КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 592313 томов
Объем библиотеки - 898 Гб.
Всего авторов - 235689
Пользователей - 108229

Впечатления

kiyanyn про Крайтон: Эволюция «Андромеды» (Научная Фантастика)

Почему-то всегда, когда пишут продолжение чего-то стоящего, получается "хотели как лучше, а получилось как всегда".

У Крайтона была почти не фантастика :), отлично написанная почти "производственная" литература.

Здесь — буйная фантазия с вырастающим почти мгновенно космическим лифтом до МКС, которую заносит аж на геосинхронную орбиту, со всеми роялями в кустах etc etc.

Не пошлó. После оригинала — не пошлó...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Awer89 про Штерн: Традиция семьи Арбель (Старинная литература)

Бред пооеый

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Шабловский: Никто кроме нас (Альтернативная история)

Что бы писать о ВОВ нужно хоть знать о чем писать! Песня "Землянка" была сочинена зимой при обороне Москвы. Никаких смертных жетонов на шее наших бойцов не было, только у немцев. Пограничник - сержант НКВД имеет звания на 2 звания выше армейских, то есть лейтенант. И уж точно руководство НКВД не позволило бы ими командовать военными. Оборона переправы - это вообще шедевр глупости. От куда возьмется ожидаемая колонна раненых, если немцы

подробнее ...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
kiyanyn про Анин: Привратник (Попаданцы)

Рояль в кустах? Что вы... Симфонический оркестр в густом лесу совершенно невозможных ситуаций (даже разбирать не тянет все глупости), а в качестве партитуры следовало бы вручить учебник грамматики, чтобы автор знал, что существуют времена, падежи, роды... Запятые, наконец!

Стиль, диалоги и т.д. заслуживают отдельного "пфе". Ощущение, что писал какой-то не очень грамотный подросток, и очень спешил, чтоб "поскорее добраться до

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Побережных: «Попаданец в настоящем». Чрезвычайные обстоятельства (СИ) (Альтернативная история)

Как ни странно, но после некоторого «падения интереса» в части третьей — продолжение цикла получилось намного лучшим (как и в плане динамики, так и в плане развития сюжета).

Так — мои «финальные опасения» (предыдущей части) «оказались верны» и в данной части все «окончательно идет кувырком», несмотря на (кажущуюся) стабилизацию обстановки и окончательное установление официальных дипломатических контактов.

Что можно отнести к

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Политов: Небо в огне. Штурмовик из будущего (Боевая фантастика)

Автор с мозгами совсем не дружит. Сплошная лапша и противоречия. Для автора, что космос, что атмосфера всё едино. Оказывает пилотировать самолет проще пареной репы, тупо взлетай против ветра. Ещё бы ветер дул всегда на встречу посадочной полосе. И с чего вдруг инопланетянин говорит по русски, штурмует колонну фашистов, да ещё был сбит примитивным оружием, если с его слов ему без разница кто есть кто. Типа в космосе можно летать среди

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Минин: Камень. Книга Девятая (Городское фэнтези)

понравилось, ГГ растет... Автору респект...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Как кулаки и попы боролись с колхозом [Иван Князев] (fb2) читать онлайн

- Как кулаки и попы боролись с колхозом 209 Кб, 38с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Иван Егорович Князев

Настройки текста:



Иван Князев Как попы и кулаки боролись с колхозом

Монастырщина

За 96 километров от Москвы, на границе бывшей Тверской губернии, в красивом тенистом бору разместился со своими церквями, гостиницами и другими строениями Николо-Пешновский монастырь. С трех сторон монастырь окружают болота, среди которых, словно на островах, видны бывшие монастырские деревни и села.

Несколько столетий богател и ширился Николо-Пешновский монастырь. Несколько столетий оглашал он прилегающие окрестности ежедневно звоном своих тяжелых колоколов, напоминая своей вотчине о послушании и молитве. А вотчина у монастыря скопилась немалая: до 20 тысяч гектаров земли прибрал к рукам монастырь, десятки больших и малых сел и деревень принадлежали ему и тысячи крестьян, проживающих в этих селах и деревнях.

Тяжело, сурово и беспросветно тянули свою жизнь эти крестьяне — в старину крепостные. Сделавшись в своем крае самым богатым землевладельцем и душевладельцем, монастырь притеснял и мучил крестьян без малейшего сожаления. По преданиям, переходившим от старых людей, и по сохранившимся старым грамотам монастырским видно одно, что монастырь был очень лютым помещиком. Он действовал не только звоном колоколов, крестом и молитвою, но и плетьми, оружием, тюрьмами, применяя самые суровые меры для того, чтобы удержать своих крестьян в полном рабстве и послушании. Нередко крестьяне приходили, в отчаяние, бежали из родных деревень куда глаза глядят или отказывались от монастырских тяжелых налогов и от непосильной работы и поднимали бунты. В таких случаях монастырь призывал военную силу и жаловался царю.

Вот как писал монастырь свои жалобы, которые сохранились и до нашего времени в монастырских архивах:

«Ныне-те наши монастырские крестьянишки во вс*** ***нятся[1] сильны, монастыря не строют и во всем нас, богомольцев твоих, не слушают… В прошлом, государь, году все крестьянишки и служка Левка Венедиктов с товарищи, приводили на монастырь бунтом и крепости всякие пограбили и казначея старца Нафанаила смертным боем били к на чепь сажали»…

В другой монастырской грамоте говорится:

«В 1744 году крестьяне села Рогачева и других деревень отказались повиноваться монастырским властям. Посланных для усмирения бунта солдат побили, а капитана покололи. Бунт был подавлен отправленным по распоряжению сената новым военным отрядом».

Но через 20 лет после этого крестьянского бунта в селе Рогачеве и соседних селах и деревнях опять взбунтовались крестьяне. Был получен указ о непосильном налоге в пользу монастыря и о посылке крестьян на строительные работы в монастыре. По этому поводу главный монастырский, строитель Филимон доносил:

«Крестьяне учинились противны указу, подняли крик, а пущие из них затейщики — села Рогачева Сергей Иванов сын Дунаев, деревни Олешина Илья Марков, которых я приказал, взяв, посадить под караул, причем оные крестьяне приступили ко мне и хотели тех крестьян от меня отбить и, ухватя меня за рясу, едва не сбили с ног. Затейщики были достойно наказаны, а прочие крестьяне были обузданы строгими мерами».

Но и освободившись на волю, крестьяне не встретили в жизни ни света, ни радости. Да иначе и быть не могло. Отпуская крестьян на «свободу», монастырь, как и всякий прочий помещик, только и думал о том, как бы устроить и дальше такой порядок, при котором можно было есть, пить и богатеть за счет все тех же крестьян. Так оно и осталось.

Годной пахотной земли крестьяне получили очень мало, но много получили болот, по которым ни пройти, ни проехать. За землю и за болота крестьяне обязаны были платить в монастырь ежегодно откупные — монастырский оброк.

Монастырские крестьяне были поголовно безграмотны. Монастырь же старался эту темноту закрепить в свою пользу. Учителями были, все те же попы да монахи, а у тех ученье одно: «Трудитесь и повинуйтесь, поститесь, молитесь, не завидуйте сытым и богатым, ибо на том свете все сытые и богатые будут в аду, для вас же, крестьян, мы уготовим вечное царство небесное».

Однако ни голодовки, ни посты, ничто не помогало крестьянам выбраться из нужды. Бедность, нужда беспросветная глядели в монастырщине отовсюду. Убогие, деревянные избенки, похожие на хлевы, держались подпорками, словно старушки на костылях. Шершавые соломенные крыши зарастали травой и даже трубы на крышах виднелись редко. Печи топились по черному: труб не было, и дым из печей выходил прямо в избу. Обувью служили чуни, самодельно плетёные из крученого льна и пеньки, Одевались во всякое домотканное отрепье, а вместо постели — солома. В избах горела лучина; самоваров и в помине не было — чаем, сахаром не баловались. Впоследствии только по большим праздникам стали покупать чай, но кипятили его в горшках. В общем же — жилище, пища, одеяние и домашняя утварь, и сельскохозяйственный инвентарь, и худая скотина, если она имелась, — все говорило о беспросветной нужде.

А какое дело было монастырю до крестьянской нужды. В нем строго охранялся один и тот же порядок: ежедневно своими тяжелыми колоколами призывать крестьян к кротости, послушанию и молитвам. Весну и лето монастырь занимался молебствиями не только в своих обширных соборах, но отправлял с иконами несколько партий монахов по деревням. От одной деревни к другой крестьяне перевозили жирных монахов на своих подводах. С монастырской иконой крестьяне призывались монахами молебствовать в стаде, в полях, по отдельным избам и дворам, во избавление от всяких людских и скотских болезней, от недородов, от пожаров, от градобития, от всяких бед и несчастий.

В то время невежественный монах заменял собою доктора, агронома, ветеринара, учителя, а часто и колдуна. Осенью и зимой монахи заявлялись в деревню на собственных монастырских лошадях, впряженных в большие телеги. Вместо походной иконы монахи возили небольшой колокол, в который и звонили, повесив его у повозки. Этот звон означал, что надо нести монахам зерно, муку, мясо, лен, шерсть, масло коровье, холст все принимается, всякое даяние благо.

