КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 590244 томов
Объем библиотеки - 894 Гб.
Всего авторов - 235051
Пользователей - 108047

Впечатления

Arabella-AmazonKa про Тейлор: Небесная Река (Эпическая фантастика)

первая книга в серии заблокирована. значит скоро и эту 4-ю заблокируют. успеваем скачать

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про серию Сказки народов России. По мультфильмам студии «Пилот»

Серия "На заре времен" задумана как своеобразная антология произведений о далёком прошлом человечества. Это книги о нашей Земле. О том, что было до нас. До нас - умных и цивилизованных. Наших предков на каждом шагу подстерегали опасности, но их мир завораживает. Каждая книга этого комплекта приоткрывает нам щелочку в дверном проеме времени. Давайте заглянем туда… Вернее "в тогда". Каждый том серии представляет собой сборник нескольких

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Бжехва: Академия пана Кляксы. Путешествия пана Кляксы (Сказки для детей)

2 Arabella-AmazonKa
Прозрачные черно-белые файлы, если сделаны с умом, весят много меньше соответствующих непрозрачных jpeg.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Бжехва: Академия пана Кляксы. Путешествия пана Кляксы (Сказки для детей)

Примечания книгодела
Полностью переработал структуру книги и заменил все иллюстрации, в результате вес книги снизился в 4 раза - вот за это спасибо. а то иногда обложка весит много- больше самого текста. чёрнобелые файлы для прозрачности вводят тож много весят. роулинг вроде этим страдает. в общем очень полезное дело обращать на излишний вес иллюстраций...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Кучер: Твоя на 7 ночей (О любви)

Уважаемые пользователи!
Тех, кто будет заливать книги в "Неотсортированное" или в "Старинную литературу" книги, не имеющие отношение к старинной литературе - будем блокировать!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Ермаков: Аристотель — Прокруст от Познания (Эзотерика, мистицизм, оккультизм)

Уважаемый пользователь Олег Ермаков!
Если Вы будете продолжать заливать свой эзотерический бред в научные жанры - я Вас просто заблокирую!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
starevs про серию Следак

Давно не получал такого удовольствия.Автор ты гений.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Русские сказания [Юрий Миролюбов] (fb2) читать онлайн

- Русские сказания (и.с. Неведомая Русь) 1.39 Мб, 281с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Юрий Петрович Миролюбов

Настройки текста:




Ю. П. Миролюбов
РУССКИЕ СКАЗАНИЯ

*
Художник М. Курхули


© ООО «Издательство «Вече», 2014


НОВОГОДИЕ

Как мы указывали в предыдущей книге «Русский языческий фольклор», многие обычаи старины имеют в себе языческое основание. Однако к Первой мировой войне уже образовались обычаи чисто православные, так что если были языческие обычаи, перекрытые православным содержанием, возникли и православные обычаи, на которых оказался как бы языческий налет благодаря старине. Таково, например, Новогодие. Для удобства мы будем разбирать в этой книге лишь его православную сторону. Добавим к сказанному, что займемся лишь тем, о чем не говорится в трудах других исследователей фольклора. Прежде всего возникает образ Св. Мелании, римлянки, которой народная легенда приписывает большую любовь к бедным. Она празднуется 31 декабря и потому связана с Новым Годом. По южнорусским Колядкам, она дочь Святого Василия (вероятно, Велеса). Утром 1 января дети бегают до зари по домам, бросают зерном в иконы и поют песни:

Меланка ходила,
Василька просила:
Василько, мой батька,
пусти меня в хатку —
вареники варить,
всех бедных кормить!
То обстоятельство, что эти песни надо петь до зари, указывает на некоторое ведическое нечто, лежащее в основе акта пения, но самая песня уже православная. Легенда говорит, что Святой Василий Блаженный запер двери (вероятно, Года!) и что Мелания просит их открыть, чтоб вареники варить и ими кормить всех бедных. В этот день пища постная, то есть разрешаются лишь молочные продукты: молоко, масло, вареники с творогом и сметаной и простокваша. В эти же дни готовили ватрушки с творогом, хлебцы с тмином и ванилью, всхожалые блины на гречневой муке, жареную рыбу с грибами, кутью с медом и взвар на вишнях, яблоках, сливах и грушах с изюмом. Вишни были обязательны, как указание на Вышнего Бога.

Новогодние Колядки заканчивались поздравлениями хозяину с хозяйкой и пожеланиями добра, пшеницы, жита и всякой пашницы: проса, ячменя и овощей.

В ночь под Новый Год обычно в снегах умирает Старый Год. Он лежит в гробу, занесенном снегом, на лбу его — венчик со словами: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!» В руках у него зажженная свеча, а на крышке гроба хлеб, покрытый рушником с вышитыми на нем розами. Лежит он во тьме ночной, и видно, как горят свечи, воткнутые в снег, в виде круга кругом него. Этот круг — символ Солнца, обещанного Весной, которая придет с Новым Годом. Ночью по дорогам проезжает Зимний Никола, увозящий запоздавшую Филипповку, по дороге он же подбирает Меланию и Святого Василия Великого, ее отца. В поле они натыкаются на Старый Год, лежащий в гробу и занесенный снегом. Их догоняет молодецкий Новый Год на тройке коней, а впереди него на резных санях уезжает Декабрь, но так, что Новый Год его догнать не может. Декабрь по дороге, круто завернув, вываливается из саней. Святой Никола помогает ему выбраться на дорогу. Только Декабрь умчался, как налетает Нов-Год: «А батька как?» — «Помер, в сугробах видали». «Ну, плакать не станем! — смеется тот. — Некогда. В Сильвестровку спешить надо». Но и сам Никола со спутниками тоже едет в Сильвестровку. А там, слышно, уж колокол на венец лета гудит.

Декабрь в легендах изображается в шапке, тулупе, волчьих сапогах, варежках, башлыке с позументом. Сани у него резные, с каждого боку по русалке вырезано с рыбьим хвостом. Лошади-звери летят быстро, искры из-под копыт сыплются. Декабрь зовут Декабрем-батюшкой, и вид у него как у боярина русского, даром что сам коньми правит. Знатен он и ни с кем зря не разговаривает, на постоялом выпивает «по малой» и мчит дальше: надо везде поспеть, «во все концы Руси агромадной». В санях у него сено, образ лета, и солома, образ жатвы, а на козлах сноп стоит. Из предыдущей книги мы знаем, что сноп — образ Бога-Отца. За санями же колесо привязано, символ Коляды. На колесе крест прикреплен, как раз на втулке, что значит, что Коло Времян уже кресту посвящено. Но Колесо-Коло все-таки прежнее и по значению языческое. Коло значит солнце, а колесо означает сухие дороги, весну, тепло. Итак, Декабрь несет с собой знаки возрождения в Новом Году, обещание Пасхи, светлого праздника, Велик-дня, радости и ликования. И хруст саней у него особенный, в нем шелест травы слышится. Хоть то и сено, солома, но шелест — признак весны и лета. Обещание, таким образом, весьма важное. И по легенде же, в санях у него, в бочонке, брага зимняя, горшок с кутьей и другой со взваром. Под облучком саней — пироги, хлеб, завернутый в полотенце, соль и крынка меду. Все эти яства — древнее брашно. Таким образом, Декабрь везет с собой как бы родной обычай, Коло, все верования и обряды.

Старая Филигаювка жалуется Николе-Милостивцу: «Дети родные из дому прогнали! Кирик не слушается, Улиту хочет взять!» В Антоновке говорили: «Филигаювка жалуется на Новый Год, что хочет на Улите жениться, дочке Кириковой». Ясно, что Новый Год, а с другой стороны, Кирик — одно и то же лицо, символизирующее Новое Время. Сам Никола-Милостивец — тот же Сивый, уезжающий после Колядина дня, но уже приобретший православный вид. Уезжающий Сивый Зиму увозит. После него будут другие ОБРАЗЫ проходящей Зимы. Однако Декабрь везет Коло, и это одна из важнейших подробностей его отъезда. Показав везде привязанное к саням Коло, Декабрь-батюшка, таким образом, везде же объявил, что Зима уйдет и что настанет снова время, когда по дороге поедут телеги. Но так как телега есть образ телеги Хороса-Яро, Ладо-Купалы, то, таким образом, показав Колесо, Декабрь как бы говорит, что Коло-Солнце согревает застуженную Зимой землю. Телега же есть символ урожая, снопов, значит и Снопа-Пращура, Бога-Отца.

Только Январь проскакал по снежным дорогам, как петушок пропел зарей об удлинившемся на шерстину дне, значит о рождении света. Сам тропарь Рождества говорит: «…и Тебе ведети с высоты Востока… возсия мирови свет разума». Свет — День, Солнце, разум с Востока, то есть Солнце же. Христианство — солнечное верование, и потому Рождество — праздник света и тепла. Крещение — схождение света и тепла в воду, значит таяние снегов и льдов и возрождение жизни в воде. Креститься надо водой. У древних славян вода — непременное условие молитвы, имевшей смысл религиозного омовения, или очищения. Оно же сопровождалось раскаянием, или покаянием. Так что христианство лишь уточнило вид и смысл таинств, уже бывших в зачатке у язычников.

Крещение водой зимой равносильно крещению огнем, ибо в очищении огнем был тот же самый смысл у древних, что в крещении водой у современников. Вода зимой как огонь студена. Принять крещенскую купель — погрузиться в эту воду. Немногие решались на это, но кто решался, был окружен уважением и почестями.

После Крещения, «стоявшего в токах накануне», в виде иконы, образа, виденного набожными людьми, был Мясоед, то есть время, когда можно есть мясо. И вот близка Маслена, и Мясоед, толстый, здоровый мужик, уходит, оставляя место Масленой-боярыне.

Маслена, конечно, фигура чисто языческая, но уже Мясоед и Пост — фигуры христианские, символизирующие разные времена. Пост — длинный, худой, согбенный старец, идущий в церковь, на зов малого колокола. Он тяжело дышит, останавливается, сокрушается в грехах и смотрит, как тают снега.

Он опирается на вишневую палку, вырезанную в саду, во славу Вышнего, и тяжело двигается снова в путь. Как ветхий Адам, идет он по сугробам ноздреватого, талого снега, почерневшего по краям. Солнце ярко светит в синем небе, птички поют, жаворонки заливаются. Старец смотрит полуслепыми глазами, шепчет: «Вот, и заворонков выпекали! Весна! Грехи наши тяжкие!» Беззубый рот его еле двигается, слова вылетают с трудом, косноязычный старец машет рукой, как бы говоря: «Ох-хо-хо! Все равно!» И правда, нет ему в жизни прелести. О смерти думать надо! И в церкви темное облегчение, ладан и грустный напев, воспоминания о грехах, мольбы о прощении. Но природа уже воскресла! Раскрылись сережки на березах, раскрываются на вербах, растет зеленая муравка на холмах с юга, цветут золотые петушки, синие пролески и лиловые фиалки. В садах гул пчелиный. Небо полно золотых лучей. Цветут абрикосы-«жардели». Останавливается старец, чтоб взглянуть на всю красоту Божьего мира. Земля томится в полдень. Синий пар идет от полей и дорог. Близка дружная весна. Вишни в белой кипени цветов. Вот еще день-два — и зацветет все в мире. И правда, Вербная неделя подошла, а в понедельник и сам Пост без кожуха вышел, в одной скопидомке, и то жарко ему на солнце, расстегнул воротник, жмурится, крестит беззубый рот: «Благодать какая! Прости, Господи, грехам нашим…» А сады в зелени и цветах, дрожат от пчелиного гула, как от пения. И скворцы свищут, ласточки стрекочут, прилетели, черкают небесную синь тонким крылом. Пост вдвое согнулся, бредет в церковь, к Плащанице. Доживет ли до Светла дня? Того и гляди, на косточки рассыплется. Упадет от ветра, и подобрать нечего будет. На неделе еда — жареная картошка, лук, хлеб и сушеные грибы. На обед — квас с луком, хлебом и подсолнечным маслом. Вечером — картошка с луком и хлебом. А на Страстной день-деньской ничего, а вечером лишь кусок хлеба да кружка квасу. В среду, четверг и пятницу — голодные дни. В субботу после обедни — хлеб, квас, лук и картошка. Страстная — голодная неделя! А в дому бабы куличи пекут, свинину жарят, яйца красят, сырную пасху делают. За столом же все постное, скудное, только и радости, что лук зеленый. И так до самой Пасхи.

Ни меду, ни молока, ни какого тебе скоромного. Все воздыхания о грехах да молитва о спасении. Вечером в четверг — Двенадцать Евангелий. Дьякон читает по-латыни, по-гречески, по-славянски и по-русски, трижды, описание Страстей. Пост торжественно держит зажженную Четверговую свечу. С Новым светом идут все ночью по домам. По всем дорогам текут огненные потоки. В каждом доме зажигается Новым светом лампада. От Нового огня бабы зажигают в печи огонь. Этот обычай совпадает с новым костром в древности. Ведийцы зажигали в это время костер, означающий возрождение Агни-Огня-Варуны, так что православный обычай Четвергового Огня является подтверждением древнего обычая.

ВЕРБНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

Пост, проводив Масляну-боярыню, пошел в Прощеный понедельник кланяться всем: «Простите раба Божьего! Простите, православные!» И те в ответ: «Прости и нас, грешных, а тебя Бог простит!» Вечером шел, озираясь, в отребьях, Гришка-Самозванец, и все на него указывали: «Вона, Анафема!» Грозные звуки отлучения от церкви и святого причастия разносились по ветру, с кадильным дымом, по полям и лугам деревенской Руси. Ушли все безбожники, хулители церкви и Отечества, все Мазепы и Самозванцы, тропинкой, в луга, где еще синел дымок сохнущей земли. Видала их бабка, слеповатая Варвара, что возле мельницы живет. Ушли, говорит, злые-презлые! С лица все они темные, глаза бегают, озираются, боятся, чтоб кто не ударил сзади! В садах вишни в цвету. Неделя за неделей течет, подвигается Пост, и трава все выше. Родичи проснулись в могилках, потягиваются! Скоро и им Христос весточку принесет о Спасении. Грешники в Аду, начиная с Адама, сидят и ждут. Скоро-скоро Христос их выведет из Ада.

Росла верба у реки, на ветру качалась, в снегу мерзла, и взмолилась она к Богу: «Почему мне все на месте стояти, никогда за бугор не взглянути? Люди, животные все, насекомые ходить, летать могут, воробей — и тому дано за деревню летати, а мне все стоять?!» И сказал Бог: «Быть по твоему желанию». И в субботу, после обеда, пришли люди, стали вербу резать, на возы класть, повезли к церкви. Вечером была служба, люди ходили с вербой кругом церкви трижды, и видала верба все, что хотела. Высоко поднималась она над толпой людей. Смотрела во все глаза кругом, видела, что за холмом, и что на площади, и как люди одеты к празднику. А потом понесли ее к алтарю и там оставили на ночь. Утром, в Вербное воскресенье, батюшка раздавал всем по ветке вербы. Несли ее мужики домой, чтоб вербу в куличе запечь, в каждом куличе по веточке! Так дожила верба до самой Пасхи и вместе с людьми, после освящения куличей, участвовала в разговении. Вынимали ее люди бережно из куличей, клали кусочки вместе, а потом в пасхальную печку положили и сожгли. Золу ту из печки вынесли на второй день и бережно в саду, под цветущими вишнями, закопали, чтоб не ходить никому по золе той.

Так оказалась верба участницей торжества человеческого, праздника Воскресения Христова, и в ней, вербе той, осталась Божья благодать. Среди деревьев береза да верба — лучшие деревья, а верба — самое лучшее.

Вербное воскресенье — верба хлест, бей до слез лентяев, что в постели лежат, что в обедню спят!

ВЕТХИЙ АДАМ

По народному преданию, когда Христа распяли на Голгофе, под Его Крестом как раз находились Адамовы кости. Так на многих православных крестах и изображались внизу креста две перекрещенных кости и мертвая голова. Тот же череп и кости Адама изображались свечой на Крещение на потолках и дверях домов. Черный крест, прокопченный Иорданской свечой, предохранял дом от болезней, пожара и всякого зла. Ветхий Адам, поминаемый в Великом Посту на чтении канона св. Андрея Критского, представлялся народному воображению, как эти две скрещенных кости и череп. В других случаях в этих словах видели согбенного, «ветхого деньми» старца, который, как сам Пост, шел к церкви молиться Богу, просить прощения грехов. Прожитая жизнь, вообще, рассматривается простым человеком как греховная. Может, потому, что считалось, что невозможно прожить, не греша, или же потому, что сама жизнь есть нарушенное равновесие, как говорят ученые, или даже как асимметрия. Простые люди не могли по-научному выразить своих мыслей, но они это понимали именно так. Потому-то Ветхий Адам, опирающийся на вишневую палку и глядящий на восходящее солнце, как на Солнце Правды, слезящимися глазами, сокрушался о грехах своих. Он, этот Ветхий Адам, был в каждом человеке, и канон св. Андрея призывал: «Сбросим Ветхого Адама». Мужики крестились при этом, думая, что Адам был в каждом из них и что они должны его как-то «сбросить». Некоторые понимали это так, что, «умирая, человек сбрасывает с себя тело, идущее от Ветхого Адама». Другие вообще считали тело «греховным сосудом», «сосудом скудельным», «вместилищем мерзости». Умерщвление плоти, так расходившееся вначале с языческой традицией, в конце концов было понято людьми как умерщвление этого тела, тянущегося ко греху, наслаждению, в то время как единственно нужное человеку — это сокрушение о грехах! Старики говорили: «Теперь-то видно, что такое жизнь! Кабы не тело, может, и не грешили бы так!» Понятие о греховности жизни подпиралось другим понятием — о спасении. Считалось, что спасаться человек идет в монастырь или в пустыню, исключительно, чтоб не поддаваться соблазнам греха. Другие же видели в этом необходимое сдерживающее начало: «Распусти только человека и увидишь, что выйдет!» При этом греховным естеством в человеке был именно Ветхий Адам. Считалось, что и без соблазна дьявола достаточно у него грешных наклонностей. Другие же видели в этих словах символ смерти. Не той смерти, которая «косит людей косой», а смерти, которая неизбежно придет после жизни. Старый Праотец людей первым испытал на себе ее тяжесть, и Ветхий Адам был в этом случае отчасти тем, кто уже умер и не погиб, а был спасен Христом, ибо на его костях была утверждена победа Жизни над Смертью и самое Воскресение Христово. Как видно, образ Ветхого Адама был многосложным в жизни верующих людей.

ВЕРЕЗЕНЬ

У березы Март остановился,
поиграл сережками и стал,
Березнем веселым объявился,
зеленя озимые поднял.
Мужики ушли на яровину,
сеяли ячмень, овес и рожь,
а и с полудня летели птицы, —
Бог нам ласточек уже принес!
В Березне фиалка расцветала,
пролески, тюльпаны и ковыль,
теплая Зарница полыхала,
средь черешен — золотая пыль.
Пчелы вылетали утром рано
в белый, заневестившийся сад,
а в Сварге лазурной — караваны,
птицы все от полудня летят.

МАРТ-КРАСАВЕЦ

Небо ярче и синéе,
ноздреватый талый снег,
ива нежно зеленеет,
Пост корит остатний грех.
Март-Красавец вышел рано
на зеленый косогор,
и в садах гласит Осанну
птичек вешних милый хор.
Расцветают снегом груши,
на ветвях скворцы поют.
Пост врачует наши души,
дни Страстной уже идут.
Март в расстегнутой рубашке
 в переулок побежал;
в небе белые барашки
уплывают на привал.
На черешнях в желтой пыльце
пчел несметное число.
В огородах на кобыле
время пахоты пришло.
Солнца огненное Коло
в голубеющих степях;
Бог воскреснет! Пасха скоро!
Встань, поверженный во прах!

ВЕЛИКОПОСТЬЕ

Идет в церковь Иван,
а кругом —
во веки веков —
караван грехов.
А и как он в говенье нуждается!
А и как грехов порешается!
А рядом Великий Пост,
глядит на погост,
наступив Масленой на хвост,
глядит, выглядывает сестру родную,
Вербную да Страстную.
А сестра жила,
Вербной слыла,
пока в девках была,
а стала Страстной,
повенчавшись Весной
с Солнышком Ярым
перед Постом старым.

ДЕД СОЛОМЕННЫЙ

Вышла Баба по солому,
а там — Дед сидит незнакомый,
 в повилике борода,
никогда
Баба Деда не видала,
да и Дедов таких мало!
То ли Яро, то ль Купала —
в колосьях высокий лоб,
а и Дед тот — Сноп!
Дед Соломенный поднялся,
за стога рукою взялся, засмеялся,
да как ахнет, да — за Бабой!
А у Бабы ноги — грабы,
а куда ей бежать, а кого позывать?
Добежала, да запнулась,
очумела, да очнулась,
смотрит на Бел Свет:
Где же Дед?
А и Деда больше нет!

НА РОДИНЕ

Наведался на стогна Март
и Березнем назвался Старым,
снега текут, и всякий рад,
и бабы ставили опару.
Грозится Мясоеду Пост,
готовит гречневую кашу,
с грибами, луком, а у нашей
у Масленой промоклый хвост.
Звенит веселая купель,
косятся талые сугробы,
и Пост следит за Бабой в оба:
того и гляди нашлет метель!
Такая вредная: идет, а хвост —
за ней — шуршит мочальный,
и Пост до церкви всех зовет,
зовет на колокол печальный.
Идет дорогой Пост суровый,
стучит вишневою клюкой,
вещает миру облик новый,
и степь шумит волной морской.
Идут на колокол тягучий
с попаса тучные стада,
и в небе синем тоже тучи
ведет Вечерняя Звезда.
Бредет дорогой Пост суровый,
стучит вишневою клюкой,
и степь — за ним — в одежде новой
встает, шумит волной морской.
Спешат на колокол зовущий
 с полей теплеющих стада,
и в небе ясном тоже тучи
ведет Пастух-Заря-Звезда.
Колышет звон дымок кизячный,
застыли вишни у реки.
Спешат хозяйки до вечерни
принять коров, убрать дома
и — на Страстной закончить первый
творог и яйца, а с холма
уже Святое Воскресенье
глядит, торопит, и веля,
Пасхальной дрожью дышут сени,
дрожит весенняя Земля!
Еще идет дорогой к церкви
суровый Пост, стуча клюкой,
но Воскресение из мертвых
уже на горке, за рекой!
Скворцы поют, летают птицы,
кричат победно петухи,
и вдаль идут, от Плащаницы,
согнувшись, с паперти, — грехи!

ДРЕВНЯЯ РУСЬ

Перед Пасхой на току
бабы сыпали муху
голубую, красную,
звали Весну Ясную:
«Слава Богу-Снопу-Отцу!
Пост приходит к концу!
Ушла Сива с бурею,
приходили Сурия,
а и тая — свети,
Родичам — кветенье,
листья, травка зелена,
то-бо Ясная Весна!
Родичи, проснитесь,
 в трунах повернитесь,
 як-бо-Свет с Небесе —
Христос Воскресе!»
А еще Старый Пост
идет через мост,
на Весну не глядит,
сокрушаться велит,
а Весна цветет,
а скворец поет,
а Посту неймет,
так-то вот!
Шел Пост на погост,
повстречал Мясоеда:
 «И чего ты все, Мясоед,
столько уж лет,
а и ладу в тебе нет!
Все-то ты мясо жрешь,
водку пьешь да поешь!»
Сказал Мясоед
Посту в ответ:
«А что с тебя толку?
Сложил зубы на полку,
и сам не жрешь,
и другим не даешь!»
Отвечал ему Пост,
наступая на хвост:
«Я-то стар, да глух,
да к тебе, брате, сух!
И поет мне петух!
А поститься тебе надо в спасение
ради Светлого Воскресения!
Не станешь есть говяда,
и Пасхе душа будет рада!»
Отвечал ему Мясоед:
«Ну уж… нет!»
Да так оба они серчали,
так больно кричали,
что курам на смех
распугали скворцов всех!

ПРЕДПАХОТЬЕ

Вчера был Мясоед,
а днесе нет;
вспомнили грехи наши,
сварили гречневой каши;
и приехал к нам Мясопуст,
а за ним Сыропуст,
поставили сани, взяли телегу,
 а Время уже к ночлегу.
И сказал Мясопуст,
окрестясь, Сыропусту:
«Заговеешь, как ешь капусту,
лук да картошку,
с огурцом вперемежку,
и будет тебе прощенье,
грехов отпущение
за твою работу,
в Субботу
на неделе Страстной!
Разговеешься, пойдешь со мной
дальше межей,
где курган большой,
там степь краше,
и там же счастье наше».
Отвечал Сыропуст Мясопусту:
«Буде тебе брехать
про капусту!
Пойдем землю пахать!»

НА СТРАСТНОЙ

День золотеет погожий,
цветет мир Божий,
поля и сады — тоже.
Премудрость прости —
Адам на погосте старые кости
с себя совлекает,
а в Чертоге у Бога
званых много,
но избранных мало,
 и — старый сугроб тает.
Ручейки во спасение
звенят к Воскресению,
и шумит, зеленея, лес,
и — свет с небес.
Поет птичка
невеличка,
кричит перепеличка
про красно яичко —
Христос воскрес!

ПЕРЕПОЛОВЕНИЕ

Доцветали кущи сирени,
допевали Веснянки птицы,
заходило Переполовенье
посмотреть в огородах щарицу.
Бабы с тяпками на баштаны
 уходили Зарей Румяной,
по дорогам шли караваны
сена свежего за курганы.
С Переполовенья
птичье пение
прекращается
и в садах цветение
кончается.
С Переполовения
бабы в поле идут на полку
и на сенник Вознесение
глядит в щелку.
Полдень греет горячий яростно,
Троица ходит покосами,
сердце юное бьется радостно,
повстречавшись с русыми косами!
С Переполовения
Ясно видение
Лета, что начинается,
с Переполовения
синие тени
появляются!
Троица ходит покосами,
медвяными росами,
поют девушки в овсе
об Огненном Колесе,
а те песни не простые,
то — Русалки Полевые!
В полдень жарко на дороге,
жарко в хате, на дворе,
а утрами Росы много,
вся щарица в серебре!
В саду светлом зреют вишни,
земляника — в поле,
проходил овсами Крышний,
голубеет воля!

НА ВЕТРЯКЕ

Ветряки на бугорке
крылом машут,
Дед сидит в уголку, в муке,
для муки и землю пашут!
Жито мелют жернова,
а в ковше лежит пшеница,
ждет до ночки, как вдова,
вечерком повеселиться!
Дед да Небо на бугре,
тучки белые над степью,
год почался в сентябре,
дни текут мучнистой цепью,
Ветряки на бугорке
крылом машут, Дед, измазанный в муке,
что же краше!
Стриб взыгрался ввечеру,
прядать начал.
Бог забрал к себе сестру,
спаси, Боже, души наши!
Летом Стриб, Зимой — Борей,
снег мучнистой белизною
накрывает даль полей,
пахнет Солнышко Весною!
Поскорей бы Март прошел!
Стало б лучше!
Дажьбо греет хорошо,
жжется каждый тонкий лучик!
Ветряки на бугорке
крылом машут.
Держит Дед вербу в руке —
 скоро Пасха в жизни нашей!

ПОЗЫВ СУРИИ

Ко Святому Юрию
позывали Сурию,
а и та Сурия
шла до Юрия,
а Коня Бела
под уздцы вела.
Приводила на поля,
абы родила Земля,
проводила на попас,
абы Бог хранил нас!
Сурия, Сурия,
приди с Дождем, Бурею,
покропи нам зеленя,
абы пашня была!
Покропи нам Яро,
на нашу опару,
а на жита, ячменя,
на овес про Коня,
а на речки берега,
на зеленые луга,
на траву, на сено,
а на злато Вено!
Запевала рано птица
на Сурию-Суряницу,
плясовала нам Зарница —
наша милая Сестрица!
Сурия-Суряница,
дай на тебе подивиться!
Дай нам Света и Тепла,
чтоб Весна благая шла!
Гони, Сура, Зиму,
гони ее мимо,
как пора ее прошла,
а Весна до нас пришла!

МОЛОДЫЕ КАТРАНЫ

Выходили утром рано
молодицы на катраны,
собирали до кошелки,
будут рады наши телки!
А как наши да коровы
дожидались травы новой,
а трава не вырастала,
и соломы было мало,
а как вышли вчера рано
да носили им катраны,
а коровы сладко ели,
слава Любу-Любомелю!
А у нас Весна была,
нам Теленочка дала!
А и мы ходили рано
по молочные катраны,
целый короб нанесли,
разбросали по пыли.
Ешьте сладкие катраны,
что пришли с травой весняной!
А слыхали утром птицу,
как хвалила Суровицу?
А та Сурия ходила,
выглядывала Благомилу,
 а и за руку брала,
прямо к милому вела:
 «Вот тебе твоя подруга,
и любите вы друг друга!»
А про то и птицы пели,
слава Любу-Любомелю!

РАДОНИЦА

В первое воскресенье после Пасхи (Фомина неделя) после Артоса крестный ход идет на кладбище, где уже все готово, могилки накрыты скатертями, на них — куличи, крашенки, бутылки с вином и медом, в землю воткнуты свечечки, кой-где курится ладан. Священник с хором идет, кропя водой могилки и яства. Хор поет «Христос воскресе». Родичи стоят и ждут, после ухода крестного хода начинается пиршество с родичами усопшими. Отец или дед, наливая рюмку вина, меду или водки, выливает ее на могилку со словами: «Се бо вам, татку! Се бо вам, мамко!» Либо: «Се бо тебе, жинко! Се бо тебе, сестра!» Участники брашна на кладбище садятся кругом могилки, как вокруг стола, а на месте, где предполагается, что там присутствует усопший, ставится тарелка, на которую кладут кусок кулича, крашенки, мясо. Живые родичи говорят с умершим, как если бы он был среди них в настоящем времени: «Так ото-ж попробуйте нашей пасхи! Жена делала из трехнольки (крупчатка), на сметане, масле, яйцах. Слава Богу, весна пришла дружная, овсы поднялись, озимка тоже. Там, где вы любили сеять, в Черном Куте, и мы сеем. Волю вашу исполняем, батя! Держимся лада, мира, с родом не ссоримся».

На другой могилке сидит вдова, вполголоса говорит: «Ото-ж, Ваня, дочка наша замуж в прошлом году вышла, в соседнюю деревню, так нет ее. Завтра приедет, а, может, и сегодня, если Бог даст. Живут с мужем хорошо. Скоро Бог даст ребенка, ждет, в тягостях уж, на седьмом месяце, так сказала, если мальчик, так назовут тоже Ваней. Значит, як вас звали. А куры в эту весну стали нестись рано, уже двести яиц нанесли, продали за рубль, а рубль тебе на панихиду отложила».

Лица всех радостны, между могилок бегают ребята, радуются, весело кричат, гоняются друг за дружкой. Так положено, что «надо родичей смехом радовать, и в этот день никто не смеет плакать на кладбище! Родичи живы!» Эта идея Вечной Жизни, которой живут покойники, несомненно, еще дохристианского происхождения, как и трапеза на могилках, в которой невидимо участвуют усопшие. Однако идея Воскресения Христова, дающего усопшим Жизнь Вечную, наложившаяся на первую, уже идея христианская. Идея эта: «Христос воскрес из мертвых, значит, Он был среди усопших и воскрес, ожил, а потому и усопшие живы».

В пасхальном песнопении поется: «Смертию смерть поправ и сущим во гробех Живое дарование!» Наш народ русский понимал это буквально: мертвые живы, ибо получили «Живот от Христа». Потому-то он и говорил с покойниками, как с живыми, сообщая им свои заботы, надежды и радости. О горе в этот день было запрещено говорить. Все должно было быть лишь радостным. С просветленными лицами сидели родичи среди мертвых родичей и рассказывали им о своей жизни. Крестьяне верили, что усопшие интересуются всем, чем живут и как живут живые.

Ощущение единства живых с мертвыми было столь полным, что, например, будучи еще ребенком, автор этих строк его вполне ощущал.

Лишь поздно вечером, зажигая еще раз свечи на могилках, уходили крестьяне по домам, оставляя, между прочим, яства, как были, до следующего утра. Утром рано, на заре, после того, как коровы уйдут на пастбище, приходили женщины еще раз на кладбище, собирать скатерки, посуду. Многие из них, возвращаясь, умиленно плакали: «Наш батя в ночи ели пирогов. И кулича пробовали! И яичко одно разбили! Слава Тебе, Господи! Слава Тебе, Иисусе Христе!»

Этот милый и сердечный обычай накрепко запечатлелся в душе, и если бы он скоро воскрес, нам было бы радостно думать, что древняя традиция восстановлена.

БОГОГЛАГОЛИВЫЙ АВВАКУМ

В пасхальном песнопении говорится: «…Богоглаголивый Аввакум да встанет с нами и покажет Светоносна Ангела, ясно глаголюща: «Днесь Спасение миру, яко воскресе Христос!» По антоновскому народному преданию, Святой Аввакум первый узнал о Воскресении Христа, будучи одним из римских воинов, стоявших на страже у Гроба Господня. Он видел необычайный, ослепительный свет, и пред ним появится Ангел, отваливший камень от Гроба, откуда вышел Христос Воскресший. В память этого чудесного события, он приходит каждую весну, в сады, смотреть на цветущие вишни, слушать музыку пчел и пение скворцов. День явления его — первый день на Пасхе, после трезвона, когда крестный ход обойдет трижды церковь. Святой Аввакум спешит тогда из храма, где находится среди верующих, и проходит в сады, где и ждет восхода солнца и появления пчел в цветущих ветках. Тогда он трижды громко говорит: «Пилат! Пилат! Пилат! Христос воскресе!» Но Пилат не может ответить, ибо хоть он и слышит в Аду голос Аввакума, но не может покинуть общества Иуды, которого вечно расспрашивают, чем же виновен Иисус из Назареи? И всякий раз, когда Иуда кончает рассказ, он его спрашивает: «Зачем же ты его предал?» И получает ответ: «А зачем ты Его распял?» Но тогда он начинает оправдываться, что не он распял Христа, сами же евреи. Но Иуда возражает, что если бы он отпустил Христа, то евреи не посмели бы Его коснуться! И тогда оба они плачут. Аввакум же радуется, ходя в цветущих садах, ибо Бог простил ему все его грехи, до последнего, за то, что он первый узнал о Воскресении и поверил в Него. И дал ему Бог великую свободу являться в пасхальный день на землю. «Святой Аввакум по звону ходит!» — говорит народная пословица. Это значит, что он ходит по звуковым волнам. Трезвонят колокола, а он по разносящемуся трезвону идет в небо, сходит на землю, где ему нравится и где «добрые люди живут». Звуковые волны его носят на себе. И мед, собранный в этот день пчелами, отделялся от прочего и носил название Свято-Аввакумского. Он обладал целительными свойствами, ибо «каждая пчела прежде, чем лететь в свой улей, принесла и показала его Святому Аввакуму!» «Святой Аввакум на Велик-День среди вишен мерещится!» — говорит другая поговорка. Мы не утверждаем, что везде было одно и то же верование на этот счет, но говорим, что в селе Антоновка оно существовало. Люди собирали в этот день лепестки вишневого цвета, стряхивая их на скатерть, чтоб заваривать в случае простуды зимой. Красота этих верований проистекает из олицетворения праздника Пасхи в персоне Святого Аввакума. Он считался утверждением веры в Воскресение Христа и, до некоторой степени, самой Пасхой.

СВЯТ МИКОЛА ВЕШНИЙ

На возу с травой Микола,
в армяке, худой шапчонке,
проезжая через села,
улыбается девчонке,
шалуну грозит с усмешкой,
понукает веткой Коську
и с молитвой вперемежку
крестит нивы и покосы.
Видит бедную деревню,
зацветающие липы,
подъезжает к церкви древней,
видит темный образ Рыбы,
глаз Всевидящего Бога
и старинный лик Варвары,
крестится и на дорогу
выезжает за мажарой.
Он везет траву коровам,
дедам — клечево из рощи,
помощь всяческому крову,
истомленным — силы, мощи,
здравия и блага прочим,
избавленья по молитве,
радостные дни и ночи
всем трудящимся на жите,
помощь в тяжкую минуту,
радостную жатву людям,
детям — красных вишен груду,
всем — весны веселой чудо!
Едет весями Микола,
погоняет веткой Коську,
через нивы, через села,
полегоньку, понемножку,
благодатный и веселый.
Воз идет вперед неслышно,
а на нем — Микола Вешний!

СВЯТОЙ ВЛАС

Святой Влас
шел до нас,
на попас.
Приходи к нам рано,
посчитай баранов,
да приди и вновь,
погляди коров.
Святой Влас,
будь у нас
в этот раз!
Мы поставим тебе квасу,
подадим тебе колбасы,
чтоб хранил
нас всякий раз!
Святой Влас,
всякий раз
заходи до нас!
В небе звездочка горит,
Влас корове говорит:
«Ты, корова, не болей!
Посмотри на лошадей,
как работают, живут,
людям помощь подают!»
Влас ходил смотреть баранов,
говорил, «котиться» рано,
будет солнышко играть,
время будет для ягнят!
Влас ходил считать овец,
говорил, что Бог-Отец
приказал им жить, питаться,
крепкой шерстью покрываться!

Эти три Власовы песни относятся, конечно, к языческому содержанию Святого, под которым скрывается личность Велеса. Об этом говорят все атрибуты песни: Солнышко, Звездочка, Шерсть, Ягнята-Агнцы и так далее. «Котиться» — глагол в южнорусском просторечии, означающий «рождать» по отношению к овцам.

«АДОНИС ВЕРНАЛИС» — ГОРИЦВЕТ

Весной цветет горицвет («Адонис Верналис»), о котором ходят разные легенды. Одни говорят, что его сок — яд, другие — что он «сердцу помогает», третьи — что это «Ведьмин Цвет». Однако по сведениям «Химии Бертло», адонин, вещество, заключенное в «Адонисе», является по свойствам своим близким к дигиталису, то есть сильнейшему сердечному средству. Значит, сильный яд! «Сердцу помогает», вне сомнений, но при дозировке врачом и не от всех болезней он служит лекарством, а лишь в некоторых случаях. Между тем в Антоновке пели:

По горицвет пойду,
Бога в поле найду,
а ты иди, Боже,
дай счастье погоже!
Может быть, здесь намек на наименование «Адониса»? Но ведь последнее от латинского корня! Для нас это является загадкой, как наш народ мог знать, что был когда-то культ Адониса и что цветок назван его именем! Может быть, он это узнал от греков-купцов или каким-либо образом, но, во всяком случае, знал, и если знал название латинское, то его забыл, переменил на свое, русское, но не забыл идей, связанных с Божеством, хотя, вероятно, считал, что говорит о христианском Боге.

Горицвет собирали весной в полях, и были там белые, розовые и голубые цветы, причем больше розоватые, с лиловым оттенком. То, что настойка на стеблях или листьях этих цветов могла действовать на сердце, вне всякого сомнения для нас, ибо, повторяем, она сродни дигиталису. Может, были и знахари, приготовлявшие «фильтры» на той траве, так как название «Ведьмин Цвет» говорит само за себя. Крестьяне этой травы и цветов остерегались, и если собирали, то для того, чтоб поставить в стакане с водой, и цветы потом выбрасывали где-либо подальше, чтоб ни скот, ни куры не съели, а воду выливали тоже подальше, и стакан долго и тщательно мыли.

О горицвете существовали легенды, и нам довелось слышать одну из них. Был однажды богатырь молодой, и встретился он с другим богатырем, да не узнал в нем брата родного, и почали они драться, а тут вышло так, что первый брат поранил второго и пролил братскую кровь. Тогда Бог их наказал, обратив их в горицвет, и белый цветок — брат, который был поранен, ибо он братской крови не проливал, а проливший стал розовым, ибо был окрашен братской кровью. В этой легенде уже присутствует христианский Бог, ибо ничего другого о Нем не сказано, как лишь то, что он наказал братьев за междоусобную борьбу с пролитием крови. К сожалению, мы других легенд не помним.

ВЕШНИЙ СВЯТОЙ ЕГОРИЙ — ВЁДРО

Образ Святого Героя, как у ведийцев Индра, Вёдро славян — Вешний Егорий (Юрий), и ему, этому Свят-Егорию, на Руси особое почтение оказано: во-первых, это идеал христолюбивого воина, праздник героев, сражавшихся за Отечество, проливавших кровь за него, а во-вторых, это крестьянский праздник Вешних Всходов, полей в растущей пшенице, ржи, овсе; праздник огородов, баштанов, луговых трав, где все уже поднялось и растет на вешнем солнце. Еще трава не кошена, но «на Святого Егория всходы скорые!» «Святой Егорий на Бел-Коне скачет, а Зима в Земле плачет!» Апрельский Святой Герой — Победитель Зимы, окончательно повернувший солнце на лето. Праздник Святого Победоносца — праздник растущего и возникающего изобилия, благорастворения воздухов, возникновение плодов земных и рождение, рост всякой твари. На этот праздник «все твари рады». Это — Летний Асвин, в противоположность Зимнему, Ноябрьскому. Это — Символ Дня Года, а Зимний — символ Ночи Года, ибо Зима — Ночное Время. Крестьянство праздновало этот день как свой, сельскохозяйственный праздник. Полевые работы закончены. Остается терпеливо ждать всходов, роста, урожая. На Егория на Юге России уже бодылье огуречное вышло, цветами осыпано, скоро и огурчики будут. Лук, петрушка, редиска и укроп уже есть. Еда становится лучше. Зелени все больше. После Святого Егория начнется полевая, огородная прополка сорняков, сажают позднюю капусту, осеннюю картошку. Потом долгий период ожидания, когда все вырастет. После — окучивание картошки, уход за «яблочками» (томаты) и арбузами с дынями. Кукуруза уже выросла, завязывается, все полевое начинает цвести. Подрастают цыплята, утята, гусята. Одни уже наполовину в пере, другие только начинают. Везде писк цыплят, крик уток, гусей. Голуби первых голубят из гнезда гонят. В это время пироги с рисом и крутыми яйцами, петрушкой, укропом, почти как летние. Суровец-квас, Егорьевский, шумит в к л ад ушках. Пьют Суровец-Суряницу-Сурию все, и бабы на Юге России зачерпывают жбан квасу для варки зеленого борща. Без него, без кислинки в еде, русский человек не ест. Пресное и за зиму приелось. В это время уже все свежее, и в садах поспевает крыжовник, а в поле появляется первая земляника. Краснеют первые черешни. Они еще кисловаты, но после Егория будут сладкими. Больше никаких страхов и сомнений об урожае! Все весело растет, и русский человек радуется, глядя на дело рук своих. Святой Егорий несет обещание, что больше ему нечего бояться и что все вырастет. День Святого Егория — праздник Вешнего Солнца, поразившего Зиму навсегда! Это как бы вторая Пасха. После него больше нет страха за урожай.

БОГОРОДИЦА

Как в прежние времена, при язычестве, славяне верили, что «Лада ходит по полям», и потому приносили ей в Ладных Местах цветы, ленты, дары разные, так и потом, при христианстве, народ, особенно на Юге России, верил, что «Богородица ходит по лугам за мятой». В других случаях говорили: «Матерь Божия в жите сидела». И часто приходилось слышать: «Ее не знаешь! Она может и в образе простой женщины прийти, воды напиться попросить, а ты Ей откажешь!» Потому всякому, кто просил ночлега, куска хлеба или кружку воды, никогда наш народ не отказывал и платы за это не брал. Когда была Турецкая война и наши солдаты видели, что турки продавали на улицах «сладкую воду», то есть чистую, ключевую, принесенную издалека, это их приводило в негодование: «Божьей Матери напитаться не дадут!» И вообще, человек, требующий что-то за ночлег или прием, считался неисправимым скрягой и грешником. Богородица на Юге России часто называлась Царицей Небесной, и когда хотели выразить изумление, граничащее с осуждением, или же эмоцию, говорили: «Царица Небесная!» Она была здесь же, ходила среди живых людей и могла быть в одном или другом месте одновременно. Видя ночью звездный свет, крестьяне говорили: «Матерь Божья на Небо к Сыну пошла!» Давая благословение, родители говорили детям: «Да сохранит тебя и помилует Господь и Матерь Божья!» Крестьянки, молясь о больных детях, взывали: «Матерь Божья, спаси моих детей!» И обычно матери, молясь о семье, призывали помощь Богоматери. Она пользовалась особой любовью простых людей, и к Ней, как к Посреднице, обращались чаще, чем прямо к Богу. К Богу-Отцу, как и язычники-славяне к Сварогу, обычно не обращались. Не обращались они и к Святому Духу, за исключением дней Троицы (Три Дня), когда в церкви шло служение Духу Святому. Между тем к Христу и Богоматери они обращались постоянно, и особенно когда отправляли сыновей на службу в дальний путь: «Да сохранит тебя Христос и Божья Мать!» Вероятно, потому и Благовещение, и Покров праздновались с особым чувством. Донские казаки чтили Покрова Пресвятыя Богородицы особо набожно и считали Деву Марию Небесной Покровительницей и Заступницей в мире и на войне. Особой любовью крестьянок-матерей пользовались Акафисты «Овсепетой Матери». Она была символом ласки, материнской любви, святости, непорочности и заступничества перед Богом. Трава Богородка пользовалась любовью крестьянских девушек, собиравших ее, трижды перекрестившись, для мытья волос и лица, «чтоб красота сохранилась». Богородку (дикий ориган) сажали на могилках родичей, «чтоб Божья Мать на Том Свете спасала». Богородкой перекладывали белье, и пучки этой травы висели возле иконы Богоматери. Матерь Божья была хранительницей семьи, покровительницей скота, урожая и добра в жизни. У Божьей Матери девушки перед свадьбой просили счастья, а замужние женщины — детей.

ТРОИЦА — ЗЕЛЕНЫЕ СВЯТКИ

Троица пришла: три мужика, один — старец, Бог-Отец, второй — Сын, лет тридцати, и третий — совсем мальчик, по десятому году. Все трое прошли под дуб и там стали. Наступил праздник — Зеленые Святки. Все дворы в зеленых ветках, клечеве, дома в цветах и зелени, а на полах в домах слой травы набросан. Идет крепкий запах — дух от травы. Пахнет ладаном, пирогами, свежим караваем на меду с орехами. В каждой хате — круглые пироги с вареньем, кругляки, образ Вешнего Солнца. Языческое содержание праздника еще не ушло в древность. Это содержание смешано с христианским, Троицей, и Дуб в этом случае не то Перунов Дуб, не то Дуб Мамврийский. Если первый из Троицы Бог-Отец, а второй — Сын, то Третий необъясним, Дух всегда «в виде голубике», как поется в тропаре на Иордани. Мальчик изображает, конечно, Крышнего, а не Духа Святого. Таким образом, налицо языческая традиция может считаться доказанной. Но Зелень — Дух (Запах, по-южнорусски), конечно, может быть истолкована и как языческий атрибут, и как христианский, но альтерированный. Тем не менее празднование зелени слишком очевидно. Не только везде в плетнях видны зеленые ветки, во дворах, у хлевов, но и в хатах, у образов, за всяким предметом, находящимся на известной высоте, в цепочке лампадки, сверх шкафов, за картинками-олеографиями, над отрывным календарем, на печи, над вешалками — всюду. В этот день едят Ягненка-Агнца с зеленой начинкой (лук, укроп, щавель, все мелко порезанное, с круглыми рублеными яйцами), и сам он лежит на ложе из травы, во рту его — пучок зелени. В этот же день подается зеленый борщ, сделанный на щавеле и на крутых яйцах, а в Антоновке делали зеленый пирог, из укропной, петрушковой, луковой начинки с мясом и яйцами, но при столь большом количестве зелени, что мясо и яйца в ней терялись. Мясо ели на листьях зелени, обычно либо щавеля, либо капусты, а хлеб к этому празднику выпекался на сушеных капустных зеленых листах. В Юрьевке умудрялись даже выпекать зеленый хлеб, с большим количеством зелени в тесте. Все показывало, таким образом, что это — праздник весны, зелени, возрождения и Агнца, праздник пастухов в степи! Еще показательней обычай: уходя из церкви, захватить с собой пучок зеленой травы и, принеся домой, скормить его скотине. Таким образом, скотина тоже участвовала в празднике, отчего его пастушье значение еще более усиливается. Ягненок же, или Агнец — прямо образ степной Пасхи, которую праздновали и евреи до Моисея в этом же виде, ибо они тоже были пастушьим народом и праздновали весеннее возрождение Агнцев. Троица, таким образом, есть веха, отмечающая новый период изобилия в году, связанный с зеленью. В конце концов, все народы, прежде чем стать пахарями, были пастухами. Было такое прошлое и у нашего народа, и оно ясно выявлялось в большие дни: на Велик-день (Пасхе), Троицу, Спожины, Овсени и Коляду (Рождество).

ПЕТР И ПАВЕЛ

Приходила в деревню Золовка
Поста Великого,
Петровка
с повиликою,
а по дворам ходила,
в дощки била,
чтоб на травы шли, поднимались,
чтобы в поле
по Николе
занимались,
да на Зарю крестились
и в Петровку постились!
Пришли Апостолы в поля,
с Ключами Рая первый старец,
Апостол Петр, и земля
возрадовалась, топит смалец,
готовит с мясом пироги,
Апостол Павел за стоги
стопы свои, трудясь, направил,
и ниву желтую прославил
трезвоном радостным, пора
Снопы на хутора!
Звон! Звон! Звон церковный
по полям летит, звенит,
Всадник яростной подковой
в тучах бьет, в полях пылит!
Гром гремит — Петра и Павла
славит грешная земля,
Бога славят, Бога славят
громкие колокола!
Завтра будет день великий,
Завтра Жатвенный Почин,
перепелочьему крику
скажет Сноп теперь Аминь!
Гром гремит — Петра и Павла
славит грешная земля,
Бога славят! Бога славят
громкие колокола!

После Троицы, после уборки сена, наступает Петров Пост, или, как его называли в просторечии, Петровка. Праздник Апостолов Петра и Павла, основателей христианской церкви, на Юге России совпадает с началом жатвы. Народная легенда поэтически претворила слова Христа, обращенные к Апостолу Петру: «Симоне Петре, любишь ли меня? Паси овцы Моя!» В дни конца Петровки начинается зной, и вдали, на синей полоске горизонта, дрожит воздух, точно волнуется. Крестьяне говорили: «А то Святые Петро с Павлом гонят стадо христианское!» Иногда, благодаря сильной жаре, появляется другой синий поясок над далью, второй, а иной раз и третий, и тогда начинаются миражи: то виднеется как бы ветряк, или телега, то тополя дальней деревни, Бог весть где лежащей, может, за сотни или тысячи верст; иногда идут гуськом люди, гонят стадо, а то — землю пашут или накладывают снопы на высокие возы такие, что в реальности не бывает. Иной раз возникают целые сцены: стоит толпа людей, а к ним подходят двое и начинают махать руками. «Зовут нас родичи! — говорили мужики. — Боже сохрани, за ними идти! Назад не вернешься!» Другой раз возникают сады, берега реки, взморье, все бледное, неясное, но явственно характера миража. Степные миражи иногда бывали в наших краях необычайно яркие. Иной раз вспыхивали ночью сполохи в небе, то есть северное сияние, видное даже на Юге. Тогда деды говорили: «То Святые Апостолы Петро и Павел ризы надевают, вишь, в золоте, серебре, камнях цветных! В Церкви Господа Бога службу править будут!» И начинали креститься, читая молитву. Нужно различать видения миражного характера от игры облаков, которая тоже была порой весьма интересной. Однако контуры туч, похожие на людей, деревни, моря и леса или горы, битвы богатырей — другое дело. Эти контуры всегда неясны, расплывчаты, и воображение зрителя их всегда дополняет, прибавляя к ним недостающее. Но то — настоящие миражи, даже если они расплывчаты, ибо это — настоящие предметы, люди, села и сцены, где воображение ничего не прибавляет, и если есть неясность, то она скорее происходит от недостаточной резкости красок, света и теней, а не от неясности линий. И приходилось, действительно, видеть как бы идущих Святых. То были люди в белых одеждах с длинными посохами, идущие впереди толпы. Откуда передавались эти изображения, из каких краев земли? Трудно решить, но ничего невозможного нет в том, что то были сцены в дальних углах Азии или Аравии, Африки, наконец. Покрой одежды, как известно, там остался еще библейский, и мало изменилось с поры евангельской. Народ же наш видел в них действительно Петра и Павла!

