КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 615405 томов
Объем библиотеки - 957 Гб.
Всего авторов - 243187
Пользователей - 112861

Впечатления

kiyanyn про Meyr: Как я был ополченцем (Биографии и Мемуары)

"Старинные русские места. Калуга. ... Именно на этой земле ... нам предстояло тренироваться перед отправкой в Новороссию."

Как интересно. Значит, 8 лет "ихтамнет" и "купили в военторге" были ложью, и все-таки украинцы были правы?..

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Влад и мир про Форс: Т-Модус (Космическая фантастика)

Убогое и глупое произведение. Где вы видели общество с двумя видами работ - ловлей и чисткой рыбы? Всё остальное кто делает? Автор утверждает, что вся семья за год получает 600 и в тоже два пацана за месц покупают, то ли одну на двоих, то ли каждому игровую приставку, в виде камня, рядом с которой ГГ по многу суток не выходит из игры, выходит из неё не сушоной воблой, а накаченным аполлоном. Ну не бред ли? Не знаю, что употребляет автор, но я

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Первухин: Чужеземец (СИ) (Фэнтези: прочее)

Книга из серии "тупой и ещё тупей", меня хватило на 15 минут чтения. Автор любитель описывать тупость и глупые гадания действующих лиц, нудно и по долгу. Всё это я уже читал много раз у разных авторов. Практика чтения произведений подобных авторов показывает, что 3/4 книги будет состоять из подобных тупых озвученных мыслей и полного набора "детских неожиданностей", списанных друг у друга словно под копирку.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
Влад и мир про Поселягин: Погранец (Альтернативная история)

Мне творчество Владимира Поселягина нравится. Сюжеты бойкие. Описание по ходу сюжета не затянутые и дают место для воображения. Масштабы карманов жабы ГГ не реально большие и могут превратить в интерес в статистику, но тут автор умудряется не затягивать с накоплением и быстро их освобождает, обнуляя ГГ. Умеет поддерживать интерес к ГГ в течении всей книги, что является редкостью у писателей. Часто у многих авторов хорошая книга

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Мамбурин: Выход воспрещен (Героическая фантастика)

Прочитал 1/3 и бросил. История не интересно описывается, сплошной психоанализ поведения людей поставленных автором в группу мутантов. Его психоанализ прослушал уже больше 5 раз и мне тупо надоело слушать зацикленную на одну мысль пластинку. Мне мозги своей мыслью долбить не надо. Не тупой, я и с первого раза её понял. Всё хорошо в меру и плохо если нет такого чувства, тем более, что автор не ведёт спор с читателем в одно рыло, защищая

подробнее ...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Телышев Михаил Валерьевич про Комарьков: Дело одной секунды (Космическая фантастика)

нетривиально. остроумно. хорошо читается.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Чулымские повести [Петр Васильевич Еремеев] (fb2) читать постранично


Настройки текста:




Пётр Еремеев Чулымские повести

ТРИ БЕДЫ

Всякая правда помянется.

Крестьянская память на всё долга.


По-своему мудрый Яков Иванович Владимиров, любивший раскованное, а почасту и острое словцо, в самом начале мая победного сорок пятого принялся говорить неожиданное для меня. Мы шли с ним подсохшей дорогой — местами Обь уже поднялась вровень с высоким яром и с оплывающих краев льдин, вытолкнутых на бровку берега, падала на землю искристая на солнце капель. Кой-где на пригреве поднимался заметный парок с легким запахом весенней прели.