Монастырщина наша была разбита, как и везде, на приходы, а в каждом приходе были поп, пономарь, а в большом приходе и дьякон, все они ведь тоже были живы не духом святым. Вот почему было особенно тяжело содержать всю эту ненасытную братию.

Обирая крестьян, попы и монахи в благодарность за поедаемый крестьянский труд, своим лукавым учением глушили в крестьянах всякую светлую мысль, ведущую к более счастливой человеческой жизни в деревне. Вот почему, когда пришла великая Октябрьская революция и повсеместно стали улучшать жизнь и быт деревни, в монастырщине еще сильно вредили каждому полезному начинанию старые темные предрассудки.

Как жили ивановцы до революции

Незадолго до революции большое торговое село Рогачево, отстоящее от Москвы на 90 километров, было соединено с Москвой шоссейной дорогой. Эта дорога в 5 километрах от Рогачева проходит через село Ивановское. Теперь от Москвы до села Рогачева ежедневно ходят автобусы; в селе Ивановском автобусы делают остановку.

К ивановскому церковному приходу причислено всего 15 деревень. В самом же Ивановском 80 дворов, и все они беспорядочно разместились кругом болота и церкви. Вид от церкви на окружающие крестьянские постройки и теперь еще напоминает о бывшей беспросветной нужде. Правда, за последние годы перед революцией не все в Ивановском жили бёдно, были и богачи, но только богатство их росло на бедности своих же крестьян.

Пахотной и укосной земли в Ивановском приходилось около полгектара на человека, но и эту землю трудно было обработать. Вся земля находилась в трехполье, и в общем третья часть земли находилась под пустырями, зарастала кустами. Церковники имели около 40 гектаров лучшей земли под самым селом, и вся она гуляла под пустырями. В хлебе поп с дьяконом не нуждались, они собирали с прихожан, а пустыри продавали ежегодно ивановским кулакам. У многих же бедняков не было ни плуга, ни лошади. К началу революции в Ивановском было всего 47 лошадей, да и те у большинства хозяев к весне от бескормицы или совсем не поднимались, или еле таскали ноги. А бескормица, как и бесхлебица, навещала ивановцев ежегодно.

Под покосами у ивановцев были болота в 10–13 километрах от села, окружающие Николо-Пешновский монастырь. Кормом для скота была только осока, да и та добывалась неимоверно тяжелым трудом. Каждое лето уходили ивановцы на болота и жили там табором все укосное время. Косили осоку, бултыхаясь по колени в воде, скошенную осоку вязали вязанками и перетаскивали на спине туда, где можно было ее немного провялить и подъехать с лошадью.

Иные года такой покос растягивался почти до зимы, но все же корове с лошадью корму нехватало. Вот почему многие не имели ни лошади, ни коровы, и те, которые имели их, жили немного счастливей. Какая радость от лошади, еле таскающей ноги, или от коровы без молока.

Поэтому и земля в Ивановском или не обрабатывалась совсем, или ковырялась кое-как.

— Пашем, — говорили ивановцы, — да толку-то чуть. Не пашешь, травки покосишь на полосе, а сковыряешь проклятую, — ни хлеба тебе, ни травы.

Плохая и несвоевременная обработка земли, плохие семена, узкие полосы, сорные широкие межи, отсутствие удобрения, — все это приводило к одному — жить с семьей голодным, питаться покупным хлебом. И еще задолго до революции ивановцам приходилось всегда искать побочных заработков.

Одним из наиболее распространенных заработков в Ивановском был кустарный промысел по изделию роговых гребней. Но и это не давало возможности выбраться из тяжелой нужды. Кустарные промысла находились в руках местных кулаков-богатеев, и кустари оказались в зависимости от них. Почти все кустари получали работу от кулаков к себе на дом; загрязняли и без того грязные, тесные и душные избы, работали всей семьей по 15–17 часов в сутки, зарабатывали же 2–3 рубля в неделю. Такой заработок не мог, конечно, вывести кустаря из тяжелого положения, зато очень быстро богатели местные кулаки.

— Нам хоть и совсем бросить наше ремесло, так ничего не значит, — заявляли нередко кулаки в назидание беднякам-кустарям. Одними деньгами проживем. А вот если не захотим дать работы, так те, что живут по нашей милости, совсем с голоду передохнут.

И так, словно в заколдованном кругу, пробивались ивановцы в беспросветной нужде из года в год, и как долго так продолжалось бы — неизвестно, но надвинулась революция, и пошли ивановцы по новому пути.

В Февральскую революцию, как только стало известно в Ивановском о свержении самодержавия, в центре села начались заседания местных кулаков и попа. Кулаки с попом первыми показали пример тесной смычки и дружбы между собою, когда это особенно нужно было им. Поэтому Февральскую революцию во всей монастырщине можно отметить лишь более усиленным звоном колоколов и молебствиями. Как и раньше, ходили с иконами по полям, по дворам; но только теперь к молебнам прибавились еще более продолжительные проповеди и бёседы. За некоторые молебны поп даже деньги не спрашивал:

— Молитесь, православные, что ж делать, послужу и так. Ишь времена какие настали! — где ж теперь взять!

Так же, как и до этого, направляли ивановцев всем селом в монастырь за иконой Мефодия. Эту, в рост человека, икону Мефодия за 10 километров приносили в село, а на очередных подводах привозили монахов. После окончания молебствия поп, кулаки и монахи делали общее угощение, трапезу. В беседах за этой трапезой духом не падали.

— По-нашему, хоть и не может Русь православная быть без царя, но все же дело не в этом, — говорили монахи. — Если веру православную в народе удержим, то и бояться нам нечего.

— Истинно так, — вторили кулаки. — Все наше упование и опора — вера христова. За нее и будем держаться. Как жили, так и будем жить по-господнему… А ежели какой голоштанник, безбожник и пойдет поперек, за таким народ православный и шагу не шагнет.

— Истинно так, — одобряя кулаков, говорили монахи и поп. — Так оно было, так оно и будет во веки веков. На вас вся опора. Мы за вас, вы за нас, а все вместе за церковь христову. И все пойдет, как богу угодно. Главное — не давайте ходу еретикам, а они у нас есть.

— Есть такие, да ходу им нет и не будет, — отвечали уверенно кулаки. — Потому, кто они есть-то?.. Гольтепа… Добьются скоро веревки на шею.

Такие беседы кулаков и церковников можно было слышать на каждому шагу вплоть до Октябрьской революции. И поп, и монахи, и кулаки были спокойны.

Лишь в Октябре, особенно после того, как стало известно, что все земли церковные и монастырские должны быть переданы крестьянам, церковники с кулаками заволновались. В Ивановском начались снова заседания и беседы кулаков и попа. Особенно злило и волновало их то, что в селе смелее стал слышаться голос тех, кого они называли безбожниками, еретиками, и врагами крестьянства. Такими оказались молодые ребята — Ларионов, Грызлов, Козлов, Годунов, Фролов, братья Пичугины; некоторые из них только что вернулись с военного фронта. Молодежь стала чаще устраивать свои заседания и собрания. Первоначально они собирались одни, затем с каждым днем количество их возрастало, стали присоединяться и пожилые крестьяне. Договорились с учителем, и стали устраивать собрания в земской школе, открывшейся в Ивановском года за три до революции. Вскоре организовали культурно-просветительный кружок.

Кулаки с попом зазывали на свои собрания религиозно настроенных крестьян.

Собирались они в пустующей церковной школе. Эти собрания молодежь назвала «синадрионом»; собрания же молодежи кулаки с попом прозвали «совет нечестивых».

С этого времени и началась в Ивановском работа двух враждебных сил. Под видом защиты церкви христовой на собраниях церковников все разговоры сводились к одной цели — как лучше в дальнейшем околпачивать религиозно настроенных крестьян, как умнее запугивать крестьян пришествием революции, как умнее удержать крестьян в прежней кротости, на поводу у кулаков и попа.

Культурно-просветительный кружок начал свою работу с постановки спектаклей. Но вскоре большинство, не довольствуясь этим, требовало более полезной и нужной работы. Но как и с чего начать эту работу, не знали. После многих советов решили, что основной работой кружка должны быть не спектакли, а учение: «Надо учиться тому, как строить более доходное общественное хозяйство, как разумнее обращаться с землей, как умнее бороться с кулаками, попом и со всеми темными крестьянскими предрассудками».

А у кого всему этому учиться? Никто еще не строил общественного хозяйства, а самый главный учитель — поп — запустил всю церковную землю под пустыри.

Обдумывая этот вопрос, решили сделать самообложение членов кружка, а на собранные деньги купить книг и выписать газеты. Отрядили трех членов в Москву, и вскоре в кружке появились газеты и 650 штук разнообразных книжек. Большая часть книг была по сельскому хозяйству.