УРОЖАЙ

Идет по дороге крепкий мужик, ведет коня под уздцы, говорит встречным: «Слава Тебе, Господи, урожай-то какой! Колос от колоса — не слышно человечьего голоса! Сам-тридцать, а может, и сам-сорок! Сам видел, на межи ходил… И весна была добрая, дружная, и лето, слава Богу, теплое, росное, хоть дождя и в меру, не то, чтоб через день». Встречный хозяин слушал, замечая: «Вот, лемеш домой несу… добрый лемеш! А овсы-то какие нынче! Видал?» — «Да, и овсы тоже. Ну а жито, прямо в рост мой, да еще и двухколосное местами». Облетела быстро весть все село. Как же не радоваться? Всякий мешок ведь — восемь гривен, а всякая гривна-то серебро, ну так что ж воз будет стоить? Мешков пятьдесят, ну, значит, сорок рублей золотом. Двадцать возов на двор, это тебе восемьсот рублей. Опять же золотых, а цена всему хозяйству, с тремя десятинами, коровой, хатой, поросенком, курами, всем хозяйством, — те же восемьсот. Значит, все в один год оправдано. Как же не радоваться? Хозяин бережлив, он ничего зря не покупает. Ситцу на платье бабе да детишкам, сапоги, спички, чай, а сахар уж сам как-либо медком обернется. Пяток ульев есть. И Богу на свечку тоже воску будет. Вот, на лампу керосину надо, без табаку тоже плохо, ну да махорка — она дешевая, три копейки пачка. Крепкая! Затянешься, а в глазах «мухи и залетают». Там что еще надо, баба по хозяйству яйцами, маслом, курами выторгует, да и поросенок подрастет, какое сало съедят, а какое на базар. Сметана, картошка, сливы, вишни, яблоки, все — одно себе, а другое на продажу. Там Бог бычка пошлет, еще деньги, да и кобыла с жеребенком. Как же урожаю не радоваться?

Начиная с дня, когда Петровка перекатывала через половину, мужики уже ходили озабоченные, смотрели в поле, как растут овсы, колосится жито, высчитывали дни, когда, приблизительно, Спожины. Выходило всегда, что если не ко дню Апостолов Петра и Павла, так после него. Таким образом, этот праздник был для мужиков весьма важным. К этому дню, в общем, сходились все их мечты и надежды. Урожай был тем, для чего трудился весь год человек. Не надо забывать, что большинство сеяло озимку, пшеницу с осени, с тем чтоб она дала всходы, а затем бы их снегом прикрыло. Тогда всю зиму озимь спит под теплым пологом снега, а весной, как только ручьи сбегут, земля высохнет, они уже стоят на вершок-другой, а как яровица подоспеет, озимка ее давным-давно опередила, и яровица только цветет, а озимка уже отцвела, желтеть стала. Вот почему зимой многие так озабоченно смотрели, обильные ли снега! На Колядин День (Рождество) считалось нужным толщину снега мерить: по сапог ли, по голенище ли, а то и по колено. Чем глубже был слой, тем лучше была надежда на урожай. С другой стороны, если Лютый не застудит, все хорошо, а застудит — плохо, потому что озимь могла при пятидесятиградусном морозе до корня промерзнуть. Бывала ли зима малоснежной, еще хуже, ибо тогда даже самый малый мороз озимку побить мог. Таким же несчастьем был и теплый дождь, сначала заставлявший снега таять, а затем сковывавший все ледяной коркой. То был знак плохого урожая. Весной, в мае, июне, дожди нужны, и если их не было, вставала угроза плохого урожая. Засушливая весна была несчастьем. Бесснежная зима тоже. Дождливое лето еще хуже. Урожай, как неотступная дума, все время занимал крестьянский ум, все время вставая немым вопросом: будет ли хороший урожай? А иногда бывало и так, что, несмотря ни на что, на все благоприятные условия, урожай все-таки был плохим. Налетали жучки-вредители, размножались землеройки, полевые мыши, хомяки, мало ли что, отчего урожай погибал. В этом случае мужики корили Вяшков с Вяшатами, малых гениев хозяйства и поля. Им ставили угощение, хотя и не такое обильное, как Род-Рожаницу. Считалось, что «Вяшата все поробить могут». Обычно же, так как Бог не без милости, вредители как-либо исчезали, и урожай все-таки был выше среднего. Тогда радовались, говоря: «Хоть и сам-двадцать шесть, а все же не без хлеба в году будем!»

НАУЧЕНЬЕ ДУБА

Жил-был Иван,
великий до неба,
а дурной, как треба,
и пошел Иван землю пахать,
да все не знает, с чего начать!
А с краю поля было два Дуба,
видят, что работа Ивану люба,
да что сам он, Иван,
невеликий пан.
Вот, он бился-бился,
в труде уморился,
заругался грубо
и сел под Дубом.
Иван все сидит,
а конь перед ним стоит,
стало солнце припекать,
залег Иван спать.
Спит и во сне видит,
что один из Дубов не Дуб,
а что растет у него чуб,
в коре два сучка глазами стали,
из коры губы зашептали,
и говорит ему Дуб:
«Ты мне, Иване, люб,
возьми ветку с другого Дуба,
обтеши ее, как срубишь,
и будет тебе соха,
будешь ею землю пахать!»
Иван сразу проснулся,
птицей встрепенулся,
за работу взялся,
а как с ней справлялся,
стал сохой землю пахать
да Бога восхвалять,
вернулся домой, к токам,
рассказал старикам,
а те удивлялись,
Иваном похвалялись.

В этом сказе, записанном нами по памяти, который рассказывал дед-Канунник в Антоновке, видны сразу две тенденции: во-первых, сон Ивана — откровение, и, конечно, Божественного характера, а во-вторых, хотя и сказано: Иван Бога восхвалял, — что может быть принято за христианское содержание сказа, но речь идет о Дубе, который научил Ивана. Между тем из других источников мы знаем, что под Дубом подразумевали в древности, при язычестве, Перуна, божество Грома, Дождя, Молнии и Земледелия. Кроме того, сказ затрагивает тему возникновения земледелия, объясняемого как «научение свыше». В китайской мифологии тоже говорится, что земледелие было преподано людям свыше. Таким образом, ничего странного в этом нет. В цивилизации майя говорится о Гайявате, убитом врагами и проросшем маисом. Тут явственно выступает идея Бога-Хлеба. Если в сказе прямо не указано, что Хлеб — Бог, то зато совет идет от Перуна-Дуба, то есть от Божества. Кроме того, видно и отношение крестьянства к хлебу: «Святой Хлеб!» А также участие хлеба в Православной Евхаристии как Тела Христова говорит о том же. Если Бог — источник жизни, то хлеб — тоже источник жизни. Участие хлеба, как Тела Христа, в Евхаристии, придает окончательно священное значение хлебу. Кто же мог научить человека, некоего отвлеченного Ивана, как пахать землю и сеять хлеб, если не Бог? Сказ об этом и говорит, очевидно, воспроизводя то время, когда у людей еще не было сохи или плуга. Известно, что плуг — дальнейшее усовершенствование сохи и что последняя, конечно, должна была сначала быть деревянной и, вероятно, дубовой. Между тем если христианство говорит, что Агнец-Хлеб претворяется в Тело Христово, то крестьянин распространяет элемент священного на всякий хлеб. Научение, пришедшее от Дуба во сне пахарю, таким образом, как бы идет от Самого Бога-Хлеба, и, чтобы оно было более значащим, его передает Ивану Дуб — символ древнего божества, Перуна. Мы, конечно, не говорим, что христианство, да еще в его православной форме, идет от язычества, но общая тенденция в этом имеется, ибо всякий человек рассматривает, в принципе, хлеб насущный, как нечто важное и божественное, ибо оно ему продляет дни жизни. Слова Христа: «Аз есмь Жизнь!» получают значение: «Идущий от меня не умрет!» Питающийся хлебом человек не умрет. Если даже Христос сказал эти слова в отвлеченном смысле, то они все равно имеют и прямой смысл, ибо обычному в жизни не противоречат. Этим, между прочим, и объясняется, что Христа часто при Его жизни понимали наоборот, ибо Он говорил простыми словами, взятыми из обычной жизни, о вещах Небесных. И сейчас немало людей, которые понимают сокровенный смысл слов лишь после того, как им объяснено, а при случае они принимают все буквально. Следовательно, содержание нашего сказа двойное, одно — обычное и прямое, а другое — сокровенное и символическое. С этой точки зрения сказ говорит о двух вещах, о Земном и Небесном. Возникновение земледелия, таким образом, не от человека, ибо он — «Иван, каких много», умом не блещущий, а от Бога-Дуба-Хлеба.

Таким образом, сам Хлеб-Бог научает человека, как производить хлеб, как пахать землю и собирать урожай. Дальнейшее священное значение хлеба подтверждает сама жизнь, ибо без хлеба человек умирает, а с Хлебом-Богом живет. Дуб говорит: «Ты мне, Иване, люб». Этим определяется отношение Хлеба-Бога к человеку. Бог его любит. Потому-то как только «Иван с работой справлялся, стал землю пахать да Бога восхвалять», ибо пахал он для произрастания Хлеба-Бога, а научил его этому Бог. Таких сказов нам пришлось слышать немало, но, к сожалению, многое утеряно, другое забыто.

ВОЗНЕСЕНИЕ

Этот большой праздник считался в народе особенным. С этого дня снова в церкви можно было молиться, становясь на колени, а до того, начиная с Пасхи — Велика Дня, нельзя, так как Христос между людьми в мире и, может, рядом. Народ часто говорил: «Не подашь ему, а може, то Сам Господь руку протянул за твоей христианской милостыней?» Женщины верили, что «Христос перву борозду поднимает в поле на яровицу, а осенью на озимку». Таким образом, Поучение Дуба получает еще большее основание, ибо Сам Божий Сын поднимает первую борозду, как Бог-Хлеб-Дуб сказал. Этим объясняется обычай давать старшему сыну плуг в руки, чтобы он провел первую борозду. Семья имела религиозное значение и символически представляла Небесную Семью, где Бог-Отец, Богородица, Дух Святой и Христос, причем Вознесение понималось, как Возвращение Сына к Родителям на Небо. Потому и возвращение старшего сына из путешествия было подобно празднику. Родители садились на лавице, а сын стоял в дверях, потом крестился на иконы, кланялся Богу, а затем родителям. Дед-Канунник говорил: «Когда Христос на Вознесенье вертается Домой, на Небо, Бог-Отец с Матерью Божьей садятся на лавице, Сына принимают, а Он крестится на иконы в углу, и Ангелы поют Ему и Богу песни…» Из этих слов видно, что народ наш понимал Божью Семью как свою собственную и что жила эта Семья, по его вере, в такой же хате, только размерами побольше. Тот Свет считался Божьим Светом, и Жизнь Вечная в нем. Об Аде хотя и говорили, но как бы подразумевая, что в него идут лишь великие грешники, а не обычный народ. «Бог милует всякого, кто в Него верит!» — говорили люди. Потому-то Тот Свет был в их мышлении как бы продолжением Этого Света. В таком случае мы можем сказать, что это понимание шло из языческого мировоззрения. Поневоле находим мы то язычество в христианстве, то христианство в язычестве. Если христианство рассматривать с точки зрения культа, то это вполне допустимо. Другое дело — наше личное отношение к религии. Настоящий труд является не богословским, а фольклористическим. Не является он и критикой христианства или апологией язычества. Дабы добраться до истины, мы стараемся сохранить беспристрастное отношение к теме. Но наши люди любили Вознесение как праздник, затрагивающий собой пасхальное время. Сквозь представление о последнем и сквозь ту особую, радостную атмосферу, какую сохраняет это пасхальное время, можно без труда видеть контуры Русалий, длившихся, как видно, около двух месяцев. Эти дни были полны всевозможных обрядов, отчасти уже забытых, молений, сборищ, игрищ и гаданий, причем, видно, в это время предки наши пировали, славя Весну, Ладо с Ладой и Русалок или же Тридевять Сестриц. В это время на поле все росло, леса покрывались зеленью, цвели и отцветали, а вода в реках становилась теплой и в них можно было уже купаться. Конечно, то время было уже забыто, но что-то от него осталось в фольклоре, как бы отсвет, который и падал на эти дни. Наконец, эти вешние месяцы совпадают с душевным возрождением, происходящим в человеке, люди, насидевшиеся дома за зиму, начинали легко дышать. Приходило страдное время, подходило Венище, Жатва, Урожай. Обилие овощей, зелени, фруктов и плодов, уже появлявшихся, агнцев, рождавшихся перед Пасхой, все становилось благим, полнокровным, счастливым. Люди могли порадоваться, набраться сил перед Страдой, чтоб иметь возможность убраться с Хлебом-Богом. Материализация Божества в Хлебе была тем, что давало наглядное доказательство благоволения Неба и Земли к людям.

И вот Вознесение закрывало цикл весенних праздников, и за ним начиналась подготовка к обмолоту, к сбору урожая.

СРЕДА И ПЯТНИЦА

Среда и пятница, два дня в неделю, были постными. В эти дни всегда верующие люди ели только рыбу, пищу растительную, грибы, подсолнечное, сурепковое, горчичное масло, гречневую, пшенную, перловую или пшеничную кашу, картошку с луком, жареную или вареную, смотря по сезону. Борщи были тоже постными. Если не было рыбы, брали селедку, с луком, укропом, петрушкой. В Задонье, у Каялы-реки, была еще особая соленая рыба, звали ее «просолом». Вероятно, то была известная в России «бешенка», которую лавочники покупали бочками, и народ отмачивал ее, затем ее жарили, обваляв предварительно в муке. На вкус она была как речная рыба, только не всегда хорошо вымачивалась в холодной воде. В Великий Пост, обычно еще в холодное время года, соли в ней было еще порядочно. Тем не менее вкусной она была, особенно с сухими грибами или же на коровьем масле. В зимнее время подавали салат из холодной вареной картошки, с луком, маслинами, кислой капустой и на постном масле. То была скромная, но здоровая пища, богатая витаминами. Иногда удавалось достать свежих карпов, особенно ранней весной, когда только лед сошел. Часто они были с икрой, и тогда хозяйки начиняли их кислой капустой и так жарили. Грибной соус был непременной приправой к ним. В феврале, когда снег еще не сошел, а льды на реке тронулись, часто можно было слышать заунывный крик мужика: «Судаки! Гэй, судаки!» То ехал воз, полный судаков с Дона, рыбы, величиной и формой похожей на щуку, но только менее хищной, хотя тоже питающейся мелкой рыбешкой. Из них делали холодное, заливное с пикулями и красным перцем. К заливному подавали хрен, красный квас из моченых бурачков, кислый, как уксус. Обычно в те же времена продавали с воза и раков. Соседнее с Антоновкой село даже называлось Раково, хотя носило вполне официальное название — Ново-Батайск. Кагальник (Каяла), протекавший через него, был полон раков. Продавали их мешками, пятьдесят копеек мешок, а на станции Каяла можно было видеть в буфете огромных, величиной с омара красных раков по пятаку. Их брали с пивом и житными сухарями. То были раки отборные. Их ловили тут же, при станции, в Каяле, при помощи верш, куда клали таранку. Тарань, или, как ее называют на Севере, вобла, была той же «бешенкой», только соленой и провяленной на солнце. Тарань продавали круглый год, рядом с сушками, мелкими бубликами, так что последние иногда пахли воблой, а сама вобла слегка принимала запах ванили. То была пища главным образом летняя, особенно принятая на Петров Пост. Ели ее, скобля, либо так, с хлебом, либо резали на кусочки и клали в ботвинью с огурцами, луком, петрушкой, укропом, эстрагоном. Некоторые мужики имели эстрагон, вероятно, попавший к ним с Кавказской войны. Народ называл эту еду «холодной борщ» и приготовлял ее на кислом квасе-сурянце, суровице, сурянице. Квас этот получали сложным способом, а также простым, из кусков хлеба, залитых водой. Сложный способ приготовления был известен в Юрьевке и был мало известен в Антоновке, хотя некоторые из старых людей его тоже знали. В этот способ входила уйма разных снадобий, как кислые вишни, сушенные на солнце, ангелика, смородинный лист, соломенный и сенной отвар, сухие сливы, мед, молоко (очень немного), топленое масло (ложка на целый бочонок), корни девясила, калган (немного), имбирь, отвар из житных зерен и так далее. Вареная картошка, в мундирах, иногда сменялась печенной в горячей золе, в печке. Иной раз были соленые огурцы, зеленый и красный перец, приготовленные на уксусе синие баклажаны, соленые помидоры, соленые арбузы и т. д. Из мучных изделий часто делали пышки, род толстых блинов — «пан-пушки», комки теста, изжаренные на подсолнечном масле с тертым чесноком. Вероятно, их называли так потому, что если тесто недостаточно всхожалое, то они были тверды и ими можно было палить из пушки! Отмачивали горох и ели его сырым, отмачивали фасоль, чечевицу и варили, потом ели с уксусом и постным маслом. Среду и пятницу держали строго. Мало кто эти дни не соблюдал. Это было очень полезно для здоровья, особенно для печени.

ПОДСОЛНУХ

Солнце встало в синем небе,
травы вешние цветут,
царь-подсолнух в яром хлебе
расцветает на ветру.
Виден издали прекрасный,
золотеющий цветок,
повернул он облик ясный
прямо к солнцу, на Восток,
и за ним — следит ревниво
до заката, и потом
ждет всю ночь, глядит пытливо
на Восток своим щитом.
Жесткий лист, смолой покрытый,
чуть касается стебля,
хлеб шуршит, росой умытый,
вкруг подсолнуха-царя,
сам же он стоит отдельно,
смотрит только в небеса,
с красным солнцем нераздельный,
знает Божьи Чудеса!

Подсолнух в Антоновке дед-Канунник считал «Божьим Цветом». Он говорил, что «подсолнух следит за солнцем, потому что солнце — дверь в Рай Божий». На вопрос, почему же солнце круглое, Канунник отвечал: «У Бога все не так, как у нас, а потому и дверь в Его Царство круглая, а еще потому, что через нее Богу-Духу способнее вылетать!» Тот же дед говорил, что «Дух Божий — Небесный Голубь, а потому и все голуби — священные птицы». О подсолнухе же он добавлял: «Всю ночь ждет он, цветок, открытия Райской Двери — Солнца! Я глядел сам: с полуночи начиная, подсолнух уже явно глядит на Восток! С вечера, когда он повернулся на Запад, ему сразу трудно глядеть на Восток, но уже с каждым часом, после заката, он поворачивается, и все больше и больше. На заре же, когда идут коровы, он уже глядит на Райскую Дверь и ждет вылета Божия Духа».

О том же пришлось слышать и в Антоновке, от старой Трембочки, говорившей: «Бог как спородил солнце, так спородил и подсолнух, чтоб на него смотрел и глаз не сводил! Подсолнух — Божий Цветок!»

В Юрьевке говорили: «Подсолнух, як родился, так и до солнца полюбился!»

ОСЕНЬ В ПРИАЗОВЬЕ

Солнце в зареве ложится,
еле видное сквозь пыль,
улетают вереницей
кураи через ковыль,
буря клочьями солому гонит
вдаль и травы рвет,
остановится у дома,
прах поземкою метет.
Может, в небе есть и тучи,
в буром свете не видать!
Люди, кони — как в кипучей
толчее, бредут, скользят,
исчезают в темном море,
 в желтом мареве плывут,
и Азовские просторы
будто больше не живут!
Осень цепкою рукою
жизнь сорвала, разнесла,
а земля, как дно морское,
где когда-то жизнь была…
Утром — снег везде покровом
лег на травы и дома,
вся земля белеет в новом.
Здравствуй, Матушка-Зима!

Весна и осень в Приазовье связаны с муссоном, дующим осенью с Кавказа, весной — с Севера. Обычно понизу дует обратный ветер, доходящий до бури. Таким образом, сезоны резко отмечены. После весеннего ветра наступает тепло, а после осеннего — холода. Весной снег сходит около двадцатых чисел марта, и тогда дует ветер столь сильный, что летящие стаи диких гусей прибивает почти к земле. Они столь выбиваются из сил, что мужики, выходя в поле, ставят копну соломы и в ней прячутся, палками сбивая летящих мимо гусей. Иногда такая охота приносит до двух десятков гусей в день. Их обычно кладут на ледник до Пасхи. Осенью муссон столь силен, а по дорогам столько пыли, что солнца не видно, небо становится с желтью, а порывы ветра срывают солому с крыш, и беда тому, кто плохо укрепил стога: разлетится солома по ветру, ни стебелька на месте не останется. Потому кладка скирд у нас считалась большим искусством и поручалась она особенно искусным мужикам. Некоторые даже веревками увязывали солому перед муссоном, чтоб не лишаться топлива, но иногда и это не помогало. Несомненно, что такие ветры производят воздушную эрозию почвы, но вся черноземная земля летит с ветром на Кубань либо с Кубани, так что обычно, переносясь с места на место, она все же оставалась в том же краю, у берегов Азовского моря. Дни муссона, обычно продолжавшегося не меньше десяти дней, а иногда и три недели, начинались во мгле и кончались так же, причем ночью ветер лишь чуть уменьшался, чтоб как бы набраться сил для завтрашнего дня. Только лишь развиднится, как снова дует неугомонный ветер, воет в трубах, шумит на крыше, стучит в окна. Выходить надо было, закутав голову башлыком и замотав лицо, причем глаза особенно страдали. Лошади шли по дороге, таща за собой воз пшеницы, понурив голову к земле. Детей на улицу не выпускали. Все, кто мог, сидели по домам и ждали конца ветра. Вся географическая полоса, от Миллерово до Тамани и Новороссийска, была полосой муссона. В Новороссийске он был либо норд-остом, либо зюйд-вестом, смотря по сезону — весна или осень. Перелетные птицы особенно страдали от него, но, несмотря ни на что, продолжали все равно лететь той же дорогой. Мы нарочно говорим об этом ветре, потому что он имеет значение в образовании местного фольклора. Задонские мужики называли ветер Дмухайло, то есть Дутель, если можно так перевести по-русски, образуя весьма неудачный неологизм от слова «дуть». В основе это все тот же древний Стриб, коему дети пели песенки в мае — июне, призывая ветер на ветряки. Однако обычай этот все реже и реже исполнялся. В конце концов он, вероятно, сам отпал бы, если бы не революция, разом прикончившая всю прошлую богатую и веселую жизнь.

ХРИСТОВ СЕВ

Задонские земли на Руси хороши весной. Везде цветут цветы, растет и расцветает все, появляются голубые дали, и солнце, вставая утром, начинает припекать к полудню так, что поневоле скинешь пиджак. 22 марта по новому стилю снег тает, и потом сразу же начинают цвести вишневые и черешневые деревья. После двух-трех дней болота в полях и на дорогах начинают просыхать тропинки, зеленеет земля. Через неделю, когда вишни в цвету, начинается пахота. После — сев. И вот довелось мне слышать от старой бабки, рассказывавшей внучатам: «Когда видят Христа, пашущего землю на озимку, не видят, как Он сеет. А приходит Он до зари, и только-только начинает светлеть небо, Он уже кончил сев. Поскородивши землю, уходит Он к Божьей Матери. Та открывает ворота и спрашивает: «Ну, что, Сыне, посеял?» — «Посеял, Мама!» — «А что из того уродится?» — «А летом увидим». Он, как добрый хозяин, не хочет хвалиться заранее. Только позже, Апостолам Петру и Павлу, когда они приходят к Сыну Божию: «Благослови, Христе, наш праздник справлять!», Христос, благословив, и говорит им: «А пойдите, посмотрите мои всходы». Они берут длинные клюки и уходят, потом вертаются в Рай и говорят: «Слава Тебе, Христе Боже наш! Всходы великие, православные! Много нового народу народилось!» А в небесных полях Христовых, и правда, пшеница встает, а та каждая былинка — дитя малое, христианское. Растут они на небе и на земле, в каждой хате. Родители их кормят, доглядают, а Христос на небе тоже доглядает, Ангелов им приставляет, а сколько Ангелов, столько и детей. Ходит каждый день Христос на Свое поле и смотрит, чтоб урожай христианский ничем не попортило. Растут детки, на стебельках качаются, смеются, радуются Сыну Божию. Вот, когда дитя малое неведомо отчего засмеется и мать на него радуется, это Христу улыбается оно. Иной раз ходит в поле и Царица Небесная с Сыном. Оба они смотрят на урожай христианский, радуются ему, детей ласкают. И смеются на земле младенцы, ибо чувствуют ласку Божью. Так и цветут они, и дождиком Божьим поливает их, а когда болеет какое из них и мать над ним плачет, Богу молится, может, оттого и болеет да сохнет, что Христос, выдергивая из христианского поля сорную траву, крепко повредил ему. А может, Сын Божий видит, что злодей из младенца будет, да раньше, чем тот злодеем стал, и к Себе прибирает. Так душа его чистая нагрешить еще не успела, и Ангел при ней, а потому идет в Рай, к Господу. И собирает урожай христианский Сын Божий вместе с нами. Мы косим хлеб, а Бог косит Свое поле. На земле же младенцев в церкву несут, первое Причастие им дают, и тогда они остаются уже на земле только, а Бог снова Свое поле пашет».

В этой легенде выражена забота Божья о будущем человеке. Христос здесь — Добрый Хозяин христианства. Он за каждым младенцем ухаживает.

ЗАРНИЦЫ, ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ

Когда поздним вечером после жаркого дня начинают полыхать зарницы и чертить огненными линиями небо падающие звезды, юрьевские мужики говорили, крестясь: «А то ж Матерь Божья Христову Ризу встряхивает! Запылилась за день. По всей земле Русской ходил Он. Вот Матерь Божья ее чинит, чистит, чтоб было в чем завтра в путь выйти, а с нее звезды и сыплются, где оторвалось, там и падает. А Дева Мария снова пришьет, на котором месте звезды нет. А там, где золотые нитки падают, видишь, звездочка упала, а за ней — нитка, там Богородица тоже новую нашьет. Вышивать Она Мастерица! Сына любит Своего, Спаса нашего». Старики всегда говорили при виде зарницы: «Христос Ризу надевает!» В других случаях: «Матерь Божья Рай метет, золотую пыль выметает, в Раю Земля золотая». Часто говорили: «Звезда упала, добрый человек помер, в Рай идет!» Вера в Рай и олицетворение падающей звезды с душой праведника сближает наш фольклор с ведическим представлением о «душах праведников, сияющих как Солнце». Вероятно, это верование было одним из основных Великой Скуфии, куда оно пришло, конечно, из ведических степей. Если были забыты «Риг-Веда» и другие Веды, то все же кусочки прежнего мировоззрения остались и сохранились в течение веков. Однако верование в падающие звезды, как встряхиваемую Богородицей Ризу Христову, уже позднейшее, христианское. Связь же легенды о «сияющих Солнцами душах праведников» с «идущими в Рай душами праведных усопших», по верованию юрьевских крестьян, несомненна. Она, эта связь, уводит традицию дальше, чем Великая Скуфь, а именно в ведизм. Мы об этом сказали достаточно в книге «Языческий фольклор на Руси». Не отрицая превосходства христианской идеи, мы в то же время настаиваем, что если и говорим о язычестве, то только с точки зрения исторической, не затрагивая при этом стороны религиозной. Христианское содержание многих наших обрядов и верований наслоилось на языческие обряды, сквозь которые проглядывает ведизм. В других случаях ведическое содержание, перекрытое христианским, снова возникает как языческое, а затем еще раз — как христианское. Догадка наша, что революция, сорвав христианский покров с верований и обрядов, должна была, в некотором отношении, обнажить первичное их содержание, оправдывается описанием поминовения убитых летчиков в «Русской Идее», где говорится, что летчики собрались перед свежими могилами друзей и поставили на них три стакана водки, которую затем вылили на могилы! Этот обряд, допущенный все-таки советской властью, был несомненно языческим, а не христианским. Об этом говорит и статья. Однако если режим еще продлится, то может исчезнуть и языческое содержание обрядов.

СВЯТАЯ МЕЛАНИЯ

31 декабря, день Святой Мелании-Римлянки, почитался нашими южными крестьянами как день угощения, доброго отношения к страннику, бедному, а потому в этот день, мясопустный, готовили вареники с творогом в сметане, топленом масле и раздавали их у церкви желающим. Так и стояли хозяйки у притвора с закутанными в рушники горшками, а в них — пирожки, вареники. Выходящий из церкви бедняк получал сколько хотел, и иной раз даже с горшком. Даже Новогодние Колядки, которые пели утром рано 1 января дети, бросая зерно перед иконами, содержали слова о Святой Мелании и Василии Великом:

Меланка ходила,
Василька просила:
«Василька, мой батька,
пусти меня в хатку!»
Дальше рассказывается, как Меланка, засучив рукава, месила тесто, раскатывала его, лепила вареники с творогом, да чтоб каждому, самому бедному, хватило. Потому-то детям показывали в морозном утре женскую фигуру, шедшую с горшками к беднякам: «А вон Святая Меланка идет, бедным пирожки несет!» Дети, конечно, верили, что это и есть именно Святая Мелания. Вероятно, в основе этого верования лежит языческое воспоминание о Щедром Дне Лады, в честь которой, богини лета, раздавали неимущим разное съестное, особенно творог, сметану, масло, яйца, хлебы и, вероятно, лепешки-«оладки», как на то указывает самое их имя. Раздача таких блюд и продуктов была глубоко укоренившимся обычаем, и христианство, борясь с язычеством, придавало ему форму христианскую. То, что этот обычай древнейший, можно видеть именно из того, что раздавались главным образом продукты скотоводческого хозяйства: масло, сыр, творог, сметана, молоко. Тесто пришло позже, когда хозяйство стало смешанным, скотоводческо-земледельческим. Но «сыр-творог» прежде всего говорит о Сурии-Солнце, а затем о «створожении», творении Исварогом мира. «Взял Свар землю, та она была полна воды, а он ее сдавил, выжал воду, створожил, и стала земля сухой, а на ней и люди стали жить», — говорил дед-Канунник в Антоновке. Существует и сказка, в которой Ваня-дурачок, поспорив с чертом, что «выжмет из камней воду», взял два камня, а между ними положил творогу да и сдавил. Вода потекла, и черт был посрамлен. Здесь при внимательном анализе видно влияние христианства на канву легенды: проповедники христианства называли языческих богов «бесями». Если посмотреть на легенду с этой точки зрения, то и выйдет, что Ваня-дурачок делал это перед Сваром, употребляя его же сварожий способ, ибо Свар дал сыр-творог людям, а, выдавливая «из камней воду», Ваня делал то же, что и Свар, творящий мир. Святая же Мелания пришла позже, как носительница действенного добра, и таким образом заменила собой Ладу-богиню, раздававшую молочные продукты бедным. В Юрьевке старые люди говорили, что «в старовину люди в тый день собирались до хаты, пели песни, а затем выходил Дед, подпоясанный соломенным жгутом, ставил сноп с гореща (чердак), где он хранился, а затем Баба приносила горшок с творогом, и кто-либо из младших поочередно отжимал его между двух камней». Таким образом, мы видим, что сказка про Ваню-дурачка имеет иное, ритуальное содержание. Появление Деда и Бабы и отжимание сыра-творога служило напоминанием о Сотворении мира, каковой был создан Сваром и Бабой (Землей). Венье, или жгут соломы, которым был подпоясан Дед, служит доказательством идентичности Деда с Дедом-Снопом, то есть это была примитивная икона Исварога.

КАЛИКИ ПЕРЕХОЖИЕ

Калика наших былин — не одно и то же, что калека, т. е. покалеченный человек. Калика перехожий — это старик, иногда еще в полной силе и здравии. Одни из них давали обет идти в Святые Места и, прося «ради Христа», дорогой кормились подаянием. Другие просто нищенствовали. Третьи были вынуждены, будучи выброшенными за какой-нибудь безнравственный поступок из крестьянского общества, скитаться. Некоторые не имели права оставаться на месте более трех-четырех дней, обычно это были выпущенные из тюрем за тяжкие проступки, и на них особенно положиться нельзя было. Были и старики, просто не способные уже работать и «шедшие в кусочки», то есть за ломтями хлеба. Были, наконец, и просто лентяи, бродяги по призванию. Все они ходили с сумой через плечо, куда складывали полученное. Одни из них были скромными богобоязненными людьми, другие — просто бездельники, нахально пристававшие к людям: «А живого мясца не будет?» Однако полагалось всем им подать милостыню, раз она «ради Христа». Люди наши давали охотно, не разбираясь даже кому, раз просит человек. Однажды я сказал: «Да ведь он пропьет!» А моя собственная мать мне ответила: «Ну и что ж, пусть пропьет на здоровье! Если уж у человека больше никакой радости в жизни не осталось!» Бродяги ее настолько хорошо знали, что прямо, входя в село, спрашивали у мужиков: «А где здесь матушка живет? Говорят, добрейшая душа». И прямо валили к дому. Отец часто ворчал: «Всяких проходимцев кормишь!» На что мать неизменно отвечала: «Ты ведь иерей? Должен дать, раз просят ради Христа!» Отец, махнув рукой, уходил в сад. Мать же начинала раздавать все, что могла найти. Доходило до того, что сама просила у других: «Нет ли белья завалящего? У нас все вышло на странников». Наконец, и сами люди стали приносить нам все нужное, что можно было дать. Так, мать облюбовала один из пустых сараев для своего «склада» и уже выдавала оттуда. Бродяги, или, как их называли в наших краях, босяки, шли небольшими группами, по пяти-шести человек. Они, конечно, друг другу передавали, что их хорошо принимают, и являлись на Пасху, получали по куску кулича, по стакану вина, по десятку крашенок и одну небольшую пасху из творога, которая так и называлась: «для босяков». К этому давали им кусок сала, сахару, если была ветчина — ветчины, чаю. Мать добавляла еще по гривеннику на человека: «Выпейте! Только уж, ради Воскресшего Христа, не безобразничайте!» — «Да что Вы, матушка! Да мы человечество (человечность) понимаем и сами!» И действительно, выпивая, эти люди не только сами удерживались, но и других останавливали. Как они любили и уважали маму! «Ведь подумать! — говорил один из них мне, мальчику. — Какая Ваша мамаша! Чисто святая женщина! Мало таких». Но это, конечно, неправда, потому что от матери и крестьяне научились не гнать этих людей, многие из которых были глубоко несчастны, что потеряли образ Божий. Босяки свято чтили нашу деревню. Никогда за всю мою сознательную жизнь они не натворили в ней бед, а в соседних деревнях иногда и петуха пускали («красный петух» — огонь, пожар). Еще больше уважали мать другие нищие, не бродяги, а разные «Божьи люди». «Уж если босяка последнего, матушка, не гонишь, так от нас тебе и подавно святое уважение!» — говорили они. Странники «по Святым Местам» пользовались большой любовью населения. Этих просили помолиться, свечку у Святых Антония и Феодосия поставить, и те на обратном пути обязательно заходили сказать: «На Покрова как раз сподобил Господь, и твою свечку как раз зажгли в Киевской лавре!» Крестьяне радовались, крестились, а бабы утирали слезы. Иногда соседи даже ссорились из-за «Божьих людей»: «Что ж к нам не пустили-то? Мы что ж, не люди, что ли? Или подать не можем?» В другой раз собирались человек по двадцати в хате «странника послушать». Сидит он в обтрепанном подряснике, скуфейка на голове, и говорит: «Как зашел я в Белый Скит, а там два монашка всего, один иеромонах, и говорит отец Пахомий: «Нету у меня ничего, кроме подрясника! Бери уж… В одном останусь!» А люди, вздыхая, крестились: «Вишь ты, святой человек какой!» Перед ним чашка чаю, хлеб, сахар, мед, а странник все рассказывает и рассказывает. Чай давно застыл, хлеб зачерствел, а он все говорит..

СТЕПНЫЕ РАССКАЗЫ

Изобиловала антоновская жизнь рассказами, легендами, но не все удалось удержать в памяти. Очень многое забылось. Вспоминаются лишь отдельные истории, да и то много приходится по нескольку раз передумывать, чтоб связать вместе. Говорили о кузнеце, продавшем душу черту. Звали его Матвей. Черт дал ему возможность обогатиться, показав клад в Царевом Кургане, только надо было обязательно в полночь рыть. Рыл всю ночь Матвей, добрался до царской усыпальницы, полной злата, серебра и драгоценных камней, да как только кузнец за них взялся, а царь как встанет во весь рост, страшный такой, да как крикнет: «Ты чего мой царский покой нарушаешь?» И земля как просыплется, как засыплет вход, так и навеки его похоронила с царем! Всю ночь тот бился внутри Кургана, да куда же такую силу земли одолеть! Там и погиб. А Курган стоит на дороге из Ростова-на-Дон у в Таганрог. Есть и станция его имени. Другая станция, Конские Раздоры, известна была тем, что в старые времена там косяки одичавших без ухода казачьих коней бегали и часто дрались так, что не дай бог, жеребцы дикие. Подступу к ним не было. Да, говорят, сначала Стенька Разин туда явился, жеребца выбрал, сумел им завладеть, а потом и Емелька Пугачев тоже сумел. Остальные, даром что казаки донские, не могли! И добавляли: «Придет туда еще один, так он всю Россию закабалит на 39 лет! Ужас будет творить на земле, храмы разорит, людей толпами убивать будет, а потом сдохнет! Когда ему станут руки крестом складывать на груди, они сами разойдутся и будут как чертовы грабли!» В этой легенде, особенно часто повторявшейся, узнал я позже предвидение большевизма. Говорили о Богородице, которая «ходит в Провода» по степи, на цветы любуется, ковыли нежными руками ласкает. И там, где ступила, трава Богородка растет сразу же за ней. К этой траве большое уважение проявляли, топтать ее не смели, ни зря вырывать либо повреждать чем-либо, ни загрязнять ее. Если кому нужно было по нужде, то смотрит наперед место, чтоб на огородку не попало. А про ковыли седые говорили так: «Был тут в стары веки Царь могучий. Остался он вдовцом на старости лет, при седой бороде, и ни одна молодая царевна за него идти не хотела, а была одна красавица в соседнем Царстве, за Кубанью, так та стала смеяться: «Да посмотри, Царь, какая борода у тебя белая! Ты мне в деды годишься! А впрочем, может, и выйду за тебя, коли трава поседеет!» Царь был добрый, набожный, в своих богов крепко верил, добро делал. И помиловал его Бог. В одну ночь весь перед в степи поседел! Тогда Царевна, что была за Кубанью, сказала: «Ну, раз так, придется выйти за старого дурака!» Выйти-то вышла, да Бог ее за нечестивые слова и наказал: родила она сына, а муж возьми да помри. А тут война. Напали злые соседи! Так Царица, как была, только сына родивши, в седло должна была садиться да идти врага отражать! Научилась она. Вечером лежит в телеге и плачет: «За что такое наказание?» А сын-то, младенец малый, и говорит: «А над моим отцом смеялась, так вот тебе и наказание от Бога!» Рассердилась она и давай младенца бить, говоря: «Еще сиську не умеешь в рот взять, а на мать такие слова дерзостные говоришь!» Младенец от того битья помер, а в ночи налетели враги и Царицу в куски разрубили».

Говорили, что в степи много красных тюльпанов по весне, фиалок и маков от большой крови, там пролитой. Где кровь упала, там фиалка синяя-пресиняя, а где нет, там — белая. Где крови не было, тюльпаны белые, желтые, а где была — красные, розовые, алые. И на степных ворон указывали, кружащихся в воздухе: «Видишь, все летают, все мертвого поля ищут! Чтоб людям очи клевать!» И добавляли: «А мертвое поле здесь еще будет не раз! Будут кучами люди навалены! Лилась тут кровь и еще прольется реками! Такое место…»

Там, действительно, была и Гражданская война, и Советско-германская. Много было в тех степях трупов…

МАТРЕНА БЛАЖЕННАЯ

В 1912 году на Юге России свирепствовала холера, унесшая в могилу тысячи людей. Разразилась она как раз летом, в Петровку, когда в поле работа, и когда люди вынуждены больше питаться сырыми огурцами, луком, помидорами, и когда некогда варить. Петренко, продававший огурцы с воза и ездивший по деревням, заболел первым. Нами была описана его смерть в журнале «Жар-Птица». В области встречалась иногда на дорогах не то Матрена, не то Мария Блаженная. Была то женщина юродивая, но, безусловно, верующая, да на этой вере и свихнулась. Ходила она в одной длинной конопляной рубашке, с длинной палкой, на конце которой был крестик. Рубашка ее была заношенной так, что казалась темно-серой и по краям обтрепалась, волосы висели у Матрены космами, и она их никогда не стригла, отбрасывая по временам назад. Даже платка не носила. Кормили ее добрые люди, и спала она где-либо в соломе, воткнув перед собой свой посох с крестом, а на расспросы отвечала загадочными фразами. В конце концов к ней привыкли и отчасти ее боялись. Иной раз мальчишки ее обижали, а Блаженная сядет на землю и горько плачет. Тогда вмешивались взрослые, давали подзатыльника ребятишкам и оставляли Блаженную в покое. Ходила она даже без узелка какого-либо. Ничего у нее не было, а если ей подавали копеечку, то она ее кидала наземь, точно та ее обожгла. Принимала лишь съестное, да и то — хлеба кусок, кружку воды, иной раз крутое яичко, но ни мяса, ни рыбы не ела. Пироги с творогом или рисом, яйцами брала, брала вареники или ела галушки, но не ела мясного. В праздники она шла к церкви, становилась на ступеньки притвора, но в самую церковь не входила. Иной раз сердобольная баба какая даст ей чистую рубаху, а ее рубаху постирает, так и то со слезами, с уговорами, с криком! Начальство смотрело на нее сквозь пальцы, а духовные лица о ней не говорили, тогда как образованные люди смотрели на нее с некоторым мистическим страхом. В холеру встретил ее Петренко. Матрена ему сказала, что «метила дворы в соседней деревне»: где крестик мелком поставит, там и холера будет. Подвез ее Петренко до деревни, а потом видит, она ему крестиком воз пометила! Приехал домой, а жена его в тягостях была, ребенка ждала. Он во двор въехал, а уж его и рвать начало, а утром и помер. Хоронили людей по десятку сразу, в гроб известку сыпали, но ничего не помогало. Лишь осенью холера прекратилась. Много народу унесла она, и, как ни странно, именно тех, у кого были дворы Матреной помечены! То ли прозорливость ей дал Бог, то ли сама она заразу разносила, неизвестно, ибо после она исчезла. Однако перед Первой мировой войной она снова появилась и решительно все дома пометила! Многих на войне убили, другие в революцию погибли. Блаженная оказалась права. Мне она помнится одинокой, с крестом идущей по степной дороге. Я при встрече с ней испытывал неприятное чувство.

СПАСОВО ЯБЛОКО

Южный климат теплый, а весна быстро становится похожей на лето, и в июне уже столь жарко, что люди в одной рубашке ходят, да и то хочется ее скинуть, а на голове даже соломенная шляпа кажется тяжелой и жаркой. Быстро зреют ягоды: земляника, клубника, крыжовник, смородина, вишни, а после — яблоки, груши. Есть и ранние сорта. Однако в деревне считалось неприличным для женщин есть яблоки раньше Спасова дня. Так и говорили: «Ева, моя Евочка, не ешь до Спасова дня яблочка!» Также запрещалось и детям есть яблоки. На Спаса несли яблоки, груши, виноград в церковь, святили их, и лишь отведав освященных плодов, можно было снимать их с дерева и есть. Так, понемногу, яблоку был придан смысл библейского плода познания Добра и Зла. Крестьяне видели в яблоках до Спаса соблазн и считали грехом, если кто-либо из них ел яблоки до Спаса. В этом грехе даже каялись на исповеди. Особенно строго следили за этим старики, восстававшие, если молодежь нарушала христианский обычай. Яблоко стало символом неповиновения Божьему запрету. К неисполнявшим обычай интеллигентам, если крестьяне видели, они относились с понятным пренебрежением, а потому и нам в семье было строго запрещено, особенно перед людьми, есть яблоки до Спаса. Да нас, по правде, к этому и не тянуло. Яблоки нам казались какими-то «не такими, как надо», раз уж на них был наложен запрет. Такими, «как надо», они становились после Спасова дня. Наконец, в это время сады были полны прекрасных абрикосов, персиков, ранних слив, одна из которых, называвшаяся терновкой, была очень вкусна, а затем и других ягод, как черная смородина, созревшая после красной, кислая красная и черная вишня, шелковица, или тутина, а главное — великолепные, трескавшиеся от прикосновения ножа арбузы, одни из них желтые, другие красные в середине, с великолепным «волком» — сердцевиной, а также дыни всяких сортов. Некоторые были в виде турецкой чалмы, другие были желтыми, серыми, похожими на фрукты с какаового дерева; дубовки, которые были незрелыми на стебле и которые должны были вылеживаться в доме до ноября, а то и до декабря, после чего они становились съедобными. Обилие всяких овощей и фруктов позволяло легко переносить соблазн яблок, висевших на ветках. Пользовались ими лишь свиньи, коровы и куры. Они особенно любили подбирать «желтяки», упавшие до времени и немного потемневшие. Эти скороспелы начинали сильно пахнуть спиртом и, вероятно, были чуточку пьяноваты, потому что куры, поклевав «желтяков», начинали слоняться по двору, как сонные.

На Спасов день, как говорим, вся деревня пахла яблоками. Несли их в церковь узлами и корзинами. На базарах продавали яблоки и виноград возами. Стоили они дешево. Виноград продавали прямо с корзинками, за четвертак.

СТЕПНОЙ МРЕЙ

В траве дорожной струйки дегтя,
 копытом сломаны стебли,
и над курганами вдали
парит орел, вбирая когти.
Недвижны тучи в синем небе,
и сколько хватит зоркий взгляд —
снопы веселые стоят,
и дальше — снова море хлеба.
А там, где день плывет лазурный,
у края катятся волной,
бегут в предел страны безбурной
стада Апостольских овнов,
и Петр, и Павел над степями
идут, беседуя, вдали,
за христианскими овнами
у края мреющей земли.

СТЕПНАЯ СКАЗКА

Синей волей
вечно болен
сын курящихся степей,
дальним звоном колоколен,
летом вольных голубей!
На волну травы высокой
туча тенью полегла.
В удалении далеком
чуть звенят колокола.
Праздник вольный воскресенья
звоном стелется в траве.
Промелькнули тучи тенью
в годунах, на торжестве.
Еруслан сразился с черной
и стозевною Потьмой,
скачет по небу проворно,
прах вздымая голубой.
По-за ним летят Татары,
мчат буланых лошадей,
а тюльпанами отару
гонит вдаль пастух Фаддей.
В тучах встал грозой Хазарин
Еруслану поперек,
миг и — он уже повален!
Скачет Всадник на Восток!
Мчится — храбрый — без препону
за курганы, в ковыли,
где воскресному трезвону
отвечает зов земли…
Еруслан мелькает шлемом
средь тюльпанов, вдалеке,
то — блеснет бронею древней,
а то — скачет налегке.
Богатырь, твоя дорога
далека и нелегка!

ЗАРЯ-ЗАРНИЦА

Блестела Зарница,
Красная Девица,
ходила легко
по молоко,
да назад шла —
в Небе пролила!
Заря-Зарыня,
Млада Кострыня,
а как Заря шла,
как в Небе цвела,
да прошла и стала,
да Росою пала!
Заря-Зарыня,
Млада Кострыня,
Юница Болярыня,
пролей Млеко парено!
Наставляла Заря
день новый,
проливала Заря
Росы новой,
выходили на заре коровы,
а на свежую траву,
а и буде много Молока степного!
Заря-Зарница разбудила птицу,
а и та птица хвалит Суряницу!
Встало Суро-Солнце,
Райское Оконце,
от Зари да до Зари
в Небе, Ясное, — горит!

СПОЖИНЫ

Выходила во поле Спожина,
а как та Спожина шла,
первого Снопа брала,
на руках его несла,
а и тот Сноп
венью подпоясан,
а под ним тулуп,
а выходит Сноп-Дуб,
Дуб кудряв да ясен!
Человече, отгадай,
Снопа-Дуба почитай,
 похваляй его добром,
не то — грянет гром!
Выходила во поле Спожина,
на ней — красен сарафан,
а щербец ей в руки дан,
потому как Снопа брали,
его, Деда, величали,
по дороге несли,
а за ним веником мели,
пели песни тароваты,
а несли его до хаты,
под Богами ставили,
Отца-Бога славили!
Дай-Боже, дай
справить урожай,
убрать до зимы,
а Ты, Боже, не греми,
 в небесах сияй!
На Спожины шли,
Снопа-Деда несли!
Снопе, Дуб, Отец,
на Тебе венец
из венья,
ячменя,
из высока жита,
 росами умыта!

СТЕРНИ — СЖАТЫЕ ПОЛЯ

Стерня — стерние, древнее слово, обозначающее то же, что и евангельское «тернии и волчцы». По жатве в поле остаются одни колючие стебли с отростками перекати-поля и с колосками, не захваченными косой. Южные наши крестьяне никогда этих колосков не собирали. То были остатки для бедных, вдов и сирот. Шли они по всем полям с мешками и собирали, собирали. Помнится, некоторые ехали возами в поле, а назад возвращались с десятками мешков, полных одних колосьев. Молотили они эту жатву цепами или просто руками, веяли и собирали свой хлеб, «яко птицы небесные, что не сеют, не жнут, но сыты бывают». Мужики давали и без того мешок зерна вдовице, но сбор со стерни был особым, неписаным правом вдов и сирот. Никто не проходил полей конными граблями, уже имевшимися у многих, чтобы подобрать уроненное. Люди стыдились жадничать! Потребовались годы страшной власти Советов, чтобы ввести сбор «остатков»! При царях это была божья воля: что в поле осталось, то вдове досталось! Советы, конечно, не считались ни с вдовами, ни с сиротами, которых сами же без устали фабриковали. Но в добрые старые времена стерни были оставляемы «для Бога». С иной десятины до пятнадцати мешков колосьев собирали старухи, что составляло приблизительно половину зерна. Цепы, которыми молотили вдовы свой урожай, состояли из двух палок, связанных ремнем посредине. Так молотили в старые времена, и естественно, что этим способом, как наиболее доступным, пользовались старухи или подростки. Катки требовали конной упряжки, а лошади в эти дни были перегружены работой, и достать коня почти не было никакой возможности.

Так, на Руси никто не голодал зимой, и, если собранного хлеба не хватало, никто никогда не отказывал вдове в мешке зерна или муки. Для этого ей надо было обратиться к соседу. Если же случалось, что кто-либо пожадничал и отказал, так об этом знала вся деревня, и тогда такому человеку житья не было. Вообще же люди отличались сердечностью по отношению друг к другу и в помощи не отказывали. Иной раз видно было, что телега бог знает из какой глуши, дали приехала и что баба на ней никому неведомая, но и той все старались пособить, поднять мешок, подать. Если же на такой телеге был мужик, тогда — другое дело. Лентяя гнали вон, срамили и стыдили, что таким делом занимается, «вдовий хлеб ест!» Подростков до двенадцати-тринадцати лет терпели, но не старше, ибо уже мальчуган в пятнадцать лет сам должен был себе на хлеб зарабатывать, а не шастать по стерням. И в работе тоже сиротам не отказывали, айв семье принимали: «Пускай Божий кусок хлеба ест!» В Антовке этот вдовий урожай и обмолот назывался Христова молотьба. Видимо, при этом подразумевалось событие, описанное в Евангелии, когда Христос в субботу шел полями и, разминая колосья руками, ел зерно. Как мы уже сказали, многие вдовы просто разминали колосья руками и таким образом отделяли зерно от мякины. В древние же времена мякина называлась полова. После сбора колосьев на поля пускают коров, которые подбирают растущую здесь и там траву, а затем стерни перепахивают под озимь и иногда оставляют под пар. Религиозное отношение к стерне видно хотя бы из легенды: «Шел Иван на стерню, а там Богородица ходит, колоски для бедных собирает! Поклонился Ей Иван, а Она и говорит: «Спасибо тебе, Иване, не пожадничал и бедным оставил!» Кончая сбор снопов, крестьянин крестился, говоря: «Остальное Богу, нашему Отцу! Христу Господу и Его Святой Богородице!» И не глядел назад, хотя бы там еще снопов пять лежало, которые лишь связать и подобрать».

