или мальчишка, который всех всегда бросал? Ты ведь понимаешь, что у меня тоже нет выбора?

Неприкасаемый сожалел. Действительно сожалел, но уже решил, что будет делать дальше. Я мог подействовать на него эмпатией, развернуть его, быть может, хотя в Ордене их к такому скорее всего готовили. Но не стал. Буран был достоин честности.

— Выбор есть. Ты можешь уйти. Можешь остаться здесь навсегда. Жить на берегу. Не знать больше холода.

— В этом наша разница, Эд. Я понимаю тебя, но тебе не понять меня. То, что мы знаем, должны узнать там, во льдах. Это перестало быть простым приключением. Теперь в нас есть что-то от Клинков. Миссия.

Шаг. Между нами была всего лишь пара ярдов.

— Ты не сможешь победить, Буран.

— Значит, так тому и быть, — пожал плечами он. — Потому что вернуться назад и предложить всем лежать на песочке и размножаться, потому что Эд стащил компас и его не отдает — это та еще история, да. Может, договоримся? Возьмем то, что наше, у твоего «хозяина» и вернемся?

— Нет, Буран. Это никогда не было нашим.

Неприкасаемый раздосадовано и устало выдохнул.

— Ладно, дай пройти.

Он двинулся вперед, и когда поравнялся со мною, я толкнул его в грудь. Воин грохнулся на землю, но перевернулся через себя и вновь оказался на ногах. Весело и немного изумленно улыбнулся:

— Ну, я хотя бы попытался, да? Думал, может, проскользнет.

Второй клинок оказался у него в левой руке.

— Ты был неплохим парнем. Мне очень жаль, Эд, — сказал он. — Не думал, что такое вообще возможно — сойтись всерьез.

От его первого удара я уклонился, отпрыгнув в сторону, наслаждаясь силой в ногах и легкостью тела. Но тут же последовал второй, от которого я снова ушел. Движения бойца Ордена Неприкасаемых были стремительны, и стой на моем месте простой человек — сталь уже пустила бы кровь.

Из леса вышла Лайла: обнаженная, хищная.

— Ой-ей! — со смехом воскликнул Буран. — Это нечестно — в таком виде на драку приходить! Я бы даже сказал — противозаконно.

Он встал так, чтобы видеть нас обоих. Мы с Лайлой молчали. Я вытащил меч.

— Ну вот так уж полегче будет, спасибочки, — прокомментировал это Неприкасаемый. — Так не придется мне голову ломать. Ведь потом скажут, мол, большой дядька девочку и ребенка обидел. Никто ж не будет разбираться, Гончие там или говорящие рыбы.

— Ты много болтаешь, — сказала Лайла.

— Это да. Мне многие так говорят, — осклабился Буран.

Его атаки мне удалось отбить, но под их напором я попятился, Лайла бросилась влево, и Буран звериным чутьем перехватил ее движение. Хлестанул сталью по спине, и девушка упала. В следующий миг на него уже насел я, вложив в удар всю мощь Гончей. Лязг, почти хруст, и один клинок Неприкасаемого грохнулся на землю. Буран ошеломленно отступил, тряся левой кистью и сжимая немеющие пальцы. Мои следующие атаки воин парировал осторожнее, осознав силу противника и не пытаясь блокировать, а последний удар и вовсе слил в сторону. Энергия, вложенная в замах, развернула меня, и воин тут же крутанулся в подсечке. Небо прыгнуло вниз, я грохнулся на землю и тут же откатился в сторону, уходя от завершающей атаки.

Буран выдернул меч, крутанул его в руке. Пошел по дуге, держа в поле зрения Лайлу. Та поднялась, хищно глядя на него из-под нависающих на лицо волос.

— Быстрые вы какие, — усмехнулся Неприкасаемый. — Не успеваю! Старость?

Я молча бросился на него, заметив краем глаза, что и Лайла подготовилась к прыжку. Меч я занес только для того, чтобы отвлечь воина. Тот поднял руку, встречая удар. Встретил так, чтобы потом одним движением подсечь мне ноги. Но в момент столкновения я отпустил рукоять клинка и вцепился ему в руку. Дернул, и Неприкасаемого сорвало с места. Кракнуло, будто сломалась ветка. Буран зашипел от боли, а я бросил его на землю. Тело бойца словно и не весило ничего. Я оттолкнул клинок воина в сторону. Встал над ним.

— А вот это обидно было, — процедил он и пнул меня под коленку.

Крак. В глазах потемнело, я согнулся и упал. Неприкасаемый извернулся с рыком боли, прыгнул к мечу и схватил его левой рукой. Перекатился, уходя от атаки Лайлы, и ловко встал на ноги. Отступил, изучая нас. Правая рука свисала вниз, будто сделанная из тряпок.

— Уходи, Буран. Пожалуйста, — сказал я, пытаясьвстать и чувствуя, как осколок кости рвет мою плоть.

— Ой, не стоит беспокоиться, мне и тут весьма хорошо. Тем более я, кажется, разобрался в вашем танце.

— Перестань уже! — повысил голос я. — Это не игра.

— Иначе скучно. Так, теперь ты, девочка моя, — Буран пошел на Лайлу. Я, хрустя сломанной ногой, встал. Боль кусала тело, но Гончая может вытерпеть и не такое.

— Ничегошеньки, — отметил это Неприкасаемый, полуразвернулся.

— Перестань!

Лайла увернулась от его удара, а затем бросилась вперед и повалила воина на землю. Вскрикнула, когда тот врезал ей по голове рукоятью меча, вцепилась в свободную руку.

Я поднял свой клинок, подошел ближе. Буран боролся с Лайлой, силясь избавиться от хватки. Увидев меня, он выругался, попробовал выкрутиться и сбросить девушку с себя, но сказительница вдавила его в землю. Все вокруг было перемазано черной кровью.

Я присел рядом с Неприкасаемым и ударил. За миг до этого в глазах Бурана появился страх уходящего под лед ребенка. Но моя рука была тверда.

За хозяина.

Глава двадцать восьмая «Королевский заклинатель Плоти»

Когда стало светать, проснулся Лав. Увидел нас, побитых дракой Гончих, выругался и разбудил друга. Мы не смогли осмелиться на такой шаг. Сон этого человека был важнее любых ран.

Энекен ничего не сказал, когда лечил нас. Ему не нужны были слова, а я с щенячьей благодарностью смотрел, как он, бледнея, затягивает раны Лайлы. Лав выправил мне кость, бурча себе под нос что-то недовольное, и Черный Капитан посидел над ногой, пуская в нее холод.

После этого он чуть пошатнулся от слабости.

— Первый день, а уже такое, — проворчал ан Шмерц.

— Это был Неприкасаемый, — сказала Лайла. — Тебя бы он и не заметил, просто пришел бы сюда и забрал что хотел.

Черный Капитан вздохнул:

— Он мне нравился.

— Надо идти, Энекен, — сказал Лав. — Они не отстанут.


Нас никто не преследовал. Я ждал наемников. Ждал Клинков. Каждый вечер мы с Лайлой уходили в лес и вслушивались в него, внюхивались в его запахи. Любили друг друга, поглощая окружающий мир в поисках чуждых звуков.

Но северяне оставили нас в покое. Да, про себя я звал их уже так — северяне.

Сквозь леса мы шли почти неделю. Неделю! Говорят, за это время можно пересечь Берег, а тут суше конца и края не было. Вокруг нас уходили в небо огромные деревья, иногда не пропускавшие солнечного света, их корни порою приходилось перелезать, а не перешагивать. Поляны пестрели дикими цветами с одурманивающим ароматом. Таких на севере не было.

Пару раз мы встречали древние здания из серого, будто литого камня. Огромные, в десяток-два человеческих ростов купола с проломами на крышах, почти разрушенные, порабощенные лесом. Лав обходил их стороной.

— Что это? — спросил я Энекена. Черный Капитан даже не посмотрел на странные дома.

— Прошлое. Память о тех, кто сжег старый мир. Когда-то даже птицы, пролетая мимо этих домов, падали замертво. Но природа взяла свое.

Крошечные крылатые зверьки, которых Энекен звал птицами, были тут повсюду. От их щебета звенело в ушах.

Лайла, замотанная в рубаху Черного Капитана, изучала строения с улыбкой.

— Я стала по-другому смотреть на легенды и сказания, изменившись. Совсем по-другому. Ледовая Цитадель многое бы отдала за шанс раскопать эти руины.

— Большая часть ваших песен — это ложь, — равнодушно сказал Энекен. — Истории, написанные теми, кто уцелел. Теми, кто смог их написать.

— Они красивые.

— Не спорю. Все те, что не касаются каких-либо Капитанов и Царна — красивые. Но кто знает правду…

— Расскажи! — взмолился я.

— Потом.

Я узнал несколько новых видов деревьев в том путешествии, с колючками и без, с большими фигурными листьями и с маленькими, дрожащими на ветру. Я узнал, что такое дождь, когда стена воды с неба в один миг превращает тебя в хлюпающее при ходьбе существо. Познал запахи и вкусы. Видел озера, перед закатом покрывающиеся кругами от играющей рыбы. Наблюдал за тем, как плывут высоко-высоко, меж облаков, киты, которых на севере зовут снежными. Слышал зверей, держащихся от нас подальше. Лав каждый вечер мастерил силки вдали от лагеря и каждое утро возвращался с добычей. Шкура убитых зверьков была нежной и приятной на ощупь. А их мясо сочным и сладким.

Гончие не чувствуют голода, но вкус у них остается. Поэтому я ел только ради него. Чуть-чуть, чтобы хватило хозяину и его другу.

Энекену и Лаву в пути было тяжело. Черный Капитан, крупный, неповоротливый, постоянно пыхтел и просил привалов, а его приятель в силу старости с охотой на них соглашался. Мы с Лайлой усталости не чувствовали. Ни усталости, ни страха, ни сомнений, ни холода, ни жара. Мы много говорили с ней, предоставленные сами себе. Я узнал, что когда Энекен взял ее на Барроухельме, то отправил к проходу. Черный Капитан знал, что там кто-нибудь да будет ждать. Опасался целого флота, но война раскидала подручных Радага. Гильдии занялись выживанием, а не торговлей. Нам повезло, но я думаю, что Лайла справилась бы и с несколькими ледоходами.

Когда «ИзоЛьда» сошла со льда в воду, Лайла услышала приказ хозяина и поплыла. Как она добралась? Как вообще такое возможно, найти определенную точку в бесконечности, когда свою волю тебе диктует ветер, волны, течение и морские твари, не знающие о том, что ты Гончая? Нас вел компас, но что вело ее?

Чутье? Не знаю, но у нее получилось.

Да, мы много говорили. И оба были рады, что наше тошнотворное существование в слабых и обремененных болью телах прекратилось.


Через восемь дней пути мы вышли к большой реке. Действительно большой, не меньше трех-четырех лиг в ширину. Лес тут изменился, стал влажным. Деревья согнулись по весом зелени, стволы кривились. Пахло гнилью. Под ногами чавкала сырая земля, и иногда даже Лайла (самая легкая из нас) проваливалась в бурую грязь по колено. Энекену здесь пришлось тяжелее всех. Но он не ругался, не злился, не страдал, как сделал бы, наверное, каждый утомленный такой дорогой человек. Он просто шел.

Берег реки был затоплен. Лав прошел вдоль него в поисках местадля отдыха, затем забрел в саму реку, продираясь сквозь заросли высокой травы и поднимая облака насекомых. Энекен присел на более-менее сухой участок, переводя дыхание. Его сапоги утопали в луже, и Черный Капитан задумчиво наблюдал, как вода медленно поднимается выше по голенищу. Обувь наша плохо подходила для таких путешествий.

— Он будет здесь сегодня, — сказал он ан Шмерцу, когда тот вернулся. Седовласый плюхнулся рядом. Глаза его запали от усталости. Губы подрагивали.

— Просто хотел посмотреть, — произнес Лав.

— Кто будет? — спросил я.

— Корабль. Королева держала здесь один, ждала, появится ли кто-нибудь с севера. Когда мы прошли Южный Круг, я попросил увести все суда подальше. Кто знает, чем бы закончилась встреча севера и юга. Я не хочу лишних смертей.

— Королева?

Черный Капитан посмотрел на меня устало.