На собраниях кружка стали проводить время за чтением книг и газет. Читая, спорили, волновались, обдумывая, с чего начать перестраивать жизнь в селе. И выходило так: с чего ни начни, все крайне нужно и неотложно. Бескоровнику нужна корова, безлошаднику — лошадь, корове с лошадью — клевер, клеверу — многополье, многополью — землеустройство, и так бесконечно цеплялось одно за другое. Решили, что начинать надо с землеустройства.

А где землемер? О нем еще и слухов не было.

Выступил с речью Ларионов.

— Будем, товарищи, сами за землемеров. Мы с Фроловым с этой работой справимся. Цепь землемерную в волости нам дадут, разбить всю землю вместе с церковной на четыре поля мы сможем, а также разбить и на широкие полосы по едокам. Только поддерживайте, стойте дружней за наше предложение на общем сходе.

Пришла весна. Егорьев день. В Ивановском — престольный праздник. Этот праздник в то же время считался праздником мужичьим и лошадиным. Выгнали в стадо исхудалых коров, вывели лошадей. Пастух, держа икону Егория, ходит кругом стада. Поп святит воду, брызжет на скот. Он с кулаками доволен: всё идет, как и раньше.

После молебна сходка. Молодежь напомнила о церковной земле, о переходе на многополье. Кулаки выступили вперед.

— С какого края делить-то начнете? — ехидно спрашивали они. — Рано пташечки запели — смотрите как бы в железных клетках не насидеться. Аль у большевиков научились?

— А как же, вон в соседней Обольяновской волости уже все земли помещичьи крестьяне поотобрали, — говорила молодежь.

— Помещичьи, а не монастырские да церковные, — кричали кулаки. — Нет, кто в бога верует, тот церковного не возьмет. А вам, безбожникам, мы еще покажем дорогу.

Еще раз сходились на сходку и поднимали этот вопрос, но перевес оставался за кулаками.

Опять без конца молебствовали, бултыхались по колени в воде, косили в болотах осоку, слушали кваканье лягушек, да курлыканье журавлей. А поп по-старому торговал церковным покосом.

Работа в культурно-просветительном кружке ослабела, но не из страха перед местными кулаками, а из-за опасности, которая грозила всему Советскому Союзу: Каледин, Деникин, Колчак, Юденич и другие царские генералы мешали работе ивановской молодежи. Пришлось ее временно отодвинуть и итти на защиту свободы от наступавших врагов. Молодежь поняла, что беда теперь не в местных кулаках, попах и монахах, а в той черной силе, надвигающейся с советских далеких окраин. Отрази эту черную силу, тогда и местное кулачье присмиреет, а коли будет иначе, то и в родном селе жизни не увидишь от кулачья.

Зимой и весной 1919 года большая часть ивановской передовой молодежи покинула родное село и отправилась в Красную армию. Работа культурно-просветительного кружка совсем не заглохла, но все же кружок не мог вести за собою все село к коренному культурному переустройству.

Первые победы ивановской молодежи

Все знают, как много горячих молитв вознесли кулаки и попы, прося у бога гибели Красной армии.

Напрасно молился и ивановский поп с кулаками. Из ивановской молодежи погибли немногие, большинство же вернулось домой. И вскоре снова заговорили о переустройстве села.

Это было в 1921 году. В Ивановском районе проходило межселенное землеустройство. В 1922 году, землеустройство было окончено и в Ивановском. Только теперь 45 гектаров полевой церковной земли были переданы в общее пользований ивановцев. Оставалось только перейти на многополье и широкополосицу, но для этой внутриселенной работы опять-таки не было землемера.

Все, кому не по нутру были новые земельные законы и дележка по едокам, только радовались, что дело затягивается. Но в культурно-просветительном кружке гремели уже землемерной цепью и упражнялись на бумаге в разбивке полей и отдельных полос. Главными землемерами кружок выставил опять Ларионова и Фролова. На первой же из сходок молодежь решительно внесла предложение приступить к переходу на многополье.

— Известно, надо, — раздавались голоса крестьян. — Четыре года и так не за нюх табаку у села пролетели. Умные мужики давно клевер с полей собирают, а мы все сеять собираемся, а косим в болоте.

— Пора, пора… Начинай, ребята… Крошите умнее, а если напортите — тогда не пеняйте, достанется вам.

Все члены «синадриона» были на сходке. Сначала они молчали, но наконец не вытерпели. Заглядывая в план, они смеялись над ним, ругались.

Серьезно заговорил первым из членов церковного «синадриона» Дубов. Он состоял в должности помощника церковного старосты и давно считал себя за самого умного по всей монастырщине. Теперь же он оказался пострадавшим больше всех, так как в государственной кассе были задержаны принадлежавшие ему 10 тысяч рублей.

— А на кой оно нам сдалось, православные, многополье-то это, — говорил Дубов. — Все бога перемудрить норовят… Хрен ли баить — так и вышло. Нет, бога не перемудришь. Бог не даст, и земля не уродит, как ее ни кромсай.

— Слышали это… Поумней чего бы сказал…

Выступила вдова Дарья Попенышева. Муж ее имел в селе гребеночную мастерскую, а бедняки кустари работали на него. Голос Дарья имела зычный, всегда выступала на сходках и прозвана была Громобой.

— Православные!.. Православные!.. — завопила она. — Опомнитесь!.. Порадейте о себе и малых детях… Ведь душат… Не дам на поруганье свою матушку-землю… Слышите!.. Делить — делите, а мою землю не троньте! Не допущу!.. Топором зарублю! Не имеете права обижать вдову, одинокую!

— Слушай, Дарья!.. Стой!.. Обожди!.. — слышались голоса. — Разберись, а зря не ори… Ведь церковная-то земля теперь нашей считается. Надо же ее включить в общий севооборот.

На это отозвался с вопросом председатель церковного совета Смирнов Михаил.

— А может, мы и не желаем вашего этого севооборота?

— Кто это мы?

— Мы, народ православный — вот кто, — ответил Смирнов. Вслед за ним взъерепенился, заголосил, заглушая один другого, весь церковный «синадрион».

— Не трогать церковную землю.

— Покарает господь.

— Опомнитесь, православные, коли не поздно…

— Нет, уж и так поздно, — раздавались голоса. — Четыре года назад такое дело-то надо бы начинать.

Не встречая сочувствия, кулаки повернули иначе. Опять выступил Дубов.

— Ну так грабьте храм божий… Видно одолели черти святое место… Делите и церковную землю. Недаром в писании говорится: «И разделиша ризы мои на куски». Но только нашу долю из церковной земли не троньте. Жертвуем свою долю на благолепие храма господня. Я думаю, что не все-то продали душу чорту. Кому душа дорога, тот церковного не возьмет.

— Вот это умно! Правильно! — орала Дарья Попенюшева. Мою долю тоже господу богу, Николе, матушке…

— Так точно и сделаем, — отвечал Фролов. — Кому не полагается, так вершка зря не отмеряем. Не прошибемся. Значит направляемся в поле. Первое поле нарежем под рожь. По ржи клевер весной посеем.

— На голоса надо…

— Давайте на голоса… Всем понятно, о чем орали?

— Голосуй, православные, за веру христову!.. — умоляюще взывал Дубов. — Голосуй, не трогайся… Ну… Кто за веру христову?

Голосовали три раза, а выходило одно: за веру христову меньшинство.

Сход последовал в поле за молодежью. Потоптавшись на месте, отправился в поле и весь «синадрион». А в поле и всплыл тот спорный вопрос, который пропустили на сходе. Подсчитывая общее количество едоков, Ларионов и Фролов не упоминали ни попа, ни попадьи, ни детей их. Кулаки спохватились.

— Это по какому же праву? — обратились они к Ларионову и Фролову.

— Не полагается ему, как самому нерадивому хозяину всего ивановского прихода. Землю имел и не пахал, и отец покойный его не работал. Стало быть, к чему же ему земля. Опять запустить под сорные травы.

Вскоре в поле явился поп и обратился ко всем с плаксивой, но ехидной речью. Эти жалобы до того растревожили сердца некоторых защитников веры христовой, что один из них не выдержал и ударил в спину колом Ларионова. Другой пустился с топором за убегавшим с землемерной цепью Фроловым. Пущенный в спину Фролова топор пролетел мимо. Дубов даже крякнул от досады. Кто-то ткнул кулаком Дубова в спину, и вслед за этим в поле произошла самая отчаянная мирская ругательская перепалка.

Борьба за избу-читальню

В 1924 году окончательно оформилось многополье во всех четырех полях. Культурно-просветительный кружок все возрастал. В нем уже было более 150 человек.

Около половины членов приходилось уже не на молодежь, а на старшие возрасты — отцов и матерей. Членами кружка состояли не только ивановцы, но крестьяне и других деревень.

Возникла потребность в организации другого кружка, который поставил бы в первую очередь культурное сельское хозяйство. Беда была в том, что негде было собираться для занятий. Школа не могла быть местом постоянных собраний — это мешало школьной работе. Постановили открыть в селе избу-читальню и назначить платного избача. Единственным помещением, которое можно было использовать под избу-читальню, была пустовавшая бывшая церковная школа. Ее-то и решили просить у Рогачевского вика[2] для этой цели.