В Юрьевке вдовий урожай назывался Княжиной. Вероятно, в древние времена давали десятину от снопов Князю. Всякий десятый сноп шел в уплату Княжины. Однако сам Сноп, образ Бога-Отца, тоже иногда назывался Князем.

ОСЕННЯЯ ЭЛЕГИЯ

Прошли два Спаса по дороге,
Успенье вышло на пути,
и встал медвяный и двуногий
осенний месяц в высоте.
Таинственный дымок над далью,
рыжеет поле, вдалеке
Царица-Осень машет шалью
над камышами, на реке.
Роса белее ранним утром,
бледнее солнце в синеве,
и Стриб, вздыхая, шепчет Сутру
по умирающей траве.
Трепещут тощие листочки
на пышной вишне, у плетня
цикория еще цветочки желтеют,
но все меньше — дня!
Стоит с Пречистым Омофором
Святая Дева в небесах,
и Осень входит.
Скоро, скоро падет
последний в поле прах.
Сбродила в бочке Суряница,
шипит, пузырясь, в жбан течет,
и отлетает в Ирий птица,
и Осень тихая идет.
Прощай, веселое цветенье,
зеленый мир, любовь полей!
Над нами Осень встала тенью,
за нею — Сивый и Борей!

ОСЕННЕЕ ПРИНОШЕНИЕ

Был в Антоновке обычай: к осени, когда все обмолотились, нести «на средокрестную дорогу Богородице угощение». Обычно то была яшная кутья с медом, гречневая с молоком или свежий творог, завернутый в мятный лист. Носили чаще всего женщины, особенно бездетные, просившие сына или дочь у Царицы Небесной. Иногда ставили пироги в поле или свежий каравай хлеба. То было, конечно, древнее воспоминание о жертве славянским божествам, и, вероятно, Ладе с Ладой, как божествам семейной любви и чад с домочадцами. На вопрос, не ждет ли женщина сына, отвечали: «Еще на средо-крестную дорогу не ходила!» Или: «Еще пирогов Заступнице не ставила!» Конечно, эти жертвы считались нехристианскими, и духовенство на них смотрело неодобрительно. Однако мой отец как во многих случаях, так и в этом народным обычаям не мешал, говоря: «Лучше старины не трогать». Православие того времени тем и было сильно, что оно придавало древним обычаям христианское содержание, но не уничтожало их. Так было до самой Первой мировой войны. В период революции «отменили» и этот обычай, а самих антоновцев в большинстве загнали на Дальний Север. Однако мне помнится один случай. Была у нас на деревне добродетельная женщина. Сама она, как и ее муж, была набожна, они всегда в церковь ходили, молились, но не давал им Бог детей. И вот однажды она пришла к матери, и стали они о чем-то вполголоса говорить. Мать соглашалась, а затем обе они вышли в огород, где стоял стог житной соломы, и женщина из него надергала чистых, длинных соломинок, которые завернула в чистую «хустку» (салфетка, небольшая скатерка), и, попрощавшись с матерью, ушла. Я долго допытывался у мамы, в чем дело, пока та не сказала: «А ты над бедной темной женщиной смеяться не будешь?» Я пообещал, и тогда мама рассказала: «Старые люди говорят, что надо испечь каравай из новой муки, положить его на житную солому на ночь, помолиться Царице Небесной, а затем отнести его на средокрестную дорогу (перекресток двух дорог), положить с краю и сказать: «Матерь Божья, пошли мне сына!» и, повторивши трижды, уходить, не оборачиваясь». Причем она сказала, что и сама не видит в этом ничего смешного или предосудительного: «Вере все доступно, и если с верой молиться, то и Бог услышит». В Юрьевке я слышал, что и там женщины ходили на средокрестную дорогу, но что там было принято просить у кого-либо крестильную свечу, горевшую при крещении ребенка у купели, и положить ее на каравай. И в первом, и во втором случае это, конечно, была жертва Ладе, имя которой забылось и которую теперь называли Царицей Небесной. Отец говорил, что хотя православная церковь об этом ничего и не говорит, но лучше служить молебен о даровании чад. Однако он прямо против этого обычая не восставал. Тем более что знал о вере крестьян в то, что «Богоматерь ходит в полях, смотрит урожай».

ФОЛЬКЛОРНЫЕ ПОГОВОРКИ

Трудно, конечно, теперь вспомнить все, однако многое еще живо в памяти и потому может быть воспроизведено и запечатлено. Так, начиная с предзимнего времени, со дня Св. Юрия, можно обозначить некоторые поговорки, относящиеся к христианскому фольклору: «Юрий студит, а Никола гудит!»; «На Зимнего Николу (Миколу) не ходи без кожуха николи!»; «С Покрова Дед Мороз дышит, а Никола слышит»; «Пришел Свят-Филипп, под сапогом скрип!» Во всех этих поговорках обозначение времени. Так, с Покрова уже холодает изрядно даже на Юге России, а на Св. Юрия (конец ноября) холод становится постоянным. Шестое декабря, день Св. Николая Чудотворца, так чтимого на Руси, являлся началом зимы. Филипповский Пост (Свят Филипп) уже был снежным и морозным. «Ноябрь идет с бадьей грибов и соленых огурцов в воспоминанье сирот и вдов» — наши стихи, относящиеся к тому же олицетворению месяца, что и в народной поэзии: «Идет ноябрь — под полозом шкрябь!»; «Прижег Мороз до слез!»; «Дед Мороз зиму принес». Здесь Дед Мороз — некое слабое воспоминание Деда-Снопа, Сварога: «Подошел Мороз к избе, видит — Дед на Снопе, а ушел Дед, погас и свет!» (Старая Русса). В этой поговорке явное языческое содержание, ибо «Дед сидит на Снопе», а Сноп — как бы икона Исварога. Уход Деда — уменьшение дня, удлинение ночи, вплоть до Рождества, когда «возсия мирови свет разума». В этом случае, несмотря на христианское содержание тропаря Рождества, в нем можно видеть и возвращение Дня, Света и Солнца. «Много снега, много хлеба» — поговорка, относящаяся к климатическому признаку; снег хранит озимь до весны, и чем толще слой снега, тем лучше она сохраняется. «Риздво без снигу та холодне, год голодний» («Рождество без снега да холодное — год голодный»), — говорит другая поговорка, очевидно, указывая на гибель озимей. Филипповка изображается в виде старухи, идущей куда глаза глядят: «Родные дети, Кирик с Улитой, прогнали!» В других случаях «Нов-Год Отцу, Стару-Году, перечит, а меня, мать, прибил и из дому выгнал!» — часто рассказывали легенду в Юрьевке, говоря этим, что час Филипповки прошел и что Новый Год ведет к Лету. Святая Мелания-Римлянка изображается в этих рассказах как добродетельная Дочь Святого Василия Великого, приготовляющая вареники для всех бедных, творожные лепешки, блины. В этот день, как известно, церковь требует молочной пищи, запрещая мясо (Мясопуст). Вызвано это было тем, что в последний день декабря праздновали в народе Щедрый Вечер (Ладо-День) с обильными мясными приношениями бедным. Вводя Мясопуст, церковь прерывала языческую традицию щедрого приношения бедным, но в верованиях народных Святая Мелания вареники с творогом варит для раздачи бедным. Таким образом, та же традиция сохраняется уже в виде молочных приношений.

ОСЕННИЙ НАПЕВ

Взбродила в бочке Суряница,
кружевной пеною шумя,
всплыла соломинок семья,
пузырится настой, струится.
Царица-Осень на пороге,
идут тугие времена,
Октябрь рыжеет у окна
задумчивый, степенный, строгий.
Рябины красные мониста
среди желтеющей листвы,
шумливой осени кусты
и переливы гармониста —
все об одной глухой тревоге,
о прежней радости и дне,
о золотеющей стерне
у пыльной, бархатной дороги.
Гуляет ветер за токами,
шумит последнею листвой,
проходит старый домовой
у темной клуни будяками.
В последний раз ведут русалки
на речке лунный хоровод,
и — тусклый блеск осенних вод
шумит как коло зимней прялки.
Ну что ж, выпьем первый крепкий
взбродившей Суряницы ковш!
Напиток Осени хорош!
Он пахнет вешнею сурепкой!

СКАЗ СТАРУХИ ПРО ТОТ СВЕТ

В Юрьевке, на вечерних посиделках, иной раз и до утра, и тогда они назывались по-южнорусски досветками, т. е. сидением до света, до утра, бывало, старики и старухи, кому охота была, про старовину рассказывали. Однажды старуха Марья Гулиха рассказывала: «А мы тех братьев помянем, с кем росли сами, по траве бегали зеленой, снежками кидалися, с кем в поле трудились, жита венили, а с кем прощалися до Яра Красного. А мы тех сестер помянем, с кем росли вместе, кукол нянчили, вместе играли, карагоды водили, а с кем старились, распрощались до Яра Ясного. А мы отцов, братьев помянем, кого слушались, с кем в поле работали, овнов стерегли, жита венили, а с кем прощались до Яра Цветущего.

А мы Дедов помянем, что нам жизнь дали, а на нас радуются в Ирию Красном. А мы Чуров, Пращуров помянемо, что родителями Прадам были, а их обрадуемо песнью веселой, а к нашему Колу призовем. Идите, Чуры, Пращуры, идите, Прады, Прабы наши, идите до Кола садитесь, а с нами брашна отведайте. А первый рог наш бражки пьяной Земле-Бабе, чтоб лучше родила, чтоб жита плодила, ячменя, пшеницы, всякой пашницы. А тый рог лиймо до Земь, да пье она до пьяна, а и нам-бо урожай несе. А другой рог Праду нашему, Снопу, Дубу Христу-Богу…»

Здесь, как и во многих других случаях, образ Снопа-Дуба-Прада тот же, что и у ведийцев: «стрела, летящая ввысь, а за ней кони, запряженные в телегу». Стрела — молитва, а кони — слова и телега — обряд. Если старуха и говорит: «Сноп-Дуб-Христос-Бог», так только для лучшего понимания выражения: «Сноп-Дуб», ибо эти слова значили образ Бога-Отца, идущий еще из времен языческих. Последнее значение — древнейшее, и чтоб таковое не забылось, старуха прибавила: «Христос-Бог». Все же содержание ее сказа — Тот Свет, воспоминание о родичах, давно ушедших и слившихся с Богом. Связь живых, однако, с мертвыми не прерывается, хотя они и ушли в Ирий Красный. Они оттуда могут приходить, чтоб сесть за стол с живыми и выпить чару бражки. Но так как славяне считались Дажьбовыми Внуками, в этих словах старухи есть попытка сделать Христа Прадом русских, Отцом христиан, что явно противоречит христианскому воззрению на Христа, являющегося Сыном Божьим. Бог-Отец, Бог Саваоф — Первое Лицо Троицы, и просьбы такого рода должны идти к Нему, как следует из молитвы Господней. Сын Божий тоже внимает молитве, но Он не Отец, а Бог-Отец, является и Его Отцом. Из этого видно, что Марья Гулиха прикрывала языческое содержание своего сказа христианским для лучшего понимания. Из ее же слов видно, что мертвые приходят к живым из Ирия по их зову, садятся за брашна и пьют с ними бражку. Таким образом, Тот Свет является продолжением Этого Света и между нами нет непреодолимой грани.

Сказ Марьи Гулихи был пересказом Овсеннего празднества, Зворожин, праздновавшегося стариками в Юрьевке.

Характерно, что все слушали в этот вечер внимательно и как бы религиозно. Однако попытка Гулихи сделать Христа-Бога Прадедом Вселенной не удавалась, ибо Христос, в понимании крестьян, был Богочеловеком и в Человеческом естестве был младшим, а не старшим. Таким образом, русских нельзя было назвать Христовыми Внуками. Здесь мы говорим не о догматах христианской религии, а лишь о зрительных образах.

С другой стороны, христианское представление Того Света не совпадает с пересказанным ею языческим Тем Светом.

Видно, что поскольку православная церковь заменяла языческое содержание обрядов славянских, постольку и снизу, из народа, шла та же тенденция, только в обратном направлении. Ко времени Первой мировой войны эта тенденция уже была столь слабой, что не могла больше переменить значения основных христианских понятий.

КРЕСТНЫЕ ХОДЫ ПО ПОЛЯМ

На юге солнце греет рано, становится жарко, и в мае уже земля иной раз так высыхает, что яровица начинает желтеть. В такие дни нужно дождя, и обычно, когда подходила последняя минута, за которой уже было прямое бедствие, народ собирался к батюшке и просил пойти крестным ходом по полям. Наутро, по зову колокола, все собирались к церкви и выходили с крестами, хоругвями и иконами в поля. Священник с псаломщиком в сопровождении хора пели молебен о даровании дождя. Все время повторялись слова: «Даждь Дождь земли жаждущей, Спасе!» А крестьяне бормотали про себя: «Дажьбо земли жаждущей, Спасе!» Так, под христианской оболочкой молитвы продолжала жить еще языческая традиция. Недаром, говоря о Спасе, крестьяне добавляли: «Дажьбо наш!» Известно, что в древности Дажьбо был Даятелем Благ, а сами славяне древнего времени именовали себя «Дажьбовы Внуки». «Дажь-Спасе!», «Дай-бо!», «Дай Бог!» — постоянные слова, особенно при выпивке, говорили о том же. В крестьянском мышлении Бог был Отцом Дающим, а слова молитвы Господней: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь!» крестьяне произносили так, что слово «Даждь» выходило торжественно и как бы было написано с большой буквы. «Даждь» или «Дождь» — одно и то же и, в сущности, это имена Божества Дающего. В христианстве эти понятия несколько изменились, и Спас стал Даятелем Дождя. Под именем Спас крестьяне понимали Христа в августе, связанного с праздником Благословения плодов, пшеницы, вина и елея. Это был как бы Христос Каны Галилейской, а не Голгофы. «Спас Летний, Даждь дает!» — поговорка в Белоруссии, подтверждающая наши слова. «Дай, Спасе, Даждю!» — молитва в Юрьевке, где в таком случае говорили слово «Даждю» с ударением на «а», свидетельствующая о том же. В мышлении крестьянском все эти моления были связаны с изобилием плодов земных. Для слова «дождь» было другое выражение: «дощь». Крестный ход шел полями, и везде священник кропил колосья святой водой, и все пели за хором: «Даждь дождь земли жаждущей, Спасе!» Обойдя все поля, возвращались уже к вечеру в деревню, уверенные, что Бог даст Дождя. Обычно через день-два после этого бывала гроза и шел дождь. Чрезмерное нагревание земли солнцем вызывало усиленное испарение воды, а затем и выпадение осадков. Спас был не только Спасителем душ, но и Спасителем хлеба. Крестьяне понимали, что Он услышал моления и спас хлеб. Вместе с тем, выходя в поле, крестьяне видели, что засуха еще не так велика и что обильные утренние росы достаточно поддерживают злаки. Говорилось в таких случаях: «Хоть Спас и не дал Дощу, та послал Росу кращу» («Хоть Спас и не дал дождя, но послал росу обильную»). Самым большим беспокойством для крестьян было именно жаркое, безводное время. Тем не менее урожаи всегда были хорошими.

ДЕНЬ БРАТЬЕВ МАККАВЕЕВ

Праздник Св. братьев Маккавеев был, собственно, лишь церковным, но, несмотря на это, крестьяне на юге России его считали важным. Они понимали слово Маккавей как Маковей, то есть день провеивания Мака. К этому времени, действительно, мак на огородах созревал, и его выдергивали, сушили головки на разостланных полотнищах на солнце, а затем, срезая верхушки, высыпали мак, который еще раз просушивали. В День Братьев Маккавеев считалось необходимым приготовлять шулики — род тонких, сладких коржей на меду, похожих на еврейскую мацу, которые поливались маковым молоком. Этот день церковь считала постным, и потому еда полагалась без масла, сметаны или мяса. Однако великолепный борщ со свежими помидорами, молодой картошкой, корнями и жареной рыбой с лихвой вознаграждал за «постное воздержание». На третье подавали шулики, то есть вышеупомянутые коржи с маковым молоком. Последнее приготовляли, растирая зерна с небольшим количеством воды, чтоб не сухо было тереть, а затем приливали меду, и после, когда все зерна были растерты, — воды. Получалась молокообразная жижица, весьма недурная на вкус. К этому же дню приготовляли маковики, род запеченного на железных листах макового теста с медом, становившегося похожим на карамель, а также делали пироги с маком и сахаром. Тертый мак в этот день был основой питания: делались бублики на маке, хлебцы с медом и маком, булки, в которые тоже было положено много тертого мака.

Своеобразие пищи этого дня было подчеркнуто еще тем, что, кто шел в церковь (обычно старухи или женщины), все несли три маковки в платочке, а после службы священник кропил святой водой принесенный мак, и, таким образом, это был День Благословения мака, как на Спаса — День Благословения яблок, груш, винограда, пшеницы, вина и елея. Принесенные из церкви после службы маковки ставились в образа, рядом с колосками, а в Юрьевке их связывали наподобие небольшого снопа и ставили на икону. Таким образом. Сноп, икона Бога-Отца, обнаруживает языческое содержание, несмотря на первоначальное, казалось бы, библейское содержание. Также и в Ильин день в Юрьевке ставили Сноп в иконы, а рядом кий, вырезанный из вишневого дерева. Старые люди объясняли, что кий этот ставится для постоянного напоминания людям, что Бог-Отец награждает трудящегося человека, но Он же его и наказывает, как Отец. В день Св. братьев Маккавеев в Антоновке старухи шли в церковь с пучками базилика, мяты, иссопа, любистока, или каиупера. В церкви стоял аромат от этих трав, а в Юрьевке ароматными травами украшали аналои. На Маккавеев — конец лета, и в эти дни на огородах уже собирали первую картошку, корешки петрушки, пастернака и сельдерея.

ОВСЕНИ

Октябрь принес коровам сена,
сложил в углу, навоз подмел,
на козлы взгромоздил полено,
за топором в сарай пошел,
а на конюшне ржали кони
и на дворе гласил петух,
что день короче, что потонет
в снегах деревня и что, глух,
сидит Борей, Прадед столетний,
 на берегу реки, как сыч.
и вспоминает шорох летний,
веселый гомон, звон и клич.
Великомученик Ноябрь пришел,
взглянул на избы грустно,
погнал по темной речке рябь,
на огород пошел капустный:
все вымерло, трава лежит,
побитая дождем, буреет,
и в чернобылье Стриб кружит,
зовет к себе кнутом Борея.
Синеет небо над селом,
и дым, взвиваясь, лынет в поле.
Декабрь въезжает — Костолом —
за ним — Святитель наш Микола.
Ноябрь покрасил вохрой сани
подъехавшему Декабрю,
а у того — деньга в кармане,
дает всем встречным по рублю!
Потом желает щей с капустой,
картошки, воблы с огурцом
и наливает браги густо,
макает в жбан свое лицо.
Напился, просит снова перцу
и густо трет кусок во щи,
смеется с радостью на сердце,
что будут с маком калачи:
«Все подавай!» И все приели
Декабрь с подручным Ноябрем,
и после — рядом в сани сели
и вдаль умчалися вдвоем.
Пришла отменная Зима,
глядит на мир веселым оком,
она, дородная, сама
от снега стала краснощекой!
Вот, удаль русская! Снега!
Полет коней и санок тройкой,
зелено-красная дуга
погремушек на постромке!
А за горой лежит река,
село и церковь ледяная,
над ней — Апостол, сам Лука
благословляет мир снегами.
Согбенно входит Старый Год,
становится за ветряками,
и Рождество уже идет тропой,
проложенной веками.
Младенец — радостный Христос
из яслей тянет ручки к миру,
Иосиф с Ним кутью принес,
Мария-Дева рвет порфиру,
чтоб Сына Божья спеленать,
волы подходят к яслям тесно,
а перед ними — Божья Мать,
Царица радости Небесной.

ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ ВО АД

Г. Макеев в «Родных Перезвонах» (Брюссель, 1953 г.) затронул старинную тему о хождении Богородицы во Ад. Эта тема была не только воспета в песнях слепцов у церкви, где они часто пели «про человека, по имени Лазаря», но также и в книжках для народа, издания Сытина. Одну из таких книжек нам пришлось читать в детстве, и она оставила в нас глубокое впечатление. Говорилось там о том, как Богородица сидит на золотом троне в Раю и слушает пение Ангелов. И вдруг слышит Она безутешные вопли грешников, кипящих в самой преисподней Ада. Они молят Ее, Царицу Небесную, вызволить их, несчастных осужденных на вечные муки. И Богородица не может вынести их воплей, Она сходит во Ад, где все бесы бегут перед Ней, и все наполняется Небесным Светом. Грешники кричат, молят. Архангел Гавриил стремится к Деве Марии, говоря: «Приказ от Самого Бога-Отца, чтоб Ты, Мать Божья, оставила это проклятое место!» Та отвечает, что не послушается Она приказа и что не может Ее сердце выдержать мучений грешников. Тогда к Ней является Сам Христос и говорит: «Мате Моя, пойдем отсюда, Бог-Отец приказал!» Но Божья Мать не хочет подчиниться, говоря: «Ты, Сын Мой, Сын Божий, пойди и скажи Отцу, что Я прошу если не прощения им всем, так хоть облегчения! И покуда Я здесь, бесы не смеют их мучить, а как уйду, они снова возопят ко Мне, зная, что Я не могу отринуть их молений». Христос уходит к Отцу и снова возвращается со строгим приказом Бога-Отца. Богоматерь снова отказывается. Наконец, когда Христос приказывает Ей в третий раз, Она идет, но направляется прямо к Отцу, падает перед Ним на колени и молит Его за несчастных грешников. «Жено, чего просишь?» — вопрошает Отец. «Там хулители Духа Святого, там убийцы нераскаянные, там злодеи, душегубы! Не могу, Отче Наш, слышать Я воплей их! Если им нет Твоего прощения, так хоть облегчение им дай!» — Стоит Она на коленях перед Ним и плачет. Смилостивился Отец и сказал: «Ну, раз Ты за них просишь, даю им облегчение на Рождество и на Пасху. В эти Дни не будут им мучения». Богородица еще раз взмолилась к Богу-Отцу, чтоб Тот дал Ей право самой передать грешникам Радостную Весть. И, получив разрешение, Она снова сходит во Ад и возвещает несчастным Божье решение. Господь же присылает Ей Ангела вдогонку, чтоб сказать, что и в День Рождения Богоматери они тоже, в третий раз в году, избавлены от мук. Мы знаем, как был набожен наш народ и как он любил Царицу Небесную. Книжка эта была во многих крестьянских домах, и всегда ее читали со слезами умиления.

Макеев несколько иначе передал легенду, но и мы тоже не можем ручаться, что передали ее дословно. Тридцать лет с лишним, как мы ее слышали в последний раз, на фронте великой войны. Тогда ее пересказывали солдаты.

ПЕСНЯ ПРО ЛАЗАРЯ

На ярмарках и около ограды храмов на юге России, как пережиток старины, можно было часто встретить кобзарей, домрачей, гусельщиков, лирников и т. д. Обычно то были либо слепцы, либо притворявшиеся слепцами нищие. Бандуристы ли, кобзари и гусельщики, несомненно, являлись продолжателями еще киевской традиции, может, даже времен языческих. Домрачи — несколько позднейшего периода, а лирники — совсем поздние. Лира их называлась по-местному релей и была похожа на скрипку-альт, с клавишами, а вместо смычка вертелось колесо с натянутыми на нем конскими волосками, которые надо было также натирать канифолью, как и скрипичный смычок. Звук они давали тягучий, немного похожий на жужжание пчелы.

Гнусавыми голосами пели слепцы про Лазаря, Брата Марии и Марфы, которого воскресил Христос на четвертый день после смерти. Песни про Лазаря передавались с вариациями, от одного до другого певца. Нам довелось однажды слышать такого релыцика на ярмарке в Нехвороше Полтавской губернии. Он пел про «человека, по имени Лазаря, которому Бог дал велику милость, служити людям образом Христова Воскресения. Да и на третий день, як на Пасху, Лазаря Бог воскресил, чтоб люди знали, что и Он так же воскреснет:

О, як був соби Лазарь
та Бога дуже любив,
тай тый Лазарь
мав дви сестри,
одна була Марфа,
а друга Мария…
Дальше идет пересказ Евангельского повествования о Лазаре, его воскрешении. Некоторые из слепцов украшали свое повествование такими словами:

Та вмер Лазарь тый,
та вже не буде ни пити, ни исти,
та не буде на зелене поле глядити,
 а ни квитку бачити!
Другие больше развивали тему благочестия Лазаря, которого Христос любил за его доброту и ласку. Смысл этого пения был не только заработок, ибо за него давали гроши, а религиозное настроение и, может, вдохновение самого певца. Упоминание о «зеленом поле» явно языческого происхождения, ибо, по древнему верованию, «Родичи в могилках просыпаются, когда мир зеленеет». Упоминание этого останавливается лишь на невозможности зрения «зеленого поля». Так христианская традиция понемногу вытеснила языческую. По последней, «родичи зеленое поле видели, ибо просыпались к Зеленым Святкам (Троица). Здесь же говорилось, что такое созерцание «зеленого поля» кончено, и лишь Христос возвращает жизнь Лазарю!

ПЕСНЯ ПРО МАРИЮ ЕГИПЕТСКУЮ

Кроме песни про Лазаря слепцы еще певали «про Марию Египетскую»:

Та була Свята Мария Йегипетська,
та жила в пустини вона,
та ила криды з медом,
та манну, що Бог давав…
Таким образом, здесь повествовалось о Преподобной Марии Египетской как о святой, служившей примером воздержания как в отношении пищи, так и в смысле «селибата», то есть воздержания сексуального. Певцы описывали ее красоту, какие у нее были «ручки та ножки, тай походка пави, а йде, як лебидь крылом махае, а стане, як тополь в поли, гарна, тай гибка». Говорилось о ее грации и красоте, привлекательности, стройности, гибкости, но

а лишне мала серце вона,
тай думку христианьску!
То есть наилучшее, что она имела, — это духовную красоту, прекрасное сердце и «христианскую думку», т. е. христианский образ мыслей. Южный крестьянин видел в тополе образ стройности и грации, а потому сравнивал святую с тополем. Когда же та двигалась, она была прекрасна, как пава, то есть павлин, или лебедь, машущий крылом. Всем этим подчеркивалась ее физическая красота, но красота духовная была выше и значительней. Доброе сердце и христианские мысли, таким образом, считались лучшим украшением святой.

Песня про Марию Египетскую рассказывала, как приходил к ней бес в виде прекрасного юноши, чтоб распалить ее тело и заставить согрешить, но святая видела, что это — дьявол и гнала его крестом. Тогда бес навел на ее убежище настоящего юношу, которого заставил влюбиться в нее. Но святая сказала: «Люблю одного Бога, Христа нашего, а ради Него ни с кем не согрешу!» И юноша ушел. Тогда бес навел на нее разбойников, которые схватили ее и хотели ее сделать своей наложницей, но тут — «громи були велики и дуби тряслись». Мы уже говорили, что Гром и Дуб — символы Перуна. Таким образом, сквозь христианское мировоззрение и здесь проглядывает языческое, но оно скрыто христианским содержанием повести о Марии Египетской.

Песни про святых, подвижников, мучеников и героев были содержанием этого народного репертуара певцов. Пели они иногда и про Святого Владимира, князя русского, который русов крестил в веру православную. Тут описывались языческие пиршества князя и его распущенность, а затем святость по святом Крещении, ибо «смыло оно грехи его, а липше снига обилило».

ПЕТРОПАВЛОВСКИЕ ДНИ

После Троицы сено сложили, а там и Петровка началась, пошло сухоядение: ботвинья, огурцы, лук зеленый, таранька, на Волге ее воблой зовут, вишня, клубника, земляника, малина — раздолье. Вечером, за самоваром, в саду, чай с вишнями пить одно наслаждение, а тут и Пахомыч из малинника придет, свежего меду-самотеку принесет: «С акации, батюшка, цветистый медок-то!» Пригласят и его за стол, что годами в саду стоит, в землю накрепко вкопан, серый от времени, и скатерка на нем, вышитая розами, и возле поддонника, медного блюда под самоваром, чтоб скатерти не сжечь, целая «артиллерия» разложена: сушки ванильные, баранки северные, миндальное масло в вазочке, розовое варенье, клубничное, земляничное, крыжовниковое, вишневое, и кругом еще тарелочки с печеньем на кокосовом масле, без яиц, все постное, мятные пряники, изюмная пастила, лимонный джем, крендельки из тертого мака, халва, имбирное вареньице, хлеб серый, житный, пшеничный, булки франзоли, со станции привезенные, большие бублики, тминные хлебцы, кардамонные пряники с вареньем, миндальные «хрустики», сахар-сырец, песок, рафинад, конопляная сметана, из целого фунта зерен стертая с сахаром, апельсинный сок в бутылке, лимонный, клюквенный, морошковый вологодский; рыбка: лини, жаренные на горчичном масле, корочка хрустит, шамайка, лучок зеленый с молодой петрушкой и укропом, мелко нарубленный: ешь, душа, чего хочешь! И белый как лунь Пахомыч, вооружившись ножом, неловко намазывает миндальное масло, кладет на него ложку меду, несет ко рту, а мед каплет на бороду и так в ней остается, блестящими опалинками, сверкает. Кругом качаются ветки вишен. Отец встает, пригибает ветку и, смеясь, предлагает: «Берите в чай, очень вкусно!» Ну, конечно, мы, молодежь, не зеваем, раз, раз полстакана вишен, полстакана чаю, а сахару уж — как войдет, а иной раз и кусков десять.

«Фу ты! — отмахивается от осы Пахомыч. — Чего тебе надо?» Оса же прямо к нему в бороду садится, медвяные капельки пьет. Дед не видит, а оса и сама делом занята, некогда ей. Сидим мы, пьем чай, благодушествуем, смеемся. Другие — кто в поле на работе, а кто в огороде занят. На земле порядок, в поле — урожай, в саду полно спелых вишен, абрикосов, уже желтеющих, а яблоки начинают краснеть, наливаться. Скороспелка уже начнет вот-вот с дерева падать. Ее сушат на чердаке, под железной крышей дома, где такой жар, что за сутки она сухая. Это к Рождеству для взвара, а другая часть — на пастилу, на варенье. Яблочное варенье, если хорошо сделано, зимой — благодать. От него пахнет летом! И, конечно, мама — первая рукодельница во всем этом. Ей некогда вздохнуть. С раннего утра она раньше зари встает и — за работу. Дети дома, а старшие братья в городе где-то, развлекаются. Мы же, домашние, живем, как полагается летом на Дону: бегаем босиком, купаемся, катаемся на лодке, ловим рыбу, гуляем, забираемся иной раз так далеко, что часами бредем усталые к родным тополям, акациям и липам, видным издали, сквозь ветки которых то мелькнет зеленая крыша, то белые стены или блеснет окно. Там, на пороге, стоит озабоченная мать: «И где вас носит? — встречает она недовольным тоном. — Сейчас чай пить, а вас нет!» И вот такая жизнь была. Крестьянские ребятишки, конечно, кто старше десяти, — в поле, загорелые, только по вечерам и видим. Гордятся они, что им тоже работать надо! А кто помоложе, те в деревне «цыплят стерегут» и с нами бегают. Набегаемся, устанем — и к нам, в сад, а там в малиннике засядем, сестра в дом сходит и принесет всего, что можно придумать. Сидим и едим за троих. Потом расходимся, уговорившись на завтра, что делать.

Потом, к Петру и Павлу, приезжают братья. Папа — именинник. Надо дома быть. Но пока до праздника еще неделя, постничаем. По правде сказать, если миндального масла положить да изжарить на нем рыбу, или на оливковом, горчичном, или попробовать его с гречневой кашей, так и никакого масла не надо! А миндального в России было сколько угодно. На Кавказе делали, в Крыму, из-за границы привозили. Оливки, грибы, помидоры ранние, перец, синие (баклажаны), рисовая каша с перцем, с зеленым горошком, прелесть! Молодая картошка с укропом, петрушкой, огурцы, слава Богу, на Руси никто не голодал! Может, на севере, где природа скудная, а у нас на юге — ни разу не помню, чтоб неурожай был. И во дворе сколько хочешь живности: кур, цыплят, уток, гусей, голубей, индеек, а уж яиц, масла, сметаны, сала, мяса разного — вдоволь. Но Петровка — Петровка, и уважали мы ее из-за папы, строго держали, дети и взрослые, и ничего с нами не сталось, а к Разговенам Летним так и хотелось яичко съесть, или кусок мяса, что и сказать нельзя. Тем не менее, особенно последние дни Петровки, крепились. Соблазн был полный! Яиц горы, масла тоже, творога на льду, все — к празднику. За два дня до него — кутерьма в доме, как на Пасхе! Пекли сладкие хлебы с ванилью, на масле, сметане, яйцах, готовили мясо, запекали окорок в печи, «после хлеба», завернув его в ячное тесто, толстым слоем, чтоб мясо огнем не тронуло, чтоб не подожгло. Жарили куриц, индейку, несли на лед, жарили цыплят, а из потрохов, особенно из печенок и почек, делали фарш для пирогов. Надо было напечь достаточно, потому что хор из церкви с поздравлениями приходил, пел на дому. Всех оделяли. Запекалась буженина с чесноком, целый свежий окорок, и тоже в ячном тесте сначала, а потом остужалась, и снова запекали ее, чтоб «корочку позолотить»! В это же самое время Маруся весь творог растирает с сахаром, ванилью, какао, обильно подливая в него рому, лимонной настойки, добавляя меду, стаканчик коньяку, а когда стерла все в одну массу, положила в форму, отнесла на лед. Это — сладкое угощение. Землянику посыпают сахаром, а когда сок пустила, прибавляют белого вина и тоже — на лед. Там, под соломенной крышей нашего ледника, такой чудный запах! И заходить нельзя, чтоб не напустить ос. И уже Маруся индейку свежей петрушкой, укропом набивает, чтоб день на льду полежала, запах бы приняла. Бараний бок давно готов, завернут в салфетку, завязан шпагатом, положен тоже на лед, под чистую солому. Готовят тертый сыр со сметаной, растирают зеленый лук с маслом, петрушкой, укропом. Зеленое масло предназначено для пирогов. А уже и тесто из квашни показывается. К нему озабоченно подходит мама, смотрит, пробует, говорит: «Как будто мало соли положено! Не знаю, и тесто всходит труднее, чем надо…» Но нам доподлинно известно, что все это неправда и что пироги будут на славу! Для них ведь и на станцию Корней ездил, чтоб привезти свежего гусака, печенки, почек, говядины для бульона. Все уже сварено, сейчас будут на машинке рубить. Бульон, как был, горячий, Маруся мигом относит на ледник, сначала оставляет сбоку, а когда остынет, и прямо на лед. На льду же лежат огурцы, три дня тому назад посоленные, на вишневом листу, смородинном, с тмином, зернами базилика, тимьяна, петрушки, укропа, муската, калганного корня, стоят в банке, дожидаются. Там уже и баклажаны в томате, и едкий перец с начинкой, и томаты с молодой морковкой, петрушечным корнем, сельдереем, укропом — все для закуски. Давно сварен винный уксус с ложкой меда, лавровым листом, гвоздичкой, можжевеловой ягодой, луком, петрушкой, укропом для селедок, и сейчас их этим соусом заливают, прикрывая лимонными кружками. Баклажанная икра, жгучая на вкус, на горчичном масле, сложена и отнесена на лед. Всякая всячина: цыплята в сухариках, шампиньоны в сметане, а главное — положены на лед бутылки белого вина, поставлены графины разных водок, дюжинами бутылки пива, квасу — всего не учесть!

Волнение родных передавалось и нам. Мы ждали праздника Петра и Павла, как Пасхи. И правда, день начинался блестяще. Папа шел к заутрене, мы тоже все чинно следовали за ним, потом слушали обедню, а затем мама с Марусей уходили, чтоб успеть все приготовить. И вот в этот день чаю не было, а прямо садились за обеденный стол. Когда отец возвращался из церкви, за ним шел толпой хор, становился в зале, где отец служил молебен, потом, после него, певчие хватали громко тропарь празднику и «Многая лета», да так, что кот Васька не знал куда удрать! Мотался под ногами певчих — и смех и грех! — наконец, найдя дверь, шмыгал вон.

После пения старшие получали приглашение к столу, а младшие — кульки сластей и сейчас же уходили делиться. Старшие чинно занимали места вокруг большого стола, человек 15–20, получая по рюмке лимонной водки, по куску пирога и по тарелке бульона. Затем подавали для них бараний бок с начинкой, каждому по большому куску, картошки в петрушке, еще по куску пирога, по второй рюмке водки, по стакану вина, и обычно после этого, съев еще по куску сладкого пирога и выпив снова стакан вина, уходили. Тогда садились за стол мы. Приносили разогретую в печи индейку, подогретый «после хлеба» окорок, буженину, цыплят, все остальное, числом многое, и с нами обыкновенно оставался псаломщик, регент и церковный староста, как уважаемые люди. За обедом, длившимся долго, гости съедали втрое больше нашего, а выпивали и того больше. К часу они уходили, а мы ложились отдыхать, так как мама вставала в этот день ни свет ни заря. Так же отдыхала и Маруся, трудящаяся без устали за два дня до того.

Чай, ужин обходились, по возможности, без разогревания блюд, и подавали пироги холодными. Я не понимал тогда, зачем их надо разогревать вообще, раз на дворе жарко. Того же мнения были и братья, но отец любил, чтоб шампиньоны все же были подогреты. Остатки пиршества были еще дня три в употреблении, а мама с Марусей, пользуясь этим, отдыхали.

День Апостолов Петра и Павла остался в моей памяти как важнейший после остальных праздников, и сейчас, вспоминая папу, я его праздную особенно светло.

Дети после обеда долго не отдыхали, а поскорее бежали на реку либо купаться, либо кататься на лодке. Братья иногда были с нами, а иногда уезжали покататься верхом либо навестить друзей с Донского хутора.

С этого же праздника, полного летнего зноя, трезвона, песен и музыки, шел перелом лета, начиналась страда, косовица, жатва, обмолот. Мужики, совсем валившиеся с ног от усталости, тащили бремя труда, вставая до зари и ложась на ночь только, когда больше ничего не видно кругом. Везде слышен был мягкий стук каменных катков. Кое-где гудела машина. Весь день, с утра до ночи, шли по пыльной дороге возы снопов, ехали другие порожняком на поле. Черные от пыли и загара, шли рядом с ними мужики, парни. Все они работали не глядя. В саду шелестела пыльная листва. Сирень со стороны улицы стояла серо-зеленой стеной. Собаки прятались в углы, куда не достигало солнце. В небе, полном знойных лучей, вдруг появилась, вращаясь, белая туча, а за ней стайка в три-четыре, потом грозным валом встала сизая, нахмуренная громада, с белыми боками, с темно-синей чертой, здесь и там, и грохнул первый удар грома. Крупные капли упали на дорогу, вздымая дымки, и тотчас же забарабанил по крыше дождь, точно сухим горохом. Еще минута, и хлынули хляби, полились потоки, земля, не принимая дождя, сопротивлялась им, но уже через несколько минут стала размокать, расходиться, превращаясь в болото. Дождь все шел и шел. Гром гремел. Молния, блестя, пробегала по всему небу. По дорогам, с мешками на голове, бежали с поля мужики; бабы, задирая подолы широких юбок, тоже бежали в этом наряде домой. Торопливо, гремя втулками, проехали возы снопов, с которых текла вода. Все попряталось, кроме собак, весело бегавших под теплым дождем. К вечеру сильно посвежело, но дождь не унимался. Три дня еще потом шел он, с перерывами, и уже без молний и грома. На дворе стало столь свежо, что отец приказал протопить печи в доме.

Еще через день крестьяне уже стали побаиваться, как бы не проросло зерно, но тут, на счастье, выглянуло солнце, и снова стало жарко. В день-два не только все высохло, но стало еще суше, чем прежде. Мужики возили снопы, торопясь обмолотиться раньше, нежели снова «Илья не загремит». Когда через неделю молотьба была кончена, действительно, опять началась гроза, длившаяся еще неделю. Листва в саду поправилась, цветы ожили, а трава, начавшая было желтеть, выпрямилась и отошла. Буйные заросли дикого цикория, перея у перелаза, где ветки яблонь склонялись к самому плетню, дразня нас, стали еще больше. Крапива здесь и там поднималась в зеленых сережках. Папа, проходя по саду, заметил непорядок, велел коров на другой день в стадо не гнать и сам отвел их к перелазу. Через день все было съедено, перей вытоптан, крапива исчезла.

Снова наступила жара, но уже чувствовалось, что лето уходит, да и георгины расцвели, астры засинели, а в саду запахло скороспелым, крепким яблочным духом. Приближался Спас. Грустный шелест тополей стал говорить об осени. Еще солнце жгло, в полдень прохлаждались квасом со льда, но по утрам роса была все холодней и холодней.

«Лето кончается! — озабоченно говорила мать. — Скоро осень. Угля надо на зиму. В огородах картошку пора собирать. Еще две-три недели, а там и в школу уедете. Будет грустно без вас».

Призрак осени встал над деревней. Небо темнело, а вода в реке, темная, рябилась, и камыши грустно шелестели. Ласточки целыми стаями учили молодежь, летая с ней над рекой, и видно было, как неумело еще летали последыши, недавно родившиеся. Скворцы, воробьи садились на деревья, стрекотали немолчно, точно советуясь перед осенним перелетом. «Воробьи хоть и остаются, — говорил Пахомыч, — да и те стайкой собираются. Скворцов отряжают в теплый край. Слышь, советы подают!»

Скоро, скоро и наш отлет! Еще радуемся, бегаем в саду, на реке, но и у нас нет-нет и защемит детское сердце. Расставаться с родными так не хочется, и в город совсем не тянет.

«Лето в стопах, а солнце к Рождеству! — говорил Корней, орудуя возле лошадей. — Пройдет Спас, кончен попас!»

И вдруг, глядя на все, почувствовал я, что ведь всего этого может и не быть! Мне так странно стало, что мигом побежал к матери, обнял ее и сказал: «Мамочка, мы вас так любим!» Та счастливо улыбнулась, приласкала меня и сказала: «И мы тебя любим!» Целый день я вертелся возле нее, ни на минуту не покидая, так что в конце концов она сказала: «Иди побегай где-либо, погуляй! У меня дела много».

Озабоченно ходил я в саду, осматривая каждый угол, каждое дерево, куст, травину, точно прощался.

Когда ехал потом в школу, вдруг, глядя в окно вагона, подумал: «А что, если этого всего не будет и жить буду где-то, не дома?» И мне стало страшно. Предчувствовал я тогда, что все уйдет и что больше никогда не повторится, и так мне стал мил всякий пустяк домашний, всякий сучок дерева в отцовском саду, так отчаянно полюбил я всю Россию, что решил, что Россия — это отец, мать, дом родной, сад, поля, деревня, город, куда еду, вагон, люди, все это — Россия. Как же быть-то без всего этого? И решил снова в душе, что жить без России нельзя!

Так и теперь тоже думаю. И ничто мне моей земли Русской заменить не сможет!

РОЛЬ ПЕВЦОВ-РЕЛЬЩИКОВ
Конечно, самое существование этих певцов восходит к давней-предавней истории нашей, и служило оно как бы музыкальной летописью, а песни и повести — хранилищем народного эпоса. В древние времена книг было мало, а то и совсем не было. Тогда вот такие певцы-музыканты, распевая песни про давнишнее, воскрешали в памяти народной события жизни народа и заставляли задумываться над ними. Содержание этих песен было иной раз не только религиозным, но и почти ведическим, как, например, нам пришлось слышать несколько раз: «Земле наша, ты добра еси. Ты добра, а широка, раскинулася от края до края, от Суря до Суря (иногда вместо этих слов другие: «от Зуря до Зуря»), а носишь ты на себе стада наши, хлеба наши, дома и дворы, а просим тебе, храни нас всегда, а не покидай нас, а коли умремо, так пойдемо до тебе, земле наша, до сырой домовины нашей, а будемо в тебе, как в матери, что нас породила, а вскормила.

Велики края твои, а не видно концов их. Дай урожай нам, защити нас от глада, дай хлеба, а коли Бог даст дождя, дай нам траву, а коли даст Он Зури (Сури), дай жита-пшеницы, всякой пашницы». Здесь Зурь, Сурь или Солнце — одно и то же, и ведет свое происхождение это слово от ведического слова Сурия — Солнце. Сурожина — то же, что Зворожина. В переводе на наш современный язык это будет «Сурия-Рожь». «Рожь», или «Рог» (по-немецки рожь — «рог») — это то же, что «риг» в слове «Риг-Веда». В чешском языке «Вье-да» — наука, а по-древнеславянски «Вьеда» — знание. «Веда» или «Вьеда» — одно и то же.

В другом случае нам пришлось слышать «Песню про Воду Великую»: «Та была Вода и Павода (Мертвая Вода), а и кто Воды пил, жив был, а кто Паводы — мертвым падал. А коли враги-Зури распяли его на куски, Павода докупы (вместе) собирала, а Вода Живо давала. А что убито врагами-Зури было, то на ноги с поля вставало, а Вода Велика ему Живодала!» Ясно, что содержание этой песни совершенно языческое, ибо Жива-Живо, или Живо-дало, — принцип жизни, существования, Яви, и в этих словах надо видеть описание великой битвы предков с «врагами-Зури». Враги эти были врагами Солнца, а следовательно, Сынами Потьмы. Вода Великая Живодала тем, кто был другом Зури-Солнца, и оживляла их. Живодати — давать Живу.

Если же сравнить песню Земли с молитвами «Риг-Веды», или гимнами Земле, то сходство выясняется потрясающе! (См. нашу книгу «Риг-Веда» и язычество».) Выходит, что народ наш, в толще своей, сохранил память об этих днях, а мы, люди образованные, эту память уже утратили!

ХРИСТИАНСКАЯ ПРИМЕСЬ

Чтобы такие песни не воспринимались как языческие, певцы прибавляли в конце: «Слава Христу нашему, слава Богу-Отцу, слава Духу Святу, а Пресвятой Троице, Богородице!» При этом слова «Троица» и «Богородица» они сливали, как если бы Троица и Богородица были одним и тем же Божеством.

Конечно, при известном усилии здесь можно видеть напоминание о Триглаве, именуемом часто Трояном, или Трицей, Тричей и т. д., но мы будем придерживаться нашего метода, обнаруживая сходство с языческими верованиями только там, где оно не подвергается сомнению. Если же слишком легко принимать объяснение, которое нам нравится по своей близости к нашей идее, можно зайти слишком далеко в утверждениях и потерять самим веру в точность нашей мысли. Нам кажется скорее, что певцы именно, чтоб подчеркнуть, что в их песнях мет языческого содержания, прибавляли эту христианскую оправу, и потому им было незачем вносить в нее тоже языческое содержание. Поэтому мы не будем настаивать на идее Триглава в данном случае. Скажем лишь попутно, что наши язычники-предки веровали в опоэтизированную природу и видели в Божествах своих вовсе не одних идолов, как у многих христианских проповедников сказано, а кроме того, эти проповедники, отрицая язычество как таковое, и как «поганое» или «бесовское», не считали нужным в него углубляться. Не забудем и того, что первые проповедники были греками из Византии, а не славянами, или «Кревенью», как до сих пор называют латыши русских, или «Венцами», как называют нас эстонцы. Эти названия подчеркивают нашу кровную связь с кривичами и венцами Балтики. Греками, конечно, были и первые священники на Руси, а потому они в язычестве видели угрозу христианству и стремились к его искоренению. Хранили же языческую традицию после исчезновения жрецов, волхвов и кудесников скоморохи, певцы, рельщики, гусельщики в виде песен, сказаний и повествований под музыку. Больше чем вероятно, что и «Слово о полку Игореве» пели такие же гусляры-бояны. Со временем роль певцов-боянов упала до того, что совпала с нищенством. Певцы же Древней Руси были людьми почетными, они не стяжали ничего и считались Велесовыми Внуками («Слово о полку Игореве»). Их приглашали и одаривали всем, что им было надо. В прежнее же время человеку «нужно» было очень немногое: кусок хлеба, сала, мяса и луковица! Одежду ему давали за его песни богатые князья, а воду он находил в каждой кринице. Нестяжательность перешла и к рельщикам, ибо они ничего не просили, а за поданное им благодарили: «Спаси Христос!» Между тем в позднейшие времена уже певцов не приглашали, а пели они у церкви или на ярмарке, как мы сказали. Ходили они по всей Святой Руси, от града к граду, и поданное принимали именно как подаяние. Это, конечно, очень жалко, ибо их песнями должны были бы заинтересоваться ученые и государственные люди.

СЕВЕРНЫЕ БЫЛИНЫ И ЮЖНЫЕ ПЕВЦЫ

На Севере, особенно в Олонецкой губернии, ученые искали «Сказителей», записывали их былины и собрали великолепный материал, но на Юге таких ученых не было. Вернее, они были, но, будучи людьми «городской культуры», в деревню ездили только, чтоб отдохнуть, да и то поближе к городу, где были дачи. Таким образом, существование певцов от них ускользнуло, а то, что удалось отметить нам, крохи по сравнению с богатейшим репертуаром, погибшим вместе с крестьянством Юга в годы революции. Во всяком случае, то, что удалось собрать профессору Эварницкому в Екатеринославе, еще не представляет полностью песен рельщиков. Музей, бывший в этом городе, был, главным образом, этническим, и была в нем тенденция скорее «украинско-сепаратистская». Сам профессор впоследствии стал себя величать «Дворницким» и перешел к «сепаратистам». Мы повторяем, певцы Юга Руси не были особым предметом и объектом изучения, как и их песни. Нам кажется, что мы впервые поднимаем эту тему. Только необычайная память наша да любовь к прошлому Руси, привитая нам родителями с детства, явились причиной того, что мы взялись за темы «Прошлое русов» и «Язычество и ведизм». Фольклор, конечно, есть драгоценный сосуд, из которого черпает история, а также и искусство. Как видно из наших книг, из фольклора может черпать не только история или искусство, но и мифология, а самый фольклор является самостоятельной научной дисциплиной. Потому-то мы описываем все так тщательно, так как науке важны не только наши догадки, а фактический материал.

Однако уже то, что нами найдено, может, безусловно, пролить свет на некоторые вопросы, связанные с генезисом русского государства. Воинственный материализм коммунистической революции, разразившейся на нашей Родине, конечно, многое уничтожил вместе с «классами» населения, которых на самом деле не было. Ненаучный материализм так же ненаучно отнесся и к прошлому народа, а особенно к фольклору, существование которого противоречило коммунизму. Если бы материализм являлся «возвратом к язычеству», как утверждают совершенно зря некоторые эмигранты, из религиозных побуждений, то, конечно, Советы сделали бы все, чтоб это язычество возродить, и особенно фольклор! На самом деле мы видим обратное. Если материализм является «язычеством», то это «современное язычество», ничего общего не имеющее с нашим прошлым язычеством. Последнее было зовом к природе, к ее тайнам и дивам, к Божествам в мире. Коммунизм же зовет к грубому фетишизму и «машинопоклонничеству». Он берет материю не как часть природы, а как нечто самодовлеющее и ни с чем не связанное.

ХРИСТИАНСКИЕ ИДЕИ КРЕСТЬЯН

При ближайшем рассмотрении того богатейшего материала, который является предметом настоящего труда, мы можем заключить, что не все верования нашего крестьянства на Юге России могут быть названы чисто христианскими. Так, например, Святую воду и самое Водосвятие крестьянство рассматривало КАК НЕКУЮ МАГИЧЕСКУЮ ОПЕРАЦИЮ, а Воду — как Живую воду ведийцев, или как НЕКОЕ СРЕДСТВО против той или иной болезни. Так, однажды пришлось слышать: «Упал ребенок с тына (изгороди), та и захворал, и что только мы не делали!» Отец-священник относился к этому снисходительно: «Темные люди!»

Между тем, когда в детстве мы были больны сами, старушка-няня давала нам тоже Крещенскую и Ильинскую воду, добавляя в нее бензойного ладана, истолченного в порошок, просфорной мякоти из просфоры со Всенощной, в которой священник делает надрезы и вливает немного вина. Этой «микстурой» няня нас поила «от всякой хвори», в том числе и от испуга, и от нервности, от чего угодно! Мы, дети, верили, что Святая вода помогает. Она нам действительно во многих случаях помогала, и, вероятно, именно в силу этой веры!