— Потом.

И я умолк.


Гончие слышат зов хозяина за много-много лиг, однако расстояния все равно ограничены. Поэтому Энекен мог дать приказ Лайле только когда мы приблизились к месту, где она ждала. Поэтому он смог отвести корабли какой-то Королевы, когда мы пересекали Южный Круг. Я хотел спросить у хозяина, как далеко он может докричаться, но чувствовал, что Черный Капитан общаться не в настроении.

Так что я просто рисовал про себя планы, как можно объединить наши миры этим даром, и настолько увлекся, что потерял счет времени. Плавучие форты, связные Капитаны и их Гончие, разлинованные карты. Насколько бы изменилась жизнь, если бы слово одного человека можно было бы в считаные минуты передать через Южный Круг, через бесконечные Пустыни на другой конец мира. Сколько людей потребуется для этого? Сколько Капитанов?

Мы ждали во мраке прибрежного леса. Энекен и Лав отмахивались ветками от снующих насекомых. Иногда в тишине раздавались хлопки, когда какая-то из летучих тварей находила смерть от шлепка ладони.


— Ну наконец-то, — вдруг сказал Черный Капитан. На реке появился корабль. Он сильно отличался от наших ледоходов. Легче, меньше, и потому способный выгоднее использовать силу ветра с помощьюпарусов. Нос и корма корабля делали его похожим на перевернутый серп луны. Судно остановилось неподалеку от берега, послышались голоса матросов, спускающих шлюпку.

Я вышел в траву, не чувствуя ни холода, не забот. Какой-то речной зверь ткнулся мне в ногу, где-то рядом раздался громкий всплеск. Зашелестели на ветру стебли. Стоя по грудь в воде, я наблюдал за жителями юга. За их руганью, за их суетой, ничем не отличающейся от нашей, северной.

Когда шлюпка с двумя моряками и стоящим на носу мужчиной двинулась в нашу сторону, я вернулся к хозяину.

— Не слишком ли много любопытства в тебе осталось, Эд? — спросил тот у меня.

— Вполне достаточно.

Он со значением во взгляде посмотрел, как с меня стекает вода.


Шлюпка с шелестом пробралась сквозь речную траву, ткнулась деревянным носом в берег. Человек на носу спрыгнул вниз, не страшась замочить черные кожаные сапоги, за которые на севере отрезали бы руки.

Когда он выбрался на берег и предстал перед Энекеном, я понял, что передо мною еще одна Гончая. И по сравнению с нами — вымокшим Эдом ан Бауди и замотанной в чужую рубаху Лайлой ан Зарр — эта выглядела щеголем. На голове у мужчины была широкополая шляпа с цветком. Задумчивый взгляд близкопосаженных васильковых глаз коснулся меня, сказительницы, Лава и, наконец, хозяина.

— Прошу, — склонился Гончая перед Энекеном. На загорелой шее я увидел ярко-синий ремешок. Матросы смотрели на нас с интересом, на Черного Капитана с настороженностью, а обладателя шляпы будто игнорировали.

Особенно внимательно моряки разглядывали Лайлу, пока один из них не буркнул другому:

— Тронутая.

Губы второго тут же скривились, и он презрительно сплюнул в воду. Я нахмурился, шагнул к ним с желанием стереть отвратительную ухмылку.

— Стоять, Эд, — одернул меня Энекен. — Никого не трогать без моего приказа! Даже взглядом!

Я повиновался, отступил.

Черный Капитан забрался в шлюпку, сел на лавку у кормы. Напротив него устроился Лав. Мы с Лайлой сели между ними и матросами. Последним на носовое место вернулся Шляпа, оттолкнув лодку от берега. Он сел, поправил цветок и махнул морякам, мол, вперед.



— Энекен, ну надо же, — сказала женщина-капитан, когда мы поднялись на борт. Ее левая бровь была изогнута из-за шрама и придавала лицу выражение легкого изумления. Южанка стояла, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Высокая, сильная, красивая, в черном мужском костюме с ярко сверкающими пуговицами, серебристым ремнем и такого же цвета окантовкой на широкополой шляпе. Пепельного цвета волосы спадали на плечи.

— Капитан Абвега, — поприветствовал ее Черный Капитан.

— Новостей с севера не было больше трех лет. Как-то не думала, что увижу тебя еще раз. Разочарована.

— Простите, капитан.

— Это тронутые? — кивнула она в нашу сторону.

— Да, капитан.

Тонкие губы поджались в пренебрежении:

— У нас же есть хорошие новости для Королевы?

Энекен пожал плечами:

— У меня всякие есть.

— Звучит, знаешь ли, недостаточно радостно, — капитан с недовольством оглядела нас с Лайлой, поправляя длинные краги черных кожаных перчаток — Это северяне?

— Конечно.

— Тогда хорошо, — кивнула Абвега. — Но чтобы я не видела твоих новых тронутых наверху, ясно? К этому-то не привыкла.

Загорелая Гончая сделал вид, что не слышит слов женщины.

— Разумеется, капитан, — покорно согласился Энекен.

— И надень ошейники. Ты ведь помнишь наши законы?

— Непременно. Просто не было возможности.

— Прощаю. Эй, крабики вы мои, — закричала Абвега команде, — шевелите клешнями! Поднимаем шлюпки, якоря и идем домой! — Она развернулась, и пошла по палубе. Подбитые железом сапоги стучали по доскам, ставя точки в нашем общении. Хрипло заорал кто-то из ее помощников, помогая морякам мотивацией.

Гончая в шляпе молча протянула хозяину два синих ошейника, и Энекен кивнул на нас:

— Сделай это.

Когда замки защелкнулись на наших шеях, Черный Капитан бросил:

— Показывай, где мы обитаем, Хвайт.

Загорелая Гончая поклонился и молча пошел в сторону кормы.

— Если бы здесь оказался кто угодно, кроме Абвеги, мне было бы гораздо проще, — признался Энекен ан Шмерцу.

— Ты счастливчик, — тихо буркнул тот.


Мы спустились в недра деревянного корабля, прошли сквозь увешанное гамаками помещение, в котором ощутимо воняло мужским духом, спустились еще ниже (и тут приходилось двигаться уже согбенными) и наконец оказались у узкой переборки, затянутой тканью. Вид у лихого Хвайта был смущенный.

Энекен заглянул внутрь, вздохнул.

— Зачем я это делаю, Лав? — спросил он.

— Я думаю, скорее, зачем она так делает. Хочешь, я поднимусь и спрошу? — ан Шмерц с раздражением оглядел две узкие койки друг над другом. — Даже ног не вытянешь.

— Что это изменит?

— Ну, для начала — условия проживания, — Лав осмотрелся с почти скрываемым отвращением. — Промолчишь — она еще что-нибудь придумает. Сиди, я поговорю.

— Нет.

— Тронутыми своими командуй, хорошо? — по-отечески улыбнулся ему седой ан Шмерц и, пригибаясь, выбрался из тесного прохода.

Мы молчали. Три Гончие близ Черного Капитана. Самые жуткие гости северных легенд и сказок, загнанные за жилую палубу. Монстры льдов в ошейниках. Демоны Пустыни, которым нельзя выходить наверх.

Я коснулся синего ремешка на шее:

— Мы можем вырвать сердца у всех на этом корабле. Минут за десять, если не ошибаюсь. Почему они… делают так?

— Просто они боятся. Каждый ведь испытывает страх на свой манер. Кто-то потеет, кто-то зубоскалит, кто-то цепенеет. А они пытаются унизить свой страх. Я королевский заклинатель Плоти. Я привык к этому.

— Но…

— Когда-нибудь кто-то из заклинателей не выдержит и сделает то, о чем говоришь ты, — прервал меня хозяин. — Но это буду не я. На этом все, Эд.


Лав ан Шмерц вернулся минут через десять, довольный, улыбающийся:

— Ты просто не умеешь стоять на своем, Энекен. Пошли, у нас другая каюта. А здесь останутся тронутые.

Мы переглянулись, в темноте были видны лишь белки наших глаз.

— Никакой болтовни, — сказал на прощание хозяин. — Сидите и не высовывайтесь. Отдыхайте.


Должно быть, это жутко, заглянуть ночью в узкую каюту за черной ширмой и увидеть там сидящих на одной койке троих человек. Молчащих, смотрящих прямо перед собой, и не делающих ни единого лишнего движения целыми днями.

Быть Гончей — удивительное чувство. Даже это бездействие в недрах идущего по волнам корабля было в радость. Потому что оно оставалось важным для нашего хозяина.

Энекен, кстати, приходил к нам почти каждый день. Иногда он расспрашивал про мало понятные нам вещи у Хвайта. Иногда говорил со мною, особо интересуясь Братством. Но чаще всего толстяк беседовал с Лайлой.

А иногда он приходил к нам, бурлящий пустотой, забивался за ширму и просил сказительницу спеть что-нибудь. Так мы оказывались вчетвером в тесной комнатушке, наполненной прекрасными легендами.

В такие моменты казалось, что я вернулся в Снежную Шапку, но на этот раз никаких негодяев в моей жизни не было. Только песни, только смысл.

Жаль, не хватало музыки.


Как рассказать про время, когда тебя выносит из него чужая воля, которую ты ставишь выше, чем свою? Сколько продолжался путь к Королеве по рекам, озерам и морям зеленого края? Я не знаю. Мы не выбирались наружу, а из туши корабля определить день ли или ночь можно только по звукам с палубы выше.

Без голода, без необходимости ходить, простите, в туалет, без сна (хотя состояние наше было похоже на него, когда Энекен уходил со словами «отдыхайте»).

Сколько времени растворилось? Месяц? Два?

Энекен отпустил бороду. Лав, наоборот, побрился наголо, хотя внизу он появлялся всего дважды. Мы пережили пять штормов и два штиля (причем последние дались обитателям корабля гораздо тяжелее, чем сражение с бешеной стихией).

Несколько раз к нам заглядывали юнги, два вихрастых и веснушчатых паренька, похожих, будто братья, на Фарри. Они пробирались за ширму, светили нам в лица старыми фонарями, подзуживая друг друга. Северяне — диковинные зверьки в коллекции заклинателя Плоти.

Я думал о том, как боялся Ледовых Гончих в прошлой жизни. Рядом хихикали, ахали, пытались быть мужественными два юных южанина, трогая меня за нос или же заглядывая в вырез рубахи Лайлы, а я вспоминал дымящиеся на льду кишки пиратов, столкнувшихся с Эльмом. Опять видел труп старого шамана из Кассен-Онга, разорванного безымянной Гончей. Собирал разбросанные вещи, у входа в ледяной дом, и выглядывал в белоснежной пустоте фигуру черного человека.

У этих ребятишек детство было не таким, как у меня.


Странно, но этот вывод я делал рационально, без грусти или злости. И даже воспоминания не ранили. Просто факт — их жизнь разительно отличалась от моей.

Хотя, признаюсь, даже в моей замерзшей душе проскальзывали мыслишки вырвать им глаза за то, как они относились к Лайле. Хотелось сделать это также без ярости, без страсти, без гнева.

Но зато с огромным удовольствием.

Глава двадцать девятая «Дешевые манипуляции и пыльная бутылка»

Дворец Королевы находился на скале, над городским портом. Путь туда пролегал вдоль плотно прижавшихся друг к другу домов по вымощенной белым камнем дороге. Высокие узкие здания, выкрашенные в белый цвет, с зелеными контурами, с большими окнами, обрамленными цветами в деревянных ящичках, с распахнутыми дверьми, из которых неслись запахи еды, один другого прекраснее. Сложно было поверить в реальность этого места. Даже если Бродячему Городу сорвать крышу и поставить его где-нибудь неподалеку от этого порта, дух железа быстро вернул бы меня к знакомым картинам.

Но здесь властвовали камень и дерево. Дерево и камень. И тепло. Слева и справа от нашей процессии вышагивали солдаты в зеленых плащах. Лица, запястья, ноги ниже колена скрывались за сверкающим металлом. В стальных масках их шлемов можно было смотреться как в зеркало. В руках бойцы держали интересного вида дальнобои. Тонкие, хрупкие с виду. На перевязях у каждого позвякивал клинок в зеленых ножнах.