Церковники и кулаки встрепенулись и решили противодействовать всеми силами. Был собран церковный совет, на котором постановили:

1) Назвать школу церковной сторожкой и заставить церковного сторожа жить в ней;

2) поставить в известность, что церковный совет не имеет для себя помещения, и отныне он будет производить свои заседания и работать в церковной сторожке, то есть в бывшей школе.

Церковный сторож, крестьянин этого же села, в помещении не нуждался, и был очень удивлен таким решением. Но пришлось подчиниться и переселиться — как он говорил — на божью фатеру.

Рогачевский вик вынес вскоре по этому делу довольно непродуманное решение: церковную школу передать церковному совету и ивановскому культурно-просветительному и сельскохозяйственному кружкам для совместного пользования.

Церковники вопили и в церкви и всюду. Но пришлось подчиниться. Школа была перегорожена на две равные половины. Половину с дверью к церкви закрепил за собою церковный совет, другая — наружная дверь от болота — стала служить входом в открытую избу-читальню.

Был назначен избач, выписали дополнительно газеты, пополнили библиотеку книгами. С первых же дней помещение набивалось битком, но с этим мирились, и работа проходила нормально. Но не долго. Церковный совет придумал новую штуку, которой он надеялся выкурить из помещения столь нежеланных гостей. Организовали для крестьян кружок любителей церковного пения. Спевки решили производить в отведенной половине школы.

Запись в хор проходила успешно. Сомневающихся в своих способностях успокаивали.

— Не бойся. С таким голосом да не петь, кому же и петь… Наладишь.

— Да я и молитвы-то только «богородицу» знаю, а «отче наш» — на половине сбиваюсь.

— Ну и не нужно. Не один будешь — большая партия нас… А в партии-то и наплевать, что молитвы не знаешь. Запускай голос в лад да погромче, вот и все. Наладишь…

Вскоре по вечерам церковная, половина стала тоже наполняться людьми. Людьми пожилыми, степенными, бородатыми. Первые вечера прошли в разговорах. Изредка запевал лишь один пономарь, подбадривая новичков, или пробовали свои голоса певшие раньше на клиросе. Но вот однажды вечером завыли, заголосили все сообща.

В избе-читальне посетители, слушая, покатывались со смеху. А смеяться было над чем. Новичков церковного пения набралось немного, но зато в большинстве это были настоящие сельские горлопаны. Если они и пели когда, то только по пьяному делу, как выйдет, а теперь надо было петь в лад, под управлением понамаря. Оставалось или затыкать уши, или смеяться. Занятий в избе-читальне быть не могло.

При культурно-просветительном кружке с самого начала был организован драматический кружок, который выступал с пьесами и хоровым пением не только в своем селе, но и в соседних селах и деревнях. В один из вечеров члены этого кружка решили потягаться с церковниками и спели несколько народных революционных песен. Стараясь перекричать, те надувались еще сильнее, хотя и сознавали, что пение их никуда, не годится. Чувствуя свое бессилие, церковники решили действовать прямо. Как-то вечером, изрядно выпив, они пробрались в закрытую в этот день избу-читальню и разгромили в ней все. Что хватило силы сломать — сломали, что потверже — повыкидали на улицу. Этим и закончили они свое, надоевшее им самим же, церковное пение.

Эта хулиганская выходка так же, как и все предыдущие, прошла безнаказанно. Зато Рогачевский вик спохватился, видя какую он сделал оплошность, поместив в одном помещении две враждующие группы. Церковная школа была отдана полностью под избу-читальню.

Через избу-читальню — к коллективизации сельского хозяйства

С осени 1925 года окончательно оформился ивановский сельскохозяйственный кружок. Всем хотелось учиться, но не было руководителя-агронома. Пришлось учиться по книгам и газетам. Руководил свой же крестьянин-передовик Викторов. Даже этого было достаточно, чтобы ясно понять, что работать так на земле, как работали раньше, нельзя. С чего же начинать культурное земледелие? Часто в избе-читальне обсуждали этот вопрос и решили начать с сортировки зерна.

По книгам и газетам разобрались, что хорошо сортируют зерно веялка-сортировка «Триумф» и триер. А где такие машины? Их в селе и в помине не было. Стало быть, надо покупать. А деньги где?

Решили сделать самообложение членов всех кружков при избе-читальне: с каждого по рублю. Этого как раз хватало на обе машины. В покупке участвовали не только ивановцы, а и молодежь окружающих деревень. Двое были командированы за машинами. Место для машин и сортировки зерна наметили в пустующем церковном сарае.

В избе-читальне уже имелось на него разрешение вика, но до привоза машин это держали в секрете.

— Кто знает, — шутя говорили в читальне, — пока поедем за машинами, а в сарае возьмут да организуют что-нибудь вроде церковного хора. Пока что молчите. Говорите, что будем машины возить на санях по домам.

Но церковники уже все разузнали и неоднократно ломали голову над этим вопросом. Наконец дружно сошлись на одном: заполнить сарай церковными дровами. Церковных дров было далеко недостаточно для полной загрузки, поэтому просили православных спешно подвезти к сараю по возу дров.

— Ведь, если дать волю им, так у них не дрогнет рука и в храме господнем поставить какую-либо машину.

Так говорили церковники, призывая к подвозке дров. На призыв откликнулись очень немногие, но все-таки сарай заполнили. Сначала перетаскали в сарай готовые дрова, лежавшие около церкви, где их складывали каждый год, и только теперь решили переправить в сарай, а потом напилили без всякого разрешения в ближайшем парке.

— Для божьего дела нигде не должно быть запрету, — говорили церковники вроде Дубова. — Сад выпилить — и то не грешно. Потому — не будь над сараем ока господня — и сада бы не было.

Но вот привезли триер и «Триумф». Молодежь назначила субботник для выгрузки из сарая дров. Кулаки грозились, обещали притти на защиту с топорами в руках. Но сельсовет объявил решительно: «Если кулачье окажет сопротивление, то зерноочистительный пункт будет открыт в сарае попа или же в сараях церковников-кулаков». Такое объявление подействовало Во время разгрузки не было видно ни попа, ни кулаков.

На другой же день заработали зерноочистительные машины и работали так с утра до ночи, до конца весеннего сева.

Как зародилась машинизация

Открыв зерноочистительный пункт, в избе-читальне начали обсуждать, что делать дальше.

— Зерно у нас теперь будет сеяться сортированным и очищенным. Такое зерно хорошо бы посеять рядовой сеялкой.

— А где ее взять? Опять самообложение?

— Нет, давайте-ка организуем машинное товарищество.

Открыли запись членов в ивановское машинное товарищество. Вступили в товарищество 32 хозяйства. На первом организационном собрании записавшиеся даже перепугались.

— Ведь уж очень нас много будет, — говорили они. — Из этого ничего не получится. Разве возможно, чтобы 32 дома владели имуществом сообща. Да где это видано. Надо нам разбиться партии на три.

Как ни прикладывали в уме, но все же ошибки не избежали: решили организовать два товарищества по 16 хозяйств в каждом. Выбрали два правления, зарегистрировали два устава, и каждое из товариществ купило к весне по одной сеялкё-семирядке.

Между тем сельскохозяйственный кружок добился того, что к весенней кампании на все село был отпущен чистосортный овес и был распределен для посева по отдельным хозяйствам. У всех, кто сеял сеялкой, чистосортный овес оказался в излишке, У многих же, кто сеял вразброс, нехватило овса, и остатки пришлось отдать им. Осенью урожай от рядового посева оказался выше.

Летом 1926 года рогачевское кредитное товарищество купило трактор и полусложную молотилку. Слух о работе трактора на крестьянских полях полетел по всей монастырщине. Любопытные приходили издалека посмотреть, как пашет «железный дракон», — так прозвали трактор попы и монахи.

Обмолот урожая ивановский сельскохозяйственный кружок договорился между собою произвести коллективно при помощи трактора. К ним присоединились многие и не-члены кружка. Во время уборки в Ивановском появился трактор и привез с собою молотилку. Немолоченный хлеб ивановцы свозили в одно место.

Всех проезжих и прохожих по большаку удивляла невиданная картина: уйма стогов и многолюдная работающая совместно семья. Вскоре на этом месте не осталось ничего — все было убрано и обмолочено. То, что растягивалось в Ивановском в каждой семье на месяц и больше, было легко окончено в неделю.

Окончив работу, трактор скрылся; многие в Ивановском затосковали. Особенно нравился трактор бедноте безлошадной.

— Вот бы завести такого конька, — говорили они. — Не надо бы и о лошади думать. Как бы это поумнее обдумать.

Снова пришла зима, и по вечерам опять изба-читальня была полна. Вновь назначенный избач, тов. Серебрянов, увлекался работой по культурному сельскому хозяйству не меньше ивановской бедноты. Каждый день на беседах думали и так и этак, а выходило одно: без настоящей машинизации не наладишь культурности и доходности в полях. А в одиночку машин не купишь, да и не нужны они в единоличном хозяйстве, так как никогда не окупят себя. Небольшой артелью тоже ничего не поделаешь. В этом убеждали и члены двух машинных товариществ.