Между тем крестьяне широко пользовались Святой водой и применяли ее при ревматизме, при старческих недомоганиях и тяжелых родах. В последнем случае шли к священнику с просьбой «раскрыть в церкви Царские врата». Священник давал такое распоряжение, но смысл его был магическим, ибо раскрытые Врата означали как бы Врата Рая, куда просились Две Души, матери и ребенка! И то, что люди сами раскрывали Царские врата, могло привести к тому, что Бог мог не пожелать этих ДУШ и, таким образом, вырвать мать и ребенка из рук Мары. Так, в Анновке говорили: «Жинка Маруеп». «Марувати» в этом случае значило «стремиться к Маре», языческому Божеству Смерти. О тихом помешанном говорили: «Вин замарувався!» Оттуда же и марево, видение. Здоровому человеку марева бояться нечего, оно ему не показывается, а лишь больному, и такому больному, который одной ногой в могиле стоит. Роженицу «обмывали Свято-Ильинской водой», а в других случаях «Храмовой водой», т. е. Водой при Водосвятии при храмовом празднике. В Ейском Укреплении говорили об одной знахарке: «Сохрани Боже с ней знаться! Она колокола скребла для своих снадобий!» Нельзя утверждать, чтобы крестьяне или крестьянки делали эти вещи против христианских указаний, но скорее они верили в могущество объектов, принадлежащих религии, и пользовались ими для большей омы своих снадобий. Многие даже не понимали, что церковь запрещает подобную практику!

Однако крестьяне верили в силу церковных предметов, и вера эта зачастую их поднимала с одра болезни!

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

В Антоновке, Юрьевке и Анновке говорили: «по ему Ангел плачет», когда хотели сказать, что человек плохо себя ведет. Особенно тяжелым грехом в глазах людей, заставлявшим плакать Ангела-Хранителя, были оскорбления, нанесенные в пьяном виде, тем более родителям! Рассказывали многочисленные случаи, когда человек шел вечером и видит: стоит прекрасный юноша и плачет, закрыв лицо руками. Подошедший спросил: «Кто тебя обидел? Скажи, я ему покажу!» Тогда юноша, вдруг раскрыв заплаканное лицо, покачал грустно головой и ответил: «Вряд ли ты сможешь его наказать!» — «Как? Я да не смогу? Говори, кто?» — «Да, ты же сам. Я твой Ангел-Хранитель. Разве можно так жить, как ты живешь?» И тут оторопелый человек вдруг обещает исправиться и действительно исправляется. Уверенность, что возле каждого христианина есть свой Ангел-Хранитель, была таковой, что, например, отец и дед пишущего ни в какую погоду не боялись выехать из дому, особенно же если надо было напутствовать умирающего. Так, бывало, отец выезжал в разливы рек, в метель, грозу, когда казалось, малейшая случайность может жизни стоить, и всегда отвечал матери: «Разве ты забыла, что мы не одни едем, а с нами еще наши Ангелы-Хранители?» Бывали случаи, когда отец не мог вернуться домой из-за густейшей метели. Однажды он даже заблудился вместе с мужиком, который его вез, и просидел под снегом в санях целые сутки. У подводчика оказались две больших полсти. Одну он, подняв оглобли, устроил так, чтоб защитить коней, которых выпряг и поставил под полсть. Кругом он нагреб снега и устроил как бы стены, чтоб коней не продуло. Положив им сена, он накрыл сани другой полстью, обтыкал ее комьями снега, и так они вдвоем с отцом сидели, а снег все падал и падал. Подкреплялись они хлебом, салом и луком, а когда одолевала жажда, сосали свежий снег. Метель намела над ними сугроб в два добрых метра, и, когда наконец прекратилась, оказалось, что они были на берегу омута в реке, а лед был очень рыхлым и вряд ли выдержал бы тяжесть саней! Рассказывая, оба они говорили: «Не иначе, как наши Ангелы-Хранители нас спасли! Еще бы один шаг — и конец!»

Эта необычайная уверенность веровавших в те времена была столь крепкой, что не вызывала ни у кого из них никаких сомнений. Долго и автор этих строк испытывал такую же уверенность, однако иссушающий скепсис науки вскоре нанес непоправимые удары этой вере. Пятнадцатилетний мальчишка уже знал, что «человек от обезьяны произошел»! И это было грустно, ибо если бы такую веру можно было сохранить всю жизнь, она бы не однажды пригодилась!

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ СТОЛ

В строгом смысле слова, воспоминания, относящиеся к обрядам, в настоящий сборник входить не должны, но, с другой стороны, как описывать православный фольклор без описания обрядов? Потому-то мы и описываем материальную сторону Рождественских Святок. С детства в родительском доме, надо сказать, патриархальном в смысле охраны обычаев старины, видели мы не только стол пасхальный, но и рождественский. Последний отличался от первого отсутствием крашенок, куличей, мазурок и баб, сырной пасхи, ягненка, но зато был украшен вишневым цветом, зимними гиацинтами, белыми и голубыми. На рождественском столе полагалось раскладывать слой сена, ржаной соломы, ставить три простых глиняных горшка с взваром, ячной кашей, медом, а за ними — ряд сладких хлебов, с большим медовиком из ржаной муки с орехами. Были там еще заливной поросенок, жареные гуси, утки, куры. Яйца отсутствовали, зато были во множестве розанки, или хворост, род печенья, жаренного в смальце, затем посыпанного толченым сахаром с ванилью. Была сдобная булка в виде спеленатого Младенца. То был Христос Рожденный. Окорок, как всегда, был запечен в тесте и лежал на большом блюде, возле которого белели ветки расцветших к Рождеству вишен. Кругом лежали апельсины, яблоки, груши на блюдах. Дальше был ростбиф, кусок зажаренной свинины, сало, колбаса, фаршированный желудок, гусиные потроха в виде особого блюда, пироги с мясом, рисом, яйцами, укропом. Сбоку стояла елка в игрушках и фруктах. Холодные блюда подавали, как они были, с тертым хреном, сметаной, свекловичным квасом, пряным вареньем, острым на вкус. Гусей уносили на кухню, разогревали в духовке, затем подавали в горячем виде. На столе же были утиные, гусиные полотки, род «филз-де-Сакс», закопченные на фруктовом листу. Разного рода колбасы были заранее нарезаны и находились к услугам всех. Среди них была и гусиная копченая колбаса. Обед происходил в столовой, а в зале, где был стол, разговлялись после рождественской обедни, когда появлялись в доме певчие, певшие «Христос раждается», «Рождество Твое, Христе Боже наш» и «Дева днесь». Певчим полагалась закуска, выпивка и подарки. За обеденным столом в столовой, когда подавали селянку из кислой капусты, крестьянской, малороссийской колбасы и сала, перед отцом ставили большой хлеб-медовик, за которым тот, пригибаясь, садился и спрашивал: «Дети, видите вашего отца?» Дети должны были отвечать: «Нет, папа, не видим!» Тогда он показывал голову из-за медовика и, благословляя его, отвечал: «Дай, Господи, чтоб и в будущем году не видали!» То был обряд, обозначавший и символизировавший благоденствие. Торжественно вносили дымящиеся пироги, разогретые в духовке, и ставили на столе рядом. Отец резал первый кусок, давал старшему сыну, затем среднему, младшему, служанкам, работнику, затем матери и себе последнему. Этим тоже подчеркивалась забота обо всех, чтоб никто не был голоден в доме в этот день. Служащие, прислуга, работники — все должны были сидеть за столом наравне с прочими. После этого начиналась церемония раздачи рождественских подарков. Первым давали служащим, затем детям, и, наконец, родители получали свою часть. Вечером зажигали елку, но не накануне, как принято в Европе, а на Рождество. В этот день после обеда готовили крепкий кофе мокко, затем выезжали кататься на санях, для чего уже за месяц были кормлены специальным зерном кони. Тройка летела вихрем по снежной дороге, а все, слегка выпив перед тем, весело смеялись. Дома ждала всех рождественская брага, или, как ее называли у нас, Суряница, на черносливе, на сенном отваре, ржаном, ячном, на изюме, сухих вишнях, терне, абрикосах, грушах, яблоках, зеленой траве и дрожжах. Она была крепчайшей и бродила трижды до того, как ее наливали в бочонок. После браги подавали такой же ужин, и тогда зажигали елку.

Рождественский день кончали общей молитвой, пели все «Рождество Твое, Христе Боже наш» и «Дева днесь». Ложились спать после того, как мать гадала детям об их будущем. На дворе же полагалось обязательно соорудить в тот день Зиму-Боярыню, в соломенной шляпе, фартуке, с граблями на плече; для этого катали снежные комы, наваливая их друг на друга.

ПРЕДЗИМЬЕ

Вот Зима подкатила на санках,
просяною метлой помела,
да что Год занемог, в-останку,
причитания завела,
а и люди в ту пору приспелись,
сам Филипп подошел ко двору,
а Болярыня так распелась:
«Вот помрет он, и я — помру».
Подошел Симеон, прогундосил
Иакиму сего числа,
что и сам отпущения просит,
да что смертушка не пришла,
 а что Анна носила солому,
да что в ней возродится сам Свет,
а что Нов-Году удалому
ни прощенья, ни радости нет!
И Микола явился, назначил
на неделе Морозам гулять,
к Рождеству же студить наипаче,
а Борею — снегов нагнать.
Рек Микола, Кустрыням станет
неподобно с Кустробкой жить,
да что Баба-Зима устанет
по покойному Году выть!

СВЯТИТЕЛЬ НИКОЛАЙ

Святитель Николай Чудотворец пользовался большим уважением на Руси. Во всех трудных случаях, при всяких бедах и напастях люди взывали: «Господи! Царица Небесная! Николай Чудотворец! Защити и помоги!» Однажды нам пришлось видеть мужика, хлопотавшего вокруг коровы, которая объелась клевера и напилась воды. Ее раздуло, и она лежала еле дыша. Мужик со слезами на глазах ходил вокруг, не зная, как помочь, и взывал: «Да как же. Да теперь детям молока не будет! Спаси, Матерь Божья! Святитель, отче Николае, помоги!» И когда корове полегчало, она отошла и стала подниматься, мужик закрестился и воскликнул: «Кабы не Святитель Никола! И ей, сердешной, помог, и нам! Марья, Марья, надо к батюшке, чтоб беспременно молебен отслужить». В субботу действительно был отслужен благодарственный молебен, и позже часто Марья говорила: «Святитель беспременно услышит!» В деревне ходили слухи, что «видали его, старенький такой, в тулупе, шапчонке, на дровнях ехал перепутком! На церкву крестился, детям орехи раздавал». Часто говорили, что «Святитель два раза в году ездит, в декабре и в мае. Вешний Никола — на возу сена, а Зимний — на дровнях, с ячной соломой». Образа Святителя покупались чаще, нежели всякие другие, а родители, благословляя брачующихся, всегда брали для этого икону Святого Николая. Он считался посредником между грешными людьми и Небом, а по верованию людей, его особенно слушала Матерь Божья. Стоило только воскликнуть в беде: «Святой Николай! Погибаю! Помоги!» — и сейчас же приходила помощь. Верили люди, что Святитель Никола ходит из деревни в деревню и в остальное время года, пешком, с сумой за плечами, на пасмах накрест, на голове скуфейка, борода белая, волосы длинные из-под скуфьи выпадают на плечи волнистой копной, в руках вишневая палка, на ногах сапоги либо валенки. На Севере верили, что Никола ходит в армяке и лаптях, к поясу березовый корец привязан. Мы нарочно отметили его атрибуты. Вишневая палка — образ Вышнего, идущий из языческих времен. Березовый корец — образ Семика. Семиково Древо — береза. Таким образом, Никола Чудотворец впитал в себя некоторые признаки древних божеств, хотя нигде на это не указывалось, и в словах верующих он был Святителем, хоть и достойным Небесного Царства, но проводящим свои дни вечно среди людей, нуждающихся в его помощи.

Николу считали кротким святым, помощником, защитником и сильным, знающим времена и сроки. Его кротость, человечность сближали через него людей с Богом. Его прибежищем была Дева Мария, а он сам был прибежищем людей, грехами которых он не гнушался, лишь бы человек искренне, со слезами раскаялся. В случаях болезни детей матери, взывая к Богородице, просили и Святителя о помощи, а когда дети выздоравливали, шли в церковь, ставили свечку перед его образом и служили ему молебны. В полевых работах, в заботе об урожае крестьяне всегда поминали Святителя: «Коли Свят-Микола поможет, соберем урожай!» Была легенда: вдова осталась с малыми детьми, не знала, как убрать снопы, и молилась Святому Николаю. Ночью видит сон, будто Святитель входит в избу и говорит: «Вставай пораньше на заре, а я тебе помогу!» Женщина встала, запрягла коней и поехала в поле. Стала жать пшеницу, вязать снопы и видит, идет по дороге старичок, весь белый как лунь. Остановился и говорит: «Бог в помочь!» Потом и сказал еще: «Полезай на воз, а я буду тебе снопы подавать». Баба послушалась, а он как взял в руки вилы, да такая у него сила оказалась, только снопы летают! Видит женщина, что не простой человек, и спрашивает: «А как же тебя зовут, человече добрый?» А тот, подавая последний сноп, и отвечает: «А Николой!» Тут она поняла, кто ей помогал, стала креститься, благодарить Бога. В этой легенде сноп — древнейший отголосок верования в Бога-Отца-Снопа-Дуба. Таким образом, и в этой, православной по форме, легенде есть крупицы языческого содержания. Правда, образ Святителя ничем не омрачен, но сноп, вишневая палка, сума накрест, древняя калита Велеса, все это — остатки древнего мировоззрения.

НЕОБХОДИМОСТЬ ЛИЧНОЙ РАБОТЫ

Западные писатели, журналисты и прочий народ часто упрекают русских в «восточном фатализме». Это неверно, ибо, как говорят русские пословицы и поговорки, «Бог-то Бог, да сам не будь плох!», «На Бога надейся, да сам не плошай!», «Кто крестится, а кто рукой машет да думает, что Бог ему полоску вспашет!», «Бога поминай, а сам собирай урожай!», «Без Бога ни до порога!» Из них видно, что хотя помощь Божья нужна, но без личного труда на эту помощь надеяться нельзя. Таким образом, «восточного фатализма» нет и в помине в действиях русского человека. У него есть неистощимое терпение, есть склонность принимать удары судьбы не ропща. Но этого от него веками добивалась церковь. Наконец, нет ничего хорошего в западном «остервенении, восстании против судьбы». Западный человек борется даже там, где мы считаем, что надо «все перетерпеть». Однако личного усилия мы не только не отрицаем, но считаем его обязательным: «Молись Богородице, а сам гляди, так ли поле скородится!» Этим ничуть не умаляется значение молитвы к Богоматери, но придается большое значение правильно выполненной работе. Если приходит засуха, тут, конечно, нужна помощь Неба. Но если все сделано правильно, работа выполнена, а дождя нет, то тут, конечно, нужна полная, надежда на Бога. Но нельзя «лечь под дерево и ждать хлеба»! Лентяя Бог не кормит. В этом случае указывается ясно во всех пословицах и народных изречениях, что труд свят, что он — необходимое условие Божьей помощи, что без предварительного труда нечего у Бога просить таковой. Если в других легендах говорится, что «Христос полоску пашет», то это образ Христа Трудящегося, освящающего Своей работой крестьянский труд. Наконец, в этих легендах говорится, что «Христос по краю земли полоску пашет», таким образом, он пашет не земную землю, а Землю Небесную. «То, что у нас, на земле, то и на Небе, — говорили древние славяне Русской земли, — и там вено венят, скотину пасут, но к нам оттуда никто вена венить не приходит!» Таким образом, указывается, что если Тот Свет есть полное подобие Света Нашего и в нем также пашут, сеют, скородят, вено венят, молотят, то это уже не наш земной хлеб, а Хлеб Небесный на Небесной же Земле, в мире невещественном, являющемся отражением мира вещественного. Нам понятно выражение старых людей (Юрьевка на Днепре), что «землю пашемо в Яви, а Бог в Прави».

Это отголосок древнего учения о ПРАВИ, ЯВИ, НАВИ, приближающегося к учению о Едином Принципе Св. Фомы Аквинского. Такое же учение имеется у индусов, китайцев и более или менее у других народов. Религиозная мысль человечества не сегодня родилась. За ней лежат тысячелетия, а может и десятки, сотни тысяч лет. Особо вдохновенные люди, старцы, думая о Боге, доходили до понимания, что реальный мир находится в постоянном изменении, что есть за этим миром нечто, на что он опирается, и что это нечто вечно. Славяне говорили о реальности — ЯВЬ, а о Вечном Принципе, находящемся под этой реальностью, — ПРАВЬ, и, наконец, о потустороннем — НАВЬ. «Нави зряти» — видеть смерть. Стремление к познанию Прави приводит к познанию Правды. Юрьевцы говорили: «Иди право!», желая сказать этим «иди прямо». Тут видна зависимость и связь между Правдой и Правью, Прямотой, Истиной. Учение о правой жизни есть у всех народов, ибо всякая религия стремится к Добру, а не к злу. Подлинно злых религий, даже таких, в которых человеческое жертвоприношение играет главную роль, нет; жертва там скорее дань, откуп от злости Божества на человека за неправую его жизнь. Божество сердится, но не является злым. Сатанизм — редчайшая в мире извращенная религия, но нет таких народов, чтобы исповедовали чистый сатанизм. Не были поклонниками бога Зла и наши пращуры. Если же в Индии есть поклонники богини Кали, то и те, туги, например, убивают людей, чтоб умилостивить божество, но не потому, что это божество требует Зла, как Бог христианский — Добра. Прямого требования Зла, как Добра, ни в одной религии не имеется. Были, правда, гунны, ставившие убийство в основу добродетели, но гунны исчезли, ибо такая религия не могла долго существовать. Люди отступают от активного Добра, но Зла все же не придерживаются нигде.

ЗИМНИЙ ЕГОРИЙ

Праздник Великомученика Георгия Победоносца осенью был приурочен к празднованию Кавалеров ордена Св. Георгия. Крестьяне его называли Егорием, или Юрием Зимним. Из песни «Позыв Сурии» видно, что издревле русские люди понимали под Сурией Солнце, и в этом случае Егорий Зимний был днем Зимнего Солнца.

У ведийцев Солнце носило разные названия: то его звали Индрой, то Варуной, то Савитри. Во всех этих случаях Солнце подразумевалось разное. Утреннее Солнце было связано с Индрой, разящим Тьму, в другие времена оно было Варуной (Паруна, Перун славян или же Сурожь, Хоре и т. д.). Так или иначе, Св. Егорий на Коне был символом Солнца, побеждающего Тьму, Стужу, Сивого, а Коляда — Бог Горящего Кола, Колеса саков в Сапта-Синдху, Фергане, описанный в китайских летописях, — был Богом Обещания Тепла. Так, скифы-саки катали горящее Колесо на зимних празднествах! То же делали наши юрьевцы и антоновцы до самой Первой мировой войны. Начиная с нее обычай этот был оставлен. Вероятно, революция, истребив крепкое крестьянство Юга России, покончила с обычаями. Обычай катания колеса на Рождество связан с Зимним Егорием. Последний, Всадник, олицетворяет уходящее Солнце и Тепло, а образ Всадника родствен другому, ведическому Всаднику, Индре, или Братьям Асвинам. Мы должны подчеркнуть, что эти образы не идентичны, но родственны. При родственности же образа возникает переложение атрибутов первого на второго. Так, Зимний Егорий, возвещая приход Зимы, в то же время является Победоносцем, обещающим победу над Зимой и Сивым. Является ли Сивый соответствием Сиве (или Шиве) индусов, нам неизвестно, потому что Сива был, вероятно, лицом собирательным, олицетворением божеств, подчиненных аборигенам Индии, которые сразу как бы стали «париями», и их божество было объявлено злым. Сива, таким образом, — бог зла у индийских браманистов, но Сивый в славянской религии был просто богом Старости, Зимы, Холода, Слабости, Седовласия. Зла в нем не было.

Думается, что если Сивый и Сива одного и того же санскритского корня, то значение их разное, вызванное, вероятно, разной жизнью разделившихся ведийцев, одни из которых, арийцы, пошли на Запад двумя путями, к северу и к югу Каспия, а другие — к югу, на Инд, Ганг и дальше. Прежде чем они пошли, ведийцы подверглись сильной обработке при помощи обрядов их ведической религии, которая создала им моральный кодекс, организацию, этикет, препровождение самого времени, ибо они целый день и ночь каждые четыре часа должны были совершать возлияния Сомы и петь гимны Агни-Варуне-Савитри и т. д. Зимнее служение, вероятно, отличалось от летнего, а потому день Зимнего Егория был днем особенным, после которого начинался зимний цикл богослужений. То же сделало и православие, разделив год на Триоди, так есть Триодь Цветная (Пасхальная), Триодь Постная и т. д. Христианство считает год, начиная его Рождеством, через Пост приходит к Пасхе, Вознесению, Троице (Зеленые Святки) и Преображению (Спас). Затем есть еще цикл Девы Марии: Благовещение, Успение и т. д. Неизвестно, как был организован год у византийцев, был ли он тоже поделен на циклы. Однако у ведийцев он был не только на них поделен, но и каждый день был поделен на отдельные моменты. Здесь Егорий Зимний приходил возвещать конец полевых работ, рабочего года, и в этот день во времена московских царей крестьянство имело право уходить от одного помещика и наниматься к другому. Юрьев день (осенний) был важной датой в их жизни, и крестьянство до самой Первой мировой войны считало праздник Зимнего Егория своим праздником.

КАЖДОДНЕВНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ЖИЗНИ

Но как себе представляли жизнь отдельные русские люди дореволюционного времени? Помнится, наш семейный друг, мужик Касьян, объяснял нам, детям: «Что бы ни делал, а сам думай о Боге! Идешь в поле, думай о Нем, идешь с поля, тоже думай о Нем. Увидишь, что Христос будет с тобой и Божья Мать тоже, а Святой Николай Чудотворец будет рядом вместе с Ангелом-Хранителем, и один поведет тебя за правую руку на дороге, а другой за левую. Никогда никакое зло, ни демон, ни злой человек тебя не коснутся! А случится что, сейчас же зови Ангела-Хранителя: «Ангел мой Хранитель, помоги! Святой Никола, защити! Богородица, Дева, Христос Бог, сохрани меня и помилуй!» И увидите, что все будет хорошо». Однажды, помню, работал он на огороде, и огород был довольно большой: два сильных мужика еле-еле вскапывали его за день. Приходит мама посмотреть, как Касьян работает, а он уже кончает. «Как же ты успел, Касьян?» — спросила она. «А мне Бог помогает! — весело отвечал тот. — Чуточку устану, хочется спину разогнуть, а сам думаю: «Боже, помоги, чтоб до вечера все сделать». И вижу, что усталости как нет, точно рукой сняло, и работа подвигается». В другой раз ему пришлось ночью идти со станции, и он рассказывал: «Иду, темно, хоть глаз выколи, ничего не видно. Жутко. Думаю: «А чего же ты боишься? Справа тебя Господь Иисус Христос, а слева Богородица, а впереди Ангел-Хранитель, а позади Николай Угодник!» И так стало мне весело на душе, что и дорогу видеть стал, и шаги крепче стали, и тропинку в хлебах нашел. Сам иду, а сердце спокойно колотится, и в душе как бы свет, песни петь хочется. И вдруг слышу, собаки залаяли, затемнели стога, деревья, вижу, дома уже. Еще минут десять прошел, и прямь передо мной улица встала, в деревню вошел, а там уж и двор ваш в темноте нашел, и как вошел в него, так все страхи смешными показались. А как утром подумал, опять в спине похолодело. Знаю, что на той же самой дороге года три назад человека зарезали! А я прошел, Христос с Богородицей меня провели по тем местам, и злого человека не встретил!» Ночью, особенно когда звезды светили, любил он выйти на двор, встать на колени, лицом к востоку, и молиться, глядя в зенит: «Надо мной Церква Божия, — говорил он, — и много в ней свечей перед Престолом Бога-Отца зажжено! Над речкой вдали туман, как ладан, встает, а икона Божия — все Небо».

Так же думал он и в поле, идя в хлебах, по меже, часто говорил нам: «Справа Бог Христос, а слева Богородица! Как же ты с пути сбиться можешь? Никакого зла к тебе и близко Они не подпустят. Только знай, что Бог рядом, и Матерь Его здесь же, и все будет хорошо». Эта религиозная черта восприятия повседневной жизни была столь сильна в нем, что не любил он, когда люди рассказывали злые либо нехорошие вещи. Он их сторонился, а сам шел, улыбаясь, точно лаская все рукой и взглядом. А помнится, увидит нас, улыбнется еще радостней, приласкает, к себе прижмет, по голове погладит: «Ну, иди, милый, Христос с тобой, играй с мальчиками!» Никогда не могу вспомнить, чтоб он сердился. Бывало, только посмотрит с укором, и все, но такой сильный взгляд его был и такой укор в нем, что лучше бы он выругал за шалость или наказал! Это, конечно, был исключительный человек и исключительно верующий, но в нем, как в капле воды, отражался весь крестьянский мир того времени. Много было таких людей. Если и не все, то очень многие из них были, как Касьян. Позже уже видно было, как люди постепенно отходили от этого образца, как становились грубыми, жадными, завистливыми, а главное, стали распущенными и пьяницами. Но в раннем детстве еще были люди Александровской эпохи. Они еще помнили, что Царь-Освободитель дал им волю и все крепко держались православной веры, исполняли родные обычаи, ходили в церковь, жили по вере Христовой. В те времена все друг другу по-христиански помогали и денег за помощь, за угощение не брали, а потом люди действительно постепенно портились, становились действительно хуже. В старые же годы они были трудолюбивы и трезвы. Были они в те времена глубоко верующими и городским соблазном не тронутыми.

ПРАВОСЛАВНЫЙ ТРЕЗВОН

В те прекрасные годы, когда жизнь еще текла своим патриархальным руслом и когда тени войны еще не было, в жизни русских людей играл большую роль православный благовест и трезвон. Су-шествовали разные виды как благовеста, так и трезвона. Известны киевский, московский, ростовский, суздальский трезвон, заключавшийся в легком, ритмическом перебирании первых трех маленьких колоколов, к которым присоединялся сначала один средний, потом два и наконец большой, заканчивавший мелодию; следующее колено этой мелодии начиналось с удара большого колокола, за которым следовало одновременное перебирание колоколов, аккорд, снова мелодия на малых колокольчиках, средний, потом два средних и большой. Существовали и настоящие артисты церковного звона. Некоторые из них так ловко умели звонить, что вызывали всеобщее одобрение. Пасхальные дни, например, совершенно немыслимы без трезвона, и вообще, весеннего, солнечного дня представить без службы, без трезвона невозможно.

Человек жил в те времена даже в городе от одной праздничной вехи до другой, а такие праздники, как Рождество, Пасха, Троица, Вознесение, Преображение, Благовещение были праздниками особо чтимыми. На Благовещение, например, на Севере были всегда птичьи базары. Люди приходили покупать птичку: чижа, щегла, скворца, чтоб выпустить их на волю! Это был трогательнейший обычай. Во времена давние, когда крестьяне были крепостными, выпускание птиц на волю имело символическое значение. Будучи сам крепостным, человек покупал птичку, чтоб хоть ей дать ту самую волю, о которой, тоскуя, мечтал в жизни! Точно предчувствовал народ, что ему придется пережить еще одно рабство, на этот раз вдвойне тяжкое, большевистское, от которого и посейчас он еще не освободился. Под благовещенский трезвон улетали птички, напутствуемые пожеланиями человека. Приходили древние старушки с детьми, чтоб те их выпускали. С какими трогательными личиками делали это ребятишки! Гром колоколов, звон по всей России шел в эти дни. На Юге пригоняли к церкви скотину, коров, лошадей, чтоб священник после службы окропил коров и лошадей святой водой, помолился, чтоб помощникам человека Бог дал здравия и сил для полевых работ. Этот праздник описан нами в рассказе «Скотий праздник», напечатанном в журнале «Жар-птица» в Сан-Франциско.

В этот день, 25 марта, обычно уже была первая зеленая трава. Скотина мычала в хлевах, просясь на траву, но крестьяне ее выпускали только после Благовещения. Утром хозяйки шли вдоль плетней, искали цветы одуванчиков, крапиву, собирали полные подолы и после благословения скота давали впервые свежую траву застоявшейся твари. Радостный трезвон гудел в небе. Радостно мычали коровы, уже побывавшие на площади. Радостно свистали скворцы, прилетевшие из далеких стран, цвели фруктовые сады, светило солнце. В домах подавали пироги, жаворонков с глазами из сухой вишни или можжевеловой ягоды. В этот день ели зеленый борщ из свежей крапивы, щавеля и первого лука.

В дни Великого Поста звон был особый, тягучий, звонили в малый колокол, а трезвон тоже был не полного набора колоколов, но лишь половины. Полный набор в трезвоне раздавался лишь на Пасху, когда люди шли, христосуясь друг с другом, неся пасхи, крашенки в узелках по домам. Светящейся рекой текли они по дорогам, и трезвон на заре особенно врезывался в памяти детской, ибо он казался в полутьме особенным. Правда, ни в один день больше в году не было так рано радостного трезвона. Он начинался после Крестного Хода и Пасхальной Литии на паперти и уже не смолкал целую неделю, до Радоницы. Фомина Неделя, Красная Горка, Радоница заканчивала Пасхальную седмицу. Все эти дни люди отдыхали, набирались сил, веселились, выпивали, иной раз и через край, но все же безобразий не было. Однако иной раз и пьяный народ бывал, и в канаве полеживал! Лежит эдакий добрый молодец, спит, раскраснелся весь, на нем плисовые шаровары, цветная рубаха, сапоги новые. Прохожие останавливаются, качают головами. А в воздухе — трезвон, радость, колокола.

СОБЛЮДЕНИЕ ПОСТОВ

Крестьяне считали большим грехом есть скоромное в Пост, будь то Филипповка, Великий Пост, Петровка или Успенский Пост. В эти дни не полагалось пить молока, есть мяса, яиц, сыра, творога, масла, сала, сливок и птицы. Можно было есть лишь растительное масло, как сурепковое, подсолнечное, горчичное, оливковое, всякое другое, как кокосовое или пальмовое. Конечно, экзотических масел крестьяне не имели, но в нашем доме были все упомянутые масла, даже чинаровое, кедровое и фисташковое (арашид). На этих маслах жарили картошку, жарили лук, прибавляли его к гречневой каше, ели селедку, соленую рыбу, свежую, жареную, вареную, сушеную, маринованную, копченую, раков, а борщ изготовлялся из кислой или свежей капусты, на растительном масле с оливками, грибами. Летом ели много зелени, огурцов, томаты, перец, молодой картофель, редиску, а к чаю подавали варенье, сухарики, мед, кокосовое масло. Мать делала еще и так, что растапливала кокосовое масло, примешивала к нему половинку масла какао и получала род очень приятного на вкус масла, почти похожего на коровье. В такие дни мы все питались хорошо, но обилие растительной пищи и отсутствие молока, мяса, яиц давало себя знать, и к концу Поста все бледнели, худели, но зато с каким наслаждением ели после все мясные блюда! Разговены были чем-то, о чем можно было мечтать. Тем не менее свежая рыба была столь хороша, особенно линьки в горчичном масле, что можно было забыть и про Пост. Как мы сказали раньше, среда и пятница были всегда днями постными. В эти дни на столе была либо селедка с луком и укропом, либо вымоченная в воде рыба, продававшаяся в соленом виде. Ее жарили на подсолнечном масле. Пшенная, перловая и гречневая каши были непременно каждый день. В летнее время бывал перец, баклажаны, кабачки, рис с томатом, пряностями и грибным соусом. Часто делали постные пирожки с луком, морковью, капустой, рисом и рыбой, грибами, гречневой кашей, картошкой с луком.

Делали из свежей рыбы рассольник с солеными огурцами; карпы, если бывали, фаршировались капустой и икрой, бывшей в них, а иногда попадалась щука, и тогда ее приготовляли по-еврейски, с луком и перцем, пропуская мясо через машинку, набивая оставшуюся кожицу, отваривали в соленой воде с лавровым листом и перцем в зернах. Хлеб ели, как уже сказал, смазывая его кокосовым маслом. Сардины, как ни странно, считались деликатесом, и их к столу не подавали. Вероятно, это было оттого, что мы жили в деревне. Когда отец или мать бывали в городе, они привозили осетрину, лососину или балык, что не только не казалось постным, но считалось даже лучше мяса. Вообще рыбу у нас любили. Были, например, чудные консервы: маринованная скумбрия, кефаль, рыбцы, раковые шейки, фаршированный перец, томаты в коробках, икра из баклажан. Эти консервы тоже были деликатесом, как икра, и их подавали на Масленой или даже к рождественскому и пасхальному столам. Овощи, если дело было летом, были обильны и вкусны. Воздержание никому не было тяжелым. Однако крестьянам, конечно, приходилось терпеть, так как у них такого разнообразия стола не было и все сводилось к кислой капусте, постным пирожкам с картошкой или морковкой или к селедке. Однако они воздерживались от скоромного совершенно стойко, и никого нельзя было найти на деревне, кто бы в Пост скоромничал. Разговены поэтому приобретали вид торжественный и были похожими на древние агапы греков. Каждый заходил к соседу, чтоб у него полакомиться чем-либо, чего еще не пробовал. Особенно это было заметно на Рождество, Масленую и Пасху.

Крестьяне помогали друг другу во время Поста, и если кому удалось поймать рыбы, он приносил и соседям. Так же делились они и раками. В лавке были сухие грибы по дешевке, всякое растительное масло, и если горчичное было дорого, то зато подсолнечное было дешево. Свежее оно очень вкусно и напоминает свежие орехи по вкусу.

В Страстную Пятницу, Субботу люди не только строго постились, но, бывало, даже ничего не ели. Были старики, которые ничего не ели всю Страстную седмицу, а говельщики ничего не ели с вечера, накануне причащения.

НАРОДНЫЕ СКАЗКИ

Множество народных сказок, касающихся христианского фольклора, объясняют значение тех или других верований и обычаев. Так, например, сказки об Иване-царевиче и Сером Волке, Жар-птице и т. д., во-первых, связывают нас со временами тотемов, ибо Серый Волк, существо хищное, никак добрыми качествами обладать не может, и если Серый Волк начинает помогать Ивану-царевичу в беде, то, вероятно, потому, что он был его тотемом. То же касается Черного Ворона, приносящего Мертвую и Живую Воду. Жар-птица — образ, идущий из ведического прошлого славян, так как Огонь и Сома были принесены ведийцам Орлом. Жар-птица является пересказом этой ведической легенды, ибо она Огненная и ее перья светят ночью, как если бы то было факелы: «от одного пера, схваченного Иван-царевичем, в ночи стало светло, как днем». Что Огонь и Сома одно и то же, можно найти у Алекс. Краппе в его «Универсальной мифологии», а что Сома и «огненная вода» (водка) не одно и то же, видно из легенды об Индре и Намуци, где Намуци, демон, напаивает Индру водкой (сура, стр. 153 той же «Мифологии»). Эта легенда встречается в сказке о Мертвой и Живой Воде. Сказки, как всегда, являются не только выдумкой, но как бы хранилищем прежних верований и обычаев. Там находятся дохристианские идеи и образы. Оттуда сказка их извлекает обновленными, чтоб передать их образ дальше. Таким образом, материал сказок есть собрание идей, облеченных в новые образы, а эти идеи существуют с незапамятных времен. Так, Матарисван принес людям Агни (Огонь), но сам Матарисван (в то же время ветер), махая крыльями, производит ветер. Здесь одна идея цепляется за другую, переходит в другую идею и становится Орлом, упомянутым выше. Но есть сказка об аистах, где говорится, что «разоривши гнездо аиста, мужик проснулся в горящей избе, потому что аист достал где-то горящую ветку и сунул ее под стреху». Этим объясняется боязнь крестьян разорять гнезда аистов. Видно, таким образом, что между Матарисваном и аистом наших сказок есть связь. С другой стороны, идея Матарисвана старше идеи Агни, и, таким образом, в ведических легендах тоже находится как бы хранилище прежних идей. До Агни божеством был Матарисван. Фрэзер в книге «Аполлодорус» (стр. 300 и далее, т. П) утверждает, что в большинстве преданий человечества «Огонь был принесен Птицей». У Агни лошадь — любимое животное. Между тем Огонь был найден людьми, конечно, раньше лошади. Таким образом, Огонь был принесен Птицей, это означает, что люди овладели сначала им, а затем лошадью.

Христианские идеи сказок — хождение людей на Тот Свет, созерцание грешников, кипящих в Аду, а главное, подчеркивается, что родная мать, встреченная там, ненавидит своих детей, а крестная мать их любит и защищает от гнева родной матери. Здесь явно видно библейское выражение: «во гресех зачала меня мати». Зачатие, таким образом, в противоречии со словами Бога в Книге Бытия: «плодитесь и размножайтесь» считается греховным. Почему считается греховным общение с женщиной даже в браке? На этот вопрос трудно ответить, но, вероятно, потому, что мораль вообще смешивается с сексом. Принципиально воздержание всегда добродетель, а чрезмерность всегда грех. Так, в сказках старик, живший отшельником, не отказывается от жизни, ест, пьет, трудится, видит женщин, но всегда в меру, и когда умирает, Бог его прощает. Народ, таким образом, аскетизма не принимает в его греческом понимании. Этот вид ведического аскетизма, т. е. умеренности, ведет свое начало от ведического же мировоззрения, где люди — Внуки Божьи, а не твари Его, которые должны ему подчиняться, как Господину. Ветхозаветное понимание греха отягощено пониманием греха первородного, как бы преступления против Воли Божьей (от Адама). Ведическое понимание такого первородного греха не знает. В южнорусских сказках это довольно ясно выражено. Кроме того, в этих сказках есть и другие идеи, которых вовсе нельзя исчерпать в небольшой статье. К этому мы вернемся однажды в будущем.

ЕВАНГЕЛЬСКИЕ ИСТИНЫ

Самое главное в христианской религии — это ее учение о любви к ближнему и помощи, которую всякий должен оказывать другому ради Христа. Эти моральные истины были ценнейшим кладом для русского народа, доброго в обычной жизни, трудолюбивого и терпеливого. Можно сказать, народ наш впитал в себя Евангелие, как подлинную Благую Весть, и даже церковный звон назвал Благовестом, связывая его с Евангелием. Таким образом, народ понял, что главное содержание христианства — Евангелие. В жизни он его воплощал, как мог, стараясь по мере сил идти по законам Божьим в жизни. Если революция нарушила это движение народа к нравственному самосовершенствованию, то она же явилась как бы воплощением наказания Божья за отступление от евангельских истин. Так народ и понял революцию впоследствии, особенно когда подвергся притеснениям, ссылкам, коллективизации, раскулачиванию и истреблению. Среди раскулаченных колхозники, выжившие в революционном вихре, потеряли немало родственников и друзей, а потому можно быть уверенным, что с концом революции снова всплывет и прежняя вера людей, в огне и крови очистившихся.

До Первой же мировой войны и революции народ жил в предчувствии беды, Страшного Суда и Второго Пришествия Христа на землю. Старики говорили: «Заберут нас в новую барщину!» Другие говорили: «Страшный Суд близко!» Это заставляло многих оставлять земные дела, когда старшие сыновья могли уже сами вести дело, и идти на поклонение Святыням. Много бродило по Руси странников, монахов, стариц, питавшихся подаянием «ради Христа» и проповедовавших людям, что близко «Второе Пришествие и Страшный Суд». Люди их принимали с большим почетом, не отказывали в помощи, давали копеечку «на свечку в Киеве» и снабжали одеждой, обувью или подвозили по дороге на поклонение. Всякий подвозивший, таким образом, хотя и не мог уйти в странники, как бы участвовал в Божьем деле. Приходилось нам слышать странника, говорившего: «Идем это мы втроем со странниками, а впереди едет на телеге с сеном мужичонка, в шапке, в армяке, накинутом на плечи, и остановился. Слез он наземь, подправил шлею на коньке, подтянул подпругу и нам ласково кивнул, поздоровался, седенький такой, на воз пригласил сесть. Смотрим, а на нем, под армяком, облачение архиерейское! Тут-то мы и узнали, что то был сам Микола Милостивец!» Другие говорили, как встречали то Апостолов Петра с Павлом, гнавших овец «в Рай Христианский», то Луку с Евангелием в руках, что-то в него записывавшего, а то Марка, который подошел к мужику, пахавшему землю, и положил в борозду свиток, сказав: «Запахивай! Урожай будет!» Другие видели Богородицу, шедшую облаками, над Русской землей, с Младенцем на руках, а иные видели Ангелов, летевших с трубами, готовых играть сигнал Страшного Суда. Иной раз слышали мы о святых, шедших гуськом, друг за другом, по межам, и сзади всех Никола Милостивец, а то Матерь Божья ходила во ржи, выпрямляя стебли, побитые бурей. Везде была видна, в этих творимых легендах, забота показать, что Бог землю Русскую не забывает!

Наибольшим почетом, конечно, пользовался Святой Николай Чудотворец, ибо это он, не в пример Св. Касьяну, помогал мужику в беде, за что и получил празднование дважды в году, а Св. Касьян лишь раз в четыре года!

Евангельские истины, как, например: «Подстраивая гибель другу, сам от нее погибнешь» или «Кто поднимет меч, сам от меча погибнет» всегда пересказывались этими странниками, как самая твердая истина. Однажды пришлось слышать, что странник видел в пути, как Бог поднимал завязшего в болоте человека, протянув ему вишневую палку. Об этой вишневой палке мы уже говорили, что она — символ Бога Вышнего. Святой Илья явственно для всех громыхает в железной Телеге в небе во время грозы. Это отдаленный, бледный образ Перуна-Дуба, Индры с Тваштром, первый — Герой Небес, а второй — Кузнец, кующий Телегу. Перун — тоже Кузнец. Илья же Пророк — второй образ Перуна, уже христианский.

ДУША РОЖЕНИЦЫ

Культ Рода-Рожанича, или Рожаница, — древнейший языческий культ, идущий из древности, может, лежащий еще в неолите. Но пока в библейском понимании рождение ребенка разрешено Богом: «Плодитесь и размножайтесь, наследите землю!» Псалом Давида, кажется, говорит: «Во гресех зачала меня мати». Это противоречие мы уже указывали на предыдущих страницах. Со временем в греческом аскетизме рождение приобрело характер греховный, подкрепленный еще понятием о первородном грехе, от которого Христос избавил людей, но вместе с тем греховность зачатия и рождения остались, ибо женщине читается очистительная молитва после родов. Вероятно, это понимание идет тоже издалека, еще со времен древнейших, когда племя рассматривало свою кровь как нечто драгоценное, поддерживающее Род, в то время как женщина ежемесячно теряет эту драгоценную кровь, а потому она как бы приносит зло Роду (Племени), и рождение, сопровождающееся тоже кровотечением, нечисто поэтому. Пролитие крови между членами Рода (не смешивать со славянским Род-Рожаницем) было строго запрещено, между тем женщина ее проливала, а потому если нет в этом прямого преступления, то есть косвенное. Отсюда женщина нечиста в дни своих кровей и нечиста в день родов. Мы не настаиваем, что это так, но считаем, что это похоже на истину. С другой стороны, Бог по Библии разрешает «плодиться и размножаться», а тогда, значит, кровь при родах — законное явление. Славянское язычество смотрело на это иначе; оно считало, что как сам Род-Рожаниц породил людей, так и люди, подражая Роду-Рожаницу, порождают детей. В этом, следовательно, славяне не видели греха, да еще первородного. Отсюда душа роженицы «близка Богу». В момент рождения, особенно при трудных родах, крестьяне приходили просить священника открыть Царские врата в церкви и зажечь свечи. Душа роженицы, борющаяся между жизнью и смертью, таким образом получает общение с Богом-Отцом, заместившим Род-Рожаниц древности, через раскрытие Царских врат и Огонь, зажженный перед иконами. Вера в Божью помощь при родах была основана не только на том, что христианский Бог заменил Род-Рожаниц, а и потому, что Бог, давая жизнь человеку и, быть может, отнимая жизнь матери, таким образом, благодаря раскрытию Царских врат, облегчает ей переход на Тот Свет. Символическое значение этого акта бросается в глаза. Через раскрытые Царские врата как бы либо идет Божья помощь, либо улетает на Тот Свет душа роженицы. Вера в облегчение была столь сильна, что зачастую, когда роженица узнавала, что Царские врата для нее раскрыты, она чувствовала действительно облегчение! Конечно, это облегчение давалось ей по вере. Оно было двояким. Либо женщина умирала, либо она вставала от одра родов. Откуда шло это верование? Если из христианской практики, то, считаясь с Библией, женщина не могла рассчитывать на Божью помощь ввиду греховности родов, но, с другой стороны, брак был признан Церковью как Таинство, значит, греховности не должно было в нем быть и роды сами по себе грешными быть не могли. Видимое противоречие, таким образом, сохранялось и в этом случае, если не принять понятия о Боге любви и всепрощения. Тогда Бог, облегчая участь роженицы, как бы шел наперекор Своему Закону, помимо того установившему, что «зачатие грешно». Этот вопрос мы разбираем не с теологической точки зрения, а с чисто практической и постольку, поскольку он касается нашего христианского фольклора. Пытаясь найти ему объяснение, мы не ищем критики христианского понимания вещей, ни ниспровержения религии как таковой, но ищем смысла обычая.

Роженица же с языческой точки зрения никакого греха в акте рождения не совершала, а, наоборот, подражала Роду-Рожаницу, значит Богу, и, таким образом, в рождении, как в жертве, был акт подражания Богу, а потому оно было ни в коем случае не зазорным. Откуда же явилось как бы толкование постыдности рождения?

Таким образом, в основе этого понимания лежали две идеи: одна — языческая, другая — библейско-христианская. В последней было противоречие, с нашей точки зрения, не объяснимое иначе, как присутствием в основе таковой другой, более древней, нежели библейская, идеи. К такому толкованию склонялся и Зигмунд Фрейд.

РОДОВОЕ НАЧАЛО

Славяне, конечно, как все люди, прошли через родовую организацию, т. е. через родовое начало. Тогда род, или же большая семья, состоял из отцов, дедов, сыновей, внуков и правнуков, живших если не все вместе, то близко друг от друга. Вначале род был семейной коммуной, в которой все делилось по числу душ, а может, дымов, т. е. малых семей, решением старшего в роде, или родича. Но так как все установления в конце концов ветшают, так и родичем стали называть всякого, к семье принадлежащего. Сородичи же, то есть простые члены рода, стали удаляться друг от друга, образуя племя. Самое слово «племя» сродни «пламени» и означает, что на всех его членах лежит долг поддержания Огня. Так, в некоторых источниках крестьяне Киевской Руси называются огнищанами, от Огнища, или Костра, общего всем в роде. Символ Огнища, как образ Костра, от которого берут Огонь (Агни) все члены рода, обозначает источник рода, а следовательно, с обожествлением предков он становится Семарглом, Агни, Огнебогом и т. д. Старший родич, со временем теряя свое значение, превратился в старейшину, а затем в старшину, старосту. Староста был не только старцем, старейшим в роде, но и человеком, который заботился о благоденствии всех родичей. В этом случае родичами стали называть уже всех близких и дальних родственников. От родового начала в южнорусском крестьянстве остались яркие следы: общинное владение землей, сход, или же мир, решавший дела общины, дележ земли каждый год по числу душ, либо дымов, а иногда едоков. Последнее было внесено уже христианством, ибо в нем видна забота о всяком живом человеке, а не только о работнике.

Родовое начало видно и во взаимопомощи между крестьянами: если кто заболел или не мог вспахать свою землю, находились добрые люди, работавшие день-два «для Бога» — на вдову, на семью больного. Крестьяне давали друг другу быков, коней для работы в поле. Иной раз шли целой гурьбой, чтоб помочь сжать поле либо обмолотить урожай заболевшего члена общества. В Юрьевке такие работы назывались Радощаны и, конечно, уходили корнями в язычество.

Родичи, или же близкие родственники, знали, что никто из них друг другу не откажет, ибо тогда он сам не сможет рассчитывать на помощь других. Поэтому взаимопомощь на деле была очень эффективной, хотя деньгами крестьяне друг другу помогали редко, но натурой, зерном, трудом — очень часто. Деньги вообще крестьянство ценило и ими не разбрасывалось. Родовая земля в древности была огорожена либо отмечена межами, и каждый старался на чужую землю не ходить, чужого добра не трогать. Если же на соседний род нападали кочевники, враги, то род поднимался на их защиту. Иногда огнищане вставали всем племенем. Общий всем им Огонь хранился в каждом роде, и в случае его потери за ним шли и получали его. Упустивший Огонь подвергался сильнейшему наказанию, вероятно изгнанию из рода. Дети, родившиеся в роде, становились его членами, подлежавшими охране, ибо будущее рода было в них. Умершие родичи хранили род на Том Свете и постепенно становились священными для всех. Отсюда возникли сначала уважение к ним, а затем и культ предков. Так как род шел от Бога, то и родичи, умершие в древности, становились близкими Богу и постепенно с Ним сливались. Потому и Бога-Отца древние люди понимали, как Род-Рожаниц, т. е. источник рода, и оказывали Ему почести в зимние праздники, катая Огненное Колесо и ставя Вечерю Рода в бане. «По-родня Вечеря» считалась на Юге священной, и никто к ней не смел касаться. Если она оставалась и «Род ее не трогал», то принято было ее отдавать птицам, оставляя на снегу. Зимнюю Бабу, сооруженную во дворах, крестьяне в Юрьевке называли Породиной, вероятно, в честь Род-Рожаница. Что это была Баба-Зима, известно и на Западе, но Породиной ее называли лишь на Юге России.

ИЛЬНОВКА

Ко дню Пророка Ильи обычно церковный причт, т. е. священник, дьякон и псаломщик, шли со двора во двор, пели молебны, кропили урожай, благословляли достаток. День этот был установлен еще киевскими великими князьями для оплаты труда священников, ибо в те времена люди жили больше натурой, т. е. хлебом, зерном, просом, мясом, салом, волной (шерстью), медом и т. д. Деньги, если они и были, имели значение капитала, а торговля вся шла меной, и на торжищах продавали коня за серебряную гривну, позже за рубль, а уже при царях московских и рубли стали дешевле. Ильновка приносила священнику должное пропитание на год, а излишки он продавал в городе, получая за них деньгами. Ошибочно думать, что и при язычестве не было оплаты службы в Боголесии или при Перуне, Святовите. И тогда несли плату, жертву, которая поступала в пользу жрецов. Князья дарили большие суммы для языческих храмов, а на Руяне (Руген) архижрец был могущественнее даже, нежели князь. Его все боялись. Князья киевские уходили «по Овсенях в Полюдье», т. е. на ту же Ильновку. Илья приноровлен греческими священниками к Перун-дню, и потому простой народ говорил: «Гремит Илья!», приписывая ему качества Перуна-Громовержца (Индра!). В Антоновке его называли Пращур, Прадед, Дед: «Казалы Диду, що бу дуть к обиду!» То есть: «Говорил Дед, что придет в обед», намекая этим на возможную грозу в обеденный час. Летом, да еще во время жатвы или во время обмолота, дождь и гроза были лишними, а потому все стремились убраться до дождя. Ильновка, таким образом, была «Перунованием», при котором Кудесники, Жрецы и Богогласы приходили за зерном, платой на год для содержания Боголесии в порядке, храмов и скитов языческих. А уже христианская Ильновка стала днем сбора пожертвований на причт. Священник и псаломщик шли с возами, на которые крестьяне клали мешок зерна, кусок сала, арбузы, дыни, тыквы, корнеплоды, картошку — все, что могли, в небольшом количестве. Но так как село было большим, то и хлеба получалось много. Переводя на деньги, причт зарабатывал, таким образом, натурой несколько десятков, а то и сотен рублей. Между тем дары не были строго определенными и каждый клал сколько хотел. Если считать, что «у бедного мужика отбирали плод его трудов», то не следует забывать, что это отбирание было добровольным и что никто с мужика не драл последнего, как это делали Советы. Каждый давал от избытка своего, а не от недостатка! Благодаря этому священник мог не думать о хлебе целый год, а крестьянин чувствовал, что он сделал что-то и для Бога. Наконец, Ильновка имела вид не сбора как такового, но благословения урожая, что, очевидно, не одно и то же. Всякий хозяин давал что хотел. Были, что давали необычайно мало, из скупости, но никогда причт им не делал замечаний по этому поводу. Если деревня была мала, крестьяне сами понимали, что должны давать больше, и действительно давали не только по мешку зерна, но и по мешку картошки, корнеплодов, маиса, по бидону масла и т. д. Чем деревня была беднее, как правило, тем больше давали крестьяне. Часто можно было видеть, что люди дают и живность, кур, поросят, ягнят, даже телят. В таких случаях священник сам отказывался, потому что не мог брать столько да трудно ему было перевезти все домой. Поданные хлебы дома резали на куски, сушили на сухари или раздавали бедным же. Наш отец, например, отдавал почти все бедным, а мама — та просто все раздавала и даже вызывала нарекания отца за это. Но подводы в Ильновку, подходя к бедному дому, не грузили, а выгружали бедняку мешок пшеницы, картошки, теленка или курицу. Бедняк был тронут до слез, а остальные крестьяне, узнав, несли еще больше, так как были уверены, что делают Божье дело: «Батюшка сами знают, кому дать!»