Впереди всех шел старший сопровождения— крупный человек, закованный в металл с головы до пят. Он почти по-дружески болтал с просто одетым Энекеном, пока мы петляли по извилистой улочке, взбираясь на гору над портом. Постепенно дома по краям сменились глухими стенами, поросшими каким-то растением с широкими и сочными на вид листьями.

И вот эта поросль заинтересовала меня больше любого из жителей юга. Местные обитатели ничем не отличались от нас. Просто им повезло родиться по эту сторону, а не по ту. Не самое большое достижение. А вот заставить траву взбираться на стены… это ведь лоза? Я видел подобное в теплицах, но такого буйства — никогда. Рыжие, зеленые, желтые листья переплетались в сочные ковры поверх белых стен.

Мне подумалось, что они, скорее всего, выдержат и вес человека.

Черный Капитан с трудом осилил подъем к крепости. Он побагровел от усталости и жары, пот стекал по лоснящимся щекам, волосы налипли на лоб. Я поблагодарил его за то, что он избавил нас с Лайлой от испытания жарой.

Жить в краях, где нельзя приглушить печку, должно быть, невыносимо.

Над нашими головами сомкнулись каменные своды. Людей стало больше. От пестроты их одеяний (которые можно было сравнить только с нарядами цирковых актеров на представлении) я почувствовал себя не в своей тарелке. Впрочем, Гончая и не должна быть здесь своей. С потаенной улыбкой я подумал, что одежду местные обитатели выбирали по принципу «твой труп должен быть виден в лесу на расстоянии мили».

Все эти разноцветные люди замирали, когда наша группа шла мимо. Торжество, радость, восхищение. Кто-то захлопал. Энекен по сторонам не смотрел, он тяжело дышал и вытирал широкими, уже мокрыми рукавами пот с лица.

Я почти изумился фальши чувств окружающих. Заполонившие залы люди старательно изображали эти эмоции. Так тщательно, что сами верили в их истинность. Но куда им было до таланта Энекена. Вот кто сыграл роль дурачка, всецело погрузившись в нее. Любой из местных актеров вызвал бы подозрение у любого из эмпатов «ИзоЛьды».

Прекрасно, что даже эти мысли не вызывали во мне ничего мрачного. Я мысленно улыбался, глядя на лица притворщиков, чьи таланты не стоили и плевка моего хозяина.


— Она простила его, — катилось под сводами. Вроде бы тихие, но такие значительные слова. Об этом нужно было говорить (и я не знаю почему), это было невероятно важно для всех, кто собрался в огромном зале.

— Север снова наш! — шептали безликие голоса.

Мы миновали лживое людское море, поднялись на несколько длинных ступеней. У высоких дверей замерли двое железных великанов зеленого цвета. Когда мы подошли — зазвенела сталь, и стражи распахнули перед нами створки.


Наше сопровождение осталось на лестнице. Старший указал Энекену путь и тоже отступил в сторону.

— За мною, — бросил нам Черный Капитан.


Мы вошли в небольшой зал, уставленный скульптурами. Посреди него, в ярком пятне света, на высоком деревянном кресле сидела женщина в зеленом.

Этот цвет был важен для южан, в этом сомневаться не приходилось.


Справа от королевы стоял лысый лопоухий бледный мужчина с огромными синяками под глазами и бескровными губами. Он утопал в черном одеянии, казавшемся слишком уж несоразмерным его фигуре. По-моему, сильное дуновение ветра могло сбить белокожего с ног.

Вот только я хотел оказаться подальше от него. Что-то скрывалось за изможденным видом лопоухого. Что-то могущественное.

Слева от Королевы женщина в мужском наряде скрестила руки на груди, ее улыбка еще не могла назваться высокомерной, но была очень близкой к этому. Она так походила на капитана Абвегу, что я даже подумал: не являются ли они сестрами?


Энекен вышел в пятно света перед королевой, встал на колени. Мы замерли за спиной хозяина — три безмолвные хищные тени. Совершенно, на мой взгляд, безобидные для спутников правительницы юга. В темных волосах королевы виднелись седые локоны. На вид женщине было лет пятьдесят.


— Встань, — произнесла она.

Черный Капитан поднялся с трудом из-за своего веса. Выпрямился. Я чувствовал запах его пота. Заклинатель застыл, будто обратившись в одну из скульптур зала. Даже дышал медленно.

— Северные Гончие Радага все как на подбор были звероподобны, — заметила Королева. Она поднялась со своего кресла, спустилась к Энекену, поморщила нос. — Кроме девчонки. Ты решил показать мне контрасты? Подростка и красавицу? На севере такие же точно люди, что и у нас, да?

Она смотрела на меня и Лайлу с жалостью.

— У тебя нет души, Энекен.

— Служба надзора тщательно следит за тем, чтобы в Ковен Плоти не попали заклинатели с душой, — произнес толстяк.

— И делает эту работу хорошо, — прошептал лысый на возвышении.

— Если бы ты притащил мне детей, то, наверное, я за такую мелкую манипуляцию приказала бы утопить тебя в гавани, несмотря на данное мною слово. Женщина и подросток — это лучше. Хотя они же наверняка были влюблены друг в друга. Это так?

Энекен опустил взгляд. Лысый поднял бровь, но промолчал.

— Ты предсказуем, — сказала королева, вновь поморщившись.

— Жизнь нельзя упрощать, — произнес Черный Капитан. — Но, может быть, это Радаг хотел вам показать, что север звероподобен?


Властительница юга пропустила его слова мимо ушей. Она остановилась напротив Лайлы, коснулась ее щеки пальцами.

— Ты ничего не делаешь просто так…

Сказительница встретила взгляд королевы.

— Кем ты была там, на севере?

— Трусихой, — ответила Лайла. — Дурой.

— Сказительницей, — поспешил вмешаться Энекен. — У нее прекрасный голос. Когда я ее взял, она была слепа, и за ней охотились Гончие Радага.

— Тебя послушать — королевский заклинатель, — выделила королева, — Радаг был настоящим монстром. Однако при нем поставки с севера вышли на новый уровень.

— Особенно в последние три года? — улыбнулся Черный Капитан.

— Справедливо, но это удивительно совпало с твоей проверкой, Энекен. Главным образом с тем, что куратор Радага решил лично провести ее.

Толстяк монотонно забубнил:

— Ни я, ни Лав ан Шмерц не сталкивались с Капитаном Радагом на севере. Моя миссия была тайной. Мы прошли через Южный Круг как разнорабочие овощного грузовоза в караване, возглавляемом кораблем Радага! Полгода плаванья, полгода пережидания сезона штормов на перевалочной платформе «Стражей Границ». О пропаже компаса я узнал позже всех.

— Мне нравится наблюдать за тобой, Энекен, — королева встала перед ним. — Ты так стараешься.

— Моя цель — служить вам и вашим людям, — склонил голову Черный Капитан.

Она хмыкнула, подошла ко мне.

— Вашим людям, — повторила эхом королева. — Вашим людям… Совсем ребенок.

— В вашей гвардии служат люди немногим старше, — напомнил Энекен.

— Но они делают это по своей воле, — повернулась к нему правительница. Голос ее стал злее: — Ты знаешь, как я отношусь к вам. Как относятся к заклинателям Плоти мои люди.

— А вы знаете меня. Я всегда был старателен. Я не ломаю людей себе в угоду. Я сделал их лучше.

— Не думаю, что они просили тебя об этом!

Она вернулась к своему деревянному креслу, села и положила руки на подлокотники.

— Я хочу поговорить с ними. Ты уже рассказал нам то, что знал. То, что хотел рассказать. Но я хочу послушать и их.

— Простите за дерзость, — широко улыбнулся Энекен, — но вы будете впечатлены. Их истории потрясающие.

— Заткнись, — пальцы королевы взметнулись в раздраженном жесте. — Заткнись. Я вижу, что ты сделал с их историями.

— Имманотен, — обратилась правительница к лысому. — Ты сможешь проследить за чистотой их рассказа? Энекен — известный мошенник, я не понимаю, зачем вообще его слушаю.

— Конечно, моя королева, — тихо, болезненно произнес тот. Поклонился. — Лжи не будет.

— Я и не собирался ничего скрывать, ваше величество, — вмешался Энекен. — Только правду. — он обратился к нам — Вы слышали?

Мы посмотрели на хозяина.

— Говорить только правду, — повторил великан.


Сначала королева расспрашивала Лайлу. Когда рассказ коснулся Радага и его роли в жизни сестер ан Зарр, правительница побелела от ярости. Клянусь, если бы Черный Капитан был жив, то его прикончили бы уже здесь, дома. Владыка юга негодовала от того, что вытворял ее подданный на севере.

И не врала в своем недовольстве. Ну, судя по тому, что я видел. Вот только после путешествия с Энекеном-ребенком моего доверия осталось совсем немного.

Возможно, некоторые вещи из рассказа Лайлы мне слышать не стоило. В частности, те, которые касались нашего знакомства в Снежной Шапке и её отношений с Эльмом. Впрочем, те слова могли взволновать лишь Эда ан Бауди, а не Ледовую Гончую. Было и было. Прошлое остается в прошлом.

Она рассказывала про Содружество, она делилась легендами. Королева со свитой несколько раз покидали зал, в котором среди скульптур оставались лишь мы втроем — ненужный Хвайт, величественная Лайла и я.

Так прошло несколько дней. Ведь наши рассказы не могли быть сокращены до простого «я родился, вырос и оказался здесь». Историю жизни так не поведаешь. Да и ни одну жизнь не расписать так кратко. Несомненно, хватает людей, убежденных в примитивности окружающих, но это ведь не значит, что окружающие действительно так просты. Нет ничего сложнее собственной любви. Пусть для других она выглядит легкой, понятной и типичной.


На допросы королева всегда приходила в сопровождении Энекена, женщины-воительницы и лопоухого Имманотена. Но говорила лишь она и тот из нас, кого правительница спрашивала. Когда история Лайлы подошла к концу, закончившись на Барроухельме, владычица юга обратилась ко мне.

И я начал свою историю о мальчишке из далекой деревни. В очередной раз. Даже сейчас, когда я рассказываю вам о том, что рассказывал прежде другим — это еще один виток спирали моих рассказов. Поэтому — простите за мою улыбку.

Королева слушала с нескрываемым любопытством. Иногда останавливала, просила больше описаний, задавала неожиданные вопросы и поглядывала на Энекена. Я покорно останавливался, уточнял и отвечал.

Когда мой рассказ подошел к приходу в Кассин-Онг Темного Бога, она хлопнула в ладоши, вновь призвав замолчать.

— Вот как вы используете осколок царновской души? Развлекаетесь ее призывом?

Энекен ответил:

— Последний раз Царн объявлялся в теле шамана, желающего спалить Пустыню. В книгах сказано, что он уничтожил отряд заклинателей Плоти, отправленных за ним. Это было больше чем два века назад. С тех пор никаких следов. Почему же не использовать осколок для дела Короны?

— Ищете ли вы Царна вообще?

Черный Капитан промолчал, затем вкрадчиво спросил:

— Хотите ли вы, чтобы мы его искали?

Королева вздрогнула, но быстро справилась с собой:

— Продолжай. Радагу повезло, что он умер. Королевский заклинатель и такое… Я думала, что он такой оригинальный, что это все его маска. Личина бунтаря против правил и системы. Мне это даже импонировало. Но вот это вот все… Продолжай!

В ее душе пряталась девочка-исследователь. Посредством нас она путешествовала по далеким ледяным Пустыням. Бродила по ночным полям заструг, слушала стон льдов и наматывала на лицо третий или четвертый шарф. Теряла воображаемых друзей и улыбалась сверкающему зимнему солнцу.

Так было, пока я не дошел до «Звездочки».


Пока не рассказал о том, что взяло шаманов на том ледоходе.

— Стой, — прервал меня Энекен. Толстяк внимательно смотрел на меня. — Это твоя шутка, Имманотен?

Тот еле помотал головой, будто даже такое движение далось ему с трудом.

— Я выбрала его потому, что он не обременен чувством юмора, — раздраженно произнесла королева.

— Ваше величество, прошу простить. Но я не расспрашивал про этот этап. Не думал, что там может быть что-то интересное. Что он говорил, Эд? Что говорил тот, кто поселился в вашем шамане?