— Вот посмотрите на нас, — говорили они. — Разве не ошиблись мы, расколовшись на две партии. Разве по силам нам машинизироваться. Купили по сеялке, ну, осилим купить по молотилке с приводом, а дальше и стоп. А молотилки, как и сеялки, надо возить лошадьми, а они не у каждого. А сколько нам нужно средств, чтобы машинизироваться как следует? Нужны хорошие плуги, бороны, жатки, косилки, клеверотерки, а главное — трактор. Все эти машины для безлошадников почти бесполезны. Лошадь при нашем малоземельи тоже убыточна. Ну, а в артели в 16 домов и трактор убыточен будет, да и не купишь его. Остается одно — надо нам скорее исправить свою ошибку и оба товарищества слить воедино. Ну, а потом вовлекать и все село.

За зиму продумали все. Подсчитали среднюю норму корма, поедаемого лошадьми в единоличном хозяйстве. Прикинули съеденный корм по местным ценам. Выходило одно: лошадь не зарабатывала и половины того, что съедала, не считая ухода за ней и платы за пастбище. Подсчитали, что если бы все то, что съедает лошадь, перевести на корову, то при хорошем уходе можно получить 29–33 центнера молока. По местным ценам это стоило не меньше 300 рублей.

К весне 1927 года оба машинных товарищества слились в одно. Но в эту весну успехов больших не достигли. На призыв о вступлении новых членов отозвались только 6 хозяйств.

Кулаки с попом, во главе снова повели свою агитацию. Они понимали, что крестьяне начинают вступать на крепкую правильную дорогу и всеми способами старались, кого еще можно было, столкнуть с этой дороги.

— Креститесь и отходите от этой затеи, — говорили они. — Разве не понимаете, куда клонится дело. В коммунию, в коммунию вас затирают. В такую кашу затрут и не выбраться после. Чтобы после не каяться, креститесь и отходите подальше.

Есть слух, что будто великим постом поп, исповедуя и перечисляя грехи, спрашивал.

— Не помышлял ли войти в какую-либо противобожественную компанию?

— Грешен, батя, — помышлял в машинное товарищество войти.

В ответ на это батя молился, взывая:

— Великий господи и многомилостивый! Ты, простивший и указавший праведный путь разбойнику на кресте, спаси, сохрани и помилуй от искушения кающегося сего раба твоего.

Кулаки и церковники тихо, но твердо вели свою линию при каждом новом подъеме в селе. Даже у бедняков из-за этого происходили большие распри между отцами и молодежью.

Но все же машинное товарищество считало достаточным 38 хозяйств для того, чтобы работать в дальнейшем при помощи трактора. Спешно пополняли паи, командировали в Москву председателя. Тот вскоре привез печальную весть: тракторов на этот год в Москве уже не было.

Так, весной 1927 года товарищество купило лишь третью сеялку семирядку. А члены сельскохозяйственного кружка заложили опытные участки с минеральными удобрениями.

Как зародился колхоз

Осенью этого года в избе-читальне на добровольно вносимые средства был поставлен громкоговоритель. К нему потянулись и старики. Иногда было тесно как в бочке. Тогда же кружок организовал в читальне сельскохозяйственные курсы.

Решили учиться два вечера в неделю до самой весенней кампании. Для преподавания был привлечен участковый агроном и учитель открывшейся в Рогачеве школы девятилетки. В намеченный срок успели ознакомиться с агрономией, политграмотой, естествознанием и экономикой сельского хозяйства.

Кроме того в Ивановском теперь появилась новая организация — ивановская ячейка ВКП(б). Она-то и руководила всей работой в избе-читальне.

За зиму все внимание старались обратить в первую очередь на правильную машинизацию села. В машинное товарищество вступали новые члены, число их приближалось к полсотне. На одном из собраний было постановлено купить в первую очередь трактор с прицепными орудиями. Бедняки особенно настаивали на тракторе. Вместо трактора некоторые предлагали купить полусложную молотилку, веялку, жнейку, косилку, клеверную веялку, на что безлошадники заявили.

— Эти машины нам не помогут. У нас пустыри еще в поле не перевелись. Пахать не на чем, а не то что жнейки с косилкой возить.

Посланные в Москву за трактором привезли неприятную новость: трактор опять не дают. Не дают теперь потому, что считают невыгодным отпускать для работы на единоличных крестьянских полосках. Но обещали отпустить, если будет организована совместная общественная обработка земли. Такое известие изменило в корне план машинного товарищества.

Весной 1928 года в Ивановском намечено было провести внутриселенное землеустройство при помощи землемера. Нарезанное молодежью четырехполье уже не удовлетворяло ивановцев, хотелось завести более выгодный севооборот. Многие еще до этого уговаривали вместо машинного товарищества, организовать товарищество по общественной обработке, с отводом земли к одному месту. Теперь, при отказе в тракторе эта часть решительно заговорила о колхозе. Предлагали переименовать машинное товарищество в товарищество по общественной обработке, иначе некоторые грозили выходом из машинного товарищества. Другие, наоборот, не соглашались войти в колхоз и тоже собирались уходить из товарищества, если его переименуют в колхоз.

Эти дни для кулаков и попа были счастливыми и радостными. Но вскоре радость кулаков и попа сменилась печалью. Машинное товарищество осталось как было, и кроме него организовалось новое товарищество по общественной обработке земли в 20 хозяйств. Сделали так вот почему.

Членами правления машинного товарищества и его главными организаторами были как раз те лица, которые стремились к организации колхоза. Вместе с тем они старались вовлечь все село хотя бы и в такое простейшее объединение, как машинное товарищество. Между тем они видели, что полный отход их в обособленный колхоз расстроит машинное товарищество и оттянет опять полную машинизацию села. Поэтому и решили: организуя колхоз в 20 хозяйств, из числа членов машинного товарищества не выходить. Все машины, закупленные в машинное товарищество, должны будут за установленную плату обслуживать колхоз. Колхоз будет заводить лишь такие машины, каких не будет в товариществе. На этом решении согласились обе стороны. А в колхоз записались еще 5 хозяйств. Главной заботой теперь было — выведение на правильную дорогу зародившегося колхоза.

Когда в селе стало достоверно известно о зародившемся новом колхозе, все силы врагов направились на его разложение, на уничтожение в самом еще зародыше. И какую только грязную нечисть не распускали по селу и между отдельными членами колхоза. Главными заправилами против колхоза были все те же старые лица: помощник церковного старосты Дубов, председатель церковного совета и члены его — Смирнов Михаил и Егор, Андриановы Григорий и Дмитрий. Все вместе и каждый в отдельности, они то и дело толкались к попу, где и получали, вероятно, главные наставления. Под влиянием их агитации число членов колхоза то возрастало, то несколько падало. В один день или ночь настроение некоторых из них перевертывалось довольно круто. С вечера спокойно обсуждали намеченный план колхоза, а утром приходили с отказом.

К весне, когда от слов следовало приступать к делу и приниматься за полевые работы, группа колхозников состояла из 18 крестьянских хозяйств, с количеством едоков в 108 человек. Не было пока твердого согласия в том, какой порядок работы и внутренней жизни следует установить в колхозе, на какой перейти устав и какое имущество членов будет обобществляться в первую очередь. А каково в общем было имущество членов, можно судить по тому, что в 18 хозяйствах лошадей было только 9, коров — 16. Да и этот скот, особенно лошади, почти не имели никакой ценности, и все-таки обобществление даже и такого скота вызывало большие споры, недоумения и разногласия.

Направление коллективного хозяйства намечено было вести с молочным и садово-огородным уклоном; только такое хозяйство по местным условиям сбыта и наличия земли могло дать наибольшие выгоды. С этим все соглашались бесспорно, а потому на собраниях и предлагалось — особенно вошедшим в колхоз партийцам — перейти сразу на артельный устав. По такому уставу следовало сразу же оценить лошадей, коров и весь сельскохозяйственный инвентарь и считать все это общим достоянием колхоза. Но тут-то и начиналась зацепка. Как только дошли до такого вопроса, проснулось и поперло наружу чувство крестьянина-собственника, и даже на бедняков это проклятое чувство наводило непонятный трепет и страх.

— Не выйдет так-то. Никак не выйдет, — раздавались сомнительные возгласы. Да как же это такое — сразу и все общее. У меня лошадь, коровы нет; есть корова — лошади нет, у других одни дровни или колеса остались — нет ни лошади, ни коровы.

— А вот поэтому мы и организуем сельскохозяйственную артель, — говорили передовые организаторы. — Ты имеешь корову, а вывозишь навоз от нее, пашешь, заготовляешь корма на чужой лошади. Он имеет лошадь — телега отказалась служить. Этот имеет телегу — лошадь от голода подохла. Вот из такого заколдованного круга мы только и сможем выйти в колхозе, в котором будут общими для всех и земля, и скот, и сельскохозяйственный инвентарь.

Необходимо заметить, что у некоторых из организаторов колхоза, партийцев, были не плохие хозяйства. Так, у партийца Фролова была хорошая лошадь, корова, подростки и мелкий скот. Изба новая, с новым двором. Телега, сбруя, плуг и прочее — все это было у Фролова в порядке. Но несмотря на это, Фролов настаивал на обобществлении всего скота и инвентаря, убедительно указывая на то, как невыгодно хозяйствовать в одиночку даже такому крестьянину.