Мы далеки от мысли строить из этих описаний идиллический мир прошлого, но можем, не обинуясь, сказать, что этот мир был не сравним с миром революционным. Тогда крестьяне были хозяевами у себя, и священник у них был отцом, если сам того хотел и правильно выполнял свой долг.

КРЕЩЕНИЕ

Крещение водой было не только у христиан, но и у язычников, причем если оно у язычников Таинством не являлось, то там вообще молитва была «мовлением» в «мовнице», а последняя (баня) была не только местом омовения, но и местом жертвоприношения. Потому и новорожденного ребенка приносили в баню, где его обмывали. С тех пор в самом Таинстве Крещения христианского вкрались подробности, связывающие его с предыдущим обрядом, чисто языческим. Прежде всего, у крестьян полагалось иметь чистые «крышмы», т. е. кусок льняного полотна, в которое ребенка завертывали до Крещения, а затем другой, в который его завертывали после обряда. Имеет ли отношение слово «Крышмы» к Крышнему либо нет, нам трудно это решить. Вероятно, как всегда в таких случаях, первоначально это слово звучало как «Крыжмы», т. е. «крестильная одежда», а затем ее переделали в «Крышмы», как относящееся к Крышнему. Тем более что Крышний был Младенцем, рожденным в Колядин день, т. е. на Рождество. Как известно, это день «Сольстис Зимний», т. е. когда бывает наиболее короткий день и наиболее длинная ночь. Рождество, таким образом, обозначает вообще поворот к Свету, Солнцу, и даже в Тропаре есть эти слова: «Тебе ведети с высоты Востока… Возсия мирови свет разума… Тебе кланятися, Солнцу правды…» Такими словами отмечено Рождество в православном песнопении. Те же понятия, кроме Рождества Христова, были связаны с Колядиным днем и у язычников на Руси. Как в христианстве был Христос Младенец, так и в язычестве был Младенец Крышень, или Крышний. В празднике Рождества говорится о том, что Христос родился в вертепе, среди домашнего скота, и Богоматерь Его положила в яслях. Крышнего, маленькую фигурку, клали тоже в ясли, на сено и солому. Если в христианстве упоминается скот, то в язычестве в этот день приходит Велес и «на шерстину прибавляет дня». Крещение младенца, таким образом, до некоторой степени воспроизводит сцену поклонения трех царей родившемуся Христу и символизирует освящение младенца, становящегося христианским. Крестьяне клали новокрещеного младенца на лавке, на которой положены сено и солома. На это сено с соломой клали «Крышмы» и на них ребенка, которого пеленали. В этом акте ясно видно желание подражания Рождеству. В Юрьевке аналогия шла дальше: ребенка несли в коровник и показывали там скотине! Конечно, мы говорим лишь о крестьянском обычае, а не о предписанных Церковью правилах на этот счет.

Утром следующего дня мать брала новокрещеного и показывала его Солнцу. Она становилась у окна, через которое видно солнце, и держала младенца лицом к востоку. При этом трижды говорила: «Слава Христу, теперь ты увидел Свет». В этой фразе есть атрибуты фразы песнопения: «свет разума». Так крестьяне, по их разумению, старались подражать Христу, поскольку это было им под силу.

МАЙСКАЯ НОЧЬ

Празднование мая идет из язычества, так как в эти дни начинался цикл Русалий — празднеств, посвященных Тридевяти Сестреницам. До первого мая купаться считалось опасным, так как «Русалки защекочут и утащат в глубину». После мая, т. е. в общем после Троицы — Зеленых Святок, «Дух Святой сходит на воды», и тогда купаться можно. Так верили антоновцы, юрьевцы и другие на Юге России. Майская ночь описана Н. В. Гоголем как ночь, когда является утопленница. В Антоновке была красивая легенда: до первого мая купаться не следует, так как это время дано Богом самоубийце-девушке, утопившейся в речке, чтобы та нашла своего возлюбленного. Найдет, с собой заберет, а попадешься ей, во тьме ночной может ошибиться, тогда поздно будет в воде разбираться! Вообще, майские ночи до Троицы — время, когда все утопленницы, утопленники, брошенные в воду дети, новорожденные ребята, загубленные несчастными матерями, бродят у вод и утаскивают в них всех, кого встретят. В эти ночи, несмотря на тепло, никто к реке не приближался. Закоренелые рыболовы — и те побаивались камышей.

В майские же ночи до Троицы по улицам бродят ведьмы, превращаются в разных зверей, в бочки, колеса и т. д.; найдешь, поднимешь, к себе принесешь, а там найденное обернется в злую бабу и задушит тебя. Антоновцы рассказывали, что шел однажды мужик в мае, после полуночи, видит, колесо лежит, он его поднял, перекрестился да во втулку пояс продел и отнес домой, а утром приходит скотину кормить и видит, что у столба, к которому он привязал пояс, стоит девка, а пояс ей продет в рот и выходит через заднее место. Стоит она, отвязаться не может, потому что мужик, прежде чем ее привязать, перекрестился! Легенды о русалках и утопленниках известны по всему Югу России. Майские ночи вообще — время шалостей всякой нечисти. Идет это со времен введения христианства на Руси, когда православные монахи, вначале все бывшие византийцами, свалили в одно и «бесов, и языческие кумиры». К бесам были причислены Перун и Дажьбо, Святовит и Сварог, а потому сами русы, как «Дажьбовы Внуки» оказались «Бесовскими внуками»! Чтобы порвать связь с бесами, надо было строго исполнять предписания греческих попов и монахов. Между тем не все они были высокого качества в отношении нравственном. Отсюда пошло бранное выражение: «Ступай к Грецю!» Население породнило их самих с бесами! Между тем княжий приказ креститься всем был княжий приказ, и ему повиновались не потому, чтоб очень на них влияли греческие проповедники, а потому, что князь на полюдье ослушникам головы рубил! Майская ночь, как Колядина ночь, — время, когда вся прежняя сила старых богов просыпалась, ибо кудесники, прежде чем погибнуть, их ведь беспощадно истребляли, кричали: «Приду в май и чудеса велика сотворю!» В июне, в конце Русалий, на Иванов день, в Летний Сольстис, или Летнее Солнцестояние, Равноденствие, точно так же «гуляла нечисть». Чтоб прославить Огнебога (Семаргла), зажигали на берегу реки, на горке, костер во время от заката солнца до восхода. Бросали венки в воду, чтоб Водяной и речные Русалки не сердились. Костер-Коструб, Кострома — название божества зимнего периода, ибо в Иванову-Купалину ночь начинался поворот солнца на зиму.

Таким образом, в мае начинались Русалии, бывшие, в общем, возрождением славянского сонма богов в ночи, ибо днем царило христианское представление о Боге, и продолжались эти Русалии до 20-х чисел июня, когда был день Равноденствия. Что народ сохранил некоторую память об этом, видно из факта, что в первые ночи мая, с вечера у криниц, текших из-под горы в Антоновке, лежали букеты цветов, дар Русалкам. На горе же ребята разводили большой костер. Взрослые смотрели на это как на «детскую забаву» и не возбраняли детям в этом участвовать. В Юрьевке костер был из дуба, а к нему добавляли еще сноп с прошлого года. Сначала с песнями зажигали сноп, а потом клали на него дубовые дрова.

НРАВСТВЕННОСТЬ КРЕСТЬЯНСТВА

Редки были случаи безнравственного поведения крестьян или их детей. Иногда возникали конфликты, но скорее на почве недостатка воспитания, да и самое воспитание было иным, чем у образованных людей, стремившихся, как они думали, воспитывать детей «по-европейски». На самом деле это было, конечно, просто русское воспитание. Среди крестьянства же редко попадались случаи половой распущенности. Редки были кражи или убийства. Об этих убийцах говорили с ужасом, как о чем-то невозможном и неприемлемом. Девушки содержали себя в чистоте. Парни спорили друг с другом, показывая силу, но дрались редко, а если дрались, то обыкновенно за ту или другую девчонку, жившую на их улице. Особенно тяжким нарушением Закона Божья считалось оскорбление родителей. Если же кто поднимал руку на своих родителей, того общество считало «поганым». С ним не водились. Его принимали с опаской «на улицу», т. е. в собрание молодежи, которая танцевала и пела по вечерам. Без песни в те времена деревни не было! Вечером слышны были песни, как только молодежь управлялась с работой. В мае песни слышались до самого утра.

Неизвестно, когда молодежь отдыхала. На заре она уже шла и ехала на сенокос, на баштаны, поля. Вечером после заката солнца возвращались, уже по дороге заводя песни. Загорали девки и парни в это время дочерна. Однако девки все пользовались специальными дешевыми «крэмами», чтоб лицо оставалось белым. На ночь они его обильно смазывали сметаной, медом, лимонным соком, а днем надевали платки на голову, опуская конец на лицо от солнца. Почти все носили соломенные шляпы в поле. Обычно миловидность, а иногда и незаурядную красоту сохраняли они до первых годов замужества, а затем, годам к 30, отцветали. Тяжелые полевые работы убивали красоту. Однако девчонки от 15 до 25 лет прямо сверкали красотой. Здоровье в них было столь крепким, что не могло идти в сравнение со здоровьем городским. Нравственность, говорят, зависит от здоровья. Если это верно, то крепкое здоровье и делало мужиков нравственными. Однако все они глубоко верили в Бога, и, вероятно, вера и была источником как их здоровья, так и нравственности. Старые, столетние деды были не редкость. Они сидели на завалинках у домов, грелись на солнце, вели беседы друг с другом, рассказывали, «как люди жили в старовину», и следили за детьми. Старухи больше качали младенцев, матери которых были в поле, давали им «соску» — бутылку молока, хлебный мякиш, завязанный в чистую тряпочку, укладывали спать. Старухи тоже иной раз рассказывали детям, но больше сказки, чем о прошлом. Прошлое было дедовской привилегией. От этих старых дедов и нам пришлось многому поучиться, чего ни один городской житель не знал. Этния наша ведь была при земле, в деревне. В городе она исчезает. Обычно дед, начиная свои слова, говорил: «Слава Богу! День добрый! Солнышко печет. Старым костям хорошо…» Потом незаметно переходил на нравоучения, слова о прошлом: «Теперь и люди стали жидковатыми! Теперь — не то. Бог знает, до чего доживутся, и мне так думается, что Страшный Суд скоро… Не по-Божьему стали жить люди!» Иной из таких дедов был столь авторитетен в семье, что его мнения все боялись, даже взрослые мужики, у которых у самих бороды до колен были! Старший Демьян с хутора в Антоновке был всем известен. Ежели он скажет: «Пошли оттудова, ребята! Чего вам там толочься?», так все и уходили. Никому просто в голову не приходило с ним спорить. А Демьян, бывало, и старых дедов пробирал! И те тоже молчали, потому что Демьян был 93 годов. Уважение к старшему было полное. Нам кажется, что эти деды и были главными хранителями нравственной традиции в деревне.

Священник настаивал на нравственности, а деды — на этике, но тоже не без религиозной подоплеки.

Возражать такому деду, а еще, Боже упаси, выругать его было столь тяжким нарушением законов, что такого человека начинали сторониться.

Нравственно деревня стояла выше города, где были разнузданные пролетарии и где люди пили горькую без всякого повода. В деревне если пили, то ради праздника либо по семейному случаю, а так, зря, не пили. Пьяниц было один-два на всю деревню.

СВЯТАЯ ЕКАТЕРИНА

Святая Екатерина почиталась девушками особенно. Те из них, что мечтали выйти замуж, обращались к ней. В Екатеринин день на заре, до света, надо было подняться, выйти в сад, нарезать пучок-другой вишневых веток и сказать: «Святая Екатерина, дай милого, дочку, сына!», а затем отнести ветки в зимнюю горницу (чистая половина хаты, где принимают в праздники гостей), поставить в кувшин с водой и, меняя воду каждый день, ждать до Рождества. Если цветы появятся к Рождеству, значит, Святая услышала молитву и будет по желанию молившейся. Если цветы запоздают на день, выйдет замуж, но позже, а если вовсе не расцветут, останется в девках. Обычно цветы расцветали к Рождеству. Все девушки шли в церковь на Рождественскую утреннюю обедню с цветами в платочке и там их оставляли перед иконами или приносили обратно домой. Эти вишневые цветы посреди зимы, снега, на Рождество были просто чудом! Особенно их любили дети, которым цветы всегда говорят больше, чем взрослым. Я на них смотрел в детстве, как на чудо. Вишневый цвет был непременно на нашем рождественском столе среди белых и синих гиацинтов, апельсинов, яблок и груш. Вишневые ветки в белых цветах, чуть пахнувшие медом, весной, в самый разгар зимы — милое видение будущего! Целый месяц стоят они в кувшине, и на Рождество появляются цветы.

В каждой, в самой бедной хате где есть девушка, есть и цветы. Святая Екатерина — покровительница возлюбленных, обещающая счастье и довольство. Любили ее девчата в наших деревнях и к празднику своей Святой готовились, говорили о нем, приготовляли чистые кувшины, выскребали их, наливали задолго воду, чтоб «выстоялись», и только тогда клали в них ветки. Екатеринин день был любимым днем молодых женщин, которым Бог еще не дал детей. Они служили молебны Святой, просили потомства. Про женщину, жившую бездетно, говорили: «Святая Екатерина не дала детей!» Или: «Святой Екатерине мало молилась!» Но если Святая была покровительницей невест, то она же была прибежищем матерей, у которых родились одни дочери, и те втихомолку молили: «Сыночка пошли, Святая наша! Милая, помоги! В крестьянстве сын нужнее всякой дочки!» И правда, земля любит, чтоб ее хороший мужик обрабатывал. Правда также, что в наших местах и бабы мужикам не уступали в работе, но коли вилами снопы подавать, нужны все-таки мужские руки. В Екатеринин день обычно лежал уже снег и было холодно, однако, зима еще не скрипела, морозов лютых не было. В такой день в саду тихо, на ветках клочья снега, инея, который стряхивали синички, перелетая с ветки на ветку. В белом лежала земля, сады, в белом невестином платье приходила Святая Екатерина, ласково улыбалась всем просящим, кивала своей фатой и шла в занесенные снегом поля. Святая Анастасия являлась, и хотя много на деревне было Настей, Настасий и Настенок, но почему-то Екатерина была ближе сердцу и к ней шли мольбы, а не к Настасье. В деревне пахло кислой капустой, гречневой кашей, грибами, жареным луком. Во двору на снегу порхали при дуновении ветра сено, солома. Воробьи весело прыгали, нахорохорившись, по коньку соломенной крыши, слетали во двор, где хозяин бросал зерно курам и уткам. Клевали воробьи пополам со снегом зерно. Всем было вдосталь, в том числе и воробьям. Но после Екатеринина дня детишки везде Зиму-Бабу ставили, и тогда у ее дебелых ног клалось воробьям особое угощение, какое им подсыпали каждый день: отсевки, дикая горчица, полевой горошек, остюки, овес, ячмень, и все — во славу Зимы-Бабы, матери живущего. От подножия Зимы кур гнали прочь, потому что им и без того давали дважды в день зерно.

Со Святой Екатерины дни укорачивались, ночи удлинялись, время шло к Рождеству, к Колядину дню. Наступала настоящая Зима с трескучими морозами и метелями. Приходил в деревню Святой Филипп в кожухе, за ним Свят Микола Милостивый. Появлялись и Три Брата: Мороз Красный Нос, Синий Нос и Белый Нос. Застужало. Начинали биться в окна, прося кусочек сала, синички. Им тоже крестьянство подавало милостыньку: подвешивало на ветках деревьев куски сала. В жестокий холод, в стужу летали они, клевали сало, отогревались.

Всех живых жалела добрая мужицкая душа!

РЯЖЕНЫЕ НА НОВЫЙ ГОД

Ряженые ходили обычно на Севере России, на Юге это делалось несколько иначе. Поскольку ряженые северные приходили «скоморошить», т. е. чудачить, на Юге они были серьезными, точно выполняли очень важное дело. Напомним, что наши воспоминания относятся к началу века, т. е. к девятисотым годам, касаются, главным образом, юрьевской жизни на Днепре, в селе, удаленном от железной дороги и близком от Кобеляк Полтавской губернии. Первыми на Новый Год на заре, когда еще даже темно, иной раз из-за туч не видно, светится ли восток, прибегали «щедровать» мальчишки и девчонки. Они были с корзинами, мешками и разными сумками. Прежде всего они кидали зерном в иконы и пели хором: «На счастье, на здоровье, на масло коровье, на жито, пшеницу, на всяку пайщицу! Поздоровь Бог добрым людям на здоровье!» Затем они получали сласти и убегали дальше. Девчата ходили отдельно, они пели так: «Во Ерусалиме Исус народился в полночь! Счастья, здоровья добрым людям, хозяину с хозяюшкой Слава! Щедрой Ночью, Щедрой зарею, дай Бог счастья всем людям, а мы Христа спевать будем! Слава!»

Когда девчата получали свое и убегали дальше, приходили парни, один — одетый в кожух шерстью наружу, с двумя сумками через плечо, с загнутой палкой, как у пастухов. Он входил, сыпал зерна на пол, говорил: «Богу слава, а людям с праздником, с Новым Годом! С новым счастьем!» За ним выдвигался другой, он был одет в свитку, непременно белую, с белой конопляной бородой, с пучками колосьев в руках, и говорил: «Дай Бог, чтоб все росло, добра принесло! С Новым Годом! Хозяину с хозяйкой слава!» За ним выдвигался на середину комнаты третий, у него была ветка с лета, засушенная с листьями, он ею помахивал крестообразно перед иконами и говорил: «Дай Бог ветров теплых, дай Бог клечева зелена, дай Бог добра и здравия! С Новым Годом, хозяин с хозяйкой!» Четвертый выходил на середину комнаты с миской сухих вишен в руках, бросал ягоды в сторону икон и произносил: «Дай Боже вишен, груш, яблок много! С Новым Годом, хозяин с хозяйкой!» За ним выходил еще парень, обряженный Дедом, и, помахивая косой, произносил: «Дай Бог сына, соломы доброму, злому! С Новым Годом, с Новым Годом, Богу слава, людям слава, а хозяину с хозяюшкой низкий поклон!» Когда эти ряженые поздравители уходили, никто не смел подметать зерен три дня, по ним так и ходили. Они служили символом обилия и богатства.

Позже, задумавшись над символическим значением этих ряженых, мы нашли, что первый из них персонифицировал Велеса. Его две сумы об этом говорят, ибо в первой из них Велес носил блага материальные, а во второй духовные: счастье, удачу, таланты. Второй был персонификацией Дажьба, на что указывали колосья и белая свитка, как и белые волосы, борода, ибо он был Дедом славянским. Третий, с веткой в листьях, изображал собой Купалу, ибо у него была зелень. О том же говорили его слова о «клечеве зеленом», зеленых ветвях, которыми украшались хаты на Троицу. За ним был, вероятно, Ладо и, наконец, Дед был изображением самого Сварога. Так, значит, все эти ряженые были изображением прежних богов. Все они и назывались Колядниками. Вся же их компания носила имя Коляды. Таким образом, Коляду можно понимать как всех богов. Однако был на Рождество и персональный Коляда, он был одет в черный кожух и катил зажженное колесо. Для этого колесо обматывали соломой, смолили и зажигали, пуская его катиться по снегу.

Разница, таким образом, между ряжеными на Севере и на Юге была большая: пока первые только развлекали людей, вторые изображали божества прошлого.

То, что все это происходило еще рано утром, даже до света, указывало на некую традицию давнего прошлого. Тем более что один из них говорил всем: «А не пора ли скотину будить?» На что остальные хором отвечали: «Та вжеж пора, боярин, бо заре грае!»

ПРОЦЕССИЯ ПО МЕЖАМ

После того как ряженые Юга России поздравили всех, они собирались на площади, где им торжественно вручал старейший в селе дед колядино колесо, хорошо осмоленное, обмотанное соломой и еще раз осмоленное. Ряженый в кожухе, шерстью наружу, принимал его, втыкал во втулку загнутый конец длинной палки, и все эти персонажи шли на межи, за село, по полям, занесенным снегом, причем Колядино Колесо катилось впереди, через сугробы, оставляя колесный след. То был символ грядущего лета. Медленно двигались фигуры уходящих, все дальше и дальше, помахивая палками и становясь все меньше, меньше, еле заметными точками. Казалось, Старый Год уходил. В это время на площади шло приготовление: мальчишки катали Бабу-Зиму, сооружали вокруг нее площадку с изгородью из скатанного снега, а из деревни ехали сани соломы, которую мужики сбрасывали на образовавшуюся площадку, и следом ехали сани, груженные сеном, которое тоже складывали на солому, мешая с ней. В это время парни и девчата с гармонией и песнями начинали плясать вокруг. Веселье длилось до самого обеда, причем приходили с ведрами вареников бабы и раздавали всем желающим. Некоторые приносили блины, пирожки, которые тут же гулявшие разбирали и съедали, высказывая пожелания, чтоб «и в Новом Году творог такой же сладкий был!», «Чтоб и в Новом Году такие добрые вареники были!», «А в нашем селе добрая страва, селу слава!»

Все это делалось весело, с учтивостью, с поклонами, точно по старому тексту. Дети знали заранее об этом торжественном действии и нетерпеливо ждали, криками возвещая: «Идут! Идут! Все идут обратно!» Однако как только процессия по межам приходила на площадь, к Зиме-Бабе, все шли домой на обед. Часа в три пополудни торжества возобновлялись. Во-первых, являлись все персонажи, как они были до начала процессии, и тот, кто изображал Велеса, катил со своего двора Колядино Колесо к Зиме-Бабе. За ним шли остальные, а за ряжеными ехали сани с бочкой браги-Суряницы. Возле Зимы-Бабы все пили ковш пенистой браги, потом старейший дед в деревне обращался к ряженым: «Пора Зиму кончать!» Тогда заводили песни, посвященные обряду, и по знаку, данному дедом, зажигали солому с сеном, наваленным вокруг Бабы. Пожарище поднималось большое, приветствуемое радостными криками, а сама Зима начинала таять, валиться на бок, оседать и всякое ее движение служило поводом для взрыва смеха, для шуток толпы. От Огнища зажигали Колядино Колесо и затем с криком-гиком, шумом катили его по заснеженным дорогам, по деревне, за деревней, пока огонь не погасал и Колядино Колесо не проехало по всем дорогам. После того «прогоняли Зиму», т. е. катались на санях, стреляя за деревней из охотничьих ружей, стуча киями по заборам, били колотушки, железные ведра, стучали в кубышки, вообще шумели. Приходившие в тот день говорили хозяину с хозяйкой: «Дай Бог добра да ладу в доме!» «Лад», конечно, понимался только как порядок, но вначале, в старые времена, то были празднества, посвященные Ладо с Ладой, и потому детские Новогодние Колядки носили название щедривок, ибо Лада была любимой богиней язычников и считалась богиней Щедрой, дающей добро, а потому и день был Щедрым, и вечер тоже был Щедрым Вечером. Характерно, что в песнях про христианских святых или Христа и Божью Мать не говорилось ни слова, о них пели, поминая Рождество, дети на заре до света. На площади пели про Зиму, что «пора ей растекаться, от нас убираться! Уходи, Зима, исчезай сама, попускай поля, присылай журавля!» А когда Зима-Баба горит, пели: «Гори, Огне, ясно, гляди, чтоб не гасло! Побудь, Огне, с нами, пора Зиме в яму!» Содержание этой песни изобилует названиями из «Риг-Веды»: «Ясна», «Яма», «Огне» (Агни). По всей их форме, эти празднества были чрезвычайно древними, и участники их к ним готовились, заучивая под руководством старых дедов слова и действия.

ЗАЖИГАНИЕ МАСЛЕНОЙ

Поскольку мы коснулись сжигания Зимы-Бабы, должно отметить, что после Крещения, т. е. в феврале (Лютый), происходили вторые торжества, напоминавшие первые, и они состояли в сжигании Масленой. Как первое действие, так и второе походили друг на друга. Однако в отличие от первого сжигания Зимы-Бабы, на Масленой торжества носили более интимный характер, и совершали их приблизительно одинаково, по традиции, но без строгого соблюдения слов и жестов. Маслену сооружали, как и Зиму-Бабу, в каждом дворе, росту она была поменьше Зимы, но пошире телом, дородней, упитанней, и если у ног Зимы стояло по снопу (Сноп — символ Сварога), у ног Масленой были зерна, мука, остатки вареников с творогом, блины стопкой. Это приношение обычно съедали либо собаки, либо птицы. В день сожжения Масленой обыкновенно была если не оттепель, то снег начинал в полдень оттаивать, течь, а потому приготовляли второе изображение Масленой, завернутое рогожей, радинкой, а внутри накладывали соломы и все укладывали в сани. Зажигали солому во дворе с тем, чтоб снежная Маслена растаяла, увозили рогожную Маслену за деревню и там, на бугре, сжигали. Подробность: рогожной Масленой привязывали мочальный хвост, который непременно должен был быть подмоченным и должен был волочиться сзади саней.

На Севере пели: «Масленая, мокрохвоста, поезжай долой со двора, отошла твоя пора! Телегу готовим, налаживай соху! Весна-красна, наша ладушка пришла, Весна-красна!» (слова песни, записанной Даргомыжским и распеваемой хором). Здесь тоже упоминается Ладушка, т. е. богиня Лада. Говорится и о том, что Маслена «мокрохвоста». Таким образом, наш южный деревенский обычай тесно связан с северной песней. Сжигали на бугре потому, что всегда язычники выбирали для общих молений либо лес (Боголесье), либо бугор (Святогоры). Таким образом, видно, что сжигание Масленой — обряд религиозный, идущий из язычества. На нем лежал налет христианских верований, выражавшийся в том, что все крестились, когда Маслена покидала двор, говоря: «Слава Богу, Маслена отъехала, Масленой уезжать, Посту приезжать!» Вероятно, читатели согласятся, что эти слова позднейшие, уже христианская приставка, так как хронологически это так и было: сначала сожжение Масленой было языческим, а потом подверглось христианскому влиянию. Лежавшие у ног Масленой приношения: вареники, блины, зерна, мука — указывают на жертву, лежащую в основании обычая. В самом деле, у простых селян не могло быть идолов, за исключением ни на что непохожих чурок, чурбанов. Зимой же у них была возможность сооружать изображения божеств из снега! Тогда именно все имели эти изображения в своих дворах. То, что изображениям Зимы и Масленой приносились жертвы, можно видеть из двух описанных зимних торжеств. Христианство заставило людей придать этим жертвам вид приношения птицам. Между тем из старых описаний, как в «Слове Григория», IV век, сказано: «По святем крещении Перуна отринута, а по Христа Бога яшеся, но и ныне молятся ему проклятому Богу Перуну, и Хорсу, и Мокоши, и Вилу, и то вторяй отай. Сего не могут лишити, проклятого ставления вторыя трапезы, нареченныя Роду и Рожаницам». Значит, обычаи эти были столь укоренившимися, что с ними шла непрерывная борьба. Она не всегда была на пользу христианской вере и, конечно, во вред народной этнии, ибо без фольклора народ задыхается, теряет этнию, а без последней перестает существовать. В сущности, византийцы, хитрые политики, к этому и стремились. Русский народ создал свое православие именно путем сохранения своих обычаев, получивших христианское объяснение.

«Поучение неизвестного автора» ХП1 века говорит: «Даже Попове и книжницы веруют в Перуна и Хороса, покладают им требы и кур им режут». Некий монах в летописи XIV века называет русских «Даж-Божьими внуками!»

Потому-то и мы считаем, что хотя сжигание Масленой и не носило того строго выдержанного характера, как Сжигание Зимы, но они близки друг другу и корни их находятся в язычестве.

ОТНОШЕНИЕ К БОГУ

Южнорусский крестьянин в большинстве своем был религиозным, а некоторые из мужиков были людьми прямо святой жизни. Таким был дед-Канунник. Потому-то его и прозвали Канунником, что он свято чтил не только праздники, но особенно канун таковых, потому что, говорил он, «в праздник все держутся, а накануне праздника не все держаться умеют. Между тем святой день начинается вперемежку с грешным, и от нас залежит (зависит) его отделить от дня грешного». В субботу, уже начиная с утра, дед особенно долго молился, в воскресенье он был в церкви и тихо шел «домой», в свой курень на баштан, где у него была каша, зеленый лук, томаты, огурцы. Ел он просто и больше овощи, зелень, рыбу. В деревне такие деды были весьма часты. Они «трудились Богу» после трудов земных. О деде-Кануннике мы писали в книге «Языческий фольклор на Руси». Скажем лишь, что он был весьма проницательным старцем, к которому приходили узнать о пропавших вещах, и он неизменно указывал, где вещь находится! Дар прозрения ему был дан. Вся его молитва состояла в том, что он читал: «Господи, прости меня, грешного!», либо читал молитву Святого Ефрема Сирина: «Господи и Владыко живота моего!», какую читали каждую среду и пятницу. Станет на колени лицом к востоку, в землю самодельную свечку воткнет и молится.

Жил он суровой, простой жизнью, спал на соломе, покрытой домотканым рядном, и укрывался тулупом. В Петровку он питался исключительно хлебом, гречневой кашей на постном масле, огурцами, томатами, арбузами и дынями. На деревне все были такого мнения, что Канунник — святой жизни человек, святым крестьяне его не называли, а, подчеркиваем, лишь говорили, что он святой жизни. Был у нас другой дед Минай, живший тоже, как и Канунник, примерной христианской жизнью. Однажды он запряг коня в дроги и поехал… в Иерусалим на поклонение Святым Местам. Отсутствовал он целый год, родные уже думали было, что он где-либо погиб. Однако однажды увидали: едет дед! «Откуда?» — «Из Иерусалима!» — «Да как же ты доехал? Туда ведь морем ехать надо!» — «А так, добрые люди пособили, рассказали, как и куда. Сначала поехал в Тифлис, а когда доехал, оттуда по грузинской земле до Батума, из Батума через армянскую землю в арабскую, в город Багдад, а оттуда рукой подать до города Бейрута. Только там все дикие люди живут. Какие остановят, лопочут что-то по-ихнему, а я им на небо укажу и ко лбу руку приложу, они сейчас же мне хлеба дадут, сыру ихнего. Видят, что бедно одет, взять с меня нечего. Ну и пускают. После Багдада, как по пустырям ехали, воды нигде нет, а люди сказали, что вода-йок, нету, значит. Ну, я бочонок набрал, да так сам пил и коню давал. А травы тоже нигде нет, да, спасибо, был овса мешок, ну, значит, коня овсом и кормил. А как переехали пустыри, значит, нашли и траву. А тут горки, одна другой выше, и опять пустыри, а там и Бейрут! Спрашиваю встречных: «Ерусалим! Далеко?» А они, значит, глаза выпучили, не разбирают, а потом мальчонка один кричит: «Селим! Селим!» и показывает ровно на полдень». Старик рассказывал: «Я там каждое Святое Место обходил, объездил. Все наших жен русаков возил! Заработал так, что обратно из Бейрута вместе с повозкой взяли на пароход. Смеются матросы: «Да как же тебя, дедушка, турки не зарезали?» А чего им меня резать? Знали бы, что деньги у меня есть, а так, зря, резать никому не хочется. Был я и в Назарете, и в Вифлееме. Там много монастырей наших, монахов русских, паломников. Все ходят, вздыхают, Богу молятся. Видал церкву Гроба Господня, Колодец Иакова, Авраама, видел Место, где Христос пятью хлебами людей накормил. Чего только не видел! И везде, где Христова нога ступала, церкви, лампадки, свечи, верующие всех народов молятся, кланяются, о грехах своих вздыхают». Дед Минай долго был предметом всяческого уважения за свой подвиг. Часто мужики звали его к себе рассказать про Святые Места.

Таких паломников были сотни тысяч, ежегодно являвшихся в Святую Землю, на поклонение в Иерусалим. И в Палестине были арабы, проводники, говорившие по-русски. Это были сироты, воспитанные при русских монастырях.

О религиозном чувстве русского народа можно написать целые тома книг. Оно было глубоким, чистым, и народ к нему вернется после лихолетья.

ХРИСТИАНСКОЕ ДЕЛАНИЕ

Девяностолетний старец дед Гармалий, которого с хуторов привозили правнуки и под руки вводили в церковь, под руки сводили со ступенек, бережливо вели к возу, а он в седых, желтоватых космах, бороде лопатой до пояса, казался видением иного мира. Дряхлый, но сильный духом, он отстранял руки правнуков, когда надо было идти к Чаше, и твердо шел сам, ступая по коврику несгибающимися ногами. Он никогда не говорил о мирском, а только о Божественном: «Каждый день начинает человек свою житуху!» — с упором на слово «каждый день». «Каждый день, как только забудет про Бога, так и согрешит. Надо каждый день делать Христову работу, думать про Бога, держать язык, чтоб не сказать грешного, держать руки, ноги, голову, чтоб не сделать грешного. Все время надо думать про Бога, раз уж начал трудиться на Бога. Грешит человек в молодости по незнанию. Бог ему прощает за это. Но грешить в старости, зная, что грешишь, не надейся на прощение!» Такими словами увещал он мужиков, сидя на возу, и те почтительно слушали, пока дед, устав, не махнет рукой, а тогда правнуки, ребята лет по 30, били по коням и вскачь везли патриарха домой.

Он был правда как патриарх. Величествен, согбен, но крепок, мудр годами, суров, но добр к детям, с улыбкой их гладил по головам, щекам, ручонкам, но в то же время его глаза сверкали, когда он видел Захара, запойного пьяницу. «В пекле будешь гореть! — грозил он ему костлявым пальцем. — За то, что детей, как сирот, по миру пустил! За бабу твою, что слезы выплакала, померла, сердешная, раньше времени, отвечать будешь! За все твое пьянство свинское, за все художества…» Так же был он беспощаден к грубым, драчливым людям: «Черти тебя стегать будут на том свете по голой заднице! Не уйдешь! Думаешь, что силен сегодня, так и завтра силен будешь? Я тоже силен был. А вот Бог взял силу, взял зрение, слух. Теперь вижу плохо, слышу плохо, а силы, брат, кот наплакал. А ты твою силу зря тратишь, не на Бога, а на черта. Бойся Страшного Суда. Еще старость к тебе не придет, как Суд будет. И будешь ты выть от боли, да Бог слышать не будет».

Дед Гармалий, с развевающимися волосами на ветру, точно дуб, крепкий, духовно сильный, но дряхлый деньми, стоял иногда на паперти и пророчествовал. Священник не мешал этому. Любили его все за святость жизни. Он скончался в полном сознании, просил выгнать баб, «чтоб не выли»: «В радости хочу отойти к Отцу моему Небесному!» Со свечой в руке, в чистой рубахе лег он под образа и заснул — умер! Как жил, так и умер: просто, сурово, ясно. Про него священник сказал: «Он был как плод Христов, созревший и не перезревший. Ни пятна на нем, ни тени. Чистый человек!»

ГРАМАТКИ

При церкви для поминовения о здравии и упокоении были граматки — небольшие книжечки с именами. Книжка имела крестик на обложке, в середине же разделялась на левую и правую стороны, на одной из которых были имена здравствующих родственников, а на другой имена усопших. В начале было напечатано несколько молитв, а в конце — Слово о Загробной жизни. Некоторые из граматок были старыми-престарыми, времен еще императора Николая Первого, и содержали давно выцветшие записи, среди которых попадались: «Воина Иоанна, убиенного за веру, царя и Отечество в земле немецкой». «Воина Петра, павшего за веру, царя и Отечество на поле брани у Липцика». А дальше приписано: «И матери его Марионы неутешныя». Когда пали эти воины? Вероятно, еще в Отечественную войну! Добрая память крестьянская хранила их имена, пока не была куплена граматка и сельский дьячок мог записать всех сродников. Заботился русский человек, чтоб не были забыты церковным поминовением эти люди. Заботился из года в год, держал в памяти, пока не записал-таки. Лейпцигская Битва народов имела место в начале прошлого столетия. Это и был Липцик. Какая душа христианская помнила десятки лет своего брата, дядю или отца, прежде чем записала? И матери его Марионы неутешной? Сколько лет ей было, когда она успокоилась под родным крестом на кладбище? Брат, сын, внук не забыли, о ком она часто плакала, как ветхозаветная Рахиль. Не было утешения ее родительскому сердцу, ее материнской любви. В притворе, на столике, лежала груда этих граматок. Одни были в кожаном переплете, тоненькие книжечки, другие в простом, вытеревшемся и посеревшем коленкоровом, а третьи были просто несколько листов ученической тетрадки, сложенной в осьмушку, с обложкой из синей сахарной бумаги. Много горя крестьянского было в этих записях: «Без вести пропавшего раба Божьего Ивана», «В далеком краю живущего Игнатия». В каком краю жил этот Игнатий? Где без вести пропал раб Божий Иван? «Многострадальну Анастасью». Что за женщина была эта Анастасья? Может, годами была прикована к одру болезни? Несколько раз в году, в День Всех Святых, в Дмитриевскую субботу, на Радонице Фоминой читались все эти записки от начала до конца. Поминала церковь старейших из них. Поминала уже и тех, кто был записан о здравии, как усопших, потому что больше никого из них в живых не было. Граматки лежали там под всеобщим наблюдением. Никто не смел унести одну из них или использовать для себя, потому что «людей обманешь, а Бога — никогда!»

Как мы сказали, в конце граматок были помещены Жития Святых, Схождение Господа нашего Иисуса Христа во Ад и другие небольшие описания. Жития были написаны кратко, понятно, и каждая граматка была составлена по-другому. Если в одной из них было описание Жития св. Ефрема Сирина, то в другой — св. Иоанна Златоуста и др. Видно было, что листики были чуть выцветшими, с пятнами лампадного масла. Сколько поколений людей вписывали в них свои грустные имена? О них сторож Яков говорил: «Это прапрадедовские граматки! Всегда там же и лежали. На Родительскую субботу их батюшка читают».

Позже нам приходилось видеть в церкви специальные Синодики, в которые записывались все имена. Там тоже изобиловали записи: «Умученного татарами воина Иосифа», «Погибшего на Черкесах воина Гавриила», «В земле венгерской убиенного за веру, царя и Отечество воина Иакова», «В земле свенской погибшего на Водах раба Божия Ивана». Что обозначали эти записи и как их принимала деревня? Плакала мать, горевал отец, но гибель сына родители принимали по-христиански, со смирением, записывая «на вечное поминовение». Особенно поразила нас одна запись: «Погибших за веру Христову воинов в геиваре, даже до смерти мучения принявших: Иоанна, Петра, Павла, Сергия, Иакова, Николая, Димитрия». Что это были за безвестные герои? О каком генваре речь идет? В истории Российской это событие не упомянуто. По времени же, приблизительно судя, это было еще в донаполеоновское время. Вероятно, на войне с турками…

«ПОСЛЕДНИЙ НЫНЕШНИЙ ДЕНЕЧЕК»

Жизнь целого народа подвержена колебаниям, идет то кривой линией, поднимаясь вверх, то ломаной, падая, поднимаясь, снова падая. Таким колебаниям была подвержена и жизнь народа русского, и сам народ предчувствовал грядущие изменения своей жизни, высказывая это предчувствие разными способами. «Коли ребята зачинают в войну играть, быть войне!» — говорила народная примета. В 1903 году, перед Русско-японской войной, дети действительно все время играли в войну. Происходили целые гомерические драки, одна из шаек нападала, другая защищалась. У многих мальчуганов были синяки под глазами. Родители пробовали запрещать игру, тогда ребята уходили в луга, за бугры, за ветряки, и все воевали. Война пришла! Коллективная душа народа знала, что она будет, и дети, как более впечатлительные существа, первыми ее почувствовали. Тревожное предчувствие передалось и взрослым, а когда вспыхнула война, все говорили: «Дети уже давно знали, что будет война!» Конечно, дети не знали, но благодаря их чувствительности уловили носившуюся в воздухе идею войны. Это, несомненно, так. Такой же чувствительностью обладали девушки перед Первой мировой войной. Собираясь на улице, они особенно часто затягивали песню «Последний нынешний денечек». Доходило до того, что отовсюду звенела эта песня! Едешь по железной дороге, вдруг из третьего класса доносятся звуки гармони и — «Последний нынешний денечек»! Идешь в поле, видно, как работают на сенокосе девчата, и вдруг звенит песня: «Последний нынешний денечек». Наша мать, слушая эту отовсюду льющуюся песню, качала головой и говорила: «Ох, не нравится мне эта песня! Как бы не напели и вправду чего страшного!» Даже мужики стали сердиться и кричать на молодежь: «Да что ж вы, ничего другого не знаете? Ну, пели бы что-либо другое!» Молодежь стала петь… «Прощай, садик, садик зелененький!» Еще хуже, совсем на родителей тоску нагнали. Обычно когда пели, то минорные по содержанию песни пели среди мажорных, чтоб не нагонять грусти на людей, а то уцепились за минорные песни, и ничего с ними не поделаешь…

Десятый, одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый годы все пели этот злополучный «Последний нынешний денечек», а потом вдруг перестали, точно ножом отрезало. Дед-Канунник сказал: «Ото ж спевали «Последний нынешний денечек», так теперь перестали, а теперь надо ждать войны, потому что перед самой войной всегда перестают».

Тем не менее прошел еще один год, в продолжение которого стали распевать старые мажорные песни, о злополучной песне даже не вспоминали. Поля родили урожай сам-30, сам-35, мужики не знали, как справляться с работой. Зерно было в цене, богатство крестьянское возрастало. Скот увеличивался. Завели лошадей донской крови, годных под седло, стали выезжать мужики в воскресенье на нетычанках, или, как их называли, «тачанках», в нарядах, с грохотом, блеском, шумом, знай, мол, наших! Кичиться стали люди: «Смотри, какая бархатная юбка у меня! Ни у кого такой нет!» Патриарх Гармалий все чаще стал возглашать с паперти: «Побойтесь Бога! Землеробы! Вам нос к земле держать надо, а не задирать! Страшный Суд скоро!» Но его уже мало слушали, а парни откровенно посмеивались: «Зажился… С глузду съехал!» — «Дадут вам земли, полный рот напхают! Дадут воли, выбирай любую могилу! Три вершка на человека! Всей Расеи по счету хватит…» — «Старый дурень! Ишь, какое завел! Прямо хоть манишку рви на куски да слезы вытирай!» Правда, возражали только вполголоса, так, чтоб старик не слышал, а кто помоложе — ухмылялись. Однако прежняя гармония, уважение к старшим было нарушено. Уже и дед Гармалий не имел авторитета.

А потом вдруг снова запели «Последний нынешний…» Запели, запели, да в самую косовицу и мобилизация вспыхнула!

«Теперь все пропало! — сказал дед Гармалий. — Молитесь Богу, дети! Страшный Суд завтра!»

С этими словами и умер.

ЦВЕТЫ — СЛЕД БОГОРОДИЦЫ

В один из предвоенных годов осень была поздняя, и на Покрова было еще почти тепло. Утром приходит к отцу мужик, без шапки, что-то бережно в руках держит. Отец его принял в столовой, но мужик от чая отказался: «Непривычно, спасибо, батюшка!» И развернул свой узелок, который бережно нес, а в нем — кусок земли, в форме женской босой ноги, и листва, а в ней фиалки! «Ото ж верят у нас мужики, что Богородица по полям ходит на Покрова, глядит, все ли поля сжаты, а где ступила, там и цветы встают! И кто найдет, в церкву принести должен, «следа взять», положить его перед Царскими вратами. Так ото ж я и принес, чтоб разрешили положить!» Отец долго рассматривал цветы, потом решил, что в религиозном отношении Богородицын след, как народный обычай, принять можно. Так и сделали. Отец оделся и направился в церковь, а следом за ним — мужик, и уже целая толпа стариков и старух, узнавших, что нашли следы Матери Божьей. Через час открытая церковь была полна народа, и отец решил отслужить молебен. Служение было торжественным, и крестьяне побросали всякую работу на дому и, несмотря на будний день, все пришли в церковь. Пошел и я и там увидел у ног иконы Покрова Пресвятой Богородицы на парчовой скатерти белую хрустку, т. е. платок, на котором кусок земли со следом, зеленью и цветами. Фиалки сильно пахли. Крестьяне ставили свечи перед иконой и кланялись земно. Уже к вечеру вокруг этого места образовался целый ряд даров. Люди несли кто холстину, кто хлеб с воткнутой в него свечой, кто горшок меда или ковшик зерна, который тут же и ставили, а на Покрова, через день, было торжественное служение, в храме были необычайные толпы народа, которые не расходились, а просили служить весь день. Отец возвратился лишь пообедать и сейчас же вернулся в церковь служить акафисты Покрова Богородицы. Службу правили и на следующий день, так как много было стариков и старух, желавших приобщиться по этому случаю. Только на третий день, по приказанию отца, Богородицын след отнесли и положили в перекопанную землю в церковной ограде, близко у могилы неизвестного священника, умершего в прошлом столетии и на плите которого стерлись все буквы. Долго у того места крестьяне зимой и летом ставили свечи и молились.

Отец говорил потом: «След, может, и чей-либо из деревни, но не это важно, а то, что люди благоговейно молятся и верят. Не мне их разуверять, тем более что здесь народный, многовековой обычай».

Посмотреть на цветы приезжали между тем из соседних деревень, и вскоре дело дошло до начальства. Отца вызвал архиерей, но, выслушав его объяснения, решил, что препятствовать народному верованию не надо, потому что, собственно, плохого в этом обычае ничего нет.

ДОНОС «О СЛЕДЕ БОГОРОДИЦЫ»

В тот же год архиерей был переведен, а на его место явился другой. Как и следовало ожидать, по доносу одного из духовных лиц дело «О следе Богородицы» возникло снова. Отца снова вызвали к архиерею. На этот раз иерарх даже не дал отцу досказать своих объяснений, как стал его распекать за «религиозное суеверие». Время от времени он спрашивал: «Что же это подстроено было? Обман верующих? Чудеса, что ли? Запомни, отец, что чудес в наш век не бывает, а все они объясняются естественными науками!» Откровенно говоря, отец был крайне удивлен таким «материалистическим подходом» архиерея. «И запомни, отец иерей, что, если что-либо еще услышу подобного, тебя удалю за штат!» Эта угроза была достаточно серьезной, и отец не хотел ссориться с епархиальным начальством. Тем не менее его вызвали еще раз, на этот раз по другому поводу. Служил он в это время в Анновке, селе, находившемся на Желтых Водах, за Днепром, у Кривого Рога. Там было много евреев-лавочников, и отцу прислали какое-то епархиальное послание, говорившее о том, что «евреи — наши враги, и если японская война была проиграна, это благодаря им!» Конечно, отец, зная роль барона Гинцбурга, сыгранную им в питании наших моряков, зная, что государь сделал этого человека бароном за его заслуги и что Гинцбург был евреем, такого послания не прочел. Архиерей его встретил криком: «Следы Богородицы прославляешь, ереси разводишь, а послания прочесть не пожелал?» Отец спокойно ответил: «Во-первых, сам Христос сказал: «Несть ни Эллина, ни Иудея», а во-вторых, я знал, что настроения рабочих в рудниках (там были рудники) таково, что прочти я им за обедней это послание, они сейчас кинутся грабить и убивать евреев! Как же я, иерей Бога Живого, могу толкать людей на убийство?» Архиерей и слышать опять ничего не пожелал, заявив, что дело «О следе Богородицы» он снова пересмотрит и что сообщит отцу свое решение.

Через месяц отец был уволен за штат. Это означало, что он ослушался архиерея и что не может отныне занимать прихода регулярно. Родители опечалились и решили уезжать на Дон, где уже епархией управлял епископ Арсений, а не Агапит, правивший в Екатеринославе. Евреи как-то узнали об этом, и когда мы выехали с вещами на станцию Рядовую, они оказались за селом, на разных подводах, тачанках и даже верхом. Все они вышли нас провожать! Верст пять до станции тянулась эта процессия. Отец говорил, что ему даже неловко, что его прихожане не явились, а что провожают его одни евреи. Когда же приехали все на станцию и отец сдал вещи в багаж, оказалось, что еврейская община уже заплатила за их провоз до места назначения. Мы были тронуты и обескуражены. До сих пор помню, что отец все время повторял слова: «Несть ни Эллина, ни Иудея!» Тяжело ему было покидать место в результате несправедливого решения епархиального начальства, но он все время говорил: «Если меня даже иноверцы оценили, значит, я был справедлив».

СВЯТЫЕ МЕСТА

Здесь мы будем говорить не о Святых Местах, как в Палестине, например, или даже на Руси, где есть обители, а о тех местах, которые человек на Руси считал святыми. Так, на Кавказе пришлось нам видеть развалины средневековой церкви и ее алтаря. То место, где был престол, считалось святым, и все, кто приходил смотреть на развалины, старались не ступать на Святое Место. Оно было «табу», и никто не смел к нему прикоснуться. Не ходили по нему и черкесы, магометане, ибо и они уважали это место и называли его «Местом Иша», что значит Иисуса. По их понятиям, Христос был пророком, которого они уважали, конечно, после Магомета. Была и в наших местах сгоревшая церковь. Она была когда-то, по рассказам людей, за деревней. Сначала и деревню хотели строить возле нее, но там не было воды, а потому церковь так и стояла за деревней. Была она деревянной и однажды сгорела. Место, где был престол, было обозначено большим плоским камнем, и на него никто не смел всходить. Должно заметить, что к тому времени, о котором говорим, уже только одни полусгнившие пни были на том месте, но камень всегда лежал, и если на него взбегала овца или всходила корова, их гнали прочь. Люди рассказывали, что по ночам то место светилось. Возможно, что ввиду того, что там был бугор, в летние ночи иногда в степи гуляли «огни святого Эльма» и что они могли появиться и на камне, как везде, где были места возвышенные. Однако в народе упорно утверждали, что «церкву можно видеть», но показывается она только особо верующим людям. Тогда в ночи видно, как в ней загораются свечи, идут люди, давно умершие, прадеды и прапрадеды, и служит в ней батюшка, такой старый, что еле на ногах стоит. На Пасху, на Рождество там всегда идет служба. Дед-Канунник утверждал, что он тоже «церкву видел». Говорил о ней и дед Гармалий. Оба упорно уверяли всех, что «церкву видели и прадедов видели тоже». Возможно, что, сильно веря в свои слова, они ее однажды действительно видели. В этом ничего необыкновенного нет. Но народ старательно поддерживал эту легенду, принося свечи и зажигая их на камне, становясь на колени, прямо в снег, и молясь. Часто можно было видеть хлеб на этом камне, свечу, либо догоревшую, либо еще зажженную, только воткнутую в хлеб. Иногда у камня сидела старушка, беззвучно молившаяся, иногда туда приходили с крестным ходом, когда молебствовали о дожде. Но до самой революции то место считалось святым. В Азии, в Сибири точно так же есть множество ручьев, криниц, озер, которые местное население, монгольского происхождения, считает священными.

СВЯТАЯ КРИНИЦА

Из-под горы в Антоновке вытекала криница. Ее называли Святая Криничка. Она текла в речку Элбус, с которой была соединена небольшим протоком. Сама Криничка была глубокой и холодной.