Я рассказывал. Слова того, кто взял юного Зиана, а потом и Шона, помнились прекрасно. Энекен слушал, нахмурившись, совсем забыв, что историю эту ведут для королевы.

Пока та не напомнила о себе холодным и вкрадчивым:

— Энекен?

— Ваше величество, по-моему, это был Царн, — сказал толстяк. — Они нашли душу Царна!

Королева чуть улыбнулась:

— Очень удачно, правда? Как кстати мы о нем вспомнили, верно? Тронутый, продолжай.

Она не верила Черному Капитану. Даже в нашем рассказе не верила.

Когда я дошел до момента, где мы похоронили Шона — Энекен с изумленным видом переступил с ноги на ногу, взгляд его блуждал по залу.

— Стоп! Еще одно представление от тебя, Энекен? — королева не пыталась скрыть свое раздражение, вызванное то ли его поведением, то ли моей глупостью в прошлом. — Не слишком ли богатый набор для того, чтобы впечатлить меня? Давай посчитаем. Война — обязательно серьезная, захватывающая все слои от юга до севера. Кровь, боль, смерть — как же нам не стыдно лезть туда со своими проблемами. Раз. Торговые сети разорваны из-за этой войны. Гильдии, которые вели с нами дела, разбросаны, раздроблены и вряд ли смогут дальше работать. Два. Ты приводишь мне молодых северян, хотя для твоих целей подошли бы последние из их головорезов. Думаешь разбудить во мне жалость? Не разбудишь! Три! А теперь ты раскопал Царна, которого вы, заклинатели Плоти, должны были давным-давно объединить с его подледным осколком. Никто из вас ничегошеньки об этом не знает, но теперь-то вы его точно найдете и расправитесь со льдом, а значит людей снова надо спасать! Четыре!

— Нет, ваше величество. Не представление. Череда совпадений, — сказал Энекен, выставив перед собой ладони. Я покорно ждал приказа продолжать. — Я клянусь вам!

— Я не верю тебе, заклинатель, — тихо сказала королева. С сожалением. — Не верю.

— Мастер Имманотен не даст мне соврать, — толстяк посмотрел на лысого колдуна с мольбой. Тот не пошевелился, но его запавшие глаза не отрывались от Черного Капитана. Вены на висках лопоухого вздулись.

— Это манипуляции, Энекен. Грубые. Дешевые. Настолько дешевые, что я хочу кричать. Ты знаешь, что мне неприятна сама суть севера, но заставляешь бороться за нее! Наши запасы топлива подходят к концу. Машины у Джунглей вот-вот остановятся, и что мы будем делать после этого? У меня есть свои молодые жизни!

— Тогда к чему это, ваше величество? Вы упрекаете меня в то, что Ковен не поймал Царна, но вы же знаете, что если мы найдем его — север изменится. То, что заклинатели Плоти балуются с Темным Богом, вас гневит, но что будет, если Темный Бог снова уснет и льды растают?

Женщина-воин сделала шаг вперед, вытягивая из ножен узкий меч, но королева остановила ее коротким жестом:

— Хорошая пощечина, Энекен, — холодно произнесла она. — Ты прав. Но теперь слушай меня. Делай что хочешь. Мне нужна торговля с севером. Если поставки не возобновятся — я утоплю тебя в гавани. Хоть сами плавьте их лед на топливо!

Властительница юга встала:

— Проваливай. И забери своих тронутых!


***


На корабль мы не вернулись — Черный Капитан сразу повел нас в свое логово, коим оказался уютный деревянный дом за разноцветной оградой. Небольшой, аккуратный и пахнущий чистотой. Оказавшись внутри, толстяк немного преобразился. Движения стали медленнее. Он касался знакомых ему вещей почти с нежностью. Сколько лет назад Энекен покинул родные стены? Скучал ли он? Может ли вообще скучать человек, чья душа выжжена?

Заклинатель Плоти неторопливо развел огонь в камине, вытащил откуда-то пыльную бутылку и, откупорив ее, плюхнулся в кресло. Посмотрел на нас и сказал:

— Я не врал. И почти не манипулировал.

— Почему ты решил, что это Царн? — спросил его я.

Он приложился к бутылке, прикрыв от наслаждения глаза. Обмяк с расслабленной улыбкой.

— Очень не хватало. На севере пить можно только талую воду, и та воняет.

Толстяк сделал еще глоток, поиграл бутылкой в руках. Несколько долгих минут он молчал, наслаждаясь напитком и даже не глядя в нашу сторону.

Мы терпеливо ждали, не рискуя напоминать о себе и о своем вопросе.

Наконец Черный Капитан пошевелился, повернулся к нам.

— Братство Ледовой Цитадели выступило против гнилой лихорадки с востока. Против мертвеца на щите, — сказал он. — Я взял одного из цитадельцев. Это было грубо, но у меня не оставалось времени. Все шло очень быстро. Но тот паренек рассказал мне больше, чем те, кого ты допрашивал вместе с Фарри, Эд.

— Мертвец на щите? — нахмурился я. Где-то уже мне попадалась эта фраза. Но где?

— Так его описывают. Несколько изуродованных созданий, и на людей-то не похожих, таскают на себе железный щит с мертвецом, — описал Энекен. — Когда они выходят к поселению — жители становятся такими же тварями. Если попадаются шаманы — он пожирает их. Рупор Технобога призвал, если нужно, спалить всю Пустыню, но наступление лихорадки прервать. Они потеряли несколько судов в тех краях. Ледоходы просто перестали выходить на связь. По-моему, Магистрат первым понял, с кем столкнулся.

— Почему ты говоришь, что это Царн? — подала голос Лайла. — Царн же мертв!

— Царн не может умереть. Ты можешь забыть все, что знала о нем, и изучить с начала. Сказительница, искусству Плоти нас учат. Такого, как на севере, когда кто-то пробуждается с даром, у нас не бывает. Мы меняем Плоть, шаманы меняют суть. Мы черпаем силы из собственного тела, они из… Души? Хотя что такое душа?

Он хихикнул, опять поднял бутылку.

— Что-то, отделяемое от тела? Что-то, привязанное к нему? Выжег ли я ваши души или же только исправил тела? Ведь заклинатель плоти не влияет на дух, заклинатель плоти влияет на плоть. На вашу кровь, на ваши мышцы, на тонкие связи в ваших головах, отвечающиеза вашу сущность. Разрушаю тягу к одним чувствам, блокирую другие, создаю третьи. Таким образом, не меняю ли я ваш дух? Не становлюсь ли отступником, как Царн? К чему относится душа человеческая, к духу или тому, что у каждого в черепушке?

Я восхищенно улыбнулся. Да, это должно показаться невозможным, но таковы Ледовые Гончие. Даже если хозяин будет мерить расстояния нашими выпущенными кишками — мы будем только рады этому. Как же дико понимать это вот так, отстраненно.

— Хозяин… — подал голос Хвайт. — Вы просили остановить вас, когда в следующий раз вы…

— Тихо!

Энекен вновь глотнул, зыркнув на загорелую Гончуюнедовольным ребенком.

— Я помню, о чем просил. Но сейчас речь о Царне!

Хвайт покорно опустил голову.

— Тот, кто вселился в ваших шаманов, знал о юге. Как много таких людей, со схожим опытом, может прятаться в Пустыне? — вздохнул Энекен, — Допустим, это кто-то из тех, кто пошел по его стопам. Кто научился использовать силу Духа для влияния на Плоть. Как ваш шаман на том пиратском корабле, о котором ты рассказывал, Эд. Но его опыт ограничен жизнью, он не смог бы успеть запитать тело от духа. Царн же победил смерть уже тогда, когда пробудил Темного.

Он насупился, посмотрел куда-то мимо нас.

— Так что твои песни, сказительница, всего лишь песни. Правда в книгах. Современники Царна, свидетели той войны оставили нам много томов. Я прочитал их все. Тебе тоже следует.

Еще один глоток:

— Он просто ушел за знанием. Не дошел ли он до такого решения так же, как и я, размышляя, что есть душа и как далеко идут возможности плоти?

— Хозяин… — опять подал голос Хвайт.

— Тихо! Заткнись, слышишь? Я всего лишь фантазирую! У меня нет ничего кроме фантазий. Мне приходится придумывать себя, чтобы не стухнуть!

Он взмахнул бутылкой:

— Конечно, я остановлюсь лишь на фантазиях. Я королевский заклинатель! Мне просто хочется почувствовать что-то большее, чем базовый набор. Хочется побыть человеком.

Толстяк запыхтел в задумчивости, уставился на меня:

— Давно хотел сказать, Эд. У тебя трудная судьба. Быть свидетелем всему и ни на что не влиять. Это самый сложный путь. Героям проще, они пытаются изменить мир и либо меняют его, либо гибнут. А таким, как ты, приходится меняться самим и каждый раз понимать, что будь в тебе больше этой проклятой героической жилки — все пошло бы по другим путевикам.

Я кивнул понимающе. Да. Ведь если вдуматься, я лишь носил эту игрушку с собой. Все остальное делали другие люди. Настоящие герои. И моя история — это лишь короткий взгляд на чужие жизни. Я пассажир, а не рулевой.

— Но даже этой твоей судьбе я бы позавидовал, если бы мог, — добавил он отстраненно и замолчал.

— Завтра я пойду в Ковен, — Энекен перевел пьяный взгляд на огонь, положил подбородок на грудь, отчего лицо смяли глубокие складки. — В Ковене есть люди, которые всерьез отнесутся к новостям о Царне. Люди, которые отправятся на его поиски. Хотя не думаю, что Царн прячется. Что-то вы в нем сломали. А значит мы его найдем. Найдем и, наконец-то, проведем обряд воссоединения как положено. Зверюшка сожрет, наконец, того, кого ищет все эти годы. И подавится! Королева милостива ко мне, но королева совершила ошибку.

Он достал компас.

— Артефакт все еще у меня. А значит и решать могу я. Кто бы ни пришел ко мне этой ночью — разорвите его на части.

Черный Капитан прикрыл глаза.

— Ну, разве что королеву не трогайте. Разбудите, если она явится.

Глава тридцатая «Абдука прав»

Никогда не думал, что Черные Капитаны по сути своей — жертвы. Как же так? Ведь демоны ледовых пустынь должны быть вечны. Они не знают болезней, усталости, голода. Они не стареют. Каждый из них отдал себя служению темному предводителю и с тех пор бороздит моря в желании творить зло. Спросите любого северянина, и тот расскажет вам такую историю.

Да, Светлый Бог, возьмите того же Радага, возьмите его Гончих и то, что они творили по приказу „наместника севера»! Картина ясна, приговор можно огласить!

Вот только все это — неправда.

Когда я увидел перед собой совет Ковена Плоти, собравшийся в темном саду под зонтом из листвы, то растерялся. Заклинатели скорее походили на соратников Академика с «ИзоЛьды». Подслеповатые, пропадающие среди книг ученые. Старые, слабые. Кто-то в очках, кто-то с палочкой. У кого-то скручены болезнью руки. Лица изъедены морщинами.

Даже на личных Гончих у них не было сил.

Но жертвами я считал их не только из-за жалкого вида. Энекен рассказал нам, как попадают в Ковен. Никто не отбирает их по стране. Не путешествуют суровые чародеи в поисках дара, ведомые божественными знаками. Не прилетают к счастливчикам волшебные птицы.

Детей с выжженными душами привозит королевская служба надзора. Откуда они их берут? Откуда придется. Мало ли таких на дорогах бродяг да сирот?

Юг в чем-то безжалостнее севера. Куда там Неприкасаемым да скупщикам Гильдий.

Из тех бедолаг, доставшихся Ковену, лишь единицы заканчивают обучение. Лучших забирает корона как оплату за благоволение, остальные либо остаются в Ковене навсегда, либо отправляются на вольные хлеба.



Весть о Царне совет Ковена воспринял равнодушно, как, наверное, и следовало заклинателям Плоти. Доказательств никто не потребовал.Я стоял пред пустыми взорами и ждал вопросов, но никто из собравшихся здесь Капитанов так ими и не разродился.


Все они снизу вверх смотрели на Энекена.

— Мы должны остановить его и разделить с Темным Богом. Разорвать их связь, — сказал мой хозяин.