Солнце, знать, расслабило Якова Ивановича, мужик теплел голосом и уже знакомо, с тихой грустью помечтал, что вот кабы в отцовском-то краю он бы уже о севе думал. Потом разом мой попутчик перевел разговор на другое:

— Вот, парнишечка, кончается и третья наша беда…

Я не тотчас понял своего соседа по барачному жилью — загляделся на широченную реку, дышащую студенью ледохода, на рыжее луговое раздолье за поселком сплавщиков, на темные таловые леса за белыми еще панцирями озер. Вот-вот очнутся ветлы от зимнего забытья и закурятся нежной зеленой дымкой…

— Какие первые?! — Владимиров пятерней зацеписто ухватился за мое плечо и жестко выпалил: — А раскулачивание там, до-ома, а довоенные десять годков, кои скоро нас проредили и состарили…

Я насторожился: с чего это он ко мне, мальчишке, с этим разговором, но тут же вспомнил, что с окончанием войны ссыльные «кулаки» в покорной надежде очень ждут решения своей участи — дети их, а кое-кто и из отцов сражались и гибли на всех фронтах Великой Отечественной… Да, в тесном кружке сплавщиков, а то и среди работяг нашего шпалозавода уже частенько приходилось слышать скорбную память бывших хлеборобов о своих муках на причулымских гарях и болотах, а также в пропастных местах Нарыма на Обском севере. Кончилась долгая испуганная немотность оставшихся ссыльных!

Первая беда, обозначенная Яковом Ивановичем[1]… Скоро я наслушался о ней: работал-то на сплавном рейде и уж невольно западали в меня разговоры старших. Сергей Петрович Власов, ставший на лесоповале Карегода калекой еще почти мальчишкой, хорошо помнил, как выгоняли обреченных из родных гнезд:

— Что получше, то и утащили активисты из родительского дома, свели со двора скотину — растащили по себе все, что потным трудом нажили отец с матерью. Шестова июня тридцать первого года, уже на этапе, за поскотиной села, налетели «бедняки» и обобрали обоз несчастных. А ведь у отца нас семеро — чем кормить малых?

— Как же так…

— А вот так! Была бумага сверху: разрешать ссылаемым запастись продуктами, одеждой, даже мелким инвентарем, но на местах-то иные из тех же активистов как поняли: хапай, грабь «кулачье». Как цепные собаки накидывались[2]

Никита Григорьевич Шевяков добровольно поехал в ссылку со своими стариками — исполнял обязанности секретаря комсомольской ячейки в родной деревне Новая Сакса… Родители вскоре померли от голода, а сам он был уж занесен в списки «лишенцев» — сломанной оказалась жизнь недавнего вожака молодежи. Невысокого роста, красивый смолоду, Никита Григорьевич тяжело прикладывал слово к слову:

— В Тегульдетские болота нас, назаровских, повезли. На тот раз обоз собрали из разных районов Красноярского края до семисот подвод. Доехали до Чулыма, охранники кричат: скидай с телег что тяжелей — после привезем, скорей переправляться надо!

Качал головой, тяжело вздыхал бывший комсомолец, в светлых его глазах посверкивали нехорошие огоньки.

— До сих пор везут наше добро — пятнадцать уж годков… Ведь кабы вещи-то с нами — меняли бы после на хлеб, на картошку у старожилов, сколько бы людей, ребяток выжило[3]

Так и началось мое хождение по вешкам болевой памяти ссыльных. После-то охотно, доверчиво делились поселковые своим плачем о крутых изломах выпавшей судьбы.

Страшные рассказы довелось услышать о второй беде, которую определил для меня Яков Иванович Владимиров.

Открылась однажды Марина Андреевна Нефедова, что объявлена мной в повести «Пятая мата». Сколько лет отломилось, а не отходила от старой женщины все еще живая, обидчивая память:

— В Тегульдетском районе загнали нас на Ураганную гарь. Двенадцать верст от правого берега Чулыма гать по болоту мужики настилали. Жилья на горельнике не было, ютились сперва в балаганах, потом уж бараки поставили. Голод сразу прижал. Начально двести грамм на ребенка муки и четыреста на взрослого — хватит, разве, без приварка… Какое там огородное — лето уж стояло, поздно садить и откуда семена, а потом кинули на песок нерожалый. Больше половины семей нашей партии вымерло от голода и болезней: тиф косил, малярия забивала, брюшные хвори… Старший сын мой, Михаил — парень уж, юбку надевал материнску, в рубаху-то свою не влазил, вот как опухал! Мы, бабы,