Чистая вода ее была прозрачна, несмотря на два метра глубины, и при свете солнца было видно все дно, до мельчайших «кашеваров», т. е. родников, поднимающих своей струей песок. Получается, как при варке каши: все время поднимаются и опускаются зернышки, одно белое, другое черное, или зеленоватое. Дно было полно «кашеваров». Крестьяне приписывали чудодейственные свойства Криничной воде. Ее набирали при Водосвятии в чашу, в которую священник погружал кропила из иссопа и кропил реку. Нами, кажется, были записаны некоторые подробности об этом в книге «Русский языческий фольклор», но мы опишем еще в надежде, что вспомним еще какую-либо подробность, забытую до того. Больные ревматизмом шли на берег реки к Криничке летом в солнцепек. Надо было, чтоб было жарко, и это обычно было время с конца мая и до конца августа. Там они вытаскивали ком зеленой тины, которая росла обильно в речке, это — водоросли, зеленые нити, без листьев или стеблей, плававшие в воде. Если их свернуть в ком и оставить на горячем солнце, зелень сразу же сгнивает и превращается в черную, жирную грязь. Грязь эта издавала удушливый сероводородный запах. Ею мужики и старухи обкладывали ноги, колени или вообще ревматические места, а чтоб грязь не высыхала, ее слегка смачивали водой из Кринички, тут же стоявшей в ведре. Если посидеть так час, другой, а операцию повторить с неделю, другую, приступы ревматизма проходили, а иногда больной выздоравливал совершенно. Конечно, то было влияние сероводорода, растворявшего мочевую кислоту. Однако мужики верили, что одной тины недостаточно, а что грязь без применения Криничной воды не помогает. Мы лично видели много раз и многократно приготовляли эту лечебную грязь. Тина, как мы сказали, сгнивала в грязь в какие-нибудь 20 минут! Ее удушливый запах был столь силен, что вода в Элбусе пахла им летом, и рыба заболевала, всплывала брюхом вверх. Иной раз приходилось видеть больших щук, становившихся жертвой сероводородного отравления. Попадались иной раз и большие окуни, весом в пять и больше фунтов, которые тоже погибали.

Нужно отметить, что в этом месте речка делает плесо, разливается широким рукавом, а до того она значительно уже и ниже тоже довольно узка. Но плесо неглубоко, какой-нибудь метр-полтора самое большее, а в узких местах река метра в четыре глубиной. Таким образом, в этом месте есть подводный бугор, что ли, и вода через него течет с трудом. Вся тина задерживается в этом месте баяном, другой водорослью, которая поднимается со дна и имеет корни. Лини в этой тине играют в мае с утра до вечера, и щука в ней с трудом пробирается. Потому это место самое тинистое, и здесь именно неисчерпаемый источник тины, из которой делается лечебная грязь. Крестьяне широко пользовались ею, как и мальчишки; вымазавшись дочерна, мы кидались в воду, плавали, пока грязь не сойдет, а затем снова мазались ею, сидели на солнце и снова кидались в воду. Какой-либо старый дедок с хуторов, сидя у ведрышка с Криничной водицей, тоже тут же греется, а мы ему достаем свежей тины. Дед мажется, пришлепывает куски грязи Криничной водой, а потом с трудом движется к реке, чтоб смыть с себя грязь вместе с болезнью. Операция эта носила название «суряниться». Слово древнейшее, вероятно, еще ведическое, ибо по-санскритски «сура» — солнце. Это специфическое слово, имевшееся в употреблении только в Антоновке. Некоторые его произносили: «сурянытысь». Производные слова от этого глагола: «сурянивка», «посурянка», это слово употреблялось во множественном числе: «посурянках», «насурытысь», «идти на насуривку», «идти сурянытысь». Все эти слова имели смысл, связанный с сидением на солнце, вымазавшись при этом тинной грязью. Деды и бабы считали Криничную водицу Святой и, как мы сказали раньше, приписывали все целебные качества грязи воде. Тем не менее они одной водой не обливались, а употребляли сначала именно грязь, полученную из «сгоревшей на солнце» тины.

СТЕПНЫЕ ВИДЕНИЯ

В одном из наших рассказов «Дальние пастухи», а также в рассказе «Иван Филиппович Бас», напечатанном в «Жар-птице» (Сан-Франциско) в 1952 году, мы рассказывали уже о степных видениях.

Однако в этой книге мы к ним подошли в очерке «Святые Апостолы Петр и Павел», а сейчас скажем отдельно.

В степях, особенно когда жарко, бывает, что появляются и исчезают миражи. Миражи бывают самые разные: то вдали идут «темные пастухи», которые гонят стада перед собой, то «белые люди», т. е. фигуры людей в белых одеждах. Иногда над краем земли встают ветряки, крылья которых движутся точно в пяти верстах, а иной раз и ближе, но нигде в этом направлении, т. е. к югу от Антоновки, нет ни одного села ближе, нежели 250–300 верст! Конечно, на местных жителей эти видения наводили суеверный страх. Иной раз видели Спаса с корзиной яблок, вроде шел к церкви, одежды белые, волосы длинные, в руках посох и корзина, полная яблок. Другой раз видели волхвов на верблюдах со звездою над ними. Бывало, что скакали по небу Всадники, размахивая ружьями и стреляя друг в друга, а то — шел мирно вдоль борозды крестьянин за конем. Эти видения, приукрашенные легендой, передавались из уст в уста, и часто в них можно было узнать то библейский, а то евангельский сюжет. Во всяком случае, природа в этих местах сама подсказывала человеку легенды. Оставалось лишь запечатлеть, передать дальше, чтоб не забыли. Этим были заняты «старые люди», деды и бабы, рассказывавшие внукам и внучкам о виденном ими или их отцами.

В степях и нам пришлось наблюдать совершенно необъяснимые видения. Так, однажды минут 20 было видно, как ходят по полю люди, собирают жатву (у нас пшеница еще стояла зеленой!), вяжут снопы, кладут их на колья, воткнутые в землю, а не копнами, как принято на Руси. На головах у них были плоские шляпы, а на плечах белые куртки и короткие штаны. Откуда пришло к нам видение других краев, совершенно невозможно догадаться. Может… из Китая? Но ведь Китай, в особенности возле Кантона, где нечто похожее делается, во-первых, лежит где-то за горами, к тому же очень высокими, а кроме того, в Китае принята синяя одежда, а не белая. Может, это из Индокитая? Из Сирии? Решить такого вопроса нельзя, не поездив в этих землях и не посмотрев обычаев этих краев. Как бы то ни было, степной край, как мы сказали, был обилен видениями. Многие легенды, передававшиеся из уст в уста, питались из этого источника. Теперь, после стольких лет (почти сорока!) нам трудно вспомнить, что говорили крестьяне. Уже то, что нам удалось запечатлеть, представляет свой интерес, и если кто-либо сможет еще вспомнить из этой области что-то, мы будем иметь большой материал, годный для изучения фольклористами.

Видали не раз в небе диких всадников, как мы сказали, дравшихся между собой. Они рубили друг другу головы, и видно было, как падают эти головы. Сражение происходило где-то, на каком-то поле битвы земного шара, а его явственно видели у нас. Видели длиннейшие караваны верблюдов, идущих вперед и вперед без остановки. Идет караван, и вдруг передний верблюд, на спине которого сидит человек в длинной одежде, начинает расти, расти и расплываться, вслед за ним, перейдя некую черту, расплывается каждый из верблюдов. Караван исчезает. А то покажется телега, запряженная парой коней, она идет, колеса катятся по небу, а потом вдруг все заволнуется, точно вода, и исчезнет.

Простые люди говорили с некоторым мистическим страхом: «Это он с нами забавляется!» Другие верили, что это «Бог дает знак». Одни были положительного мнения, другие отрицательного.

Однако перед Первой мировой войной, за которой последовала революция, в небе видели «Ангелов, затем летела красная кибитка, запряженная тройкой рыжих коней, а в кибитке сидел человек в красном и держал в руках серп». Буквально цитируем, как нам было рассказано. Люди думали, что конец света близок. (Видение можно сравнить с ирландским фольклором. Там тоже красная кибитка означает беды и смерть.)

ПОМИНАЛЬНЫЙ ДЕНЬ

В Поминальный день каждая крестьянка несла в церковь хлеб, кутью, свечку, горшок меду, ковшик зерна и граматку с именами сродников. Хлеб доставался причту, кутью ели все после панихиды в церкви, и эта трапеза была дальним отголоском тризны. Мед церковный сторож сливал в один общий сосуд, куда сослепу иногда подливал «гарного масла», отчего все становилось несъедобным. Если же «гарного масла» в нем не было, мед тоже делили между собой члены причта. В Великом Посту везли к двору священника возы хлеба. У нас, например, было заведено, что хлеб сейчас же поступал бедным либо даром, либо по смехотворно низкой цене. Пока же его складывали на застекленной галерее, и гора хлеба, бывало, доходила до потолка. Тут же, у двора, уже стояли люди, пришедшие за ним; одни, бедные, получали даром, другие, более зажиточные, покупали. Мать твердо держалась принципа: зря нуждающимся не раздавать. Ее все за это любили. Справедливой она была решительно ко всем. Рассказывали, что другие священники, служившие до отца, хлеба не раздавали и не продавали, а резали на сухари и последними кормили птицу. Отец с самого начала решил, что ему этого делать нельзя. Раз люди приносили хлеб в память своих близких, его нельзя было носить в курятник либо свинушник. Крестьяне тоже за это уважали отца. Поминальный день был большим днем для верующего населения, а хлеб, побывавший в церкви, был как бы святым для людей, и неловко было его бросать в корыто с помоями! Раздача сопровождалась скоплениями людей, главным образом женщин. Последние мать нашу очень любили и уважали. Отца, державшегося несколько в стороне от народа, они отчасти побаивались, тогда как мать была у них прибежищем в беде. Поминальный день был важен в их жизни, а в нашей он тоже составлял особую веху. Говорилось о вещах, бывших «до Поминального дня и позже». Также говорилось: «до Пасхи, до Рождества, до Масленой или Преполовения, до Спаса, после Спаса».

Торжественное Поминовение усопших, как мы говорили уже, происходило на Радонице. «В сей день Родичи радуются», говорили в старину. Фомина неделя, или Красная Горка, Радоница были днем общения с мертвыми, которые всегда живы. Общение с ними было, как с живыми, а в Поминальный День о них молились, как об усопших. Эта двойственность в представлении живых об умерших шла из двух источников: духовно люди представляли, что их родичи умереть бесследно не могли, а материально, вероятно, они знали, что тело истлевает и что от него остаются одни кости. Язычество научило их верить, что люди «уходят к Питри» (ведизм), а христианство учило о Рае, Чистилище и Аде. Неясное представление о Загробии было у всех народов, потом появлялось учение о Вечной Жизни, затем христианская идея Суда и награды, или наказания на Том Свете.

ХРИСТИАНСКИЕ ПОВЕРЬЯ

Крестьяне верили не только на словах, но и на деле, они помогали слабому, ходили за больными, защищали детей и старцев, и редки были случаи обратного порядка. Если они происходили, то так, что мало кто об этом знал, сами совершившие нехристианские дела старались их скрыть от других. Но что особенно важно: крестьяне верили, что Христос ходит по земле Русской, скрываясь под видом либо странника, либо путника, усталого пешехода. Поэтому гостеприимство было широким и богоугодным. За ночевку не платили, а лишь благодарили. За кусок хлеба говорили: «Спаси Христос!» Подвезти кого-либо по дороге, особенно порожняком, никто никогда не отказывал. Платы за это не требовали.

Вообще, крестьяне, если они не должны были сами тратить денег, не требовали платы ни с кого. Какую угодно услугу трудом или натурой крестьяне понимали как выполнение христианского долга. «Ты его от двора отгонишь, ан то самого Христа Бога отогнал!» Иные говорили: «Ты ее, старуху, отвадил словами: «Бог подаст!» а то сама Матерь Божия приходила! А на Том Свете тебе и вспомнится!» — «Ехали это мы из города зимой да заблудились, видим, прохожий старец идет (нищий). Позвали, на сани усадили, полостью прикрыли, отогрелся человек и говорит так душевно: «Куда же едете, братцы?» — «А в Юрьевку!» — «Так вам же вон туда надо ехать, а не сюда!» Повернули, и вправду оказалось, в степь заехали, где жилья никакого нет… Так бы и пропали, если бы не старец… А кто он был?» Тут мужик не договаривал, а широко крестился: «Может, и вправду Господь Сам на дорогу вывел?» Другой рассказывал: «Пришла как-то нищая к нам, а моя теща и скажи: «Бог подаст!» А та и отвечает: «Ну, коли Бог мне подаст, так от тебя отымет!» И как взяло ее за душу, да как зачала лихоманка колотить, позвала она батюшку и сказала все, а тот ей и говорит: «Грех, — говорит, — совершила великий!» Ну да прощение дал, а в полдень на другой день-то теща и померла!» Таких поверий было множество. «Едет Иван зимой, да сбился с дороги, а впереди свет брезжит. Поехал на свет, а там, видит, дитя малое лежит. И кругом снег растаял, светится, а само дитя смеется! Перекрестился Иван, а дитя его ручкой зовет: «Поди-ка сюда, милый! Возьми меня к себе!» — «Как же я тебя возьму, когда у меня и без тебя дом полон детей, да еще сиротку взяли на прокормление». — «А ты возьми!» Ну, взял мужик дитя, положил его в сани, а конь вдруг, где и силы взялись, бойко побежал, и через час деревня была! Хотел мужик дитя взять, а оно уже сгинуло! Как не было. А на его месте лежит узелок. Принес мужик узелок, а когда с бабой развязали, оттуда золото, ладан и зерно посыпалось!» В этом рассказе ясно указывается на Христа Младенца. Золото, ладан и зерно — дары Волхвов. Источник этой легенды, конечно, Евангелие и христианская вера.

СТРАШНЫЕ РАССКАЗЫ

На Рождественские Святки был обычай рассказывать страшные рассказы. Эти рассказы имели темой бесовское действие, разрушаемое Богом в самом конце, когда бес думал, что овладел христианской душой. Вместо победы над Христом бес нарывался на поражение. Эта же тема в Средние века в Германии да и в других странах, как например, в Чехии, занимала воображение людей. Легенда о пражском студенте, продавшем свою тень (душу) Дьяволу, лежит в основании «Фауста» Гете. Сам Фауст жил якобы в Праге на Карловом Наместье в доме, который носит его имя. Однако в русской крестьянской среде легенды эти имели более простую форму. Русский человек не искал «философского камня» либо «эликсира юности», но хотел прожить не греша, а дьявол его толкал на грех и, пользуясь этим грехом, хотел завладеть его душой, но тут вмешивался Бог, и козни дьявола не приносили ему результата. Характерной чертой этих легенд было то, что Бог милостив и за грехи невольные при раскаянии грешника его прощает. Сам грешный человек искал не выгоды (философского камня), или продления жизни (эликсир), но совершенства духовного. Таким образом, было ясно уже в это время, что направленность интересов крестьянства в области моральной была в сторону духовную, а не материалистическую. Черт толкал человека согрешить перед причастием, после исповеди. Шел верующий из церкви, а ему по дороге под ноги падает палка, он скользит и падает, а ругательство невольно вырывается из уст: черт, таким образом, достигает соблазна человека. Идет другой юноша из церкви после исповеди накануне причастия, а ему на шею кидается красавица. Он, перекрестившись, отстраняет ее, и вдруг она оказывается беззубой старухой! Так духовный соблазн при крестном знамении сейчас же показывает свою природу.

Рассказывали и про необъяснимые явления, когда вещи начинали передвигаться по избе, и тогда человек, перекрестившись, читает псалом Давида: «Живой в помощи Вышнего в Крови Бога водворится». И тогда все эти явления прекращаются. Ночью идет человек из деревни в другую деревню, а его нагоняет всадник и кричит: «Иван! Иван!» Но Иван крестится, и всадник исчезает. Это — «зов с Того Света», и на него нельзя оборачиваться. Во всаднике мы легко узнаем ведическую фигуру Левина. Так Асвин ночью предвещает Зарю. Он же, Святой Юрий на Коне, Индра, Сурия, т. е. Солнце, прогоняющее тьму. Этот персонаж можно сравнить с греческими Диоскурами, хотя последние несколько иного характера. Страшные рассказы на Святках — пережиток прошлого, как и гадания о будущем, которыми занимались в эти вечера на Руси в прошлые годы. В этой «чертовщине» мы легко можем видеть весь сонм богов языческих, причисленных проповедниками христианства к «бесям». Оттого в этих рассказах была мистическая атмосфера, с налетом страха перед демоническим началом, гуляющим свободно в ночи. Во тьме обычный мир становится иным, незнакомым, обращенным к нам «той стороной», а «та сторона» обща с «Тем Светом», с Навью.

ЛЕГЕНДЫ О НАВИ

По-чешски «нава» — могила. Стрешневский говорит о Нави, как о Том Свете. У славян было учение о «Нави», но оно было связано с учением «о Яви и Прави». Правь — это та канва, неподвижная и неразрушимая, ибо невидимая, но без которой никакая Явь невозможна, — на которой развивается Явь. Без Прави нет и не может быть Яви, а Явь, лишенная Прави, переходит в Навь. Об этом мы уже писали в книге «Языческий фольклор на Руси», и здесь вкратце повторяем, ибо надо об этом упомянуть. Если сохранились записи о человеке, бортнике, брате пряхи, который «живота гонзнулся», взлезая на дерево, ибо «посмотрел сквозь ноги, Нави зряти», то таким образом, Навь под ногами человека. С другой стороны, была легенда «Невей-Человек», которая была описана нами в рассказе того же названия и напечатана в харбинском «Рубеже» в 1941 году. Этого «Не-вей-Человека» видали люди, и, по их словам, он был крылатым, «летал чуть похуже аиста» и предвещал несчастье людям. Вредить он никому сам не вредил, а лишь говорил об общенародном несчастье, море, голоде, войне, гибели. К этому же типу надо отнести и явления, описанные Гоголем в «Вие».

Все это — фольклор, еще ждущий своего объяснения и научного исследования. Навь в южнорусских краях символизировала собой потустороннее и носила название «ныво», либо «невий». В одной песне говорится, как убитый казак умирал, «та спытався Бога, де пиде, а Бог рик, що пиде до Ныва, а там — бож ани витре не вие». Таким образом, есть небольшое указание на то, что в Нави нет ветра, а следовательно, нет движения. Сказка о Нави говорит, что девушка подняла вечером старую колоду, лежавшую у плетня. Колода та могла быть Чуром, или Щуром, т. е. изображением Предка. Под ней она увидала норку, не больше мышиной, и стала ее разрывать, а нора стала увеличиваться, углубляться, пока не оказалась входом в Навье Царство. Перекрестилась девушка перед дверьми железными, а они сами собой открылись, да только вошла в них, а железные двери и захлопнулись! Видит она во тьме свет впереди, пошла на него и увидала медные врата. Перекрестилась она, и врата открылись сами собой. Дальше увидала она врата серебряные, которые открыла тем же способом. После этого вошла она в Навье Царство. Там все было в таком виде, как кого застала смерть на земле. Шел человек, поднял ногу да и умер. Так и стоит с поднятой ногой, окаменев, и кони тоже как будто идут, а на самом деле стоят. Течет речка, а в ней вода струями плеснулась и застыла. Ту же легенду мы находим в «Спящей царевне» среди норвежских фольклорных легенд. Наша сказка рассказывает, как девушка возвращалась. Она повстречала крестную мать, которая ее и вывела из Навьего Царства. Здесь явно указано на КЛЮЧ к этому Царству, т. е. на Крест. Крест-Крестная мать тоже одна движется в этом Царстве Теней.

КОЛЯДИН ДЕНЬ И РОД-РОЖАНИЦ

На Свят-Вечер, в канун Рождества, после кутьи и взвара, когда по звезде, вкусив простых яств, все ложатся спать, начинается Колядина Ночь. В бане, где ставилась еда Домовому, сходятся все божки: Огородник, Овсяник, Горешный с чердака, Погребник, хранящий хозяйское добро в погребе, Курник из курятника, Коровин из коровника, Конюшенный и Вяшки с Вяшатами. Последние — самые мелкие божества домашнего быта. К ним присоединяются Соломенный, Надворний и Стрешич. Последний живет под стрехой. Божки эти начинают угощаться, пьют по корцу пенистой браги Суряницы (не смешивать с Суровцом, кислым квасом). Потом приходит Коляда с Колесом, обернутым соломой и осмоленным, с дубиной (кием) в руке и с ним малыш Крышень, Крышний, только что родившийся в майском сене того же года. В предбаннике они греются в лунном свете и лакомятся хозяйским угощением: пирогами, варениками, творогом, маслом и молоком, блинами и оладьями. Все запивают взваром и Суряницей. Все они ведут разговоры о хозяйском добре — да как его стеречь, да что делать, чтобы Жучка не спала, а дом охраняла. Это верование в разных вариациях нам пришлось слышать в разных местах, но оно всегда сводилось к описанному в нашем рассказе того же названия: раскрывалась дверь предбанника, и на пороге появлялся Коляда с колесом в одной руке и кием в другой. Рядом с ним в снегу стоял крошка Крышень. Их шумно встречали божки, приветствуя кружками браги, потом они входили, занимали места, и пиршество продолжалось до зари. Утром, на заре, они шли в обход двора, потом расходились до следующей Колядиной Ночи. Все было мирно, тихо, и ничего антихристианского они не говорили.

По мнению некоторых, Коляда был днем как бы «всех богов» в древности, как есть у христиан день Всех Святых. К нашему времени значение этого слова было утрачено, и в Коляде видели уже персонификацию бога Возрождающегося Света. Катанье Колядина Колеса по дорогам в рождественские дни было у нас регулярным. Между тем китайские хроники раннего периода говорят, что скифы-саки на западе китайской земли тоже катали в зимние праздники зажженное Колесо! Жили эти саки в районе Семиречья (Сапта-Синдху). Одно из двух: либо наши предки были скифы-саки, либо наши предки переняли у саков их религию и обычаи. Последнее принять труднее, так как перенятый обычай обычно не удерживается тысячелетиями, а, по китайским хроникам, записи о них относятся к I тысячелетию до Р.Х.

Часто историки сбиваются, разыскивая источник того или иного обычая, по той причине, что русский народ получился не из одного племени, а, вероятно, из слияния многих племен. У всякого из них были свои обычаи. Так, у некоторых кельтов оказались славянские божества, например, у ирландцев «Црнобок», который не больше не меньше как славянский Чернобог, и «Мерроу», т. е. Мара, богиня смерти. С одной стороны, они — кельты, а с другой, по имени «Айре», т. е. просто-напросто «Ариа»! Вероятно, они тоже слились вместе с другим племенем некельтского корня, и скорее славянского, либо по меньшей мере арийского. Во всяком случае, эти колядины празднества были известны китайцам еще две тысячи лет тому назад. Празднование их было сходным с нашим народным празднованием, как Катание Колеса и т. д. Эта общность внешней формы религиозного обычая указывает на какую-то общность, или близость физическую одних с другими.

Если ирландцы со славянами ничего общего не имеют, то откуда у них два разных типа: один рыжий с голубыми глазами, а другой черный, общий с кельтами Пиренеи?

Колядино угощение Роду-Рожаницу — древнейший обычай, о котором пишут христианские проповедники («Слово Григория» XIV века: «И ти начаша требы класти Роду и Рожанице прежде Перуна, бога их»). На Юге России говорили: «Родовыну ставыты». Мы считаем, что вполне правильно решаем, говоря, что слово «Ро-довына» и «Треба Роду-Рожанице» — одно и то же.

ДЕД ГАРМАЛИЙ И ВСАДНИКИ В НЕБЕ

Однажды прошел слух по Антоновке, что дед Гармалий видал в небе на заре Всадников, предсказанных в Апокалипсисе. Они скакали на Конях — Черном, Вороном, Рыжем и Бледном, грозя миру бедами и Страшным Судом. Дед стоял, воздев руки к небу, и молился: «Господи, отведи чашу Гнева от нашей земли!» Но Всадники продолжали скакать. «Быть беде на нашей земле! — кричал Гармалий. — Я знаю, что Бог нам готовит испытания!» В воскресенье у церкви, на паперти, с развевающимися волосами, страшный, костлявыми пальцами указывал он на небо: «Там! С запада на восток скакали они! Стр-р-рашный Суд близок! Некогда веселиться, некогда смеяться. Плакать придется многим. Гибель идет!» Но его уже подхватили под руки правнуки и почти насильно усадили в телегу. Крестьяне были поражены. Что-то было в голосе Гармалия, что заставляло верить в его слова. «Видел! Дед Гармалий сам видел! — повторяли в толпе, расходившейся после обедни по домам. — Бог открыл человеку зрение… Кто знает, может, и правда». Многие стали усердно посещать церковь, особенно старики и старухи, а молодежь призадумалась. Конечно, она скоро забыла и стала снова петь песни. Однако в душах людей как бы произошел сдвиг. Что-то от пророчества Гармалия осталось. Судьба повторяющихся идей всегда одинакова: предчувствие события вызывает слухи, а слухи как бы «накликают» события. Странная атмосфера возникла после этого. О словах Гармалия перестали говорить, но след от них остался. Чувствовалась настороженность всех. Так бывает иногда перед бурей, когда в природе воцаряется тишина, а потом разражается и самая буря. Урожай был большим. Не хватало рабочих рук в поле, чтоб с ним справиться. Все работали с еще большим напором, чем каждый год, но снопов было вдвое больше против обычного. Солнце, казалось, жгло сильней и светило меньше. Работа вертелась в одуряющем тепле, и вдруг пошли первые слухи, что на свете неблагополучно. Сначала была объявлена, в самый разгар работ, поставка лошадей, и крестьяне, хоть и против охоты, явились с конями на площадь. Донские офицеры выбирали лучших из коней, которого для конницы, которого для обозов или артиллерии. Потом пришел приказ о поставке скота для армии. Снова был прием быков и телушек на площади. Коров не брали. Мужики ходили по воскресеньям по нескольку человек, задумавшись, изредка перебрасываясь словами. Тут подоспела косовица, как мы уже сказали, и не хватало рабочих рук. Все бабы и девки, которые посильнее, были на счету. Даже старые деды вышли в этот раз в поле. И вдруг гром с ясного неба: мобилизация! То было начало Первой мировой войны. Всадники Гармалия, оказывается, были не шуткой. Если сам дед мог их видеть в минуту экстаза, то все равно, с началом войны Россия вступила в период всяческих бед. Старые люди их предчувствовали.

РАЗГОВОРЫ ПО ДУШАМ

Во время Первой мировой войны, куда я попал добровольцем, приходилось говорить с солдатами. Некоторые их мысли удалось сохранить среди записей прошлого. «Жили мы по-божьему, а может, и не по-божьему, а может, и лучший Святой не знает, как надо жить по-божьему… А наказание за это беспременно примем!» (солдат Бочаров из-под Луганска). «Христос и Матерь Божья над нами плачут теперь! А я тебе скажу, что нехристи все мы! Так, только сверху, как картошка, серые, а поколупаешь, в середке все гнилое». — «Слава Богу! Немца побили, кучу людей переколотили ни в чем не повинных и радуемся! Как же, слава Богу! А Ему, может, на нас смотреть тошно!» (Матвеев из деревни возле Таганрога). «Господу свечку, а черту уголек в печку! Так и живем, значит, людей убиваем…» (солдат Котошихин с Урала). «Начальство худо сделало, что в эту войну влезло! Думаете, ан-глийцам жалко, что нас бьют? Да им на нас и смотреть не хочется!» Нельзя сказать, чтоб эти слова были не соответствующими действительности.

Если взглянуть на происходящее, то поневоле согласишься со словами этих простых, немудрствующих людей. Действительно, что могло выйти в конце концов после многолетней тренировки людей в убийстве себе подобных? Война всегда означает несчастье для мирных людей. Эти крестьяне, которых оторвали от земли и заставили воевать, не понимали, зачем надо убивать немцев или австрийцев. Еще турок, так-сяк, неверный народ, а вот немцев — непонятно: «Как посмотрю я на них, народ они хлипкий, уважительный, сразу видно, что нежного воспитания, а ты его — за зябры! Он тебе рому дает, а ты его по морде! Плохо наше дело, только и знаем, что драться, а чтоб уважения — это в нас нету!» (солдат Никишинов Воронежской губернии). «Говорят, что немцы дюже злые до наших пленных, ну так что значит пленный? Коли присягу давал, так и держи до самой смерти! А нет, так и Царя у нас украдут, а мы и знать не будем!» (Гаврилюк из Умани). «Как подумаю, погадаю, так и придет в голову, что после войны все будет хорошим, и дорог настроят, и домов, и заводов, а ходить будем босиком, жрать нечего будет, и в городах чужие господа-то жить будут, а мы будем ходить да облизываться!» (Михайлов из Риги). Это обещание пропагандистов, уже затронувших армию, что после войны «будут заводы, дороги и новые города», несло в себе обещание большевизма с его «пятилетками», а простой народ сразу отметил, что это утопия. Абсолютно точная картина того, что и случилось впоследствии: «Жрать нечего будет, босиком ходить будем, в городах чужие господа жить будут!» — «Христос ходил, ходил по Русской земле, стучал, стучал в окна, в двери, и никто не впустил, никто ночлега не дал, никто куска хлеба не принес, и заплакал Он, и ушел с нашей земли!» (солдат Бедрик с Кавказа). Огрубение нравов, отход от церковной истины, Бога, морали отмечают эти слова. — «Ну а как же, коров едим? Кур, свиней режем? Мясо их жрем? Не поверю никогда, чтобы Бог позволил чужую жизнь отнимать, чтоб ею питаться! Я тебе скажу, до войны все только овощами и жил, кашей, картошкой, ну, маслом, молоком, яйцами, творогом, но чтоб живого — в рот не брал, и был здоров, а тут тебе — каждый день «порция»! Кусок говядины отвалят и ешь, а что ты сделал для этого? Австрийца убил! А что тебе австриец сделал? Ничего! Разве это дело?» (солдат-старовер из Сибири). «Мы и то — чалдоны, в лес заберешься на полгода, золотишком подзаймешься, а намоешь его — да прямиком в город, а в село и зайти боишься, убьют, поди! Да, и сам-то думаешь, встречая кого: «А не вор ли?» Вот тебе и золотишко! Злую мыслю оно несет в себе, а она в тебя лезет, истинно — черт! Скажу те, что Бога-то вроде нету, отказался Он от нас, а вот черт беспременно есть! Без него как же жить? Воровать, убивать, обманывать, так обязательно с ним!» Наивная вера этих людей получила явный ущерб в войне, удар по моральной ее основе, по самим христианским понятиям. «Поп и говорит нам: «Идите, убивайте врагов! Бог вас благословит!» Это как же понимать? Бог на убийство посылает? Так почему же врага можно, а своего нельзя?»

ПРАЗДНИК ИОАННА-ВОИНА

В День Иоанна-Воина поминали о здравии и упокоении солдат, у кого сын или брат на войне, на службе, в армии, но особенно те, кто сына потерял или кто не знал о его судьбе. Нужно сказать, что грамоте в те времена далеко не все были обучены, и потому пока сын письмо напишет, да пока его прочтут, время проходило. Матери беспокоились, а сыновья, может; и не могли за дальностью службы часто писать, даже если и умели. Тогда служили в День Иоанна-Воина молебен о здравии и спасении «Воина Ивана, Гавриила, Петра». Если же были известия о его болезни, а может, даже смерти, то служили панихиды. Надо отметить, что крестьянские жены, бабы и старухи были суровыми в проявлениях чувств. Если на Севере говорилось «бабы воют», то на Юге говорили: «Плачет жена, тоску нагоняет!» Южнорусский крестьянин к жене относился лучше, ставил ее выше, нежели северный. Материнское чувство уважали, и если сын «поднял руку на родителей», об этом долго говорили. Считался такой проступок чрезвычайно тяжким грехом. Сын, «поднявший руку на мать», считался как бы отщепенцем, его избегали, с ним не хотели говорить, а другие парни при случае «давали ему духа», т. е. били. Женщины, как бы они ни любили сыновей, отцовской воле не перечили, и если отец бил сына за какие-либо проделки, в это не вмешивались, признавая за отцом право наказания. Если же сын был на военной службе, о нем мучительно думали, горевали, но не показывали это другим. Мать если плакала, то потихоньку, где-либо в стогах соломы или на огороде, а в хате не плакала, не желая огорчать мужа. В церкви же плакать не полагалось. Если кто и ронял случайную слезу, то сейчас же смущенно смотрел, не видали ли соседи.

Молебен о здравии был как бы свиданием с сыном. С ним общались через посредство Иоанна-Воина. Святой должен был напомнить сыну, что пора и родителям написать словечко. Обычно и получали письмо, в котором сын, кланяясь «от белого лица до сырой земли», величал всех домашних: «И еще кланяюсь Ивану Ивановичу от бела лица до сырой земли», а этому Ивану Ивановичу всего-навсего 10 месяцев было родом! Но таков уж был закон древних отношений крестьянских, раз он сын родителей «в законе», так и величать должно было. И наконец, в самом конце письма: «Угнали на дальнюю границу нас, в пяти верстах от уганцев (афганцев) стоим, в глиняных дуванах за порядком смотрим. А пошта приходит раз в месяц». А что за уганцы, дуваны, никто не знал. Шли к батюшке, чтоб объяснил. Тот успокаивал и объяснял, если знал сам. Тогда крестились, говоря: «Ну, слава Богу, раз он жив и здоров!» Убитых в дальних краях поминали в церкви, и так как их могилки на кладбище не было, то в церкви же, на поминальном столике, накрывали для них «страву», т. е. клали яства, крашенки, пасхи, с именами, написанными на бумажке. Церковь была им Родиной и могилкой.

ПЕРЕЖИТКИ ПРЕЖНИХ РЕЛИГИЙ

Во многих случаях приходилось убеждаться, что сквозь христианскую оболочку верований и обычаев южнорусского крестьянства проглядывают религиозные пережитки ПРЕЖНИХ РЕЛИГИЙ. Конечно, никто бы из крестьян в этом никогда не сознался: «Деды наши так делали, и мы делаем!» — сказал бы каждый. Однако это не меняет дела, ибо область так называемых «суеверий», именуемая так уж «очень образованными людьми» (может, даже чрезвычайно образованными!), как раз и является складищем «религиозных пережитков». Что такое складище хранило религиозные «остатки», видно из многих случаев. О самих религиях мы судить не можем, так они забыты, но об обрядах судить можем. Так, например, в день храмового праздника все старухи собирались либо на площади, где были накрыты столы для общей трапезы, либо к правлению, где она происходила. Трапеза эта, конечно, идет из язычества. Тогда все праздники сопровождались общими трапезами. Но вот рассказ старухи: «Заболела наша корова. Пошли к деду-Кануннику, а тот и говорит: «Надо кормить корову (зимой) из другого стога сена!» А Марья сказала, что надо найти черного петуха, зарезать его, а перья сжечь и дать корове в пойло». При проверке оказалось, что сено содержало душистый мелампир — как известно, траву, содержащую кумарин, и что сено это подмокло осенью, а кумарин превратился в дигидрокумарин, вызывающий кровотечения у рогатого скота. Сухое сено, неплесневелое, пахнет чистым запахом зубровки, а сено подмокшее имеет затхлый запах. Черный петух, конечно, остаточная «магия» прошлого, тогда как «сено из другого стога» — безусловное знание! Итак, порывшись в «суевериях», можно не раз найти в основе их знание прошлого или Веду (вспомним «Риг-Веду»). Риг, или Рог, — символ скота, а знание — Веда — вдет из скотоводческого прошлого нашего народа. Предки должны были, наблюдая за скотом, уметь его лечить. Примитивная ветеринария в этих знаниях и состояла. Черный Петух — это жертвоприношение прошлого. А непременное условие этой жертвы, продырявливание головы петуха, после того как его зарезали, идет из неолита! Неолитический человек считал, что он должен «выпустить душу» животного через это отверстие. Так это и осталось в толще народных «суеверий» до Первой мировой войны. Тот же «штемпель неолита» мы видим и в советских расстрелах в затылок! Установив этот «ритуал» убийства людей, чекисты вряд ли знали, что «ритуал» идет из неолита, когда людей приносили в жертву, а затем пожирали их тело… Таким образом, в этом «акте» видно желание не только истребить человека, но и «выпустить его душу», что кажется курьезом при сопоставлении бездушного режима с «заботой о душе» убиваемого. Таких признаков пережитого религиозного уровня можно найти много. Опахивание поля берцовой костью коровы во время мора скота — из такого же далекого прошлого — каменного века!

ВИЗАНТИЙСКОЕ ВЛИЯНИЕ

Поскольку Русь была под византийским влиянием, конечно, оно проявляется и через века, но южная Россия, не надо этого забывать, является новейшим приобретением государства, а потому даже христианская традиция, проявлявшаяся там, была принесена из Руси, и даже из Киевской Руси, подвергавшейся не только татарскому игу, но и польскому влиянию. Если византийское влияние сказывается в устройстве церкви, то оно уже сказывалось в устройстве церкви по всей России. Той особенной христианизации гражданской жизни, которая была в Византии, и где возможны были гражданские войны из-за вопроса, «какого пола Ангелы, мужского или женского», в России не было. Не было и больших ересей, кроме московских протопопа Аввакума и староверов. Если были сектанты, и даже в большом количестве, перед Первой мировой войной, то их появление надо объяснять революционной работой, идущей из Германии, главным образом. Евангелическое движение поддерживалось из заграничных источников. Однако если была борьба между православием и сектантами, она никогда в открытую войну, как в Германии, при Лютере, не выливалась.

Византийское влияние, пожалуй, можно усмотреть в патриархальности религии и связанных с ней обычаев. Однако и патриархальность объясняется земледельческим характером страны в то время. При земледельческом строе всегда проявляется патриархальность. Наконец, в образовании ее сыграла роль и предыдущая, языческая религия. Особый строй души русского человека, насыщенность его принципами добра, гостеприимства, царский строй, освящавший монарха до вступления на престол, как Помазанника Божия, его принципы правления, руководствовавшиеся Законом Божьим, — все это сделало много для образования патриархальности русской жизни. Родовой строй, бывший на Руси до христианства во времена, предшествовавшие хазарскому игу, заложил уже в души людей уважение к старшему в Роде, защите семьи, детей, старых и слабых. Эти принципы пережили века, самое язычество и крепко внедрились в христианство, которое их поддерживало и укрепляло христианской моралью. Даже немецкий историк Гельмольд, описывая язычников, не скрывает их высоких моральных качеств. Впоследствии, как думает Стрешневский, наш историк, христианство только подвело свою духовную базу под моральные начала, бывшие до него. Таким образом, патриархальность русской жизни идет издавна. От византийского начала в православии остались чисто внешние атрибуты — лишь красивая служба да церковные облачения.

Православие благодаря русской душе стало особенной религией, выгодно отличающейся от православия греческого. Его особая чистота и насыщенность, духовность и мистика сделали его той почвой, на которой выросла русская культура, такая своеобразная и такая человечная по содержанию.

ЦЕРКОВНЫЕ ЗАПИСИ

При каждой церкви были при царском режиме книги и велись записи. Правда, в этих записях не было ничего, что можно назвать «лаическим», но все же время от времени можно было найти одну фразу, или несколько слов, пояснявших характер прежней жизни. Так, например, нами была найдена запись, относящаяся к сороковым годам XIX столетия: «Сему же причиной были генварьские холода и студеный Лютый». Лютый — февраль. Значит, до указанных годов еще сохранилось старинное славянское название февраля. В другом месте сказано: «Аки же древний Лаван пошли служить Государю, Вере и России наши казаки, среди коих немало и наших прихожан под началы Платова». Эта запись относится к Отечественной войне 1812 года. Ясно, что Лаван был здесь ни при чем, но образованность духовенства того времени была небольшой и ошибочная параллель ничего не доказывает. Тем более что дальше тот же священник записывал: «Как Гедеон, сей муж…» Значит, он имел в виду Гедеона, но не Лавана. Да и самое слово «лавань» обозначало «ладан». Младенцу Христу в Вифлееме принесли Три Царя-Волхва золото, смирну и лавань. В другом месте записано: «Диакон же был на поле занятой», и дата стоит: генваря 3 дня, 15 года (XIX века). Какие могли быть полевые работы в январе? Для нас это остается загадкой. Может, с осени были недожаты поля? Или оставлены в земле корнеплоды? Записывавший в эти годы имел, очевидно, пристрастие к имени Лаван. Он его упоминает несколько раз и всегда не вполне согласно с библейской ролью такового. В иных местах говорится: «Гирлы Дону были полны чебаков, а посему все крестьяне ушедши на лов, службы Божии правлены без народу, окроме седых старцев и старух». Такие события бывали и в начале текущего столетия, особенно в 1917 году, когда рыба действительно с разливом Дона заходила даже во дворы и оставалась в огородах, удерживаемая плетнями, и когда крестьяне ловили ее ведрами и даже вилами! Солили они рыбу и вялили ее на солнце во множестве. У каждого было ее много еще до конца 1918 года, особенно у крестьян возле Батайска и Койсуга.

Записи были иной раз интересны: «Появился здесь казачишка Семен, и почал мутить народ, что Император Всероссийский Александр Благословенный и победитель французов не своей смертью в Бозе почил. Заседатель же приказал, буде тый Семион снова в наших краях, чтоб вязать и передать уряднику, а от сего к атаману. Так и было совершено вчера такого-то дня». На Дону бывали и прежде смутьяны по причине бродяжьего духа, крепко в казаках сидевшего, и даже знаменитый Емелька Пугачев на Дону побывал.

Другие записи о рождении и крещении младенцев обоего пола особого интереса не представляли.

СНЫ И ИХ ЗНАЧЕНИЕ

Если кому-либо снился сон, особенно женщинам, другие старались объяснить сон теми или иными событиями, должными произойти в ее жизни. Были и действительные разгадчицы снов, объяснявшие многое сокровенное, что иногда в снах проявляется. Нужно отметить, что после школы Фрейда и его последователей в этой области наука сделала много открытий. Правда, не все сны можно свести к «рефулемент» (отбрасывание) на сексуальной почве, некоторые из них ассоциативны, другие автоматические, а третьи вызваны реминисценцией, основанной на чисто случайном сходстве звука или шороха, давно слышанными и имевшими большое значение в жизни ребенка. Конечно, разгадывание снов в Юрьевке или Антоновке шло из языческого прошлого. В те времена каждое явление природы, каждый звук, стук, полет птиц, движение деревьев или шорох травы были источником объяснений, ибо им придавалось мистическое значение. Объяснениями снов, видений и необъяснимого занимались жрецы или даже волхвы, кудесники. Интересно, что крестьянки давно подметили «родимец», т. е. шок, или травму рождения у детей. Некоторые дети страдают впоследствии всю жизнь от испуга, испытанного ими в момент рождения. Такое же значение, только несколько меньшее, имеет рождение и для матери, страдающей при трудных родах. У других была истерическая почва, а у третьих — истерико-эпилептическая. Во всех этих случаях происходит изменение механизма сна, и сны бывают длинными, красочными, со множеством подробностей. Так, помнится, одна девица в Антоновке видела множество сновидений, объяснения которых никто не мог дать. Они сводились к тому, что за ней гнались разбойники, что она от них убегала, а после ее настигали, душили, морили голодом, причем она видела, как горят хаты, вспыхивает и сгорает церковь, а старосту тащат за бороду на площадь и зверски его убивают, потом убивают священника, псаломщика, лавочников. Сны ее были настойчивыми и мучительными, и все это задолго до большевизма, начиная с 1909 года текущего столетия.

Однако, если посмотреть, что потом сталось с антоновскими жителями, то можно без труда увидеть почти в точности осуществление этих снов. Такие сны, конечно, были вещими. И вот, ища в снах элементов вещего, люди и стремились их разгадать. Насколько эта потребность была большой, можно судить из обилия продававшихся на базарах «Сонников», в которых объяснения начинались с «Ага»: «Видеть турецкого Агу к прибыли!» Ни о каком Аге, конечно, крестьяне и понятия не имели! «Видеть аббата — затруднение в делах». Что за «аббат» такой, никто не знал, но «Сонник» читали с большим удовольствием, ища в нем разгадки сновидения. Так, сестре автора этого труда все время снился темный туннель, в котором слышны зверские крики, как будто кто-то гонит коней, запряженных в телегу с большой поклажей, при полной тьме, и сестра пробирается в этой тьме, и вдруг видит крошечную искорку света впереди, идет на нее и видит, что это — конец туннеля и что с другой стороны сияет солнце, виднеется голубое небо, поют птички и что там же стоит старший брат с подводой, на которую она садится и едет. Кругом мир и тишина. Об этом сестра писала до войны и революции автору этой книги. Ни он, ни другие не думали, что ей придется пережить весь большевизм, со всеми его зверскими преследованиями людей, виновных только в том, что они родились не вовремя! Об одном сне нашей матери, видевшей Николая Угодника, мы уже писали. Святитель обещал матери, что автора этой книги «ничто не коснется»! Сны религиозные мать видела часто. Она была верующей женщиной, добродетельной и свято соблюдала требования религии. Она же видела Матерь Божию, плакавшую кровавыми слезами перед революцией. Это, конечно, сверхсознание ее предупреждало о тяжких событиях в России. Теперь ведь известно науке, что кроме подсознания, указанного Фрейдом, есть еще и сверхсознание. Сны могут идти из двух источников. Конечно, мы говорим о снах, имеющих значение предвидения.

ДЕРЕВЕНСКИЕ ПРОРОКИ

Кроме деда-Канунника, Гармалия, были в Антоновке и другие люди, как Марья Блаженная, например. Это была юродивая ради Христа, что ли, ходившая и зимой и летом в длинной рубахе, с палкой, увенчанной крестиком на конце. Зимой она тряслась от холода, а летом изнывала от жары. В холерный 1912 или 13-й год, точно не помним, она зашла в деревню и везде написала мелком крестики на воротах дворов. Там, где был крестик, умирали от холеры. Она же появилась перед Первой мировой войной и также отмечала крестиком дома. Отметила и наш дом. Средний брат, Николай, был убит в Гражданскую войну! Было ли то следствием ее ясновидения или то была случайность, сказать нелегко, ибо все, на заборах или воротах домов которых был крестик Марии Блаженной, потеряли либо сына, либо отца, либо брата. Таким образом, надо принять гипотезу ясновидения. Марья ходила босиком во всякое время и зимой подходила к церкви, в праздничный день, и стояла в снегу, таявшем вокруг ног, лет ей было сорок, а может, и пятьдесят, с лица она была темная, морщинистая, иссохшая, но с горящими темными глазами. Говорили, что она стала «блаженной» с тех пор, как потеряла в пожаре мужа и двоих детей. С тех пор, оправившись, она перестала отвечать на вопросы, а лишь слегка улыбалась и проходила мимо, ни на кого не глядя; женщины, завидев Марью, брали ее за руку и вели к себе, чтоб покормить. Она принимала молча кусок хлеба, пирожок или блин, съедала его, крестилась и уходила со двора. Ее вечно видели на дорогах, то из Шамшино в Раково, то у Смарского, а то возле Каялы-станции, или в Мечетинской. Обходила она весь наш край, побывала везде, и как только мужик завидит ее издали, так, бывало, и погоняет коней поскорее, настигает ее и приглашает подвезти. Марья улыбалась, садилась в телегу и молчала. Нельзя было сказать, что у нее отнялся язык или что она ничего не понимала из окружающего. Глаза ее светились умом и добротой, но она как бы дала обет ни с кем не говорить. На вопросы даже не кивала головой. Некоторым, очень редким, она отвечала, но этих людей можно было по пальцам перечесть.

Марья Блаженная ночевала в стогах соломы, за селом в скирдах сена, но никогда не принимала предложения спать в хате. Летом иногда находили ее в овраге, где она лежала на сорванной траве, заснув на солнышке. Иногда ее видели с куском хлеба идущей по дороге, в туче пыли, за возом со снопами. Марья шла и ела свой хлеб, не обращая внимания на пыль. Однажды ее видели за селом, она стояла на пригорке и в воздухе обводила своим посохом деревню, крестила ее, потом написала кружок на земле и поставила на нем крест. Деревню она, таким образом, как бы обрекала перед революцией на исчезновение. Говорят, что все население деревни было перебито красными, немцами, а на этом месте поселили других! Так ли это, мы не можем сейчас проверить, но похоже на правду.

Кроме упомянутых пророков деревни мы знали еще Ваню Божьего. То был детина годов тридцати, всегда блаженно улыбавшийся, с рыжей бородой, с синими глазами, в простом холщовом одеянии — не то в рубашке и штанах, не то в хламиде. Все — серое от долгого ношения на теле. Бывало, спросят его: «Ты куда, Ваня Божий?» — а он ответит: «А к Боженьке!» — «А откуда ты?» — «От Боженьки!» Иногда он останавливался и начинал грозить кулаком богатому мужику, обидевшему сирот, племянников: «Погоди ты мне! — кричал он. — Боженька тебе задаст! Кожу с тебя сдерут заживо!»

Мы не знаем, что сталось с этим мужиком, но, вероятно, он как «кулак» был Советами изгнан из села куда-либо в Сибирь, на Север, а может, и действительно с него «кожу сняли заживо». Все бывало во времена революции. Куда делся сам Ваня Божий, тоже не знаем. Знаем, что многие мужики, населявшие деревню, как люди крепкие и предприимчивые, были во время коллективизации уничтожены.

Вероятно, с ними же погибли и деревенские пророки. «Страшный Суд» пришел вместе с ленинщиной и сталинщиной. Смертью повеяло от наших благодатных, богатейших краев.

СКАЗКИ ПРО СТАРОВИНУ

Во-первых, нам нигде не приходилось читать сказок про Старо-вину, ни встречать каких-либо указаний на них.

Обычно осенью либо зимой молодежь собиралась в хату у какой-либо вдовы, где и сидела, играла в карты, в «копысточки», «в соломку» и другие игры, либо слушала Бабу-Повидницу, которая рассказывала «про старовину». Одна из этих сказок нами записана и напечатана в «Согласии» в Америке. Называется она «Царь Криворог». Мы ее слышали, кажется, в Анновке на Желтых Водах. Рассказывается в ней о царе Кривороге, «когда люди были пастухами». Старуха говорила, что «в те времена никто земли не пахал, потому что со времен царя Панька земля была тонка: носом копнешь и — воду пьешь!» Вероятно, повествование не совсем сказочное, относится ко временам, когда наши предки обитали в низменных и болотистых, богатых подпочвенной водой краях. Где могли быть такие края? Либо они были значительно севернее южной Руси, где-то за Волгой, Окой или Камой, либо они были не на территории нынешней Европейской России. Среднеазиатские ирригационные поля, где арыки проложены под верхним слоем земли, подходят под такое представление. Царь Криворог, по имени коего, вероятно, назван и Кривой Рог на Юге России, был существом полулегендарным, ибо другой вариант той же сказки, слышанной нами в Антоновке, за 1000 верст от первой местности, говорит, что «царь Криворог всегда был на белом коне, впереди своих воинов, и что он врезался в ряды своих врагов, хватал одного из них за ноги и, вертя вокруг себя, поражал по пятидесяти врагов сразу!» В этом описании мы видим сразу же черты поморянского и полабского героя — Храброго Марко.

Указание об этом герое есть в книге «Письма с Севера» Мармье (XIX столетия, на французском языке, изд. в Брюсселе). «И сказал царь Криворог своему писарю: «Запиши по-нашему, что враги сегодня были разбиты!» В пояснение старуха сказала: «Наши Пращуры умели писать по-нашему раньше всякой грамоты!» Под словом «грамота», очевидно, она понимала теперешнюю грамоту. Это сходится и с известиями о «Руських Письменах», на которых было написано Евангелие, найденное Константином-Кириллом, пришедшим на русское Черноморье для проповеди христианства. Проф. Грегуар (Бюлл. «Класс литературы и моральных наук». V серия, том XXXII) это отрицает, ссылаясь на труды Вайана и Якобсона, которые утверждают, что «Руськы Письмены» были на самом деле сирийскими. А как же тогда записывал свои торговые счета Новгород? Он ведь греческих букв не знал? На этот вопрос дают ответ брюссельские «Дощьки Изенбека». Грамота действительно существовала, и была она основана на смеси готических, греческих и ведических знаков.

Мы повторяем, что в Новгороде была грамота (записи найдены при раскопках в эти годы) позднейшая, т. е. происходившая от греческого алфавита, и ранняя, бывшая, вероятно, сродни грамоте «Дощек».