— Безлошадник мечтает о лошади, — говорил он, — а я имею хорошую лошадь, да пользы мало. Мы все теперь осознали, что наша лошадь много меньше работает для нас, чем мы в семье на нее. Безлошаднику плохо — это бесспорно, но при нашем малоземелье и от лошади только убытки.

Так искренно высказывали свои сомнения некоторые из членов.

— Ну, все это и будет твое, — отвечали организаторы. — Твое и мое, а в общем и все наше. Мы для того и сходимся в единую семью, чтобы это твое и мое, наше общественное достояние через наш общий разумно организованный труд приумножилось в несколько раз.

— Я имею корову — не хуже, чем у других, — говорил Фролов, — и конечно без коровы крестьянской семье тяжело. Но как займешься подсчетом, — и от коровы убытки. Корова на дворе, а вода на столе — говорит пословица, и эту пословицу вы услышите в каждом единоличном хозяйстве. А подумаешь — и стыдно становится: корову имеешь, а детишки полгода совсем без молока. По две коровы имеют и тоже без молока… Ну, ты вот хвастаешь, что у тебя отелилась корова, а не сам ли ты говорил, что она так у тебя с новотелу доит, что и теленку нехватает.

— Это верно. Но выйдет на волю, оправится и будет молоко. Сколько надоит — все наше. А в артелях-то по порциям ишь дают. Небось и у нас так же будет.

— В артели у нас будет так, как пожелают сами хозяева. А хозяева — все мы. В первую очередь мы должны добиться такого порядка, чтобы молоко в артели имелось круглый год. Особенно оно должно быть зимой, когда оно имеет наибольшую ценность. Члены артели несомненно должны иметь возможность получать молоко круглый год, особенно для детей. Как мы будем получать молоко и сколько, за деньги или бесплатно и по какой порции, все это будет зависеть от нас самих, а главное от степени нашего общего достояния и богатства. Чем скорее поднимем хозяйство, тем скорее все будем одеты и сыты.

— Ну, а все-таки порции будут?

— Ну, хотя бы и порции, а чем это страшно. Представим, что на первое время ты будешь на семью свою получать молока ежедневно только 3 бутылки. Для семьи твоей этого мало, но в год это и сравняется все же с тем, сколько ты получаешь от своей коровы теперь. А у некоторых коровы и того в год не дают.

— Ну, а если наши коровы и в артели не дадут больше молока?

— Ну, если бы в артели так было, не надо ее и строить. В том-то и дело, что в артели этого не может быть. Мы потому и организуем артель, чтобы общим трудом добиться такого порядка и лучшей жизни, чего никак не добьешься в единоличном хозяйстве. Вместе мы произведем лучшую обработку земли, увеличим урожайность, наладим добычу клевера, корнеплодов, научимся ухаживать за скотом и правильно использовать добывание корма. Все это и увеличит удои коров в несколько раз.

Не одно, а несколько собраний и бесед прошло в таких разговорах и разъяснениях. Бывали на собраниях и агроном, представители из уезда и вика. До мельчайших подробностей объясняли и взвешивали, что такое коммуна, сельскохозяйственная артель и товарищество по общественной обработке земли и почему наибольшие выгоды получаются для крестьян в таких коллективных хозяйствах, в которых обобществляется все: скот, инвентарь и даже жилище, пища. И все-таки эти беседы и разговоры ни к чему не привели. Одним вечером соглашались на артельный устав, на другой день опять на попятную. Слышались охи и вздохи.

— Ой, не выйдет, ребята… Ой, прошибемся… Давайте пожалуйста, как попроще и подоступнее для нашего брата… Ведь темны еще мы. Какая сознательность в нас…

— Верно, товарищи, давайте-ка сначала общественную запашку организуем. Нравится мне эта общественная запашка, а глубже итти — боюсь утонешь. А ведь я решил кончать с одиночным хозяйством-то, да только не сразу. В самом деле, ну его к чорту — это хозяйство. Лошадь и корову имею, а ну его к чорту! Так опротивело, что руки ни к чему не лежат. Сорвались с петель у сарая ворота, и навесить снова не хочется. Ну вас, думаю, к чорту. Сколько тут ни подвешивай, ни подколачивай — все одно: то тут отвалится, то там оторвется. И вот теперь как на распутьи — ни туда, ни сюда. Давайте общественную запашку.

И чем ближе к весне, тем яснее становилось, что с артельным уставом дело не выйдет.

Большинство твердило одно:

— Общественная запашка. Попробуем, понравится общественная запашка — двинемся дальше. Уверять нельзя, а может быть и до коммуны дойдем.

Пришлось, скрепя сердце, согласиться с мнением большинства.

Вскоре в селе Ивановском разлетелись сразу три новости: в машинное товарищество привезли трактор. 23 хозяйства подписали и зарегистрировали устав на товарищество по общественной обработке земли. Приехал землемер для проведения внутриселенного землеустройства. Эти новости одних волновали от радости, другие захлебывались от злости. Враги машинизации села и нового колхоза от злости лишились сна, сбивались с ног, бегая по селу со своими советами.

Землеустройство колхоза

Весеннее утро. В Ивановском — сходка. На сходке — агроном, землемер, представитель от вика. Говорят о доходности различных севооборотов и отдельных полевых культур, о пользе широкополосицы, о том, насколько выгоднее было бы совершенно уничтожить полосы и пахать сообща.

Слушают все спокойно. Даже такие враги, как члены «синадриона», слушая, кряхтят, многозначительно кашляют, щурят лукавые бельма, кому-то кивают, но в разговор не пускаются. Но как только речь дошла до землеустройства колхоза, языки врагов развязались.

— Земли им. В отдельном куске… Так мы и знали — договоритесь до этого. Как же не дать им землицы… Дадим… Есть такая у нас… На болота. На выселку их, православные. Там им самое подходящее место.

— Этого сделать нельзя, колхозу земля должна быть отведена в одном месте и там, где это удобней, — говорил землемер.

— А болота кому?

— Болота у вас под покосом. Колхозу по числу едоков будет нарезана часть и в болотах.

— Ну, против болота мы не стоим. Нарезайте… Но в полях самоуправства вашего не допустим.

— Это не самоуправство, а производится согласно советских земельных законов, — заявил представитель от вика.

Принялись серьезно обсуждать, какие же именно ополицы и окрайки отдать колхозу. Оказалось, что если землю давать колхозу в одном куске на 108 едоков, то с какого негодного окрайка ни начинай, все же колхоз зацепит немало хорошей земли. А между прочим, все знали, что, если итти от села на все четыре стороны — к селу Рогачево и Телешово, к деревням Попихе и Новоселкам, — везде имеются ополицы и окрайки. Поэтому и решили: нарезать колхозу 4 участка.

Представитель от вика и землемер уверяли, что все эти рассуждения бесполезны, но против них снова решительно выступил Дубов.

— Как, бесполезны. Плохие вы власти, коли не знаете своих же советских законов. Уверяю вас, православные, — кричал Дубов. — Клянусь. Нет такого еще закона, чтобы лодыри, голь перекатная владели хорошей землей. Голову нам забивают. Опомнитесь. Поймите пока не поздно.

— Ну, а ты-то как думаешь?

— А вот как: в центру надо ехать — в Москву. Прошенье мирское составить и ехать. Только теперь же, немедленно.

— К архимандриту что ли надумал? — пошутил кто-то.

— Знаем, куда поехать. К Калинину, к Михаилу Иванычу — вот куда мы поедем. Сегодня на станцию, завтра в Москву, а послезавтра и решение вам доставим.

Сходка затихла. Противники землеустройства, колхоза шушукались, смотрели на Дубова, как на спасителя. Недоверчиво спрашивали:

— Ой ли, выйдет дело-то?

— Кого же поумнее направить с прошеньем-то?

— Его самого и просить.

— Правильно. Потрудись еще раз — век не забудем.

— За мир православный — куда угодно. И он вот, думаю, не откажется, — указывал Дубов на председателя церковного совета Смирнова. — Всегда служители для мира — так и будем служить.

— Спасибо. Путь вам дорога.

— А ведь по дорогам-то, православные, даром не возят. Пить, есть при том надо.

— Ишь ты ведь и в голову никому не пришло.

— Ну, кто, православные, с этим согласен, чтобы Дубова и Смирнова к Калинину на поклон… То, что кто может, гоните монету.

Набралось около половины села. И как не набраться. Ведь едет не кто-нибудь, а помощник церковного старосты Дубов и председатель церковного совета Смирнов, и к тому же к самому Калинину, Михайле Иванычу. Даже не верящим в это дело и то желательно испытать, что из этого выйдет. «Страсть какое дело — кину двугривенный, зато узнаю — чья правда».

Деньги собраны, подсчитали: 18 рублей.

— Хватит, — говорит Дубов. — Еще лишки останутся. Ну, может кому сунуть придется.