— Если мы сделаем это, нас уничтожат, — ответил один из заклинателей. Судя по осанке, он привык распоряжаться, да и остальные сразу расступились, дав место колдуну, хотя тот и не сдвинулся с места. — Корона не простит Ковен.

— Поэтому я здесь, перед вами, мастер Дубна.


Равнодушие среди равнодушия. Я не мог прочитать никого из собравшихся в саду колдунов. Здесь не притворялись и не играли. Под сенью листвы, укрываясь от жгучего солнца, стояли живые мертвецы. Вокруг них алели чудесные цветы, воздух очаровывал ароматами свежести и сочности, но им было бы одинаково комфортно как здесь, так и на поле боя, на десятый день, когда трупная плоть уже чавкает под сапогами, а вонь пропитывает саму вселенную.

— Сама суть Ковена требует покарать отступника, — возразил первому высокий чародей с худым лицом. Тонкая кожа обтягивала череп, и сквозь нее виднелись синие нити вен, почти черные при бледности старика. — Его падение превратило наше учение в рабское служение. Молодежь уходит на север только для того, чтобы почувствовать свободу. Люди, которые могли бы найти ответы, не желают служить короне и бегут в Джунгли, чтобы никогда не вернуться. Все знают — Ковен был уничтожен после падения Царна. Станет ли хуже?

— Ты прав, Абдука, — ответил первый колдун. — Мнения?

— Мы обязаны сохранить знания, — сказал еще один чародей.

— Мы обязаны сохранить учеников, — отметил следующий.

В ветвях самозабвенно запела птица. Я поднял голову, пытаясь разглядеть ее среди листвы. Заклинатели говорили по кругу.

— Мы не можем рисковать всем.

— Смерть Царна повлечет за собой сотни, тысячи других смертей. У Ковена нет права поступить так. Царн — предатель, но нерационально рушить целый мир ради его гибели. Королева уничтожит Ковен, если мы сделаем так. Новые смерти!

— Гончая сказал, что Царн обезумел, — упорствовал Абдука. — Значит, предатель разрушит север, если мы не исполним то, что должны. Смертей никак не избежать. Царн все-таки был заклинателем Плоти!

— Ты снова прав, Абдука, — кивнул Дубна. — Но ты не Ковен.

Бледный заклинатель опустил голову. Справа от него прокашлялся сухопарый, облысевший коротышка:

— Южный Круг удержит Царна…

— Нет, он же его и создал! — вмешался третий.

— Но он безумен! Так сказал Гончая! Он уничтожит сам себя!

— Плоть Царна в компасе указывает нам проход! Несомненно, сам Царн найдет путь без каких-либо приспособлений!

Старики спорили, и для них все было просто и понятно. Никаких легенд и сказок. Лишь факты и опыт. Царн для них был, наверное, как Буран для ордена Неприкасаемых (как бы мне ни хотелось вспоминать об оставшемся в прошлом телохранителе-остряке). Во взгляде заклинателей на окружающий мир былаопределенность. Вот только при этом люди, такие, как я, становились лишь цифрами. Тенями на горизонте.

Хотя от людей мне себя пора было уже отделить.


Энекен ждал молча, хотя и так все было ясно: Ковен ему не поможет. Из всех заклинателей Плоти Черного Капитана поддержал лишь худой Абдука. Хозяин вряд ли испытывал печаль, но мне за него почему-то было больно.


Наконец Дубна прервал споры и обратился к Энекену:

— Ты все видел. Все слышал. Ковен придет, только если Царн пересечет Южный Круг. Или же если королева лично отдаст такой приказ. Понимаешь?

Хозяин устало вздохнул. Совет заклинателей Плоти потянулся прочь, исчезая в арке тенистого сада. Дубна стоял, засунув кисти в рукава широкого одеяния, и ждал.

— Абдука прав, — сказал Энекен. — Ковен уничтожен.

Старик подошел к нему близко-близко, задрал голову, глядя в глаза.

— Абдука действительно прав, — согласился Дубна. Он посмотрел на то, как уходит во тьму сада последний из заклинателей. — Домой не возвращайся.

Энекен нахмурился.

— Королеве безопаснее отправить на север кого-то из молодых, пусть ничего о тех краях не знающих, — очень тихо сказал старик. — И она это понимает. За тобой следили, скорее всего, из Надзора.

Он покачал головой с таким выражением лица, будто ненавидел Энекена. Будто отчитывал его, но губы продолжали:

— Найди мой корабль ночью на пристани. Там будут мои люди, из тех, кто согласен с Абдукой, но у кого хватает ума не орать об этом во все горло. Днем держись людных мест, никто не станет хватать тебя с тремя-то тронутыми. Ждать будут дома.

Толстяк принял игру и опустил голову, изображая расстройство.

— Корабль зовется «Завет». Как только окажетесь на борту — уходите. Королева нескоро поймет, что вы сбежали. Южный Круг вы пройдете, а там уже сами. Топливо на особом учете. Вам поможет только ветер.

— Спасибо, мастер…

— Сделай это наконец. Искупи вину Ковена, — старик плюнул под ноги.

— Что будет здесь? Когда я…

— Здесь тебя проклянут все заклинатели. Здесь ты станешь предателем, — отшатнулся Дубна с отвращением на лице. — Твое имя окажется рядом с именем Царна. Я первым буду поносить твое имя.

Энекен покорно кивнул.

— Желаю тебе удачи, Энекен. — Дубна посмотрел в мою сторону. — Слишком юн.

— Слишком ценен, — тихо сказал мой хозяин.

Старик развернулся и пошел в глубину сада.


***


До самого вечера Энекен гулял по городу, прощаясь с ним. Пару раз он останавливался у уличных лотков, где с наслаждением пил что-то горячее, пахучее и закусывал свежей выпечкой. Несколько часов мы провели у порта, глядя на стоящие у причалов корабли. Праздный Черный Капитан и три тронутых в синих ошейниках. Простые люди обходили нас стороной. Солдаты в металлической чешуе, наоборот, обращали на столь странную компанию особенное внимание.

Залив кишел птицами, застроенные берега расползались в стороны, и постепенно крыши домов таяли в зеленом море лесов. Над городом возвышалась крепость королевы. С порта несло запахом рыбы.

Неподалеку от спуска к причалам в ветвях толстенного дерева расположилась таверна. Оттуда доносились смех и музыка. Я поглядывал в ту сторону с интересом. Очень много тут, на юге, было вплетено в природу. Даже здесь, чтобы войти в кабак, необходимо было подняться по винтовой лестнице вдоль толстого ствола, выйти на сколоченную площадку и открыть дверь в дерево. Дверь в собачье, гребаное дерево, представьте!

Когда стало темнеть, Энекен отправился по узкой улочке, ведущей вдоль набережной в противоположную от порта сторону. Брел он неторопливо, задумчиво, иногда касаясь пальцами каменных стен. Хозяин знал тут каждый поворот. Может, именно здесь прошло его детство?

Мы следовали за ним на небольшом расстоянии, предоставив Черного Капитана самому себе. Соглядатай Надзора от нас уже и не прятался. Прогуливался неторопливо шагах в ста от нас. Молодой крепкий парень в надвинутой на глаза шляпе. Белая рубаха преследователя стала привычной частью пейзажа.

В темноте ее различить было даже легче.

Энекен свернул в очередную арку, подальше от людных мест, и сразу за поворотом Хвайт растворился в темном переулке, дождался преследователя, втащил его в узкий проход между домами и одним движением оторвал тому голову. Вышел обратно, отряхиваясь и утираясь белоснежным платком, краснеющим под его пальцами.

Энекен поджал губы, посмотрел вокруг исподлобья и поспешил по только ему известным улочкам куда-то к заливу. Так мы оказались в порту. Стражники на входе попытались было остановить Черного Капитана, может быть, желая задать вопрос, но хозяин бросил короткий приказ, и вот один из стражников уже упал на колени, зажимая горло с вырванным кадыком. Второй успел лишь схватиться за клинок, прежде чем Лайла свернула ему шею.

Мы вошли. Заклинатель Плоти шагал первым, сжимая огромные кулаки. Встречающиеся портовые обитатели, провонявшие рыбой и нечистотами, отшатывались от него, как от идущей смерти.

Коей он, несомненно, и являлся.

Вдоль уходящих в воду пристаней стояли деревянные корабли. Задранные носы, мачты с собранными парусами. У некоторых на корме были целые дворцы с резными рамами и выточенными фигурками людей. В окнах светились огни. Как же сильно различались ледоходы севера и суда юга. Мощь, непоколебимость и громоздкость первых против изящной красоты и быстроты последних.


Следующего стражника убил я. Он с напарникомвроде бы шел мимо и даже не собиралсяподходить к нам, но Энекен дал приказ. Я прыгнул на спину солдату, сорвал с него шлем, порвав подбородный ремешок, и кулаком проломил череп.

Второго бойца Хвайт свалил с ног и подтащил к хозяину.

— «Завет», — сказал Черный Капитан. — Где?

— Я… не знаю! Что вы… Как вы!

Я оторвал голову его мертвого напарника, забрызгавшись кровью с ног до головы, взял ее за волосы и сунул в лицо уцелевшему.

— Где стоит «Завет»?

— Шестой причал! — выдохнул стражник. — Вы…

Хвайт резко рванул его вниз, тело рухнуло на доски. Хрустнула сломанная шея.

— Они же люди… — сказал я, ничуть не сожалея о содеянном, но желая понять хозяина.

— Я тоже человек, — буркнул тот. — И я тебя не спрашивал.


На причале, который начинался от столба с огромной высеченной из дерева цифрой шесть,Энекен повернул. Позади раздался тревожный свист. Ему откликнулись откуда-то справа от нас, с соседних пристаней. Кто-то наткнулся на мертвых стражников.

Однако мы уже были у нужного корабля. Я первым вошел на трап и сразу же столкнулся с чужой Гончей. Чернокожий мужчина в чешуйчатой броне поднял меч и навел на меня, будто прицеливаясь.

— Кто?

Передо мною стояла неправильнаяГончая.

— Энекен, — сказал я.

— С дороги! — рыкнул хозяин, но тронутый уже отошел в сторону, едва услышал имя Капитана.

— Кто здесь главный? — спросил он чернокожего.

— Хозяин сейчас выйдет, — говорить Гончей было неприятно, с куда большим удовольствием он вцепился бы в горло гостям, но его держал приказ.

Кем бы ни был владелец чернокожего — теперь я любил своего хозяина еще больше. Энекен оставил мне себя, забрав только слабости. И пусть я полностью посвящен ему и разумом понимаю, что все благодаря заклятиям, у меня нет никакого желания противиться. Каждая минута такого существования наполняла жизнь вкусом.

Многим людям не хватает цели в жизни. Счастлив тот, у кого она есть. Я, наконец-то, был счастлив. А этот несчастный был так переморожен хозяином, что хотел лишь крови. Был животным на цепи, а не соратником.

В порту зазвенел колокол. На палубе появился еще один заклинатель Плоти. Молодой, лет двадцати пяти.

— Уходим. Это за нами, — сказал ему Энекен. — Не думал, что увижу тебя тут, Мариу.

— Отчаливаем, — бросил чернокожему незнакомый заклинатель.

Во тьме порта бегали огоньки, звон не прекращался.

— Нам предстоит великое дело, — произнес Мариу.

Несколько фигур во тьме кинулись к канатам, наверху хлопнул парус. Пользуясь слабым попутным ветром, «Завет» тихо отошел от причала, не зажигая судовых фонарей и соблюдая тишину.

Я стоял у борта, глядя на сверкающий прибрежный город. Рядом оперлась на доски Лайла. Тишина между нами была такой родной, такой драгоценной. Мы любовались россыпью сияющих огней на черном фоне лесов, и не нужно было никаких слов. Мне захотелось коснуться сказительницы, но руки были липкими от крови, к пальцам пристал осколок кости и какой-то сгусток. Я глянул на ладонь с некоторым удивлением.

— Умойся, — заметил это хозяин, а затем обратился к окровавленному Хвайту, — ты тоже.


***


На борту «Завета» в обратное путешествие на север отправилось пять заклинателей Плоти и двенадцать Ледовых Гончих. Команда деревянного парусника держалась так, словно нас на борту не было. На верхней палубе всегда кипела работа. Моряки сновали на мачтах, на многочисленных веревочных лестницах. Хлопали паруса, скрипел на волнах сам корабль. Мускулистый загорелый рулевой держал штурвал, стоя на корме, и постоянно улыбался. Он же являлся и капитаном посудины.