«Царь Криворог носил вилы (Трезуб), так где скотина его стояла, там он на земле изнак свой ставил» (антоновская версия «Царя Криворога»). В этой сказке, характерной тем, что она целиком говорит о скотоводческом периоде жизни славян-пращуров, указан ранний период жизни наших Предков, а вместе с тем уже в этом периоде указана грамота. Мы не говорим, что сказка — исторический документ! Однако в сказках весьма часто под измененным видом указываются настоящие события. Таковы те сказки и легенды, которые нам пришлось слышать в детстве. О «Царе Кривороге» в Антоновке говорили (в особом варианте, отличном от анновского и юрьевского), что «он жил среди скота, знал, как лечить заболевших коров, и умел заговорить мор», т. е. «знал такое слово». Под особым «словом» разумели «формулу», явно носившую в себе признаки средневековой формулы алхимиков, с той разницей, что ни разу и нигде не упоминалось «о пакте с дьяволом». Для понимания «науки-Веды», по словам старых людей Юга Руси, пакта с чертом не требовалось. Вероятно, это след всей той же, языческой магии, свойственной всем народам в прошлом, ренессанс которой имел место в Средние века уже как антихристианское действие. В воспоминаниях о магии нашей древности она антихристианского характера не имеет! Таким образом, мы можем настаивать, что сходство с «формулой» европейской лишь внешнее, но не касающееся внутреннего содержания упомянутой магии.

В другой сказке «Про Птицу-Огняницу» говорится, что «Птица та видела, как страдают без огня люди, и полетела она в лес, выбрала сухой сучок, взяла в свой клюв да и полетела аж до Солнца, зажгла его и принесла людям! С тех пор люди стали разводить огонь и костры». В Антоновке та же сказка существовала, но в варианте, где говорилось, что она не Огняница, а Матаруха. Если вспомним легенду ведийцев про Птицу Матарисван, «принесшую Огонь людям» (Агни), то в Матарухе мы узнаем даже имя Матарисван! Однако была сказка и такая, где говорилось, что «когда Бог изгнал Адама и Еву из Рая, так Ангел им дал Огненное Перо, от которого они и получили Огонь». Это, несомненно, перефразировка первой сказки каким-либо верующим человеком, желавшим с ее помощью придать легенде христианский характер. В антоновском варианте про царя Криворога говорится, что «люди в ночи страдали от волков, которые крали овец и телят, и тогда царь Криворог послал своего Сокола, чтоб взял с неба Огня».

Сходство этой сказки в разных ее вариантах с легендой «Риг-Веды» очевидно и нам кажется неоспоримым. Тем более что и в остальном фольклоре не раз видны следы общности с этими легендами.

Западные ученые отказывают нам в далеком прошлом, например, Мазон (Франция), уверяющий, что даже «Слово о полку Игореве» неаутентично, и Грегуар (Брюссель), заявляющий, что походов Олега на Царьград не было! Основываются они на том, что в греческих хрониках об этом не сказано… Ну а если эти хроники были исправлены, как это делается большевиками и делалось Гитлером? Написали же немцы, что «автор песни Лореляй неизвестен», хотя эта песня была написана Генрихом Гейне? Мы утверждаем, что если в недрах русского народа сохранились такие утверждения, как сказка «про Птицу-Огняницу» (та же Жар-птица!), прямо указывающие на наше родство с ведийцами, если скифы-саки по китайским хроникам (Рихард Вильгельм. «История Китайской Цивилизации». Пайо, Париж, 1931 г.), «катали зажженное колесо в зимние праздники» (Андрэ Бертло. «Старая Центральная и Юго-Восточная Азия, по Птоломею». Пайо, 1930 г.), катали такое же колесо и у нас, на Юге России, в Юрьевке, Антоновке и других селах. Этот обычай, идущий из далекого, седого прошлого, не мог быть ЛИШЬ заимствованным, ибо он был бы одиноким в сонме других обычаев. Между тем среди последних преобладают обычаи, имевшие связанность с ведической древностью. «Риг-Веда» полна гимнов, в которых провозглашается постоянно то одно наше языческое верование, то другое.

В праздновании Троицы на Юге России, когда все дома украшались зеленью, а полы посыпались свежескошенной травой, особенно ярко проявлялась наша связь с ведизмом. Делали ягненка, гарнированного зеленью, делали пироги, начиненные зеленью, рисом, яйцами, мясом, но со всегдашним преобладанием зелени, и делали, наконец, «зеленый хлеб» в Юрьевке. Этот хлеб состоял из сдобного теста, в которое замешивали большое количество мелкорубленой петрушки, укропа, зеленого лука. В Антоновке делали «зеленые вареники», вероятно, как отголосок «зеленого хлеба», начиненные петрушкой, укропом, мясом и крутыми яйцами с зеленым луком. Об этом «зеленом житье» и говорит сказка про царя Криворога. Однако, как мы сказали, нам удалось слышать целый ряд различных сказок, так или иначе касающихся нашего фольклора. О них мы будем говорить дальше. Не только походы Олега были, но даже ведическое прошлое у нас было. Легенда о Зеленчуке, Зеленом Человеке, из этого цикла прямо указывает на жизнь наших предков, которую они вели среди зелени. Степной период, или пастуший, был, конечно, у всех народов, начиная с еврейского, но до сих пор «не считалось доказанным», что скифы-сарматы-ведийцы и славяне связаны между собой. На такую связь могут указать легенды, сказки, обычаи, предания и верования, Даже такой народ, как ирландцы, не должны быть чисто кельтского происхождения, ибо у них была вера в Црнобога (Чернобога). Вероятно, среди них были и иллирийцы, праславяне. Может, в Ирландии были и славяне даже. Были они в Люксембурге, например, и могли попасть в Ирландию. Если же нет, то сами ирландцы могли быть в соседстве со славянами раньше своего поселения в Ирландии.

Мы не знаем подробностей их жизни. Зато нам известна из сказок жизнь наших Предков: «За царя Панька та земля була толка, носом копнешь и воду пьешь», «а за царя Гороха та людей було трохы» («При царе Горохе людей было мало»). Между тем если «царя Панька» нет на Севере, то есть «царь Горох». Выражение: «Это было при царе Горохе» обозначает давность события, а вместе с тем доказывает, что про этого царя, отчасти похожего на «Воп Roi Dagobert» французских поговорок, знали обе ветви русского народа: великорусская и южнорусская. В некоторых случаях общие персонажи доказывают общность жизни. Топонимия в изучении французской истории дала очень много. Почему нам запрещает г. Бертло пользоваться даже топонимией в нашей истории? Он именно говорит, что народ бояне и будены «пробовали сблизить, основываясь на звуковом сходстве», и находит, что такой метод ошибочен. На стр. 216 «Старой Азии по Птоломею» он говорит: «Среди боденов комментаторы хотели найти буденов… Можно, таким образом, опираясь на сходство, из германцев, поклонников Водана-Одина, сделать то германцев, то славян (бода, вода-венде), а то индусов (буден — Будда!)», и дальше ОН ЖЕ говорит: «Нуары; эти (люди) должны быть неврами Геродота, потому что их встречаем приблизительно в тех же местах…» Нельзя сказать, чтоб такой вольт-фас был красивым! Запрещая нам пользоваться звуковым сходством имен, on тут же пользуется им для себя. Или такой метод должен быть доступен всем, или никому, в том числе и г. Бертло. Иначе выходит, что «удобное для меры запрещается тебе»!

Возвращаясь к царю Гороху и царю Паньку, вспоминаем царя Криворога. Что этот персонаж должен был существовать в отдаленном прошлом, в каком-то виде, близком или далеком от теперешнего, сомнений нет, ибо даже есть на Днепре Кривой Рог, Криворожье, и т. д. Значит, за ним есть какое-то топонимическое воспоминание.

Сказка «Про Зеленчука»: «Выскочит такой Зеленый Человек из травы и засмеется, да так, что тебя мороз по спине подерет от страха!» Двое молодых парней решили поймать Зеленчука. Пошли они в степь со скотом, идут, вроде пасут, да вдруг видят, выскочил он из травы. Кинулись они на него и давай ему руки вязать, а он крепкий такой, сильнющий, сам их вяжет. Догадался тут один из них и… «перекрестил Зеленчука исподтишка, а тот сразу зашатался, обессилел, упал и рассыпался на кучи листвы!» Здесь олицетворение Зеленой Силы. То, что один из парней «перекрестил его исподтишка» — позднейшее прибавление, уже христианского периода, ибо Зеленчук — божество языческое и обозначает оно силу Зеленой Степи, бога Трав. Крест побеждает этого бога. Сила Степи отступает перед христианством. Сам Зеленчук становится богом демоническим по схеме: «а Перун и прочие кумиры беси суть!», как внушали византийские проповедники. В этом Зеленчуке без труда можно видеть одно из божеств зла, Асура, либо другой подходящий персонаж Веды. Борьба с ним — это борьба Индры, Солнечного Начала, с Тьмой Ночи, борьба Дня.

В другой сказке говорится, что «выехал мужик из дому, с парой коней, с телегой и стал по меже ехать, а кругом туман, ночь еще, и не видно дороги. Слышит, а колеса перестали стучать, будто по соломе едут, а потом и совсем перестали вертеться. Попробовал рукой: так и есть, неподвижны колеса, а кони идут, мотают головами, телега движется! И вдруг — свет великий! Солнце прямо перед ним, смотрит на него и смеется. Глянул мужик за борт телеги, и шапка с него свалилась от страха: земля внизу, а сам он высоко по небу едет! Хотел было остановиться, да страшно стало, а тут его Добрый молодец на коне догоняет, кричит: «Не гляди вниз! Поезжай далее!» Ну, мужик, в страхе, повиновался. Едет день-деньской, до самого вечера. А когда Солнце садиться стало, и услышал он, что снова колеса по дороге едут. Тут он остановил коней, распряг их, дал травы, к речке попить свел, и сам в телеге спать лег, да, помолившись Богу, и решил: «Уж я рано, да еще до света не поеду, а подожду Солнца!» Утром проснулся он, хотел вставать, коней запрячь, да видит, они далеко снизу, а сам он с телегой в небе! Испугался он, давай Богу молиться, да и видит, к нему вчерашний Всадник подскакивает на коне: «Не гляди, брате, вниз! До вечера тебе Гром возить! Он же и Коней даст, а за твоих не бойся, найдешь их завтра». И видит, Солнце смеется, как накануне, и ведет к нему двух Золотых Коней, запрягает в телегу и говорит: «Ну, поезжай-ка шагом, а я за тобой следом пойду». Да так весь день и шло рядом, за притыку держалось, до вечера. А вечером видит, все ниже да ниже идут они, а там и по горе колесами черкать пошли. Тут оно Солнце, вроде как мужик в золоте весь, Коней Золотых отпрягло, и за горку спустилось, а телега осталась на земле. Смотрит мужик Иван, а тут и кони его пасутся! Взял он их, привязал к телеге, помолился и спать лег. Наутро проснулся, а телега его на земле стоит, и дорога перед ней прямо стелется, а в небе Солнце идет, раскаленную телегу толкает и ему, мужику, смеется: «А что, здорово напугался, Иване, вчера?» — «Да уж хватит с меня, как испугался!» — «Ну, ступай себе домой, а на твоих конях сбруя, так ты ее в городе продай. Я ее забыл, так и быть, даю тебе». Глядь мужик, а сбруя — золотая, вся в самоцветных камнях горит…»

Тут, вероятно, не будет спора, что «Гром возить» — это Солнце везти, Перуна, на Телеге. И самое Солнце называлось в древности Телега. Золотые Кони и колесница — атрибуты Индры. Солнце — доброе начало, и потому, попугав мужика, оно ему зла не делает.

Тут, как в сказке «Про Зеленчука», то же самое божество языческого мира зла человеку не причиняет, а человек сам его боится. И Зеленчук больше чудачествами занимается и пугает «так», без того, чтоб сделать прямое зло. Не делает его и Солнце. Добрый Молодец, Всадник, конечно, Утренний Левин. Мужик молился Богу, конечно, христианскому, косила природы остается силой и заставляет мужика ей подчиняться. На прощание Солнце одаряет мужика золотой сбруей. Это символ даров Солнца. В них — богатство земное. Зеленчук нами описан в книге «Языческий фольклор на Руси», тогда как в этой книге мы ищем христианские элементы. Они в том, что Добрые Молодцы, два Парня (может, Диоскуры?), борются с Зеленчуком, и один из них силой креста преодолевает Зеленчука. В сказке «Про Солнце» мужик молится Богу, и христианскому Богу. Утренний Левин его догоняет в момент появления Солнца. Здесь даже соблюдена ведическая формула: «прежде чем Всадник проскачет в небе», является Солнце.

Сказка «Про Черняву-Царевну». Снилась молодому парню девушка такой невиданной красоты, «что и во сне не увидишь». Здесь замечателен прием: «снилась… во сне не увидишь». Художественное противоречие, заставляющее слушателя улыбнуться. Решил он идти «на край земли», чтоб найти ее. Идет и видит: широка земля, обильна она реками, горами, озерами и лесами (сравнить с ведическим гимном Земле, приведенным в нашей книге ««Риг-Веда» и язычество»), и везде дома, везде люди живут. Торопятся они встать с Солнцем, ложиться с закатом, и везде трудятся, едят, снова трудятся. Сон их краток, работа длинная. Но нигде нет снившейся ему красавицы. И где ни спросит: «Не видали ли в вашем краю такой красавицы, что и во сне не увидишь?», все отвечают: «Не видали ни во сне, ни наяву». Идет он дальше, и все спрашивает, и везде ему говорят одно и то же. Встречает он пахаря в поле и спрашивает его, но тот отвечает: «Некогда мне, вот полоску докончу, тогда домой, а завтра надо новую начинать… Да и не видел я ее! Где же нам, людям трудящим, видать?» Идет дальше и спрашивает старушку, бредущую по дороге: «Ох, иду я по Святым Местам… Грехи замаливаю… Не видала я твоей Чернявы-Царевны». (Здесь надо вспомнить, что в поэме «Садко-Купец» есть Царевна Чернява. Вероятно, это один и тот же персонаж.) И долго-предолго бродил он да и остановил Добра Молодца, спрашивает и его. А тот рассмеялся да и отвечает: «Ну и дурень же ты, братик! Да назад-то поглянь!» Оглянулся Ваня и видит, правда, там же, где он только что был, Царевна ходит, людей спрашивает, а ей отвечают: «Видали, видали! Да только вчера был здесь, а где нынче, не ведаем!» Тут и побежал он ей навстречу, и упал ей в ноги, поклонился, а та и говорит: «Хоть Царевна я, да — баба! Чего же ты бабе кланяешься? Богу поклонись!» Не помним мы конца этой сказки, да он и неважен.

Важно, что в описании земли, которую он проходил, есть почти полная аналогия с гимном земле в «Риг-Веде»! В одном месте, в отчаянии, что не может он найти Чернявы-Царевны, обращается он к земле, говоря: «Земля, Мать Сырая, не видала ли ты…» Отвечает ему она: «Видалая много пахарей, много работников, что лопатами взрывали меня, всякого зверя видала я, травы, деревья, цветы, да и Черняву где-сь видала, да не упомню». Как ни просил он ее, не могла сказать: «Много видала, много вижу, да стара стала, забыла!» Попросил он ее еще подумать, может вспомнит, а земля и отвечает: «Помню, как быки пасутся на моих полях, помню овечек беззащитных, и волки к ним подбираются, деток кормить надо, нечем, и коней помню, как траву едят да после, наевшись, по мне валяются. Все помню, а Чернявы не упомнила!»

В этой сказке восхваляется сила земли, ее память обо всем, что она видела, «а Чернявы-Царевны не видала, потому как сама баба, и она тоже баба!» В этой же сказке воспевается труд людей на земле. Сложена она, видимо, давным-давно, потому что в ней христианского элемента нет, за исключением конца: «В церквах зазвонили, все царство-государство обрадовалось, что нашел Ваня Черняву-Царевну да что Чернява-Царевна Ваню нашла!» Конечно, слова, говорящие о церквах, приставлены позже, уже во времена христианские. Нашел Ваня Царевну Черняву «на краю земли, там, где небо с землей сходится да откуда ночью свет светит». Здесь помянут зодиакальный свет, тот еле заметный свет, что ночью светится.

Мы этих сказок слышали великое множество и нигде не видали их в печати, а потому и передаем их. Однако должно отметить, с детства, инстинктивно, слушая, отмечали важное, отбрасывая неважное, или малозначащее. Случается так, что человек сызмала отбирает то, что ему будет нужно впоследствии. Объяснения этому факту мы не знаем. Вероятно, в нем уже в это время зарождается его тема. Может, даже человек и рождается в мир со своей темой, как дерево, заранее знающее, какую форму оно примет впоследствии. Вопрос о судьбе не решен еще. Одни ее утверждают, другие отрицают. Однако в кошке заключена уже от рождения ее судьба, чисто кошачья, в широком смысле этого слова, и, вероятно, в человеке — судьба человеческая. Где тут начинается закон, а где свободная воля, решить нам не под силу. Да, вероятно, этот вопрос так и останется нерешенным.

Но сказка «Про Ваню с Царевной Чернявой» говорит об этой судьбе, которую человек упорно ищет, а она, может, рядом с ним или позади него. В этом случае он ее ищет, как слепой щенок свою матку, натыкаясь на углы, на камни, руководимый не столько знанием или ориентировкой, сколько инстинктом. Последний как шнурок, связывающий его с маткой, несмотря на пространство. Двигаясь, он его чувствует. Это и есть инстинкт.

Сказочный мир, вообще, особенный мир. В нем все чудесно, необычно, все возможно, все темы позволены. В русской сказке зло всегда наказано, и никогда злой не достигает своей цели. Но там же и неистощимый запас прошлого остаточных религиозных обрядов, пережитки прежних верований, которых было, конечно, в жизни людей много. Там важнейшие символы, которыми народ жил и живет, и там же разгадка многого в будущем, а главное, во всех сказках народа лежит объяснение загадок жизни, как в дневном объяснении разгадки сновидения. Одна из таких сказок очень характерна: ехал дорогой мужик и думал: «Вот наеду на богача какого, возьму к себе в сани, а он мне заплатит пять рублей. Возьму я на эти пять рублей да куплю пятерку поросят, выращу их, выкормлю, да продам, да получу за каждую свинью по пятерке, куплю 25 поросят, выращу да продам, куплю 125 поросят…» Да вдруг и слышит в темноте у моста: «Стой, православный! Давай-ка твой кошель!» Отдал, бедняга, ударил по коням, лишь бы душу вынести, сам летит, а сам думает: «Ну и дурачина я, ей-ей! Еле сам жив выскочил, а туда же, разбогатеть еще захотел!» Приехал в село и рассказывает, и видит, староста-то как раз и есть разбойник! Закричал он: «Этот как раз и забрал мой кошель!» На него кинулись мужики, давно думали, что неспроста он по ночам за деревню ездит, связали, а мужику кошель вернули. Поехал он дальше и думает: «Ну вот, слава Богу, деньги целы! Теперь уж непременно куплю на них поросят…» А тут снова из тьмы: «Тпру, собачья душа! Стой!» Не стал ждать мужик да кнутом разбойника по башке как хватит, тот и наземь. Полетел мужик в другую деревню. Доскакал, а там ему и говорят: «Да это же наш староста и есть!»

Получается так, что избавившись от одного несчастья, мужик попадает в другое, и все его надежды всегда висят на волоске, и власть, в лице старосты, сама же ждет его «за углом», чтоб отобрать последнее. Заканчивается эта сказка неожиданно: впереди появляется человек с сумой за плечами, и когда мужик его приглашает в телегу, он оказывается Святым Николаем. Рассказывает ему мужик про свои несчастья, а тот и говорит: «Богу не молишься, богатеть хочешь, а вон, вишь, как богатому трудно? Все хотят его обобрать!» Глядит мужик на тощую сумку странника да и замечает: «Так-то оно так, да чем снедать будем?» А Святой ему: «А давай поделимся, что у кого». Мужик вытащил сало, лук, хлеб, а Святой раскрыл суму — и чего только в ней нет! И куры жареные, и колбаса господская, и яблоки с грушами. Говорит мужик: «Да где же ты все это взял? Кажись, и сумка-то пустая была?» — «А вот бери, ешь да Бога благодари, а я уж лучком с хлебом побалуюсь». — «Ну, а яблоки-то где взял? Еще сады еле-еле отцвели, Пасха ранняя была». «Благодари Бога, говорю! — строго ответил Святой. — Да ешь!» Тут только мужик признал, кто перед ним, шапку снял, давай прощения просить. Благословил его Святой и исчез. Приехал мужик домой, а сзади в телеге шум, визг. Заглянул мужик, а там клетка привязана и в ней поросята, десятка два, визжат! Смысл этой сказки несколько иной, чем предыдущих: не на себя надейся, а на Бога! В ней чисто христианское содержание.

Однако сказка «Про Царя Берендю» (вероятно, Берендея) уже иная. Жили-были люди в одном царстве-государстве. Все им не нравилось: и порядки плохие, и Царь много податей берет, и на службу идти надо, почту возить, Царя хлебом кормить. Вот и решили они, собрались, отдали ему половину скота и сказали: «Иди себе, Царе, куда хочешь, а мы уж сами как-нибудь проживем!» Забрал Царь скотину, покликал охрану и ушел в степь: «Ничего! Пастухами будем!» Ну а мужики зараз начали между собой спориться, кому старшим быть, да чтоб все слушались. Да так заспорились, что и не слыхали, как к ним разбойники ворвались, скотину отбили, детей, жен захватили, а самим мужикам — кому голову срубили, а кого плетьми запороли. Побежали, кто побыстрей бегал, к Царю, в степь: «Помоги, батюшка, погибли совсем!» Собрал тот охрану, погнался за разбойниками, настиг, разбил, жен, детей освободил, да не только краденое, но и разбойничье прихватил, идет обратно, охрана песни поет, скотину гонит, коней разбойничьих, всякое добро везет. Привез, значит, Царь все, в кучу свалил и говорит: «Ну, теперь разбирайтесь, что кому». Сам сел, в дело не вмешивается. Стали делиться мужики да стали снова спориться, что кому да как. Царь сидит, слушает, молчит. Они к нему, а он им и говорит: «Вы просили помочь, я помог, а уж как вы делиться будете, не мое дело».

А тут, как на грех, быка дородного никак поделить не могли, одному отдашь, так другому не будет. Делились они, делились да и говорят: «Как же нам быть-то? Ежели его на четверых разделить, так быка не будет, издохнет он!» Царь сидит да молчит. Ну и решили: «Уж ты сам нас подели как знаешь!» А он и спрашивает: «А согласны будете?» — «Будем! Будем!» Тогда он приказал обратно весь скот сгонять и стал делить. Одному даст тощего теленка, говорит: «А ты подкорми его, он и пожирнеет!» Другому — добрую корову: «А ты тому, что тощего теленка получил, молока давай, помоги выкормить». Разделил Царь всех, дошел до дородного быка и говорит: «Ну а этого, раз из-за него спор такой, мне, значит, в стадо!» И так все были довольны, так довольны, что и сказать нельзя. Стали на ночь ночлегом, костер развели, говорят: «Теперь у нас Царь есть, пущай за нас не спит, а мы уж хорошо, спокойно спать будем!» И правда, в ночи Царь с охраной за разбойниками гонялся, перебил их всех, сам потом днем отсыпался, а мужики, как легли на заре, так и встали. Утром Бога благодарили, днем тоже, а вечером и подавно. Только и говорили друг другу: «Куда нам без Царя! Дураки ведь!» В этой сказке, несомненно, описан какой-то бывший степной инцидент. По всем данным, князей при родовом строе выбирало на время вече. А не нравился, так изгоняли.

Вероятно, одним из таких очередных изгнаний и воспользовались хазары, чтоб взять Русь, род за родом, племя за племенем, в рабство. Может, эта сказка относится к этому случаю, а может, и к другому, ибо раньше хазар было вавилонское рабство. Известно из источников, что саки-скифы были подвластны и вавилонскому государству, и персидскому. Вавилоняне называли наших предков гимирри, а самое имя сака у персов было равнозначащим слову «кочевники», так же как и у греков скифы обозначали тоже «кочевников», ибо гимирри, или киммерийцы, по Геродоту, суть скифы (Геродот, VII, 64). Кир, царь персидский, их подчинил, хотя первое нашествие они и отбили. Старейшины их решили, что персы все равно ими завладеют, а потому сами приняли власть персов. Есть указания, что саки составляли кавалерию Ксеркса и отличились в Платейской битве (Геродот, IX, 7). Хотя их присутствие в этих краях (Фергана) и отмечается в китайских источниках, но некоторые славяне в это время уже жили в Европе оседлой и пастушьей жизнью. При Марафонской битве саки вместе с персами составляли центр армии, наступавшей на афинян. «Морская пехота», по тридцати воинов на лодку, состояла из медов, персов и саков. Как известно, таким же образом ходили Олег, Игорь и Святослав на Царьград, усаживая на свои лодки по несколько десятков воинов-гребцов. Из источников Башмакова известно, что славяне плавали таким же способом и по Волге на хазар, и, вероятно, даже на Каспийские берега Туркестана. Однако если мы здесь привели эту справку, то она относится к родовому периоду жизни славян, живших на Юге и в Центральной Руси. Основной их габитат находится по верховьям Днепра и западнее, до Карпат и Балкан. В этот период жизни славяне, особенно та часть их, которая занималась скотоводством, управлялись родовым способом, а если были князья, т. е. воеводы, то только для военного дела. Их выбирали родом, или вечем, а затем, по прошествии года, либо снова перевыбирали, либо изгоняли. Сказка «Про Царя Берен-дю», значит, относится к тем временам, когда наши предки были уже на Руси, но еще были всего лишь кочевниками-скотоводами. Правда, не все сведения хроник того времени точны, но неточность событий зависит от многих причин даже в наше время, а не то что в те времена, когда записывали все, «что говорят путешественники». В сказке говорится, что «мужики благодарили Бога на заре». Это место характерно, так как ведийцы совершали свои главные богослужения до восхода солнца, на заре, в полдень и вечером, тоже на заре. Земледельцы и скотоводы встают рано. На заре совершается доение коров, после чего скот идет на пастбище. Пастухи снимаются с ночевки и идут за стадами. Пастушья жизнь хорошо изображена в сказе «Про Царя Криворога», а в сказке «Про Царя Берендю» (имя, вероятно, легендарное) рассказаны причины недовольства пастухов их царями, а также следствия таковых.

Сказки мы слышали часто и много лет подряд, но вспоминаем здесь только те из них, которые так или иначе отражают наше прошлое. Именно далекое прошлое. Когда говорят «про Царя Кучку», это не одно и то же, что сказка «Про Ивана-Царевича и Серого Волка». Хотя даже и в этой сказке есть тотемический элемент. Тем не менее Царь Кучка — персонаж особенный: схватил быка за рога да и сломал их, хватил корову за хвост, а она рванулась, так хвост в руке и остался! Ежели Царь Кучка кого ударит, так насмерть. Хлопнул по плечу богатыря Глечика да и перешиб ему плечо! А богатырь Глечик нужен был предкам. Если набегали злые кочевники, он за них брался, «только пух да перья летели». Позвал Царь Кучка лекаря и говорит: «Вылечишь, награжу, не вылечишь, голову сниму!» Лекарь взялся за богатыря, давай ему все косточки выправлять, вместе собирать, лубом завязывать березовым, палочками подправлять. Больно было Глечику, да держался, только зубами скрипел. Скрипнет, а изо рта искры сыплются. Выправил ему плечо лекарь и говорит: «Смотри же, раньше месяца сабли не подымай! Сломаешь руку заново». А у того была такая «саблюка», что обычный человек поднять не мог. Крепился Глечик месяц, а тут воры налетели, скот отбивать начали. Погнался он за ними на коне быстром да левой рукой кого как схватит за голову, так и оторвет! Троим оторвал, остальные испугались, скот бросили, убежали куда попало.

Едет Глечик назад, а Царь Кучка навстречу. «Здорово! — кричит. — Ну и задал ты им перцу! Молодчина!» Да, похвалив, как его по другому плечу хлопнет, и другое сломал! Зовет опять лекаря Царь и говорит: «Ошибся я маленько… Опять другое плечо сломал!» Вылечил лекарь и это плечо. С тех пор Царь Кучка боялся даже Глечика трогать. Из этой части сказки, во-первых, видно, что Царь Кучка обладал феноменальной силой, превосходившей даже богатыря Глечика, а во-вторых, что и сам Глечик был силач первосортный. Воровство скота, конечно, было любимым занятием кочевников. Беречь свой скот было важнейшей задачей скотоводов. Скачка по степи за ворами была, вероятно, довольно частым явлением. Частыми были и степные бои, где хозяева и нападающие «срывали» друг другу головы. Сколько пролилось крови при этом? Вероятно, очень много, вероятно также, что наши предки, кочевавшие в Фергане, должны были оттуда уходить, не выдерживая постоянного кровопролития, в Европу, где и остались на русских землях. Царь Кучка был еще лихим царем и мог сам настичь разбойников, ну а если царь был бы послабее? Нужно думать, что под именем «Царя» надо понимать не царя в самом деле, а, вероятно, князя, как мы уже говорили, воеводу, выбранного на год родом. Из той же сказки видно, что при Царе Кучке был лекарь. Нужен он был и царю, да и скоту, который тоже мог болеть. Вернее всего, такие лекари были типа «знахарей», а может, они были и греками, ибо последние, хотя и «презирали варваров», но дела с ними вести не отказывались и даже имели в черноморских колониях всяких специалистов, включительно до ювелиров и тренеров по спорту. Что такие лекари, заодно бывшие и проповедниками христианства, существовали, видно из гравировки кувшина, найденного в виде рисунка в книге проф. Ростовцева «Картины античной жизни черноморской и других земель». Там виден скиф, у которого болит зуб, и другой скиф, вероятно, лекарь, хочет ему его вырвать, а к ним спешит монах с «козьей ножкой» в руке и с крестом! Содержание сцены понятно само собой: монах, выдернув зуб, пользуется случаем для проповеди христианства. Мог быть такой лекарь-костоправ и при Царе Кучке. Но вот что дальше повествует сказка: понадобилось царю траву для суряницы искать, он и сказал всем: «Кто найдет, получит теленка!» Пошли все траву искать, а ее, ежели найдет человек, только помолясь срывать можно! Нашел один парень, да, не помолившись, и дернул ее, да — «как загудит! Земля расступилась, взяла его и закрылась!» Так и пропал. Из этого эпизода видно, что трава для суряницы требовалась особенная, носившая священный характер. Тут мы подходим вплотную к проблеме Сомы. Таким образом, и Сома, священный напиток ведийцев, был известен нашим Предкам.

Царь Кучка выпивал утром жбан суряницы, лил в огонь остатки, потом раздавал всем, старому и малому, и «сила такая в них была в это время, что подвернись кто хочешь, в клочья разнесут!» То, что ведийцы причащались Сомой, видно из «Риг-Веды». Но Царь Кучка «наливал еще старого меду, сам пил и давал, кому хотел, чтоб еще лучше было». И вот задумал он сына женить, и выбрал ему невесту, дочку соседнего царя. А она было захотела, а как узнала, что за царевича Кучку идти, сразу же сказала, что не пойдет! И отец, и мать на коленях просили, не желает, и только. Тогда сам Царь Кучка за ней поехал с Глечиком, и они ее стали уговаривать, не хочет, и только. Тогда царь ее схватил поперек стана, Глечику приказал защищать, в случае чего, и помчал на коне домой. Как узнали братья царевны, вооружились и погнались за ними. Скачут это они по степи, Царевна кричит: «Не хо-о-очу-у! Спасите меня!» А братья настигают, да который настигнет, а ему Глечик голову и оторвет! Боже, сколько народу перекалечил! Привез ее Царь до становища, бросил наземь и говорит сыну: «Бери твое золото!» Тот ее поднял, погладил по голове, обнял нежно за плечи и сказал: «Что же они тебя обижают? Сказала бы мне, я бы тебя защитил!» А царевна сама плачет, а сама одним глазком на добра молодца поглядывает. Видит, а он ничего себе, и ус молодецкий, и стан у него прямой, парень хоть куда, ну, тут она и повисла у него на шее!

Царь Кучка на радостях целый месяц пил с Глечиком, кто кого перепьет, да так оба замертво под телегу и свалились. Гомерический пир шел коромыслом все время в стане. Пили и старый и малый. Допились до того, что коровы слушаться перестали. Подойдет баба доить, а корова на нее посмотрит, пьяная, что ли, и головой тихонько в бок — раз! А баба и свалилась наземь, только похрапывает. И вдруг крик: «Разбойники!» Все заходило ходом, кто на коня брюхом лезет, а конь не стоит, и он носом в землю — тык! Кто уже сел в седло, да из пьяных рук узду выпустил, кричит: «Подай-ка мне уздечку! Где она?» А сам Царь Кучка хотел себе ногу почесать да давай драть ее и слышит, Глечик кричит: «Да то ведь моя нога!» Ну, сели кое-как, с помощью друг друга, на коней. Царь говорит: «Как знак дам, так, чтоб, значит, все вперед летели!» «Не изволь, батька, беспокоиться!» — отвечают вояки. Ну, значит, Царь и дал «знак», как навернет соседнего по шее, тот из седла кувырк! И нет, значит, его. И все как двинут степью, как помчат, полетят! Налетели на воров, да Глечик как трахнет одного из них «саблюкой», так вдвоем с конем, на котором тот сидел, пополам перерубил! И пошла потеха: воры удирают, а Кучка со своими их не пускает. Они кинутся направо, а Кучка налево, они думают: «Это он нас, значит, куда-то заманивает». И тоже налево, а Кучке только того и надо, головы им рубит. Кучка кинется направо, и воры направо: «Чего бы это он стал от нас бежать?» Ну а тот рубит, головы им рвет, как груши. Последние сдались. Привел их Царь к становищу, да как стал с седла слазить, увидали тут они, что Царь на ногах не стоит, да как кинутся в разные стороны, ну, значит, и разбежались!

Куда там пьяным было за ними по второму разу гнаться! Махнули рукой и пошли допивать. Съели за это время десять быков, полсотни овец да десятка два телят. Ели, пили, опять ели, так целиком целых быков, что на кострах жарили, наденут на палку и на огне пекут.

Все в этой сказке характерно для степного периода. Самое умыкание невесты, погоня, бой за нее, и наконец, как она царевича полюбила, и это гомерическое пиршество, длившееся целый месяц. Из жизни скифов мы знаем, что похороны царей и знатных людей длились месяцами. Не знаем лишь, что и свадьбы длились столько же. Из сказки видно, что это так. То, что пьяная атака на врагов могла увенчаться успехом, тоже возможно, кони ведь не пили! Все крепко в этой сказке, живо, сильно, древне. Нет никаких сомнений, что ее сюжет древний, да и сама она, вероятно, древнего происхождения.

Самое имя Царя Кучки, вероятно, ничего общего с боярином, основателем Москвы, не имеет. Кроме того, на Юге Руси и имена отличались от северных. В южных названиях больше говорит малорусский идиом, с налетом литовщины или польского языка. На Севере проглядывает народно-великорусский идиом. Однако сказка на этом не кончается. Она говорит, что когда Царь Кучка состарился, хотели его мужики прогнать, так он взял дубину в руки и сказал: «А ну-ка, подойди, кому надоело мне покоряться!» И такая оторопь всех взяла, что и не решились. У молодоженов родился первенец, сын, и такой крепкий, буйный, целиком в деда Кучку. Нянчился с ним дед все время, все учил, как надо обороняться от врагов, как нападать, как с мужиками говорить: «А подойди-ка, сучий сын! Мы с тобой покалякаем!» — и рукава засучит при этом. У того и страх появится. С малых лет сажал он его в седло казацкое, учил конем править, всему научил. Когда совсем состарился дед Кучка, поседел, пожелтел, передал дубину в руки сына и сказал: «Ну, ты тоже Кучка будешь. Хоть и не такой, как был я или внук будет, но все-таки». А сын был нрава тихого, больше на возу сидел с женой, да Царица за него распоряжалась. Когда же внук Кучки подрос, стал сам в дело мешаться. Иной раз и с отцом повздорят. Придет он к деду, а тот все: «Ну, конечно, если есть тут Кучка, так ты, а тот, отец твой… Да он и жены бы себе не добыл, ежели б не я!» Очень тот на старого обижался. Однако, как говорится, из песни слова не выкинешь. Вот и решил старый Кучка помирать. Улегся на возу, приказал девкам любимые песни петь, что еще его мать-покойница пела, сам слушает, а сам говорит, как обрядить его, в какую одежу, какую саблюку с ним положить. Плачут бабы кругом, а старый Кучка им говорит: «И чего вы, собачье отродье, плачете? Всем помирать один раз надо!» Так и помер. Узнал про то старый Глечик, пришел к возу, да и тоже помер. Хоронили их вместе тоже, вместе с возом. Здесь нужно отметить несколько подробностей. Нужно отметить, что всегда между дедом и внуком есть некоторое сходство. Сходство это возрастает оттого еще, что дед внука учит, и тот обычно его слушается.

Характерна и смерть старого Кучки под песни девок. Люди в те времена не умирали, как теперь, а «уходили на Тот Свет», в долгое путешествие. Они уходили, будучи снабжены всем необходимым, включительно до платы за перевоз через Великую Реку. Связана ли эта идея славян с греческим Хароном, мы решить не можем. Тем не менее сходство есть. Однако не забудем, что и греки были тоже арийцами и, вероятно, были в связи со славянами еще в Фергане или в местах, близких к ней. Значит, они питались в те преисторические времена из общего источника верований, вероятно, из «Риг-Веды». Кроме написанной «Риг-Веды» был еще практический ведизм, состоявший из ряда обрядов, цикла празднеств и обычаев, легенд и изустных хроник. Должно было быть и искусство. Об этом ансамбле мы имеем весьма мало сведений, но именно этот ансамбль легче сохраняется массой, нежели написанная часть, как гимны и молитвы, догматы и религиозные системы. В области погребальной славяне сохранили многое даже до последнего времени. Эта часть их верований, вероятно, ближе к ведической, чем у греков, и особенно в обрядовой стороне религии.

Обычай славян хоронить умерших либо на возу, либо в лодке и на санях соответствует идее путешествия и перехода через Великую Реку.

Сказка «Про Царя Кучку» прибавляет к известным уже персонажам (Царь Горох, Царь Панько, Царь Берендя, Царь Криворог и Царевна Чернява) еще новый персонаж. Вероятно, в этих именах есть следы некоей изустной хроники. К ним надо прибавить и мужика Ивана, «ездившего по небу». Богатырь Глечик тоже особенный персонаж.

Сказка «Про Царя Передослава» походит в общих чертах на все другие сказки и, вероятно, дублирует персонажи этих сказок. Однако то, что эти имена имели место и что они постоянно повторяются, указывает, что за ними скрывалась какая-то реальность и что они, может, уже изменились, звучат иначе, но за ними были какие-то личности, сыгравшие роль в жизни предков.

«Царь Передослав на дудци грав, та мав добру славу!» — неизменно начинала сказочница свою повесть об этом царе. Царь был музыкантом, играл на дудке, т. е. на музыкальном инструменте, напоминавшем кларнет. Вокруг него «все плясало», леса и горы, степи и коровы. Мужики его любили, потому что при нем «начали землю пахать». Все было бы хорошо, если бы не «злые вороги», забравшие все и вся. «Пока царь играет, а они людей хватают, — говорила сказочница. — Да так дохватались, что и сам царь за-журився!» Опечалившись, он снова… заиграл, да так, что коровы, приплясывая, стали траву в небо кидать (вспомним ведическую метафору о «радостных коровах, бросающих к небу тростник»). Здесь — явное упоминание ведического образа. «Злые вороги», говорится дальше, «угоняя скот, стали тоже весело плясать, и тут их мужики, пляшучи, кинулись вязать». Дальше бы вымысел, ибо старуха говорила, что «царь собрал людей после этого и стал им на человечьей кости играть». Потом он сказал, что «будет худо». И правда, скоро множество ворогов нахлынуло на его землю, запылали возы в поле, хаты в селе, задымились поля, подожженные ворогами. Стали люди спасаться, кто куда, только бы уйти. А тут «пришли с полночи купцы с товарами», да, расспросив, в чем дело, побросали все и тоже кинулись бежать. И забежали люди в леса, и там скрывались, а когда пойдет кто, чтоб увидать свои поля, скотину, видит, что уже вороги живут на тех местах и что все стало ворожье. Тогда Царь Передослав собрал старых людей отовсюду, и чужих Царей позвал, и решили они все скопом идти назад, отбирать свои края. Вооружили передних, а на задних уже и «шаблюк» не хватило. Решили дать им дубины, а подберут на поле битвы, так вооружатся. Один Царь пошел ночью, а другой, Передослав, днем. Ночью идет один, напугает всех, а днем Передослав добьет. Шли мужики уже все с «шаблюками». У ворогов столько добра отняли, что если бы их вдесятеро было больше, и то на всех хватило бы. Гнали они ворогов вон из своей земли и занимали старые места, а заняли и сели, стали пить и веселиться. Царь Передослав снова на дуде заиграл. А тут вороги на них напали и Царя убили. Отбились люди от ворогов, да Царя хоронили, так неделями плакали. Очень его все любили. Негордый был он. Всех хвалил. Сделает кто кнут либо палку, Царю покажет, а тот похвалит. После него другой царить стал, да строгий был, людей за все бил, что ни сделай. И так его не любили, что и сказать нельзя, а терпели. За его часы «люди еще горшков не знали, в ямку зерна насыпет, воды нальет, а сверху костер сделает, и так кашу варит». Сказка эта изобиловала невероятностями, а потому она малодостоверна, однако нельзя отказать ей в известной ясности относительно жизни при царе и его характере.

Вероятно, были и такие персонажи. Удивительного в этом ничего нет. Во всяком случае, в древности должны были быть и герои, и владыки, о которых забыло потомство. Их образ, подвиги передаются уже под вымышленными или измененными именами, по которым больше ничего судить невозможно. Мы никогда не слышали также о южнорусских былинах, тогда как северные не только существуют, но были даже собраны и, конечно, точно записаны учеными. Вероятно, плеяда царей, о которой мы говорим, представляет такие былины. Слишком уж они живы, как характерны и живы события, с ними связанные. В сказке «Про Царя Передослава», которого в Анновке называли «Переяславом», как раз говорится в анновском варианте, что «Царь любил ввечери, чтоб собирались у его костра люди, и после молитвы, получив угощение (возлияния Сомы?), в праздник, приходили кобзари (гусляры?), что «поведали про старовину», которых люди слушали. Один из этих пассажей мы помним: «А коли была Великая Зима, так людям не во что было одеться, а Царь ихний сказал, чтоб резали баранов, сушили шкуры над огнем да в них одевались, да делали так, а оттого остались живы. А коли Великая Зима должна пройти была, да все не проходила, как тут встал Старший Родовик (Родич?) и сказал, что надозя теплом подаваться. Та послали молодежь с кожаными мешками, чтоб тепла набрать, да когда те назад пришли, так сказали, что лучше всем идти туда, потому что тепла в мешках на всех не хватит. А когда раскрыли — и правда, немного потеплело, а потом снова стало зимно. И пошли тогда люди со скотиной, как могли, а скоту из-под снега траву доставать должны были.

Много скота пало тогда с голода, и много же людей с него умерло. Долго шли, а все-таки пришли в край, где Великая Вода была, а кругом деревья, цветы, птицы, животные, и как много травы там было, то и остались люди. Другие же, что жили в тех краях, стали собираться на них войной, да тут Царь Переяслав (Передослав) на дуде заиграл, так они войны поднять не смогли, все плясали да смеялись. Три дня и три ночи играл Царь, а потом стал утомляться да приказал своим людям вокруг становиться, чтоб, когда перестанет играть, отдыхать ляжет, так чтоб его защищали. Перестал он, лег на возу, а люди кругом дерутся! Проспал он один день и одну ночь, а потом его Старший Родовик разбудил: «Вставай, Царе! Пора тебе в дуду играть!» Проснулся Царь и заиграл, тогда его люди отдохнуть смогли. Так долго дело шло. Наконец решили старики, что подаваться в лес надо, и пока Царь играл все на возу, стали, танцуючи, волов запрягать, да так и ушли в леса, а враги, тоже пляшучи, шли за ними, да только в лесу наши мужики на них насыпались, а они и разбежались. Был тут человек один, что Богу молился, да и сказал он, что Христос всех спасет, и правда, никто с того не пропал».

Видно, что в этой сказке христианский элемент уже позднейший, несмотря на то что как будто он и на месте.

Что заставляет нас думать так? Именно описание жизни людей при этих легендарных царях. Она была не христианской, а языческой, потому что в ней видны все языческие элементы: моление у костра на заре, возлияния и т. д. Но лучше всего говорит об этом сказка, повествующая, как «у царя Золоча», например, жили его люди. Говорит эта юрьевская сказка так.

«Жили люди в степу (упоминается степь в этой серии сказок многократно), скотину водили, от ворогов береглись, Богу молились, ели, пили, плясали, про старовину рассказывали». В общих чертах начало сказки напоминает предыдущие, кроме описания празднества, в котором есть черты, упомянутые в сказке «Про Царя Криворога»: «И тут стал старик-кобзарь (гусляр?), и начал петь про стари часы, про Родовиков наших и Родичей». Во-первых, здесь упоминаются два слова: «Родовики» и «Родичи», а по смыслу сказки, вероятно, Родовиками называли всех членов Рода, а Родичами только старших в Роде. Если даже это наоборот, то и тогда под этими двумя понятиями подразумеваются две категории людей, одна из которых старше, а другая подчинена первой. В просторечии современном слово «родич» понималось как «родственник». Однако в перспективе исторических изменений обычно более важное переходит в менее важное.

Так, при Иоанне Грозном право именоваться «вичами» было даровано отличным гражданам и, вероятно, имела значение французская приставка «дэ». Выдавались за царской подписью грамоты на право именоваться «вичами». В настоящее время всех называют так. Слово «боярин» было постепенно заменено в народе словом «барин», а «боярышня» — словом «барышня».

После революции всякой деревенской девушке надо говорить «барышня», тогда как до революции на это могла претендовать только одетая «по-городскому», обладавшая современным воспитанием и образованием девушка.

В сказке «Про Царя Золоча» говорится далее: «А спевал он про то, как бились деды наши за землю, скотину, за водопои, а как отличалися. И спевал кобзарь про трудные часы, когда пришли Пращуры наши в край горный, а там засели. Да однажды проснулись они в страхе, все горы и долы плясали, камни валились вниз, а скотина, что была в долине, стояла на верхах новых гор, выросших в одну ночь, и ревела. Схватились они за скот свой, за детей и жен и кинулись, поспешая, в ту сторону, откуда солнце встает. Долго шли они, долго скитались, с врагами бились, пока не пришли сюда, где и мы живем». В этих словах сказано ясно, что «Пращуры пришли с Запада». Вероятно, то было второе движение славян, ибо раньше «Пращуры пришли в край горный, а там засели». Первым движением, таким образом, должно было быть движение противоположное, т. е. на Запад. Последнее сходится и с данными научными.

Таким образом, мы видим, что при внимательном изучении фольклора можно найти и точные данные. Правда, они, вероятно, дальше фактической точности не идут и хронологических дат обозначить не могут, но, принимая во внимание появление первых славян на границах Римского государства, можно сказать, что они к ним подошли вплотную не позже V века после Р. Х. Между тем до того, как появиться на Балканах, в границах Иллирии, они должны были туда прийти, и это движение не могло было быть очень скорым, ибо постепенное передвижение вместе со стадами вряд ли могло дать более нескольких верст в сутки с остановками на зиму, с разведкой дальше, на Запад, есть ли там пастбища, трава, и не слишком ли там холодно зимой. Такие передвижения, как передвижения целых народов, не совершаются в один день, если нет катастрофических причин для этого, причем даже набеги кочевников к катастрофическим причинам отнесены быть не могут, так как к ним наши Предки, вынужденные каждый день бороться за свою жизнь, были приучены долгой жизнью еще в Средней Азии, где их тревожили гунны. Даже под их давлением если они уходили, то уходили медленно, а если бы они поддались при этом панике, то, вероятно, были бы все уничтожены. Гунны были жестокими, и даже Китай, обладавший в государстве Т-Син хорошо организованной армией, с колесницами и кавалерией, не всегда мог успешно отражать их нападения (Рихард В. Китайская цивилизация. Париж). Саки-скифы, юнги и другие народы западных границ Китая с гуннами сражались постоянно, чуть ли не каждый день. Вероятно, такая постоянная борьба утомила арийцев, и они приняли решение идти на запад. Имя Царя Золоча можно видеть в названии небольшого городка на Волыни — Злочев. Насколько это название происходит от имени легендарного царя, мы тоже судить из-за отсутствия источников не можем. Тем не менее сходство есть, как и в случае с Кривым Рогом, Криворожьем, и «Царем Криворогом».

Южнорусский эпос и фольклор недостаточно собраны, изучены, чтобы мы имели возможность, опираясь на документы, утверждать, или отрицать, или судить что-то. Мы лишь высказываем наше предположение, и потребуется сначала большое количество трудов, подобных нашему, прежде чем мы сможем вполне разработать этот вопрос. Таких эпических источников, как «Риг-Веда», у нас нет. Нет записанных былин, как на Севере. Население на крайнем Юге было пришлым, а в Центре, на Днепре, мы не были, как не были и на Припяти, где, вероятно, остались следы ко временам перед Первой мировой войной, как чисто фольклористические, так и эпические, времен далеких. Многое было уничтожено проповедниками христианства, зачастую не разбиравшимися, где — язычество, а где — предания старины. От этого времени не осталось ничего. Татарское нашествие уничтожило все написанное (источники, документы и т. д.), и лишь теперь, с нахождением новгородских документов, можно будет как-то взяться за исследование этой темы. Однако и тут есть опасность, что советские ученые недостаточно серьезно отнесутся к ней.

Рассказанные нами сказки отнюдь не являлись единственными. Были и другие, более поздние, интереса, с нашей точки зрения, не представляющие, или же комические истории, опять-таки, если и содержания фольклористического, то позднейшего. Повторялись истории, имевшие христианское содержание, но известные всем, а потому, опять-таки, с нашей точки зрения, особого интереса не представлявшие. Одна из них, история «Про Святую Федору», начиналась словами: «Та была Свята Федора, велика до неба, дурна як треба!» По-русски: «Да была Святая Федора, высокая до неба, а глупая як треба» (как надо)! Все ее обижали, обманывали, и никогда она не сердилась на людей. В сказе говорится, что за это ей Бог дал святость и Небесное Царство. В этой истории нет ничего, что могло бы представлять для нас интерес, кроме апологии терпения, как средства достижения нравственного совершенства. Здесь интересна игра слов: «глупая як треба». С одной стороны, «треба» — надо, а с другой — «треба» — жертва.

Так как в жертву чаще всего приносили овцу, то выражение: «дурна як треба» можно понимать в смысле «глупа как овца». Вторая особенность, отмечаемая нами в этой истории, — высокий рост святой Федоры. Народ подметил, что высокие ростом люди чаще всего бывают глупыми. Другое выражение: «Хоть маленький, да хитрый» подтверждает первое. По словам сказа, дал Бог, пришедший в виде странника, «бабе Федоре» мешок понести, да сказал, чтоб не развязывала. А Святая несет да и слышит, что в мешке что-то живое, бьется, царапается. Думает она: «Что б это такое было?» Но сама в мешок не заглядывает. И вдруг слышит, вроде голос ребячий: «Открой, Федора! Меня сюда злой человек посадил». — «А кто же ты такой будешь?» — «А я бедной вдовы сын, сиротка». Подумала Федора и вспомнила, что странник ей сказал: «Аминь, во имя Святой Троицы! Мешка ни за что не открывай!» Раз во имя Святой Троицы, то и открывать нельзя. Между тем бес ее все время уговаривает: «Да ты взгляни, я совсем маленький! И как тебе не жалко!» Правда, Федоре стало жалко, села она на край дороги и заплакала горькими слезами. Вдруг видит, стоит человек поодаль, за спиной что-то белое держит, смотрит на нее и спрашивает: «А чего же ты плачешь?» — «Как мне не плакать, коли в мешке сиротка, а старик дал и именем Святой Троицы запретил развязывать!» — «Ну, если запретил, так чего же тебе плакать?» — «А сиротки жалко!» — «А ты положи мешок наземь, посмотри в дырочку, видишь, у него хвост есть!» — «Да это у меня щетка!» — отвечает бес. «А вон видишь, на голове у него рожки?» — «Да это я себе шишку набил, бегаючи». Тогда человек приблизился, и Святая Федора увидала, что у него за спиной крылья и что это был Ангел. «Давай, — говорит, — мне, я его снесу, а то у тебя он, чего доброго, вырвется!» Взял и понес. А тут старик давешний: «Где же мешок, Федорушка?» — «А доброму человеку отдала». — «А как звали его?» — «А я его не знаю». Тем временем они подошли к воротам: «Ну что ж с тебя, глупой, спрашивать! — махнул он рукой. — Заходи! В Рай идем!»