— Смотри Калинину не подсунь. Он те подсунет.

— Не промахнемся.

Я не буду рассказывать, чем окончилась сходка, где писалось прошение против колхоза, кто к прошению прикладывал руки. Дубов и Смирнов дело исполнили точно, в Москве побывали и через день вернулись обратно. К этому времени землемер уже наметил землю для колхоза.

Интересно было узнать, что же скажет на это Дубов. Но Дубов, вернувшись, не выходил из дома. На вопросы к приходящим его навестить махал рукой и молчал. Только и промолвил кое-кому из ближних:

— Всякая власть от бога — и здесь и там она одинакова.

Но чем же прижать колхоз. Терялись в догадках. Но вот вспомнили: как-то две крестьянских безземельных семьи из другой деревни просили ивановцев принять их в свое земельное общество. Тогда им наотрез отказали. Теперь же им предложили спешно подать заявление.

— Вы поймите, какое тут дело, — втихомолку поясняли враги колхоза, — они на нашей стороне будут, а им ведь десятин пять придется. Ну, а какие они крестьяне. Обязательно они землю бросят, и она достанется нам. А колхозу теперь из-за этого достанется меньше. Поняли?

Две чужих семьи были приняты. Колхозники не противились. Этим и закончилась борьба против землеустройства колхоза.

На долю колхоза нарезали 63 гектара полевой земли. Земля была нисколько не лучше, чем у других. В колхозный участок входили не только отдельные единоличные запущенные полосы, но и сплошные куски до двух гектаров. Кроме того этот участок пересекался широким оврагом, превращавшимся местами в болото. 10 гектаров оврага и затопляемых им низин были в покосе. В добавление к 73 гектарам в поле, колхозу было отведено 65 гектаров в болотах. Всего же ивановцы имели 205 гектаров болот.

На совместной работе

Пашут бывало ивановцы новые полосы, без умолку орут на истощавших за зиму лошадей, клянут один другого за попадавшие в новые полосы старые тяжелые межи и запущенную пустырную землю. А земля у ивановцев и без того тяжела — где ни копни — красная тяжелая глина. Не выдерживая тяжелой земли, рвутся хомуты и постромки. Порой задыхаются, обливаются потом и пахарь и лошадь. И никто не жалеет друг друга и не дивится на такую картину, каждому тяжело и каждому уже давно надоела и опротивела эта непосильная борьба человека с природой в одиночку.

Но уже несколько дней как на ивановском поле можно любоваться на работу колхозников.

В товариществе по совместной обработке земли решили ввести восьмипольный севооборот, и полевую землю, кроме выделенной для сада и огорода, разбили на 8 клиньев. В каждом клину было около 6 гектаров. И вот утром на клин, намеченный под яровые хлеба, выехал трактор, управляемый своим же молодым колхозником, который недавно вернулся из Москвы с тракторных курсов.

В поле, за трактором гурьбой бежала челядь — так называются у нас ребятишки, — не мало пришло и взрослых. Тракторист еще накануне осмотрел клин, смекая, откуда складнее заехать первую борозду. И теперь, опустив на землю прицепленный к трактору плуг-двухлемешник, словно наперекор старозаветным единоличным порядкам, он направил трактор поперек межников, поперек бывшей мелкополосицы. Как через прошлогоднюю пахоть, так и через заросшие сорными травами межи и через давно непаханные полоски-пустыри, трактор протащил двухлемешник одинаково легко. Так ли это было на самом деле, известно было одному трактористу. Остальным же дорого было то, что первую, такую широкую и тяжелую борозду, трактор сделал без остановки. А это было очень и очень важно. Пришедшие полюбоваться на первую борозду, на первое дорогое начало колхозники приободрились. Тепло улыбались, спрашивали у тракториста.

— Пойдет ли на лад-то. Вывезет ли наша кривая?

Тракторист ободрял.

— Наш конек вывезет. Будьте покойны. Думаю, что завтра с. этим клином покончу.

Первый день тракторист работал до самой ночи и до восхода солнца выехал снова. К вечеру с первым клином было покончено. Такая работа невольно вызвала крестьян на размышления об экономии времени, о видимых выгодах, о большом облегчении труда. Смекали и рассуждали так:

— Работай мы врозь, надо бы каждый из 8 клиньев разбить нам на 23 полосы. Это значит, что мы, как и все остальные, ходили бы еще и теперь в поле, вбивая в новые межи колышки. Там еще межи наводят, а у нас и пашня окончится для посева. А подумайте только, пашет-то кто. Только один за 23 дома. Один за 23 дома, а кончит первым. Во сколько же раз обгонит он каждую лошадь в отдельности, и каждого мужика.

Как почин, так и вся работа трактора была удачной и показательной. Кроме Ивановского трактор обслуживал за лето и некоторые другие колхозы. Пахал и у единоличников, состоящих членами в ивановском машинном товариществе. В среднем, за вспашку гектара земли в колхозе взималось 10 рублей, с единоличника 14 руб. Но даже за такую повышенную цену оказалось убыточно пахать единоличные отдельные полосы и пришлось отказаться. Зато молотил трактор и колхозам и единоличникам одинаково. Пять селений, кроме Ивановского, было обслужено в молотьбу, и в первую же осень намолотили более двух тысяч центнеров.

Что же успело сделать в первую весну и лето ивановское товарищество по совместной обработке земли?

Прежде всего колхозники посеяли клевер с примесью тимофеевки. Посев производился по ржи, принадлежавшей всему земобществу. Эта рожь входила в земучасток, отведенный колхозу. Входил в колхозный участок и клевер, принадлежавший на это лето земобществу. Поэтому весной колхозу можно было распахать и засеять только 16 гектаров, из которых 11 гектаров было засеяно чистосортным овсом, 2 гектара засажено картофелем; 1½ — кормовой свеклой и 1½ — огородными овощами.

Под озимый овес было подготовлено 10 гектаров, 8 — под рожь и 2 — под пшеницу; все было засеяно чистосортными семенами.

Под овес, картофель и свеклу клали минеральное удобрение — суперфосфат, в среднем по 1,7 центнера на гектар. Под озимые вывозился навоз и минеральное удобрение. Все это было сделано сообща в первую колхозную весну и лето. Сделано не так много, но осенью и это немногое убедило колхозников в том, что совместный труд на земле и легче и выгоднее. Это доказал урожай. С гектара было получено 21 центнер овса, 160 центнеров картофеля и 262 центнера кормовой свеклы. А свекла уродилась плохо только потому, что не могли как следует подготовить землю.

Разработанный огородный участок подходил вплотную к селу, но прежде у земобщества он почему-то считался непригодным и не пахался. Колхозники наметили этот кусок под сад, а пока засадили его огородными овощами — капустой, столовыми корнеплодами, огурцами. Лето было дождливое, холодное, и огурцы погибли, зато капусты и корнеплодов хватило вполне на все семьи.

Больше же всего радовал урожай овса и картофеля. В Ивановском о таком урожае еще и не слыхали. Настроение колхозников было бодрое. Не было уже недоверия в общее дело, как наблюдалось весной. Все открыто и горячо говорили о расширении общего дела, обобществлении скота, построек. Словом, осеннее настроение и осенние разговоры колхозников были бодрые.

Еще весной ивановские колхозники были полны сомнений и страха перед таким неиспытанным делом, как совместная обработка земли, и большинство из них не решилось тогда даже на обобществление лошадей; обобществлена была только земля да мелкий инвентарь, который к тому же был малопригоден, особенно для колхоза. Пай установили по числу едоков, каждая семья должна была внести первый раз столько пятирублевок, сколько в ней было едоков.

Рабочая сила должна была выставляться тоже применительно к едокам. Имея в виду, что за лишнюю переработку семьи осенью придется расплачиваться урожаем, переработка не допускалась. Недоработка допускалась только из-за действительной невозможности выполнить ту или иную работу, но ее не наблюдалось. Даже одинокие вдовы — и те старались не отставать и хоть с трудом, но выполняли свою долю работы. Зато в некоторых семьях имелся большой избыток рабочей силы, особенно у лошадников. Рабочий день лошади приравнивался к 1¾ дня взрослого человека. Поэтому к осени у лошадников все же получилась переработка.

Затем надо было за навоз положить какую-то цену в пользу владельцев скота. Слыша, что в колхозе разговоры дошли до навоза, неприятели колхоза ехидно намекали колхозникам, не имевшим скота:

— Что? Понадеялись на чужое добро? Да они вас одним навозом теперь одолеют.

Но цену назначили совсем недорогую: от лошади и коровы по 3 рубля с головы, от нетелей — 1 руб. 50 коп., от теленка — 75 коп., от овцы — 25 коп. Узнав про это, неприятели повернули свои насмешки в другую сторону.

— Ведь мы коров-то только и держали из-за навоза. Не так ли? Неужели в год-то корова только на трешницу натоптала?

— А будьте вы прокляты! — кричали колхозники. — И когда же вы прикусите свои поганые языки!

Пришла осень. Урожай убрали. Ослабли злые языки. Да что же теперь говорить, если в яровом колхозном клину получился небывалый в селе урожай. По селу и за селом слышны были другие речи.