Энекен оставил нас в покое. Мы с Лайлой, предоставленные сами себе, исследовали корабль. Другие Гончие отсиживались в трюме и наверху кроме нас появлялись только двое коренастых крепышей — слуги Капитана с таким отношением к тронутым, как у Энекена. Друг с другом мы не общались. Даже наоборот, старались держаться подальше.

Моряки «Завета» смотрели на нас странно, с недоверчивостью и удивлением. Влюбленные тронутые — для них это было в новинку. Но когда мы попадались в моменты близости (корабли южан гораздо меньше наших ледоходов) — матросы поначалу смущались, а позжестали относиться к нам как к обнаглевшим домашним питомцам ивыгоняли из темных углов.


Это было благостное путешествие. Корабль быстро шел на север, унося нас из краев тепла и зелени, но мы с Лайлой купались в счастье. Чаще всего нас можно было увидеть на носу «Завета». Мы садились на фальшборт и свешивали ноги, глядя, как нос корабля вспарывает волны. Однажды мы увидели, как из воды поднимается кит. Титанический зверь всплыл, явив солнцу белую шкуру, и двигалсярядом с «Заветом» три дня, потихоньку поднимаясь из воды.

Мы называли его «нашим китенком». Слушали, как шипит неповоротливый обитатель вод, выдувая горячий воздух через отверстие на спине, наблюдали, как с каждым днем он все больше высовывался наружу.

Кит шел параллельным курсом, будто осознанно сопровождая корабль заклинателей Плоти. Могущественное, свободное животное.

На четвертый день он выбрался из моря целиком и воспарил в небо. С раскаленных боков животного валил густой белый пар, воздух пах вареным мясом.

— Когда они стареют, то улетают к нам, на север, — поделился я с Лайлой. Та покачала головой, глядя на парящее создание.

— Мне будет нехватать нашего китенка.

— Как ты оказалась у прохода через Южный Круг? — спросил ее я. Странно, что этот вопрос сорвался с уст только сегодня.

— По дну, — улыбнулась Лайла. — Энекен дал мне прибор вроде того компаса, который был настроен на людей из команды Радага, и сказал ждать приказа. Я добралась до места, где кончалась Пустыня и где стрелка показывала прямо на юг, а дальше по дну.

— Как так — по дну? Вода ж выталкивает нас!

— Нет, — сказительница хитро глянула на меня. — Вначале — да, но нужно пройти несколько ярдов, прежде чем она начинает затягивать. Я сделала себе железные сапоги для той прогулки. Энекен посоветовал.

— Что там, на дне? — заинтересовался я.

— Тьма…

Мы смотрели на белого кита, уходящего в небо.

— Там ничего не видно, — Лайла сжала губы в сожалении. — Я шла во мгле, пока не увидела огни.

Лицо ее оживилось:

— Вот огни были прекрасны. Увы, компас Энекена остановил меня у якорных цепей. Море к югу сверкало рыжими лучами, словно на дне кто-то играл ослепительным солнцем. И весь подводный мрак стал частью сказки. Частью волшебной загадки.

Сказительница опустила взгляд, в котором появился страх.

— Я знаю, кто я, Эд. Я знаю, кто ты. Мы будто бы живем и будто бы счастливы. Но мы — не мы.

Я обнял ее. Лайла часто вспоминала о том, что она не просто странница в огромном мире. Что все изменилось. Это ранило ее. Не понимаю, как можно задеть чувства Ледовой Гончей, но… Так случалось.

— Столько дней я проторчала на корабле Радага! Сколько раз могла сплавать туда, к лучам, и посмотреть на них! Но Энекен просил не покидать ледоход. И вся эта ложь самой себе…

Она положила голову мне на плечо:

— Думаешь, мы сможем увидеть их, когда вновь подберемся к Южному Кругу?

Я смотрел на свет, льющийся из Лайлы, и мечтал подарить ответ на заданный вопрос. Выдрать из моря те огни, если потребуется, и притащить возлюбленной.

Хотя несомненно, она бы хотела увидеть их сама.

— Предлагаю поговорить о чем-нибудь еще, — взбодрилась Лайла. — Знаешь, о чем я часто думаю, Эд?

— О чем?

— Когда мы пересечем Южный Круг — где мы найдем шамана?

Глава тридцать первая «Голос в моей голове и судьбы шаманов»

С навеса капало. Туман выбрался из леса и заволок черный силуэт «ИзоЛьды», уснувшую на якорях в полулиге от берега. Тас Бур стоял по колено в теплой воде и раз за разом всполаскивал лицо, обтирал гладковыбритый затылок. Глаза щипало от соли. Волны накатывались на песок с едва слышным шепотом. Улыбка застыла на татуированном лице, и шаман пытался ее стереть. Хотелсовладать с детским воплем радости. Не годится человеку его положения прыгать по берегу посреди ночи.

Наконец он выпрямился, и с бороды на мускулистую грудь потекла вода. Повернулся к сколоченному на берегу жилищу. За прошедшие месяцы он так и не привык к его виду. Длинный дом с крышей из веток и сложенными из бревен стенами не походил ни на что виденное прежде.

Тас Бур повел плечами, наслаждаясь силой тела. Ветер приятно скользнул по коже. Лагерь спал. Предводитель Клинков Восходящего Солнца вышел из воды, чувствуя, как та ласкает ноги. Обошел выстроенную из веток стенку, защищающую от ветра с моря. Убрал из-под капели чью-то миску. Вокруг потухшего костра разлеглись люди. Он вслушался в их сопение, похрапывание и снова улыбнулся. Заглянул в длинный дом. Фонари тускло озаряли проход со сколоченными кроватями. На «ИзоЛьде» никто не ночевал. Двигатели ледохода давно умолкли, чтобы не тратить драгоценное топливо. Все перебрались на берег.

Четыре месяца назад.

Тас Бур подхватил кожаный бурдюк с питьевой водой и ловко вышел из-под навеса, пахнущего сыростью и высохшей листвой. Время пришло.

Он прошел несколько шагов до поста где дежурил Крайсел ан Карст. Они познакомились лет пять назад. Молодой парень служил путейщиком, и всю свою жизнь он лишь расчищал столбы, пока Тас не раскрыл бедолаге глаза на Спящего.

— Вода, — шаман протянул соратнику бурдюк.

— Спасибо, — пошевелился тот. Он устроился в небольшой ямке у дерева, спрятавшись от ветра и любопытных глаз. Тас Бур сел на теплый песок. Посмотрел в туман. Где-то там, далеко-далеко, на воду, должно быть, падал снег. Крупные ледяные хлопья, от которых мышцы в груди напрягаются сами собой в попытке удержать тепло в слабой плоти. Где-то там вода — это смерть.

А здесь вода — это счастье. Здесь — царство Спящего. Царство, которое он по какой-то причине, по какому-то великому замыслу скрыл от всех людей. Прошло несколько месяцев, и здесь ни разу не похолодало так, чтобы пришлось достать из сундуков одежду Пустыни. Столько времени тепла.

Он снова улыбнулся. Спящий приготовил им величайшую миссию. Он рассказал о ней этой ночью, во время тревожного сна шамана. Могучий Тас Бур стоял на раскачивающейся льдине и молотом сбрасывал в море ползущих из воды тварей. Руки гудели от усталости, грудь горела, а изуродованные, отекшие люди все лезли и лезли. Лед вонял едкой кровью монстров, и Тас, выкрикивая имя Спящего, крушил черепа живых мертвецов, когда мир вспыхнул в ослепительном зареве, и голос развеял морок. Выбросил липкого от пота шамана из кошмара.

От силы божественных слов першило в горле — звук пробирал оледеневшее тело насквозь. Тас Бур, зажмурившись, внимал речи Спящего и чуть ли не плакал от благодарности.

— Спящий приведет нам человека, которого мы должны выслушать, — сказал шаман наконец.

Крайсел оторвался от бурдюка:

— Он снова говорил с тобой?

— Да. Этот человек собирается убить Темную тварь,свершить великое дело. Идля этого ему нужны мы.

— Тас, — ан Карст отер лицо от воды, глубоко вздохнул, собираясь. — Ты… Ты уверен, что это Спящий?

Шаман не возмутился. Человеческая вера слаба. Его суть, его основная задача — укреплять ее.

— Конечно. Ты думаешь это глазастые балуют? — улыбнулся он, не глядя на товарища.

— Ну… Может, они… Может, тот мелкий выродок…

— Я знаю, что делают эмпаты, Крайсел, — Тас Бур повернулся к приятелю и улыбнулся. — И я знаю, чего они не умеют.

— Мы пришли сюда, чтобы пробудить Спящего… Но ты…

— Я начинаю думать, мой друг, что Спящий на самом деле лишь дремлет. Он знает, что происходит тут. Он привел нас сюда не для того, чтобы разбудить. Он привел нас для другого.

Крайсел покачал головой, все еще сомневаясь:

— Мы здесь так долго.

— Он сказал ждать, и мы ждали.

Ан Карст промолчал.

— Слабость духа может толкнуть тебя к мысли о моем безумии, — понимающе сказал Тас Бур. — Когда я услышал Спящего в первый раз, то сам подумал о том же. Но пока все его подсказки были верны, друг мой. Дай голосу в моей голове еще один шанс?

— Прости за слабость, Тас...

Шаман встал, похлопал дозорного по плечу. Его можно понять. Всех их можно понять. Столько времени на этом берегу. Они излазали окрестности на много лиг вокруг. Они научились ловить местную рыбу. Научились охотиться на стремительную живность, которая пряталась в зарослях быстрее, чем двигались глаза. Построили себе настоящий дом. И все это время ждали!

Тас Бур — знака Спящего, а остальные — кораблей. Заросший, как демон, Жерар был уверен, что рано или поздно здесь появятся суда с компасом.

Рано или поздно они придут. И тогда… Этот спящий лагерь пробудится, погрузится на ледоход. Завоют двигатели «ИзоЛьды», и их посудина отправится наперерез гостям.

Потому что другого пути назад нет. Конечно, желающих остаться здесь хватало, но каждый понимал — север должен знать правду. Север должен иметь надежду.


Тас Бур вновь улыбнулся, вспоминая голос Спящего. Они не зря ждали. Их будущее останется в веках. Этот поход прославит Спящего лучше любых молитв. Клинки Восходящего Солнца докажут силу сияющего божества. Смерть Темной твари осчастливит весь мир.

И время ожидания не важно. Время дано было для того, чтобы Спящий испытал своих детей. Что он и сделал. Он соблазнял, заманивал, проверял силу людского духа. И забирал тех, кто уже заслужил покой.

Так в одну из ночей умер во сне самый старший из тех, кто отправлялся в дорогу к Южному Кругу. Старик Ванс ан Жаннен тихонько ушел, осуществив свою мечту о путешествии и потеряв новые цели. А странного, чудаковатого зверолога по прозвищу Академик задрал в лесу полосатый хищник, разорвавший бедолагу на части. Неожиданно отравился добродушный Фадар. Он страдал несколько дней, выблевывая внутренности, пока наконец не отдал Спящему душу. Виною тому стали красные ягоды, которые в изобилии росли вокруг, и которые он ел горстями, смеясь над недоверчивостью остальных. Стасю укусила какая-то странная тварь. Из следов лишь две небольшие точки на лодыжке, воспалившиеся, отекшие. Через три дня мучений помощницы врача не стало. Зов Спящего увел в лес Бэйлора ан Донни, одержимого поиском отца. Возможно, бог принял облик родного человека, чтобы заманить в чащу? Наемники Ока шли по следу беглеца день, прежде чем решили вернуться и оставить его в этих лесах.

Тас Бур видел знаки, которых не замечали ступающие на дорогу к свету. Спящий касался тех, кого испытывал. Его печать была на лбу ныне мертвого капитана. Его печать была на лице того парнишки, исчезнувшего в лесу в первый же день высадки.

Эту же печать он сегодня разглядел и в собственном отражении.


Шаман подошел к воде, и та погладила пальцы на ногах, заволакивая их песком. Справа светлела граница между небом и морем. Скоро рассвет.

Рассвет всего.