— Вот-те и лодыри. Голодранцы. Утерли нос и хорошим хозяевам. Сразу доказали, как надо работать. Теперь худой славой их не осилишь.

Трудно судить постороннему, правильно или нет поделили колхозники урожай. Поделили они его так: 10 процентов в неделимый фонд, 35 процентов по едокам и 55 процентов по рабочей силе. Были забронированы семена для будущего посева. Обид и жалоб от такой дележки не было слышно.

И вот у колхозников настроение бодрое. Нет уже страха перед неиспытанным делом. Кроме выгоды от совместной работы ничего не получилось. Беднота уже несколько лет не могла получить урожая с своей земли, а теперь получила. А пострадал ли от этого совместно работающий середняк? Нет, и середняк видит выгоду. А раз так, то и разговоры теперь другие. Дружно заговорили о расширении общего дела, о повышении пая, о более широком обобществлении имущества. Начали с лошадей и на первом же совещании дружно постановили: «Лошади, телеги, бороны и сбруя должны быть оценены и объединены в общий котел». Тут же возникли и другие вопросы — какое количество лошадей необходимо колхозу и нужно ли содержать в колхозе таких плохих лошадей, каких имели колхозники.

Опыт совместной работы доказал еще лучше, чем в единоличном хозяйстве, как убыточно содержать малосильную лошадь. Хорошая лошадь имелась только у братьев Фроловых. На работе она одна возила одиннадцатирядовую сеялку, в то время как другие лошади, запряженные парой, плохо тянули эту же сеялку. Ясно было, что в единоличном хозяйстве убыточна даже и хорошая лошадь, в колхозе же выгодна хорошая, зато малосильные также убыточны. При наличии трактора колхозники считали, что достаточно иметь в хозяйстве 4 лошади, если эти лошади будут не хуже Фроловых. На этом и порешили: «лошадь Фроловых оставить в хозяйстве; 8 остальных продать, а купить 3 лошади, но хороших».

Не теряя бодрого настроения, колхозники в последний раз вывели со двора своих лошадей и направились с ними к городу. Враги, пользуясь случаем, насмехались или лукаво высказывали сочувствие семьям, провожающим свою бывшую собственную худобу, но ничего не добились. Только кое-где заплакали привыкшие к лошади ребятишки. Бабы — и те держались спокойно, а на лукавое неприятельское сочувствие отвечали:

— А что вы плачете за наше здоровье? Знаем, что делаем.

— Ой ли! не выйдет ли у вас равноправие: «Пролетарии, соединяйтесь. Яко благ, яко наг, яко нет ничего?»

— Да будет вам каркать-то, воронье… А еще православные называетесь. На свою бы вам голову это карканье.

Вернулись колхозники с новыми лошадьми. Их было три — сивый и пара гнедых. Заплатили за них 1 250 руб. Вырученных денег от продажи 8 лошадей далеко нехватило. Было добавлено из взятого на это дело кредита. В одном из пустых дворов устроили 4 стойла, одного из членов назначили для ухода.

Кроме этого, колхозникам приходилось налаживать работу и в машинном товариществе. Там дела тоже двигались. Купив весной трактор и прицепные орудия, летом купили жатку, косилку, 2 сеялки и полок для перевозки грузов, а к молотьбе приобрели полусложную молотилку. За правильный подход к делу и хорошо организуемую работу осенью на Рогачевской волостной сельскохозяйственной выставке ивановскому машинному товариществу была выдана денежная награда в 750 руб. Выступило машинное товарищество и на Московском губернском конкурсе, где также получило награду в 250 руб.

Этих денег хватило расплатиться за молотилку и купить 4 железных бочки для перевозки горючего. Окончив в районе молотьбу, был поставлен вопрос о постройке нового машинного сарая. В машинном товариществе, вместе с колхозниками насчитывалось уже 60 семейств, вот почему заготовка и подвозка материалов для постройки машинного сарая не вызвали никаких затруднений. Сарай построили деревянный, размером 15 X 7 метров, на кирпичных столбах, крытый железом. За работу уплатили, из средств по самообложению.

Машинный сарай кончили, и колхозники приступили к новой работе: заготовили и подвезли своими силами лесной материал для постройки общего скотного двора. Скотный двор наметили делать большой — на 100 голов, а кроме того, общие сараи для фуража и зернохранилище. Пилили бревна в лесу местного значения, в отведенном отдельном участке.

— Не по плечу им будет такая работа, — говорят на селе. — Не осилить.

Материалов надо действительно много, но все же меньше, чем думают на селе. Приступая к этим постройкам, колхозники оценили и обобществили все свои единоличные нежилые постройки и уже смекнули, что из этого выйдет. А выходило по их рассказам вот что.

— А как ты думаешь? — спрашивали колхозники, беседуя в избе-читальне с единоличниками. — Вот у нас с тобой сараи одинаковые размером и оба малы. Ну, а если к моему сараю, да твой присоединить, на сколько мой сарай увеличится?

— Ну, вдвое, конечно.

— Может вдвое, а может и вчетверо.

— Стало быть один да один — не два, а четыре.

— Собирая в одно одиночные хозяйства, так и выходит. — Смекай вот. Я возьму от твоего сарая только поперечные стены, приставлю эти стены к своим поперечным стенам, и сарай уже будет вместимостью вдвое больше. Теперь возьму твои продольные стены и поставлю между поперечных стен, и сарай уже будет больше в два раза.

Подсчитывали и выходило действительно так, что два сарая, соединенные вместе, были вместимостью не в два раза больше, а в четыре.

С сараев переходили на другие постройки: на дворы, на амбары, на избы, и выходило одно и то же, а именно: единоличник не только бесполезно растрачивает свой труд, но и ценные дары природы: лес, землю и прочее.

Подготавливая материал для постройки скотного двора, колхозники одновременно как бы готовили и проверяли своих коров. В селе было организовано показательное кормление, которое производилось как в утепленных, так и в обыкновенных дворах. На этих опытах не только колхозники, но и многие единоличники убедились, какую выгоду можно получить от коровы при правильном кормлении и уходе. По окончании опытов в селе устроили общественный сбыт молока.

Этим и окончилась зима 1929 года.

Вторая весна в колхозе

Еще с осени из колхоза были командированы 4 человека в Москву на различные курсы: садово-огородные, счетоводные, по организации детских яслей, уходу за детьми и руководителей колхоза. Из машинного товарищества уехал тракторист для прохождения повторных курсов на звание тракториста-механика. Все командированные содержались и обучались в Москве бесплатно. К весенней посевной кампании все они вернулись обратно и приступили к своим специальным обязанностям.

Весной 1929 года первой работой колхоза была закладка плодового сада. На бывшем огородном участке, в заготовленные с осени ямы было посажено 300 яблонь. Земля между яблонями пошла опять под огородные овощи. Участок был обнесен столбами и огорожен.

Второй весенний посев в колхозе был больше, чем вдвое. Яровыми зерновыми культурами засеяли 24 гектара, картофелем— З½, бобовыми — З½, корнеплодами — 2 гектара. Посеяно клеверу по овсу 15 гектаров и 6½ гектаров пара было засеяно вико-овсяной смесью. Работы в поле и в огороде проходили еще более сплоченно и дружно. У тракториста теперь был обученный помощник, а поэтому работу трактора можно было слышать и ночью.

В эту весну и дети колхозников чувствовали себя веселее. Детские ясли были организованы пока при школе. Принимались в первую очередь дети колхозников, но были также дети и единоличников.

Вторая весна колхозниками встречалась несравненно дружнее, чем первая. Огорчало лишь то, что невозможно было теперь же начать постройку скотного двора. Привезли бревна, напилили доски, и все-таки еще многого нехватало. Видя, что постройка затягивается, решили скорее налаживать молочное хозяйство, и постановили: «привести в надлежащий порядок 5 лучших единоличных дворов, утеплить их, устроить стойла, прорезать окна и прочее. Необходимые для этого лесные материалы взять с построек, которые были намечены на слом в первую очередь».

Так, не откладывая до постройки нового общего двора, мы приступили к правильному ведению молочного хозяйства. За лето было переоборудовано не 5, а 4 середняцких двора; в них с удобством разместились не только 16 коров, но и 10 коров, купленных добавочно.

Весной 1930 года ивановцы решили перейти на сплошную коллективизацию.

Все бедняцкие и середняцкие хозяйства объединяются в артель. А кулаков решили ивановцы выселить за пределы района. Конфисковать у кулаков и попов инвентарь, лошадей, скот.

Примечания

1

В pdf-варианте 2 слова не разборчивы (Прим. верст.).

(обратно)

2

вик — волостной исполнительный комитет (Прим. верст.).

(обратно)

Оглавление

  • Монастырщина
  • Как жили ивановцы до революции
  • Первые победы ивановской молодежи
  • Борьба за избу-читальню
  • Через избу-читальню — к коллективизации сельского хозяйства
  • Как зародилась машинизация
  • Как зародился колхоз
  • Землеустройство колхоза
  • На совместной работе
  • Вторая весна в колхозе
  • *** Примечания ***