***


От холода занемели бедра. Ноги Роппертайн еще чувствовал. Они будто разбухли, набрали в себя льда и норовили подломиться под весом, но пока слушались.

В темноте шкрябали по броне Пустыни кирки, ломы. Команда вся вышла наружу и спасала покосившийся ледоход, попавший в расщелину левой гусеницей.

— Шевелись! Шевелись, гнилая ты требуха Темного! — покрикивал во тьму боцман.

Носовой прожектор накренившегося «Бой-парня» сверлил льдину где-то слева от скребущей лед команды. Среди работающих пустынников светилась парочка фонарей, но света все равно не хватало.

Роппертайн поднял воротник повыше, поправил шарф и отошел от тарахтящего ледохода. В его обязанности не входило вызволение машины. Он и так с утра до ночи плавил лед.

Безветрие. Холодное, раскалывающее голову безветрие. Шаман топтался на месте, разглядывая плавные линии снежных холмов. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, он мог их различить.

И тут накатила обида и злость. Если бы не расщелина, он сейчас сидел бы в тепле, в безопасности. Может быть, даже спал. Да и попади трак в щель где-нибудь южнее или западнее — никто б не заставил Роппертайна выбраться из кровати.

Шаман, насупившись, буравил взглядом Пустыню, шевеля пальцами в рукавицах. Увидел фигуру дозорного впереди и чуть левее. Моряк с дальнобоем, закинутым на плечо, оберегал покой работающих товарищей.

В ушах гудело от шума двигателей «Бой-парня». Непрекращающееся тарахтение смешалось с низкими нотами, пульсирующими, мягкими, забирающимися Роппертайну прямо в голову.

Скрипнул снег под ногами, кошка царапнула лед, и ощущение дурноты прошло. Шаман повернулся к кораблю.

— ...че! …че! …ать …ать …я! — доносились неразборчивые команды.


Гул вновь поднялся, раскачался. Он будто складывался в слова: «Мне-е-е-е-е, мне-е-е-е-е, и-и-и-и-и-и, не-е-е-е-е-е». Роппертайн откашлялся, содрал шарф и растер щеки колючими рукавицами.

«Мне-е-е-е-е-е-е-е, и-и-и-и, е-е-е-е-е-е»

Голова закружилась еще сильнее, звук корабля притих, будто заложило уши, но вот голос… Этот голос стал отчетливее. Шаман сказал:

— Эй. Эй!

А затем заорал:

— А-а-а-а-а!

Крик привел его в чувство.

— Что там? — гаркнули сзади.

— Все в порядке, — ответил Роппертайн, шагнул было к кораблю и застыл. К стуку металла об лед добавилось что-то еще.

Сзади. Там, где в ночь уходили снежные волны Пустыни, десятки острых коготков царапали броню замерзшего мира. Шаман резко обернулся, нашел взглядом дозорного.

Может, чудится? Может, переутомился? Один знакомый заклинатель льда рассказывал, как после особенно тяжелой заготовки он три дня жил посреди длинных тонких алых столбиков, которые мял пальцами,а они с ним разговаривали детскими голосами и умоляли выдрать алое из синего.

На деле же его заперли в каюте, где он выл, смеялся и с кем-то спорил.

«Е-е-е-е-е-е-е», — накатилось из небытия. Роппертайн попятился. Цок-цок-цок. Трррррррррр.

Дозорный схватился за дальнобой, и в тот же миг клякса тьмы сбила моряка с ног. Гладкие линии холмов стали неровными, острыми. Шевелящимися. Шаман споткнулся, упал на лед, но торопливо поднялся и побежал к кораблю.

За ним по льду, цепляясь за неровности острыми когтями, неслись прижимающиеся к снежному покрову костлявые фигуры, когда-то бывшие людьми. Высушенные, изломанные, вытянутые, уже скорее звериные тела то и дело сталкивались друг с другом, но сразу же расходились, найдя местечко посвободнее.

— Они идут! — просипел Роппертайн. Торопливо откашлялся, но следующий крик получился ненамного громче. Он опять споткнулся, подвели немеющие ноги. Шаман грохнулся на лед, пребольно ударился бедром и, всхлипнув, попытался встать.

Через него перепрыгнула одна тварь с изжеванным брюхом, затем другая, в которой угадывались изуродованные очертания женской груди. Острая лапа пропорола Роппертайну плечо, с криком шаман рухнул на лед, закрыл голову здоровой рукой, ожидая, когда его начнут драть на куски. Но над головами лишь проносились чужие тела, жадные до плоти. Что-то шлепнулось о плотную шапку, а затем и о парку.

Взревел «Бой-парень», истошно завопили пустынники, и ни один из этих криков никак не мог принадлежать мужчине — настолько высокие ноты брали голоса. Громыхнуло несколько выстрелов, и через несколько ударов сердца все было кончено. Моряков смела волна, пришедшая из Пустыни. Даже сквозь рокот двигателя Роппертайн услышал чавканье терзаемого когтями мяса. Рана в плече пульсировала и жгла. Шаман поднялся на четвереньки, затем встал на ноги. Корабль шевелился. Твари облепили его технические ходы, драли обшивку. Сотни, тысячи паразитов на железном, обреченном на смерть звере.

Шаман зажал рану свободной рукой, с ужасом понимая, что та согрелась от крови, и попятился от корабля в Пустыню. В свете прожектора он увидел, как одна из гадин стоит над телом моряка. Вдруг мертвец извернулся, выгнулся так, как никогда бы не выгнулся человек. Тело пустынника подпрыгнуло, руки скрутились, голова вытянулась по-звериному.

«И-и-и-и-и-и-и-и…мне-е-е-е-е-е-е-е-е», — загудело в ушах. Моряк в свете прожектора встал на четвереньки и стал срывать с себя одежду, иногда заваливаясь на бок как раненое животное.

К стуку когтей по металлу прибавились жуткие стоны оттуда, где только что погибла команда «Бой-парня». Роппертайн выругался и пригнулся. Вновь взвыли двигатели ледохода. Но оставшиеся на борту инструментарии и рулевой с капитаном были обречены.

Кровь подзамерзла, хотя рана болела страшно. Левое плечо жгло огнем от каждого движения, но шаман все равно пятился, отходя от корабля подальше. Ему повезло. Непонятно почему зверье миновало его и забыло про одинокого человечка во льдах. Пусть так.

Пусть даже Пустыня убьет его, но он хотя бы отойдет подальше.


Небо вспыхнуло, по ушам ударил страшный взрыв, и льды ответили ему визгом. Мимо пролетел обломок металла, еще один. Затем что-то врезало Роппертайнупо голове, и он в очередной раз упал. Вскрикнул от боли, выругался и почувствовал выступившие на глазах слезы. Заморгал, смахивая их побыстрее. Руку будто оторвали.

Похоже кто-то из инструментариев подорвал емкость с энгой. Немного героизма на прощание.


Роппертайм поднялся, пошатываясь, и уставился на бурлящее месиво перед собой. Переплетенные в узлы жилы, стягивающие куски черного мяса, пульсировали. Щупальца-ноги огромного монстра обнимали неровности льда. Шаман задрал голову, чтобы увидеть, где заканчивается новая напасть. Вздрагивающая зыбкая масса держала на себе здоровый металлический щит.

«И-и-и-и-и-и-д-и-и-и-и к-о-о-о-о-о-о мне-е-е-е-е-е»

Роппертайм забыл про боль. Плоть обмякла, опуская железо ниже и чуть поворачивая его, так, чтобы обугленныйтруп человека, притянутый екающими жилами-кишками к стали, оказался перед лицом ошеломленного шамана.

«Ко-о-о-о-о-о-о-о мне-е-е-е-е-е-е-е»

В почерневших глазницах бурлило безумие. Роппертайм раскрыл рот в изумлении, а затем протянул к трупу руку. Протянул с ужасом, потому что на самом деле хотел отшатнуться и с воплем поползти прочь от воняющего сырым мясом демона.

Но рука против воли тянулась к переплетению кишок и жил.

— Нет, нет, нет! — заплакал шаман, и в этот момент горелая плоть твари подалась ему навстречу. Сквозь трещины скользнули вязкие пальцы щупалец.

Визг человека, всасываемого в сгусток изуродованных Царном тел, был последним человеческим звуком в ночи.

Мертвец на щите, впитав еще одного заклинателя, поднял обгоревшую руку, указывая направление, и его стая устремилась в Пустыню. На запад.

Глава тридцать вторая «Все строится на предательстве»

Целыми днями хозяин пропадал в каюте. Иногда выбирался к товарищам на долгие советы, а иногда приглашал нас с Лайлой к себе.

В каюте Энекена пахло цветами. Небольшая деревянная кровать, забросанная шкурами невиданных животных, исцарапанный крошечный иллюминатор — все так просто, почти дешево.

Вот только это было уютно. Когда мы с Лайлой входили в тесную обитель хозяина, то умолкали в немом восторге. У входа стоял огромный сундук, и мы присаживались на него как два юных ученика в ожидании нового урока.

Энекен разрешал нам двоим приходить сюда, а вот Хвайта не звал.

— Почему? — однажды спросила его Лайла.

Черный Капитан ответил просто:

— Он слишком обычный.

После чего толстяк рассказал нам еще одну частичку южной истории. Гончих заклинателям Плоти позволяли брать только среди осужденных преступников или же жителей Джунглей, далекой земли сырых лесов.

Для избранных существовала возможность притащить кого-нибудь с севера. Для простых смертных обитатели закругья ничем не отличались от живодеров или же безумных чернокожих дикарей Джунглей.

Мы с Лайлой при этих словах с улыбкой переглянулись.


Хвайт ждал казни за убийство, когда Энекену срочно потребовалась Гончая. Корона разрешила ему сделать еще одного тронутого. Крепкий, огромный заклинатель мог позволить себе пять, а то и шесть измененных слуг. Но предпочитал экономить силы.


В те вечера, когда Черный Капитан звал нас к себе, мы много разговаривали. Он рассказывал нам о своем мире, иногда расспрашивал о нашем, хотя знал о севере, возможно, даже больше нас. Ему нравилось слушать Лайлу. Он наблюдал за сказительницей, за каждым ее жестом, движением с видом изучающего шедевр знатока. Смотрел, как она поднимает брови, как улыбается кончиком рта, как заправляет волосы за ухо и как хихикает, озорно прищурившись.

Мы были для него тем, чем никогда не мог стать он сам. Даже будучи Гончими, мы оставались более живыми.


— Помнишь, ты рассказал нам, что правда о Царне не такая, как в наших сказаниях? — как-то раз спросила Лайла. Это было в тот день, когда наш корабль встал на якорь неподалеку от скального берега с десятком водопадов. Капитан «Завета» посвятил время пополнению запаса воды и охоте, а мы пребывали на борту в уже привычном праздном состоянии.

Энекен, лежавший на своей кровати и подложивший под спину несколько валиков, коротко кивнул. Он смотрел в узкое окошко на воду, в которой отражалось солнце.

— Что произошло на самом деле?

Черный Капитан потер переносицу, глянул на сказительницу с равнодушием.

— Иногда правды лучше не знать.

— Сомневаюсь, что теперь хоть что-то способно меня расстроить, — улыбнулась Лайла.

— Царн был чрезвычайно талантливым заклинателем. В те времена использовать энергию Души для изменения Плоти не считалось запретной наукой, и потому никто его не ограничивал в экспериментах. У него даже были свои ученики, несмотря на возраст.

— Он был молод?

— В разных источниках указывается разный возраст. Но он примерно схож — больше пятидесяти и меньше шестидесяти. Для заклинателя это еще не время обзаводиться учениками. Я часто думаю, что сам пошел бы к нему учиться, если бы не знал, к чему это все приведет. Он добился таких результатов, такого знания.

Энекен вздохнул.

— Когда север стал замерзать, никто и подумать не мог, что это по вине Царна. Никто даже не догадывался, что похолодание связано с пробуждением Темного Бога. Да, он стал появляться в северных морях, и туда устремились десятки экспедиций, но замерзание… В летописях древнего мира рассказывалось, что когда-то лед покрывал все известные земли. Ученые говорили о циклах потепления и похолодания. Историки указывали на следы исчезнувшей цивилизации и убеждали, что причиной наступления льда являлись катастрофы прошлого. Я думаю, что когда-то те, чьи следы раскапывает на севере Братство, сделали так, что Темный Бог проснулся.

Черный Капитан положил руки на живот, сцепил пальцы в замок. Я поймал заговорщицкий взгляд Лайлы. Мы давно хотели разговорить хозяина, но он уходил от темы прошлого. И вот, кажется, нам удалось добиться желаемого.

— Помните, мы проходили те строения в лесу, когда ушли от корабля Рубенса? Они как-то связаны с концом древнего мира. Здесь, на юге, никто не рискует приближаться к дарам прошлого. Знания мертвецов не приносят счастья. Они меняют саму суть человека, когда сознание переваливает через определенную планку. Братство тому пример. Их погоня за техникой прошлого привела к тому, что я увидел у Ластен-Онга.

Я вспомнил тот запах и дурноту, пропитавшую окружающий мир. Мерзкое чувство просочилось даже сквозь отстраненность Гончей. Энекен, не мигая, уставился в окно, а потом продолжил:

— Из книг очевидно, что Царн не был злодеем. Там нет никакой защиты для простого человека, которому достаточно даже внешнего уродства для оправдания ненависти. Царн не ел детей, не убивал женщин, не спал с мужчинами, не мучил животных. Не считал себя выше других. Хотя у него не было семьи, в остальном со всех сторон это был хороший человек. Талантливый увлеченный заклинатель с даром. Что его изменило и почему он поступил так, как поступил — никто не знает. Может, то была ошибка? Он смог разбудить Темного Бога, но не смог его усыпить? Может, что-то пошло не так в момент обряда, и часть души оказалась в подледном монстре по ошибке? А может, Царн просто хотел жить вечно?

— Как же узнали о том, что это именно Царн?

— Один из учеников предал его. Варнайк Мурран. Его труды пронизаны личным отношением, и я не очень доверяю книгам, вышедшим из-под его руки, но некоторые главы весьма любопытны. Варнайк рассказал про обряды совету Ковена и представителю Короны, чем обрек учителя на смерть. Царн не стал ждать карателей от власти и сбежал вместе с остальными учениками на север. И там следы его теряются. Как и следы всех тех, кто ушел вместе с ним. Теряются следы Царна и появляется Южный Круг. Первое упоминание о нем — это как раз уцелевшие огрызки воспоминаний карателей. Тех, кто успел рассказать об этом. Тех, кому черная лихорадка позволила это сделать. Лед Темного Бога остановился на севере. И Царн остался там.

Энекен моргнул:

— А мы все здесь…

Прошла долгая пауза. Мы ждали, толстяк кусалгубы в задумчивости. Наконец он отвлекся от размышлений, с тенью удивления посмотрел в нашу сторону:

— Прогуляйтесь, хочу побыть в тишине.

Я встал одновременно с Лайлой. Хотелось спросить, как же и кто создал компас, но хозяин нуждался в покое, и я готов был выпустить кишки любому, кто ему помешает.

Даже себе.


Мы поднялись на палубу, пахнувшую мокрым деревом. Лайла взяла меня под руку, будто на прогулке, и мы пошли вдоль борта. Светило солнце, вдали темнела полоса берега, над головой хлопали паруса.

— Тебе нравится то, кем мы стали? — спросила она вдруг. Подняла голову, ища мой взгляд.

— Да, — твердо ответил я. Ветер приятно обдувал лицо, играл волосами. Я коснулся пальцами гладкой щеки сказительницы.

— И у тебя нет чувства, что ты потерял что-то очень важное?

Я помотал головой:

— Наоборот. Приобрел.

Она улыбнулась, а затем отвела взгляд:

— А мне иногда кажется, что потеряла. Я сильнее. Я больше не боюсь. Я больше никогда не буду прятаться. У меня есть все, что мне нужно. Но это будто бы не я.

Наверное, впервые за то время, как Энекен исправил меня, я испытал беспокойство.

— Я больше не хочу петь, — сказала она. — Могу, но не хочу, а раньше в этом была моя жизнь.

— Теперь наша жизнь в другом. Энекен мог сделать из нас кровожадных слуг. Но вместо этого подарил нам друг друга. Я готов служить ему даже по своей воле.

Лайла покачала головой, глядя на волны:

— Наверное, ты прав.

Я зарылся лицом в ее волосы. Они ничем не пахли .


Внутри неприятно екнуло.


***


О компасе Энекен рассказал через пару дней. Он вновь позвал нас к себе и попросил Лайлу спеть. Глядел на сказительницу, зачарованный, повторяя губами некоторые слова истории, известной ему, похоже, наизусть. После чего вновь погрузился в думы и позволил задавать вопросы.

Тут я и спросил про создателя артефакта, изменившего мою жизнь.

— Не знаю, — честно ответил хозяин. — Время появления Южного Круга было очень смутным. Гражданская война, расцвет короны, упадок Ковена. Царн ведь отрезал от мира несколько городов, множество кораблей, а вина за предательство легла на заклинателей Плоти, и это логично. Кто-то из Ковена согласился с требованиями короны лишать каждого ученика силы Духа, чтобы не допустить подобного в будущем, а кто-то поднял бунт. Корабли горели от самых южных морей до окрестностей Круга.

Я боялся перебивать, но Энекен опять задумался. И тогда через несколько долгих минут подала голос Лайла:

— Но откуда-то он же…

— Его нашли на захваченном корабле бунтовщика. Флот короны разбил мятежных заклинателей. Видимо, кто-то из них и разгадал секрет Южного Круга. Понял, как можно отыскать проход. Считается, что компас содержит плоть Царна, но это глупости.

Хозяин шумно выдохнул:

— Столько знаний пропало в те времена.

— Знания мертвецов, — произнес я, и Энекен вонзил в меня тяжелый взгляд.

— Не пытаешься ли ты насмехаться надо мною?

— Нет! — я даже встал, выставив ладони вперед. Меня обуял детский ужас перед родителем, которого подвела моя шалость. — Нет!

Черный Капитан смотрел на меня мертвым взглядом, за которым пряталась то ли смерть, то ли пустота.

— Никто не знает, как он был создан. Никто не смог повторить его, хоть и предпринимались такие попытки. Но дойти до того чтобы сломать артефакт и разобрать — слишком велик риск для всех нас. При неудаче рухнет последний мост между севером и югом.

— Почему не поставить там путевые столбы, как на севере? — сказала Лайла. Я все еще стоял, виновато глядя на хозяина.

— Пробовали, но то, что сделал Царн, двигается. Оно не уходит далеко, но место, по которому ты проходил сегодня, на следующий день может быть уже в Южном Круге. Компас чувствует это. Сядь.

Я торопливо опустился на сундук. Энекен все так же смотрел в мою сторону. Может, хотел запустить в голову дерзкому слуге ледяные пальцы и исправить внутри что-то еще? О, все, что угодно, лишь бы не оказаться в немилости.

— Первая экспедиция на север, на поиски Царна, ушла, когда утихла война, и раны были зализаны, — хозяин отвернулся. — Она исчезла вместе с компасом.

— Но компас же здесь, у нас! — изумилась Лайла.

— Человеческая натура такова, что всегда находятся предатели. На севере появились Добрые Капитаны, в основном из тех, кто когда-то служил короне, но осознал новые возможности. Они и разгромили экспедицию как посланников зла. Кто-то из лояльных заклинателей Плоти уцелел, смог отбиться и породил легенды о Черных Капитанах. Все легенды лишь свидетельство предательств, — Энекен вдруг улыбнулся. — Даже сейчас все строится на предательстве.

Он сел, спустил огромные ноги на пол. Лайла все еще ждала ответа, всем телом подавшись вперед. Энекен посмотрел на сказительницу, отвел взгляд.

— Наверное, такой же искатель, как Барри Рубенс, завладел этим компасом спустя сотню лет после того, как все замерзло. Думаю, он тоже кого-нибудь да предал. И когда он прошел через Южный Круг то встретил Корону. И артефакт вернулся к Ковену.

— Невероятно, — сказал я, немного заискивающе и надеясь, что хозяин уже забыл о моей оплошности. — Но почему север и юг настолько разные?

— Темный Бог меняет мир. Вселенная за Южным Кругом что-то вроде его безумного сна. Воплощение силы духа подледного владыки. Постоянное его воздействие на людей, на льды, на животных дарит необычные свойства.

Он опять посмотрел на Лайлу. Сжал толстые губы, сузил глаза.

— Поэтому на севере столько одаренных шаманов. Здесь их прибирает королевская служба Надзора и делает из обнаруженных талантов убийц. Подойди.

Лайла сразу соскользнула с сундука и послушно приблизилась к Энекену. Он указал на кровать, и сказительница присела. Заклинатель Плоти смотрел на нее так странно, что я забеспокоился.

Над верхней губой толстяка выступила капелька пота.

— Я стал понимать Радага. Глядя на тебя, я чувствую, что Надзор выжег во мне не все, — сказал он. — Я чувствую… Не могу понять, что это. Желание?

Внутри меня что-то сжалось, потянуло сердце в разные стороны.

— Животный это инстинкт или нечто большее? Я знал женщин, но ты совсем не такая.

Лайла сидела, повернувшись к нему полубоком, и молчала.

— Я могу приказать тебе отдаться мне прямо сейчас, несмотря на то, что он тут, — в мою сторону Энекен даже не посмотрел. — Это низко, поступать так с тронутыми. Но я безумно этого хочу. Я знаю, что ты не откажешь. Что ты будешь хотеть этого больше всего на свете.

Энекен осторожно коснулся ее бедра, будто боялся обжечься. Сказительница чуть раздвинула ноги, и Черный Капитан посмотрел ей в глаза:

— Уходите. Я устал.

Когда Лайла встала и обернулась ко мне, лицо ее было бледным. К губам прилипла улыбка, но она уже отклеивалась. Взгляд сказительницы устремился в пустоту.

Я поднялся с сундука, когда она выскочила из каюты.

Энекен с потерянным видом сидел на своей кровати и смотрел на пальцы, которыми касался Гончей.


Лайлу я нагнал только наверху. Она стояла возле мачты и смотрела себе под ноги, растерянная, смятенная. Неподалеку облокотился на фальшборт еще одна Гончая, из тех, кто тоже был предоставлен сам себе, а не создан куклой для убийства. Между собой мы не общались. Общая трагедия, но чужие жизни.

— Что с тобой? — спросил я.

Сказительница подняла на меня взгляд, в уголке глаза блеснула слезинка.

— Это не я. Не я, — прошептала она. — Не я. Не я…

Я протянул к ней руки, чтобы обнять, но Лайла отпрянула, замотала головой.

— Это не я. Я больше не я.

— Мы лучше. Мы сильнее.

— Ты не поймешь. Это внутри. Это вот здесь, — она постучала по виску. — Вот тут. Я вижу тебя и его. Я вижу тебя и его. Когда он говорит, я вижу только его. Он сделает то, что хочет. Он прикажет, и я исполню это так, чтобы он был счастлив. Я сама буду счастлива это сделать, если он попросит! Но потом я увижу тебя и буду спрашивать — почему так поступила? Почему сделала это, хотя люблю другого?!

Она запустила ладони в волосы:

— Меня больше нет. Это не я. Эд. Это не мы, ты понимаешь? Я всегда это знала, но теперь поняла. Нас больше нет, Эд!

Я нахмурился:

— Лайла, о чем ты говоришь? Он вытащил нас. Спас. Избавил от слабостей. Мы обязаны ему всем!

Лайла отступила, слеза скатилась по щеке. Взгляд сказительницы стал как у старухи. Она улыбнулась краешком рта.

— Обман хорош только пока ты не знаешь, что тебя обманывают. Вся моя преданность ему – обман. Я должна служить, а не хочу служить, Эд. Светлый Бог, как же больно. Лучше бы он не оставил ничего от меня. Лучше бы я просто хотела крови.

— Лайла, он…

— Ты не понимаешь… — сказала Лайла. — Но я поняла. И это понимание рвет меня на куски Эд. Я не могу так. Я не буду так.

Сказительница повернулась к стоящему у фальшборта тронутому, подошла к нему, выхватила торчащий за поясом дальнобой и, прежде чем я успел открыть рот, приставила ствол к своему виску и нажала на спусковой крючок.

— Нет! — крикнул я. Потеряв