Смысл этой части сказа таков: с глупого Бог не все спрашивает и глупому легче попасть в Рай. Если в предыдущих сказках много чисто эпического содержания, то в последней его мало, зато она насыщена содержанием религиозно-нравственным, уже чисто христианским. Однако в словах «дурна як треба», как мы сказали, есть и языческий отзвук. Религиозно-нравственных историй рассказывали в Антоновке много, но все они большей частью относятся либо к Богородице, сходящей во Ад, либо к Святому Николаю, Святому Егорию, Блаженному Лазарю, Илье Пророку, и почти все известны в литературе. Однако про Пророка Илью говорится: «Ковал Пророк Мечи в своей Небесной Кузне, ковал, гремел, искры сыпались, да железо в воду и бросил, а оно зашипело, пар пошел, и туча явилась, а Пророк еще кует, еще железо из горна тянет, бросает его, гремит и еще бросает его в воду. Так и дождь пошел». В этом описании, несмотря на его христианскую внешность, почти полностью написан индийский образ Твастра, Небесного Кузнеца. Он, конечно, идет из ведизма, где существовал до разделения арийцев на индусов и европейцев. Твастр даже в южнорусской поговорке уцелел, хотя и в виде игры слов: «Вот мастер, так мастер, настоящий твастырь!» Вначале такая фраза казалась просто надуманной, и слово «твастырь» — случайным, но при ближайшем рассмотрении это слово оказалось вполне связанным с индо-ведической мифологией. С другой стороны, Туча — одно из наименований Перуна (Сноп, Дуб и т. д.), как и Гром. Христианского в этом сказе меньше, чем в сказе «Про Святую Федору». Индра у ведийцев обращается к Твастру, чтобы тот изготовил ему колесницу, оружие и все для борьбы с Асурами. Относительно последних есть много разных толкований. Под именем Асуров надо понимать олицетворение тени, мрака, зла, таящегося в нем, и врагов. Вероятно, среди них были и ассиро-вавилоняне, стремившиеся расширить свои владения в Средней Азии. Может быть, Асуры ведийцев соответствуют «Асура-Руса» Ал. Кура, работавшего над палеографическими вопросами и вопросами преистории русов. Однако возможно, что эти «Асура-Руса» не относятся к Асурам ведийцев. Тем не менее совпадение имен налицо. Мы уже поднимали вопросы, связанные со сходством имен. Наша роль указать на эти сходства и высказать «рабочую гипотезу», которая впоследствии, может быть, будет даже оспариваема, но, во всяком случае, вопрос будет затронут. Нет хуже, когда вообще вопрос не затрагивают. Тогда и наука идет ложными путями. Достаточно вспомнить «норманнскую школу» в русской истории, чтоб с этим доводом согласиться. По этой школе, наше государственно-этническое существование началось… с «призвания варягов», между тем теперь вполне известно, что Гостомысл, вероятно, был мифическим лицом, а если и был на самом деле, то вовсе не давал совета «звать варягов». Однако мы уклоняемся от темы и должны к ней вернуться. Христианских сказов мы слышали немало, но вспоминаем лишь незначительное их количество, так как эта тетрадь погибла во время революции.

В сказке «Про Царя Тимоху» сказано, что — «коли остались наши Прадеды без Царя, пошли они к святому человеку, который жил в лесу и все знал наперед, как будет», и тот им сказал: «Пойдите, и кого встретите в поле пашущим землю, тот и будет нашим Царем». Они пошли и встретили мужика, который пахал землю, и выбрали его Царем. Для этого они положили Хлеб-Соль на его соху, и тогда он сказал: «Ну, Бог благослови!» Поцеловал землю и стал Царем. Интересно, что легенда про Царя-Пахаря встречается у готов, франков, фригийцев и славян, как говорит Александр Краппе в своей «Всеобщей универсальной мифологии» (Пайо, Париж). Он дальше говорит, что, возможно, идея Царя-Пахаря идет из Месопотамии, несмотря на то что ее можно встретить и в Китае, и отрицает, что славяне, фригийцы, франки и готы могли быть вместе, в Арии, и оттуда принести легенду. Он думает, что название Царей «Садовники» в Месопотамии подтверждает его мысль. Мы думаем, что она идет из времен, когда люди впервые стали применять не только скотоводство, но и земледелие, и идет, вероятно, она из Афганистана, родины хлебных злаков и, вероятно, самой агрокультуры. Царь Тимоха, конечно, уже позднейшее имя, ибо происходит от «Тимофей». В Юрьевке рассказывали весьма похожую сказку и называли Царя Тимко, а в Антоновке — Царь Тумай. Вероятно, это его древнейшее имя. Интересно, что имя «Тумайя», или «Тимайя», встречается и сейчас в Индии. Приношение хлеба-соли на сохе — не только дар царю, но и жертва. В древности жертву приносил старший в роде. Царь, выбранный старшим, имел право и должен был принести жертву за весь народ. Также вероятно, что в момент избрания на царство новоизбранный царь должен был начинать его молитвой. Вместе с тем это моление было как бы освящением земли и неба, в результате коего являлся хлеб-соль. Самое почтительное отношение крестьян к хлебу-соли, вероятно, указывает на некий древний ритуал, в результате которого хлеб-соль были освящены и становились священными вообще. Простой человек на Руси не любил, когда взрослые либо дети бросали «святой хлеб» на землю. В христианстве, в Евхаристии, это понятие святости хлеба подкрепляется его претворением в Агнца, Тело Христа. Таким образом, идея святости хлеба еще более укрепляется в сознании хлебороба. Мы об этом сказали в книге «Языческий фольклор на Руси».

Идея же Царя-Пахаря видна и в избрании чешского короля Юрия из Подебрад. Он тоже был простым крестьянином, и при нем Чехия была счастливой и спокойной. Таким образом, подтверждается и в чешской истории, отчасти как мифологический элемент, что Царь был найден посланными во время вспашки поля. В Анновке «Царю Тумаю» «поднесли хлеб-соль и дали жбан суряницы». В Скандинавских странах к Рождеству приготовляется тоже особый вид пива-браги. Обычай этот был в ходу в XIX веке. Во Франции изготовляется из травы род пива.

Нам кажется, после всего вышесказанного «про Царей» сказочного цикла на Юге России, что за этими именами существовали настоящие правители наших предков, бывшие, вероятно, сначала выборными князьями, а затем захватившие полную власть и даже сделавшие ее наследственной. Таким образом, загадка, касающаяся князей не-Рюриковичей Аскольда и Дира, получает объяснение: они, вероятно, были свободно избраны народом. Сам Олег как будто тоже был наследником Рюрика, и, вероятнее всего, хоть он был и воином, но в то же время жрецом либо начальником культа, потому что народ его прозвал Вещим. Если бы он не «вещал», его бы не могли назвать этим именем. Его прозвище несет в себе дивинационное содержание. Олег, как старший, совершал жертвы и, вероятно, гадал по ним. И до сих пор в Монголии гадают по внутренностям баранов, по их обожженным костям.

Так же гадали и в Риме во время языческих жертвоприношений особые жрецы, прорицавшие о будущем. В Греции эти гадания вылились в Оракулы, среди которых Дельфийский был известнейшим. Славяне не могли организовать своих религиозных форм жизни из-за постоянных нападений кочевников да и, вероятно, не имели к тому особой склонности. Кроме того, для этого нужно было, чтобы жизнь стабилизировалась в городах с чисто русским населением, между тем в Киеве были варяги, хоть и разделявшие многие верования славян, но привнесшие в них свой, скандинавский элемент. Тем не менее на Руяне, Раяне или Рюгене были не только жрецы, но и старший жрец, которого боялись даже князь и его дружина. Однако там не столько приносились человеческие жертвы, как истреблялись захваченные в плен германцы и даны.

Об этом свидетельствует Гердер (Herder, Geschicte IV), соответственно передаче текста А. С. Фаминцыным.

Насколько Нестор, например, осуждал древний строй, обычаи и верования, видно из его же слов: «Се бо не поганьски живем: дьявол льстит превабляя ны от Бога трубами и скоморохи, гуслами и русальи: видим бо игрища утолочена и людей много множество, яки упихати начнут друг друга, позоры деюще, а церкви стоят; егда же бывает час молитвы, мало их обретатеся в церкви». Митрополит Кирилл писал: «Паки же увидехом бесовская еще държаще обычая треклятых Еллин в божественные праздники позоры бесовскыя твориши, с свистанием и кличем и въплем съзывающе некы скаредный пьяница и бьющеся дреколием до самыя серти и възимающи от убиваемых порты». Из этих слов, конечно, видно, что наши славные «кулачки» были в моде еще в древние времена. Народ дрался, и что тут говорить, хорошего в этом мало, но особо «бесовского» сегодня мы в этом не увидим. Разбойничья удаль, молодечество, ухарство были всегда нашими недостатками, а последние от излишней силы и, главное, от безделья.

Окончим мы это описание сказок тем, что скажем, как и раньше: в фольклоре, будь то легенды либо сказки, находится складище народной истории, изустно передаваемой. Она подвергалась альтерациям, добавлениям, искажениям и всяким случайным влияниям, потому что не была записанной, как, скажем, была записана «Риг-Веда». Но почти с уверенностью можно сказать, что были и некоторые записи греко-готскими буквами, но все это погибло вместе с библиотекой Владимира Святого и Ярослава Мудрого в Киеве при татарском нашествии. При захвате Киева Радзивиллом Польским были окончательно уничтожены остатки этой литературы, и теперь мы знаем обо всем этом очень мало. В народной же традиции многое сохранилось, но в измененном виде. Чтобы добраться до сюжета, очистив его от тысячелетних наслоений, нужны еще десятки, а может, сотни лет изучения всего, что так или иначе касается нашей ранней истории и преистории. Однако вехи уже намечены. Есть уже труды многих наших ученых, таких как Васильев, Ростовцев, Экк, Кур и проч. Будем надеяться, что им удастся доказать, что мы, славяне, «не со вчерашнего дня родились»! Французская школа это утверждает. Также враждебна нам, хотя и в меньшей степени, англосаксонская школа. Германская школа не всегда говорит незаинтересованно, кроме Гердера, которому мы здесь воздаем должное уважение и почет! Он стоит отдельно от других, как столб. Ему мы признательны за то, что он не покривил душой в этом важном для нас вопросе.

Христианский фольклор, который мы изучаем, явился в результате позднейшего народного творчества. В своем начале христианство было агрессивным, антиславянским, ибо оно к нам шло от греков-византийцев, которые называли все самобытные народы «варварами», презирая их за это. Княжескую междоусобицу надо отнести за счет византийских насадителей православия, после Святослава, которому приписывают последователи «норманнской школы», что он якобы поделил Великое княжество Киевское между своими сыновьями, что на него совершенно непохоже. Он был объединителем Руси, а не делителем таковой. Но христианство, вылившееся в русское православие, стало нашим плоть от плоти и кость от кости, особенно после падения Византии. Тогда же прекратилось и византийское влияние на Русь. Что касается толщи народной, она от него убереглась, как убережется и от большевизма. Византийское влияние сказывалось в городах, таких как Киев, Москва и т. д. Деревня ему сопротивлялась. Она-то нам и дала драгоценный фольклор. О нем мы еще не все сказали и в будущей главе будем продолжать наши описания.

РУССКОЕ ПОДВИЖНИЧЕСТВО

Среди деревенских книжек, продававшихся на базаре по пятаку и бывших у крестьян в домах, попадались и описания жизни российских Святителей, разных Архиереев, мирян и т. д. О Великом Князе Михаиле Черниговском был ряд книжек, о Сергии Радонежском, Антонии и Феодосии Печерских, Преподобном Серафиме Саровском, Отце Иоанне Кронштадтском. Покупали их весьма охотно. По ним учились вере отцов. Но то, что говорили о подвижниках разные книгоноши, было не записанным. Так, нам довелось слышать: «И сидит это Авва Иаким на болоте, а комары его жалят, а он их кормит: надо же им, бедным!» В другой раз мы слышали: «На дальнем Севере, где и береза не растет, вербы не увидишь, поставлен скит, несколько сосен вокруг, холодами пригнутых к земле, и живут там двадцать отцов, Богу молятся, травой, рыбой, ржаным хлебом, грибами, ягодами питаются. Ничего у них нет, кроме куска черного хлеба в среду-пятницу да стакана квасу. В четверг получают рыбу, в субботу и воскресенье також, а в остальные дни молятся Богу, Первородный Грех замаливают. Хоть и освободил нас Христос от него, но мы все — Адамовы Дети, а потому и каждого из нас Христос тоже освободить от него должен!» Таков был взгляд русского человека: Бог простил, а ты еще помолись, потрудись Богу за Его прощение! В этом взгляде на подвижничество как бы взгляд йогов Индии: они стремятся не столько к умерщвлению плоти, как к очищению духа. Подвижничество считало, что если Бог и простил грех, так будут еще в будущем грехи, и, может, худшие. Так понимали подвижничество наши крестьяне, народ, и так каждый человек из простых людей думал, стремясь к этому идеалу. Революция показала, что бездна греха остается в душе человеческой и что не так просто от нее освободиться. В самом начале революции старые люди говорили о ней как о вовлечении всех во грех. Мы не можем не согласиться с нашим народом. Он это понял тоньше, чем люди образованные: «…и видит святой Иасафий перед ним как бы лестницу, и первая ступенька, а на ней калом намазано: «грех!» И Ангел ему говорит: «Ступи на первую, и поскользнешься в гадости, и полетишь все ниже и ниже!» А на второй написано: «воровство!» А на третьей: «убийство!» И в самом низу яма большая, гадами кишащая: «В нее же сверзишься, и будут они тебя жалить до скончания веков! Аминь!» — так рассказывал прохожий монашек о «Сне преподобного Иасафа». А был ли когда такой святой или это чистейший апокриф, сказать не можем.

Многие истории слышали мы в детские годы на эту тему, но не все, к нашему сожалению, удержали в памяти.

СВАДЬБА

Свадьбы в деревне совершались по старому обычаю, для чего был выработан целый ритуал. Так, после сватовства, и если последнее принято, начинались приготовления к торжеству. Заготовляли к этому дню кормленых кур, гусей, поросят и даже телят. Полагалось, чтоб было чего выпить. Конечно, выпивка заключалась в пиве и водке. Целый ряд церемоний был подготовлен к этому дню. Так, накануне совершали обряд «омовления невесты в бане», для чего вели последнюю в баню с песнями и музыкой. После происходило «заплетание и расплетание косы». Пели при этом о девичьих годах, которым пришел конец, потому что «добрый молодец украл нашу красавицу (имярек)» и потому еще, что «след вырезал, очи затуманил, сердце заворожил, душу усыпил». Ничего соответствовавшего этим словам в Юрьевке не делали, но зато в Алексеевке при словах «след взял» одна из девушек-подружек нагибалась к полу и брала в платочек «след ноги» невесты, а при словах «очи затуманил» невесте накидывали на лицо вышитый рушник и вели к постели, где ее клали при словах «душу усыпил». Потом при словах песни: «Играй, музыка, играй!» невеста (ее называли «молодая» по деревенскому обычаю, т. е. посвященная Младе, богине невестиной молодости) вскакивала с постели, начиная сама плясать и веселиться. Обычно в этот день приглашались только тетки, сестры, матери, подружки, иначе говоря, только представительницы женского пола. В то же время жених («молодой» — посвященный Младу, богу жениховской молодости, юности, свободы мужской) проводил время со своими друзьями, дружками, братьями, дядьями, иначе — в мужском обществе. В один из дней накануне свадьбы, кажется, дня за три, происходила встреча двух половин, мужской и женской, когда они пели попеременно, изображая как бы борьбу. Мужчины стояли за жениха, а женщины за невесту. При этом они выстраивались в две шеренги, брались за руки, и то юноши дразнили девчат, а то девчата парней. Кончалась эта встреча обычно зимой на льду реки большой «метелицей», танцем, напоминавшим кадриль, где в последний момент все вертятся, изображая метель и ее Кострубки, струйки снега, вихри. Во всех этих обрядах не было и следа христианского влияния. Оно проявлялось лишь в последнюю минуту, когда происходило Таинство венчания в церкви, а затем снова наступали обряды старины, связанные с язычеством, а не с христианством. Наконец наступал последний день пребывания «молодой» в доме родителей. С утра там занимались приготовлениями к пиршеству, обычно, родственники или друзья, в то время как родители и невеста сидели на парадной половине хаты, где были также подружки, певшие хором приуроченные к этому случаю песни. Когда невесту обряжали, чесали, приготовляли ее волосы к венцу, где заплетали косы, а где даже подвивали, девушки пели: «Расплетайся, заплетайся, коса руса! До венца идет Маруся!» Пели также «про Волгу, выходившую замуж за Дуная-Богатыря». В это время появлялись «Бояре», несколько почетных друзей (то, что в нашем обществе принято называть «шаферами»), и им надевали широкие красные и белые ленты через плечо, как принято в орденах первой степени. Убирали восковыми цветами, «флердоранж», и белыми лентами сбрую коней, цепляли ленты на телегу, заплетали коням в гривы. Назначали «сторожей», двух ребят, лет по 18, на обязанности которых лежало предупреждать об отбытии молодых в церковь и об их возвращении. Выносили Первый Сноп с чердака, приносили соломы к воротам. Наконец, прибывали посаженые отец с матерью, почетные лица, которые благословляли молодых иконами. Затем невеста выходила в подвенечном платье на крыльцо и кланялась в ноги родителям, «прощаясь с ними», обычно, без слез. Затем ее вели к телеге, сажали в середину, девчата же вокруг затягивали песни и везли к церкви. Молодой садился в другую телегу с юношами, и в таком виде, перегоняя друг друга, мчались они к венцу. После венца, с песнями, гармонией, бубнами, летели во весь дух домой, где должно было быть празднование, а там «сторожа» разводили в воротах костер, и через него, уже сидя рядом, как муж и жена, влетали молодые во двор. Тут начиналось уже пиршество.

ЗАМЕТКА О «РАДОНИЦЕ» П. П. АННЕНКОВА

Анненков в «Родных Перезвонах» (Брюссель) говорит так: «Начиная с первого же дня Пасхальной, Светлой Недели, крепкие верой и богобоязненные православные русские люди идут на могилы умерших родственников и христосуются с ними, кладя на могилу у памятника или креста красное яичко, возвещая радость Воскресения Христова и обязательной встречи в загробной жизни. За границей мы видим иное. День поминовения усопших здесь падает на 1 ноября. Несут на кладбища цветы, вспоминают близких, как умерших навсегда, но живого контакта живого с умершим нет. Близкий ушел, и осталась лишь память о нем. Иное дело у нас, православных. Идя на могилу близкого, мы почти физически ощущаем его присутствие и от этого получаем радость, радость общения с ним, радость жизни вечной. Ибо звучат еще у нас слова Матери Святой Церкви:

Христос Воскресе из мертвых,
Смертию смерть поправ
И сущим во гробех
живот даровав…
Значит, мертвые живут, правда, не как мы, а иною, еще неизвестной нам, жизнью».

Это очень хорошо отмечено Анненковым, ибо, действительно, ни у язычников, ни у православных наших предков и нас самих смерть не является окончательной. Язычники верили, что усопшие идут «в дальний путь», переплывают «Великую Воду», проходят «по Мечу Перуню», где злой скользит и погибает, будучи рассечен пополам, и валится в пропасть, где исчезает навеки, в Яме, а обычный, но не злой человек идет в Рай, где он пребывает с Дажьбом, ибо всякий славянин — «Дажьбов Внук». Православные верят в Жизнь Вечную, достигнутую чистосердечным покаянием, ибо Христос-Спас дал нам всем эту возможность Спасения. И в том и в другом случае, как наши далекие предки, там и мы, христиане, все мы признаем Жизнь Вечную в Загробии. Потому-то у нас умерший носит имя усопшего, т. е. заснувшего. Он ушел в пределы сна, а не смерти. Смерть наступает только тогда, когда Бог его отрицает. Смерти нет, она побеждена Христом, Сошедшим во Ад. «Где твое, смерте, жало?» Есть лишь Вечная Жизнь, или, как казаки писали на своем знамени: «Чаю Воскресения Мертвых и Жизни Будущаго Века, Аминь!»

Дальше Анненков пишет: «За Пасхальной неделей идет другая, известная русскому народу под словом Радуница, вся посвященная нашим близким умершим. С. М. Соловьев (см. том I, стр. 78) производит это слово от литовского рауда — погребальная песня. Радуница была тоже одним из весенних праздников древнего русского язычества, праздником света, солнца, для умерших.

С принятием христианства он непосредственно следовал за праздником Красной Горки, или, по Далю, был тем же, что и Красная Горка. По мнению русских язычников, в дни этих праздников души умерших вставали из своих темниц могильных и во время поминальной трапезы (тризны. — Примеч. автора) живых на могилах принимали в ней участие. Со времен Владимира Святого слово «Радуница» изменилось на «Радоница»; это название (от слова «радость») указывает на радостную весть о Воскресении Христовом, с какой приходят, как мы говорили выше, на могилы умерших. В Белоруссии, в Радоницу, на могиле, политой медом и водой, раскладывают пасхальные кушанья и обращаются к умершим со словами: «Святые радзители, хадзите к нам хлеба-соли кушаць!»

Еще в древней церкви, во время Иоанна Златоуста (Слово шестьдесят второе) и Амвросия (Слово семьдесят седьмое), этот праздник совершался на христианских кладбищах, главным образом, во вторник на Фоминой неделе…»

В словах «святые радзители» мы видим еще живую ведическую традицию, по которой Предки-Питри(с) сливаются с Божеством; Анненков цитирует наш рассказ «Видение на Пасхе», который он, как редактор и следуя русской традиции, печатает в майском номере 1952 года в журнале «Родные Перезвоны» (Брюссель).

Должно сразу сказать, что П. П. Анненков правильно подметил особенность русского взгляда на Загробие, но в то же время он не отметил, что древние называли умершего «усопшим», т. е. заснувшим, ушедшим в царство снов, где, по их верованию, помещалась Навь. «Ото ж, як унавишься, так снится Тот Свет!» — говорили на Волыни до революции. «Унавитисе» по-чешски значит тоже «утомиться». На Великорусской Черниговщине говорилось про «Тот Свет» — «Томь». Имеющиеся указания на «Тамо», «Тамо-лихо», таким образом, получают объяснение, как о Нави. Слова эти санскритского корня. Белорусские обращения к покойникам: «Святые радзители», как мы сказали, связывают нас с ведической традицией, а пасхальная тризна на кладбищах протекала при убеждении, что «Родичи слышат и к нам идут». Весна — время, когда зелень покрывает могилки, и тогда «Родичи просыпаются, потягиваются в них, идут на Свет Божий, на траву зеленую». Что могила — связь с Навью, видно хотя бы из слова «нава», что по-чешски значит «могила».

Красная Горка или Радуница были такими же братскими тризнами, в которых участвовали живые и мертвые. Однако осенью после Великих Овсеней (осень — от слова «сень», тень, листва; осень значит «обессениванье», «обезлиствованье», потеря листвы и сени под ней. Непонятно, почему было принято писать «осень» через «е», а не через «ять») была великая тризна, главным образом, по павшим на поле сечи воинам. На такой тризне присутствовали и князья с дружинниками. От этих времен уцелело немногое, но русский народ пронес свои обычаи через все невзгоды, даже через татарское владычество, ибо во всех этих случаях обычаев даже татары не трогали! Большевики тронули все, и особенно обычаи, религию и все, с ней связанное. Они «раскрестили» народ и вместе с тем даже «разъязычили». Даже языческого корня верования подвергались преследованиям. Все это, с их точки зрения, было «проявлением тьмы», но когда они построили свои электростанции и заводы, то пуст оказался мир! Прежде его украшали обычаи и верования, а при нигилистическом строе все оказалось пустым, ничем не заселенным. Потребуются столетия, чтобы хоть что-либо отросло от срубленного пня прошлого.

Между тем в этом прошлом находятся корни существования самого народа. Оторвите его от корней, и он обезличится, погибнет. Что защищать человеку, если не свой этнос? Все остальное можно сделать, создать, воссоздать, построить, кроме этноса.

Верования наших предков заслуживают самого серьезного внимания с нашей стороны, ибо в них — разгадка нашего настоящего и, вероятно, образ будущего.

Обезличенный человек, лишенный всякого этноса, превращается в двуногого зверя. В прошлом нашем лежит разгадка многих дел, событий и свершений. История наша, и не только история битв, а всякая история, по отношению к нам, является нашей матерью. Она нас взрастила, воспитала, поставила на ноги, и людей «без истории» можно считать лишь дикарями. Вера в загробное житие — это как вера в лучшее, чем сама жизнь. Недаром браманизм создал веру в перевоплощение, ибо если есть Загробие, то почему не может быть перевоплощения? Разве Богу Всемогущему можно запретить что-то сделать, если Он захочет? Или тогда — «нет никаких богов, ни прошлого, ни настоящего», но тогда же нет и будущего! Оно возможно, особенно «светлое будущее», при прошлом и настоящем. Без них его тоже нет.

Верования Предков в Загробие — точка нашего с ними соприкосновения, и если нет с ними общения, то нет и продолжения их традиции, а значит, нет и возможности что-то сделать «лучше Предков». Чтобы делать лучшее, надо иметь какой-то образец, исходя из которого можно делать лучшее. Без образца нет и «лучшего»!

Русский крестьянин до революции населял мир всякими Силами, Дивами, Вилами, Русалками. Он искал во внешнем мире знака, ключа к будущему. Все, что он видел и слышал, он объяснял как знак лучшего или худшего. Вилы и Русалки, Дива и Силы сообщали ему их волю, а он, моля уже христианского Бога, Христа и Богородицу, просил их Небесной помощи.

ПАСХАЛЬНОЕ ВИДЕНИЕ

Каждый переживает мир и вещи по-своему: один — как бы скользя по ним, не вживаясь, другой — глубоко чувствуя, но пока нет опыта, не зная, как их оценить. И приходит час, когда он заново, во всю величину, видит людей и события, на сей раз понимая уже окончательно.

Тогда он все видит иными глазами и с удивлением убеждается, что все, казалось, глубоко спавшее в душе, живет своей собственной жизнью, где все на месте, где даже самое место полно значения и где нет неясностей.

Недавно один знакомый иностранец упрекнул: «Зачем вспоминать? Допустим, ты видишь прошлое, но что ты можешь изменить в нем? Да иное лучше и не вспоминать!»

Чудак! Да разве можно, скажем, забыть свою руку или ногу? Разве что когда болен, и не слушается тебя рука или нога твоя, и когда до конца калекой останешься. Прошлое нас вскормило, вспоило, на ноги поставило, вошло во все клетки тела, стало нами, и там, скажем, где точка малая на руке, может, как раз любимая яблоня вросла корнями своими. Как же забыть эту точку, корни, ветки яблони, отцовский дом, тишину, благорастворение воздухов, ветерок, шумящий в черешнях, изобилие плодов земных, стук колес в пыли, на дороге, скрип мажары, далекий крик, песню, фырканье коня, лай собаки, победоносный вопль петуха, грохот утреннего поезда, мчащегося на Кавказ, крепкий запах бузины, липы, цветов из любимого сада, стук падающих желтяков-яблок и — трепет, трепет сердечный при виде голубого платья подруги, мелькнувшего в кустах сирени, метнувшегося и пропавшего.

Разве это повторяется?

И почему человек должен быть хуже животного, любящего свой двор, хлев, стойло, угол, где оно живет, спит, ест? Любая корова, идущая с пастбища вечером, в таком случае будет лучше. Как она уверенно идет к своим воротам, как настойчиво мычит, чтоб раскрыли, ждет ржаной корочки с солью, ласково мотает головой хозяйке, уже отворяющей ворота. А человек должен забыть? Что за человек такой, что не помнит добра, что забыл свое, родное, а живет чужим, ничего для него не сделавшим? И столь величественна, по сравнению с ним, корова, любящая свой двор. А какой толк от такого человека, какая польза, кому он нужен? Ни Богу свечка ни черту кочерга! Так, жил-был, и — нет его, дышал, радовался, и — ни к чему была его жизнь, дыхание, радость. Помер, никому и горя нет. Без причала был, без руля, без ветрил, и без любви ко всему, так, вроде колючки в огороде. Погиб, и нет ни у кого сожаления, слезы. А умрет другой, потрудившийся, служивший родной земле, сберегший в душе все виденное, носивший в сердце, и кто-либо почувствует его смерть, пожалеет, может, заплачет.

Великая вещь — воспоминания! В них все — горе, радость, жизнь, любовь, а не она ли сильнее смерти?

Думая так, незаметно переступил я грань необычного. В ночной мгле увидел я дома, деревья, людей нашей деревни. Слышу звон колокола к Светлой Заутрене и вижу толпы людей, идущих с узелками к церкви. Дрогнув сердцем, пошел и я за ними. Небо сияло множеством ярких звезд. На востоке чуть посветлело, и алая полоска вспыхнула у самого края земли. Люди все теснее сходятся, несут узлы с пасхами, крашенками, всякой снедью. И смотрю — вон, Репуш с двумя дочками, добрый сосед наш; широкая борода, глаза добрые, чуть видны во тьме, и одна из их дочерей, в светлом платье, с длинными косами, глаза синие, раскосые, а другая — темноглазая, темноволосая, как отец, кряжистый дядька. Знаю, что давно померли они, но подхожу, здороваюсь.

«Здоровеньки булы! — ласково отвечает отец. — Ксюша, и Юра здесь».

«Слава Богу! — вполголоса отвечает она, крепко сжимая мою руку. — И вас к Светлому Празднику дождались».

«Сейчас, Ксюша, — отвечаю, — ты уж, как «Христос Воскрес» пропоют, не удирай! Хочу с тобой похристосоваться».

«Та чего ж… — глубоким, идущим из сердца голосом, отвечает она. — Вы — наш, а мы — ваши».

Глубокая правда в словах этих. Росли вместе, учились, встречались, радовались, глядя в глаза друг другу. У перелаза с одной стороны — наш сад, а с другой — репушовский; играли вместе, знали каждый сучок в досках, каждую былинку на земле.

А вот старик Богацкий, лавочник, в железных очках, кровоподтеки под глазами, сорочка в крови: его убили пьяные солдаты 39-й дивизии. Знаю, что он умер, а вижу — и не верю себе, двоится вера моя; одна часть — за то, что он умер, а другая — что жив и никогда не умрет. Если есть хоть какая-либо справедливость в мире, а Бог даже отвернулся от нас, то все равно Богацкий омыл кровью грехи свои и ему должна быть дарована жизнь вечная. Уж больно малы были грехи у него: пятачок на рубль наживал, никогда не грабил, вдовам долги вычеркивал, сиротам леденцы даром давал. В церкви всегда с Иваном Филипповичем Басом вполголоса спорил, кому «Апостола» читать: ему ли, Ивану Филипповичу ли. Ну что Богу грех их? Возревновали оба о Господе, и хоть непорядок, чтоб в церкви спориться, но ведь какие люди были! Богацкий, прощая долг бедному, говорил: ««Отче наш» знаешь? И я тоже знаю: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим!» Приходи за сахаром, чаем, спичками, до Спожин! А вот — возьми бабе. Тут кусок ситца завалящий, с прошлого года — может, что придумает. Она у тебя работящая. Бог работящих любит!» И мужик уходил, благословляя доброго купца.

«Петрович! — говорит он, подходя. — После заутрени… непременно чтоб похристосовались, а на это, — указал он на сорочку, — внимания не обращайте! Дурачки, ведь замарали! Что с них спросить? Дай им Бог прощения. В такой день, подумать, в Святую Пятницу, вместе с Господом Иисусом представиться сподобился!» Перекрестился он: «Честь-то какая, Боже!» И, вздохнув, добавил: «Да неужто, Господи, за мои сиротские леденцы… Да и что в них, и мало давал, знал бы, вдвойне бы отпускал! Дело торговое, все считаем, чтоб не просчитаться, а то и леденцов не будет…» Он кашлянул и сказал: «А за врагов моих молюсь: кабы не они, и на Страстной не ушел бы ко Господу! Благодарен им!» И, сказав, отошел вбок.

Лица у людей светились голубым светом, а у Богацкого прямо сияло.

И уже трое Шевчуков, братьев-богатырей, на его месте. Убили их на первой войне. Идут они, шагают в ногу, дошли до меня, разом честь отдали, и на груди у них огненными буквами написано: «Больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за друзи своя!»

Идут они, руку «дают», ногу — р-раз! р-раз! — и кровь с них течет, а где капля пала, там красным, синим, белым огоньком светится, русским цветом горит. Встал я перед ними сам во фронт, как перед генералами: такие ведь душу потрясают! А рядом уже Парфен с Ольгой, оба матросами убиты. Парфен объясняет: «Шевчуки, Юра, целый день втроем за пулеметом в Галиче отступающую дивизию защищали. Пали все трое на месте! Великий Князь над их гробами плакал, Георгиевские кресты всех четверых степеней положил и в офицеры произвел посмертно! — говорит Парфен. — В деревню с музыкой привезли. Государь наш святой три тысячи рублей родителям выдал, а над их хатой приказал русский флаг поднять! Так и был он, пока большевики не сорвали».

«А что с вами вышло?» — спрашиваю.

«С нами? А ничего. Матросы хотели Ольгу понасильничать, я вступился, тогда они нас и убили».

«Да ведь ты тоже душу положил, милый брат мой!» — вскричал я.

«А на что душа-то, коли жизнь-то жить поганую? Так мы всегда вместе. Любились и будем любиться», — ответил он, улыбаясь, помахал рукой и исчез в толпе.

А передо мной кучка донских казаков-хуторян, с чубами, вырывающимися из-под фуражек, смеются, сверкают белыми зубами: «Петрович! А до Чиги Донской признаетесь? Самая что ни есть Чига!»

Боже, все знакомые, милые лица, друзья-приятели. У одного сабельный удар через лицо, у другого живот, грудь кровавится, а все веселы, смешливы, довольны: «За казачество постояли, за Русь-матушку! А потом снова за Русь да за казачество, и еще раз за Русь!»

Командир прямо сказал, взяв в руки мешок: «С Дону выдачи нет! А кто набушует, того в куль да в воду!» Так, значит, цельной сотней Царство Небесное и получили…

А вот Беседин, богатый мужик, с женой и дочкой. У всех раны на груди, на спине, но у всех — свет на лицах. «Петрович! — зовет он. — Сподобил Бог… всех… в Великую Субботу!» Он перекрестился.

Вижу всех мертвых, друзей, знакомых односельчан, соседей. Все они густой толпой идут к церкви, где все еще мало света. Вдруг — движение. Выходят с хоругвями, иконами, пением:

Воскресение Твое, Христе Спасе,
Ангели поют на небеси.
И нас на земли сподоби
Чистым сердцем Тебе славити!
Ликующий, Пасхальный, красный трезвон медным громом покрывает голоса хора! Крестный Ход двигается и идет трижды вокруг храма, мимо разложенных на траве куличей, крашенок, на белых скатерках, с зажженными свечами, воткнутыми в землю.

«Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!» — возглашает священник в белых ризах. То — мой милый папа!

И вдруг врата храма с грохотом падают и оттуда выбегает темная толпа вопящих и беснующихся врагов Христовых. Они бегут, колотя друг друга, и исчезают во тьме. Среди них вижу братьев Вовков, заводивших революцию на селе; они бегут, нанося друг другу ножевые раны.

«Яко тает воск от лица огня, тако да исчезнут!» — возглашает отец.

Исчезают враги Христовы! Вслед им несется победная песнь: «Пасха и Христос Избавитель! Пасха всечестная! Пасха непорочная! Пасха… Христос воскресе из мертвых… Смертию смерть поправ… И сущим во гробех живот даровав!..»

«Бум, бум, бум, бум!» — звенит, гремит трезвон, ликующая медь колоколов. Все, входя в середину церкви, начинают христосоваться друг с другом.

«Христос Воскресе!» — возглашает с амвона отец.

«Воистину Воскресе!» — отвечает хором весь храм.

«Христос Воскресе!» — слышу Ксюшин голос. Оборачиваюсь и вижу, что и Настя тут же, а там, рядом с матерью, Варя, подружка милых детских лет.

И вдруг сама мама передо мной, молодая, красивая: «Христос Воскресе, сынок!» — говорит она и целует меня. «Воистину… Мама, дорогая!» «Меня зовут нынче по-другому. Я — РОССИЯ!» «Христос Воскресе, Россия! — восклицаю я со слезами. — Когда же?» «Когда колючая проволока оборвется! — отвечает мать. — А до тех дней крепись и молись Богу! Святитель Николай Новый спасет!»

Этот рассказ, напечатанный мной в журнале «Родные перезвоны» (№ IX, 1952 г.), в совершенстве воспроизводит сновидение, привидевшееся мне накануне Пасхи. Содержание его ясно само собой. Деревня, если бы ее не разорили красные, сама говорила бы о своих погибших, как о мучениках за веру. Наконец, и мое сознание не может принять атеистического мира! Или есть Бог и Добро, или Его нет, но тогда и нас нет, а все это какой-то бред, возникший как-то «сам собой», без всякой причины, и живущий сам по себе, своей собственной жизнью… Однако все дает доказательства, что я живу, а если я живу, то как же мне жить без Бога?

ПРАЗДНОВАНИЕ МАСЛЕНОЙ

Не везде Маслена празднуется, как у нас, на Юге. Мы уже говорили о сооружении Масленой на дворе и ее сжигании. Здесь отметим другое, чего еще не упомянули. Маслена была праздником, но и персонажем. Так, говоря о ней, добавляли: «Як Мати-Маслена хочет!» О-ладь-и, приготовлявшиеся в эти дни, явно указывают на Ладо. Мать-Маслена, вероятно, Лада-Богиня, которую славяне русского корня очень любили и уважали. Маслену «пели». Для этого выбирали ВАЖНОЕ место у хаты, где есть вишневые деревья, где-либо в саду, на солнце, уже начинавшем пригревать, и там ее пели.

Иди, иди, Маслено, со двора!
Подаваться в поле пора!
Подтаял на солнце сугроб,
Пора Зиме-Барыне в гроб!
Так пели в конце празднеств Масляной, чтоб она поскорее уходила, а Зиме-Барыне сказала бы, что той тоже пора в гроб! Распевая так, «драли» граблями снег и «сеяли» в него зерна проса, гречки, пшеницы. На вытоптанном месте оставался большой «поклад» всякого зерна. Обычно то были пшеница, ячмень, жито, кукуруза, семечки, просо, гречка, зерна дыни, арбузов и т. д. Воробьи, куры и другая птица широко пользовались Масленой, ходили, выклевывали «поклад». Наутро насыпали новый. Конечно, в этом праздновании видна символика вспашки и сева полей. Засевая их, люди верили, что они «подталкивают Зиму в спину», т. е. ускоряют ее уход и приход Весны.

В Юрьевке запрягали в одноколый «экипаж» пару лошадей и гоняли по улицам, распевая песни. «Экипаж» этот сооружали наскоро из двух оглобель, между которыми вертелось колесо, прицепляли его к саням, а в сани вводили необъезженных, молодых коней, на которых кричали, шумели в сковороды, били в донца ведер, играли на гармони и орали песни. Весь этот шум был предназначен для «запугивания Зимы». Одноколка была нестойкой, изредка, на поворотах, переворачивалась, парни со смехом валились в снег, но их не ждали, бешено гоня коней. Выходило, что сани летят, волоча за собой упавшую одноколку, в санях крик и буйное веселье, а сзади толпа парней догоняет пешим способом, изо всех сил крича на сидящих в санях! Некоторые старики считали, что такое празднование — «безобразие», другие — что «оно не угодно Богу», но после бешеного катания парни собирались и пели: «Слава Богу, пора Зиме в дорогу! Слава Христу, солнце идет в высоту!» Из чего ясно видно, что эти празднования были также солнечными, и слова «Бог» и «Христос» были, вероятно, прибавлены, чтоб скрыть языческое содержание обычая. Здесь тоже видно, что хотя в поездке участвуют и сани, но они неизбежны из-за снега, тогда как одноколка явно «обновляет весеннюю дорогу». Колесо — символ теплых дней, а потому сверху всегда привязывали и клок сена, который, после «объезда всех», зажигали. Здесь видно, что это все то же Колесо Колядино, а если его не осмоляют, не закутывают соломой, то, может, потому, что обычай изменился за тысячелетия, но что в основе своей он был все тем же Пылающим Колом, образом Вешнего Солнца.

Наше соображение подтверждает и «сеянье зерен» в снег. И то и другое — символ Весны и Сева. Значит, празднество Масленой является празднеством Весны. Употребление в эти дни только молочных, мучнистых и растительных блюд, блинов, сметаны, творога, молока и масла является еще большим подтверждением высказанной нами идеи. Солнечное значение празднеств просматривается и в обычае печь «круглики» — пироги с творогом или вареньем, а самые «круг-лики» снабжены расходящимися «лучами» из теста.

КИРИК С УЛИТОЙ

В зимнее время, после Рождества, «ходят по дорогам Кирик с Улитой, и сам Кирик — высокий, худой старец, а Улита — девчонка, подросток, ходят они, во все двери стучатся, просятся на ночлег, и горе тому, кто им откажет! Они, после того как снег сойдет, уходят на небо и рассказывают Богу, как их православные принимали, чем угощали». Это поверье существовало не только в Юрьевке, но и в Антоновке. Видимая общность поверья, разделенного большим пространством, указывает на его общеэтническое значение. Несмотря на дальность расстояния, люди одни и те же, южнорусские крестьяне, связанные теми же поверьями и обрядами.

Наши прислуги, девчонки из деревни, показывали мне, малышу, двух пешеходов на снежной дороге, мужика и девчонку, говоря: «Вон, Кирик с Улитой идут!» В детстве я крепко верил в то, что это именно так. В эти дни, не помню уж точной даты, выпекали два пирога, один большой, а другой маленький, и говорили: «Большой для Кирика, а маленький для Улиты». Не знаю уж, давали ли их прохожим, но помню отчетливо, как однажды, в зимнее утро, вбежала наша прислуга с возгласом: «Матушка, Кирик с Улитой пришли!» Я видел в окне, как долговязый, сухопарый мужик с девчонкой здоровались с матерью, а она потом рассказывала, что мужик говорил: «Вот и мы пришли, весточку принесли, скоро снег будет таять, скоро лето будет опять!» Эти вестники весны были важными персонажами в деревенской жизни. Без них и Зима не проходила. Кажется, им давали пироги, приготовленные к этому случаю. Позже я не помню уж, так как должен был учиться, уезжал в город, в духовное училище, а там, как вообще в городе, никаких особых обычаев не соблюдали. Но пока я был мал, жил в деревне, мне казалось, что Кирик с Улитой действительно прошли по дороге с длинными палками в руках, проходя из дальних краев, через всю Русь, от конца до конца. Идут они из деревни в деревню, возвещая, что скоро весна, что снова леса покроются нежной зеленью, деревья зацветут, а поля покроются свежей травой, прилетят скворцы, ласточки, засвищет, защелкает в цветущем саду, среди роз, соловей. Как хорошо думать об этом, еще видя снег, лед и слушая, как воет ветер в стрехе. Голуби жмутся друг к другу, садясь на самый край карниза, потом слетают к подножию Зимы-Боярыни, где есть зерна, насыпаемые каждый день. Летит воробей с соломинкой в клюве! Первый знак, что скоро весна. По утрам звонко поют петухи, а к обеду на южной стороне слышна частая дробь капели. Солнце припекает все больше и больше. Оттепель сменяется морозом. Падает снег. Снова потеплело. Почки на деревьях вздулись. Особенно на сиреневых кустах. Они тоже предвещают весну. Вишни в крупных цветочных почках. Лоза зеленеет, хоть и нет еще листвы, а на березе — бурые сережки. Воробьи начинают собираться в стайки, стрекотать, драться. Каждый день теплеет, и с утра снег начинает падать, садиться на деревья, кусты, клочьями держится на ветках и заборах, а в полдень тает, падает комьями наземь, и в воздухе резкий, весенний запах. Кирик с Улитой оказались правы. Весна действительно близко! Стоило действительно за такую весть не только дать им сладких пирогов, но и больше. Смутное ожидание сменяется тревожной радостью. Вот-вот наконец и начнется всеобщее таяние снегов, потекут сугробы, вскроется река. Еще день-два, еще два-три снегопада, заморозка, и все будет кончено! На речном льду вода. Сугробы потемнели, покрылись хрустящей «солью». Кончена зима, как ни верти! На огороде темные пятна, снег стаял местами. Держится еще на бороздах, грядках.

Слава Кирику с Улитой! Недаром пришли они, недаром вещали, скоро будет тепло. Великопостный звон дрожит в воздухе. Пахнет подсолнечным маслом, грибами, гречневой кашей. На кухне жарят соленую, вымоченную рыбу. Еда неважная. Однако не в ней дело: пахнет весной!

Скоро, скоро все зацветет, зазеленеет, а Родичи, проснувшись в могилках, потянутся, захотят на волю.

САНСКРИТСКИЕ КОРНИ СЛОВ

Если среди христианских слов больше слов европейского и греческого происхождения, как например, «суббота», происшедшая от слова «Бог-Саваоф» (по-древнееврейски «Сабаот»), то другие дни недели славянского корня, а среди многих слов встречаются санскритские. Так например, «рожь», происходящая от «рог-» и «риг-», — значат эти понятия то же, что и «рис», т. е. питание, кормежка, хлеб. От Исвара произошло имя Бога-Отца — Исварог, Сварог и Сварга (небо). «Яма» — божество Того Света, и яма же — могила. «Ясна» — одно из божеств света, и «ясный» значит светлый. «Индра» — имя существительное в Чехии, Индрих, сокращенно говорится «Индра». «Веда» — знание, «ведети» по-чешски «знать», в русском языке остались слова «ведение», «из-вестие», «вед-омость» и т. д. Следовательно, «Риг-Веда» должна обозначать «питающая наука». «Пря», «прати», «перущийся», «Перун», борец, борющийся, бог борьбы. «Веч» — вечный, вечность, вече — всегдашнее, постоянное, неистребимое. «Прав» — правый, добрый, благой. «Яв-ь» — реальность. «Навь» — потустороннее, загробное. Множество санскритских корней входит в наш язык. Есть в нем и германско-славянские корни, которых нельзя отнести ни к одному, ни к другому языку, как например, «рог» — жито, «рожь» по-немецки, «брот» — по-немецки «хлеб», по-славянски «брод» — переход через реку, мелкое место; «брат» — по-немецки «жареный», по-славянски «брат»; сестра — «швестер», «брудер» — славянское «брат». Значение многих слов перевернутое, как в общем и в славянских языках: по-русски «черствый» — сухой, по-чешски — «свежий»! «Земле» — по-немецки «хлебец», а по-славянски — «земля». Эти общие корни, но различные по содержанию, надо понимать как пережиток прежнего, доисторического общения. В те времена племя, народ имели скорее организационный характер, чем действительно национальный. Среди вандалов, напавших на Испанию, были славянские князья (Фогельсон. История Евр. Народа, рукопись. Брюссель. Один экземпляр имеется в Рус. музее в Сан-Франциско). Чем это объясняется? Родством? Зависимостью? Вероятнее всего, и германские, и славянские народы-племена то входили в союз друг с другом, то выходили из него. Так, «Юнги», тревожившие западные границы Китая в древние времена, были военными образованиями, конфедерациями, в которые входили германцы и славяне, ибо по-славянски «Юн-ец», «Юн-оша» — одно и то же, что по-германски «Юнген». Разделить, таким образом, в те времена славян от германцев, пожалуй, будет трудно. Они жили рядом, общались друг с другом, вероятно, дрались, а в другие дни были друзьями.

Нападали они и на китайские границы, потому что молодежь всегда ищет подвига, борьбы, приключений. Вместе с тем в ведических степях у них были и общие враги, «хунта», по-китайским источникам и, вероятно, «гунны», известные в истории своей свирепостью. Чтобы обороняться от гуннов, вероятно, славянам приходилось не раз вступать в военный союз с германцами. Благодаря этому они долго могли им сопротивляться, и когда как-то разделились и гунны начали нападать на каждого из них поодиночке, и «Юнги», и славяне-саки были потеснены и вынуждены были уходить в иные края. «Юнги» двинулись на юг, в Иран, в Загрос, куда попали с ними и некоторые славянские племена, а славяне пошли через Эмбу, Волгу, и тоже среди них были германские племена. Уже на Юге Руси они встретились. Готы осели на Донце, а славяне остались, под именем «скуфи», скифов и сарматов, в степях, где продолжали заниматься скотоводством. Гунны, жадные от природы, кинулись за ними, грабя их стада и забирая людей в неволю. Нападение было столь стремительным, что славяне ушли в Карпаты, где их стали называть Карпянами, а готы ушли на север, в Швецию и Норвегию, Данию, затем в Германию. Слова немецкого языка тоже изобилуют санскритскими корнями. Таким образом, германцы и славяне вышли из одного и того же резервуара народов, Ферганы, Дзунг-Арии, Аристана. Все они представляют собой народы арийской расы.

Санскритские корни удержались в русском языке, несмотря на хазарское и монгольское владычество. Удержались они и в немецком языке. По ним, как по отдельным кусочкам, можно восстановить наше далекое прошлое, когда мы были племенами, кочевавшими в Средней Азии.

СКОТИНА, СКОТ, СКУТ, СКУФЬ

«Скот» — слово, имеющее на Юге Руси особое значение: «Скотина Богу думу поверяет, потому и говорить не может!» — высказывает поговорка народная затаенную мысль о бессловесности животных. «Скутына ходила по полю, траву щипала, а до дому попала тай пропала!» — говорит другая такая же поговорка. В ней слово «скотина» звучит как «скутына». В Антоновке говорили иногда «скот», а иногда «скут». «Скутували скотину», — говорилось также, и это выражение обозначало «пасти скот». «Ходили по скотину та надили скуфину» означает: «Ходили со скотиной, или за скотиной, да надели скуфину», «скуфью», шапку с острым верхом. Священники до сих пор называют бархатную шапку скуфьей, и ее надевают зимой, чтобы не простудить головы на холоде, во время богослужений. «Скитаться», «скит», вероятно, того же корня. «Будешь одета, обута, абы была скута», — говорит еще одна антоновская поговорка. Хотя это слово и говорилось, но нам кажется, что его значение уже ускользало от говоривших. Они его утратили за века и повторяли по привычке. Таких слов много. Они понемногу выходят из употребления, теряя значение. Таково слово «зга», смысла которого, вероятно, многие не знают, между тем повторяют выражение: «Ни зги не видно!» Между тем зга — искра; встречается в другом слове: «лузга», рыбья чешуя, вероятно потому, что чешуя сверкает. Было на Юге и другое слово: «худоба», обозначавшее тот же скот. Среди слов, потерявших уже значение, можно указать на «рахуба», которое употребляется совместно со словом «бисова» в виде «бисова рахуба». Откуда оно, с какого языка и что обозначает, не удалось разыскать. Может, его корень иранский, а может, хазарский. В скотоводческий период нашей жизни было множество слов, уже из языка исчезнувших и, вероятно, теперь больше ни в какой форме не встречающихся. Таково слово «твастырь». Говорится, как мы уже упоминали: «Вот мастер так мастер, настоящий твастырь!» Твастр — божество ведической цивилизации, означает «бога ремесленника, техника» в Сварге. К нему обращается даже Индра для того, чтоб тот сделал ему колесницу.

Между тем упомянутая похвала мастерству казалась бессмысленной, потому что никто не мог больше объяснить значение слова «твастырь». От скуфи у нас осталось очень много, ибо провели наши Предки не одну сотню лет в степях Юга Руси. Южане умеют ухаживать за скотом, и он никогда не имел того жалкого вида, как на Севере. Коровы, правда, были худощавы и давали не всегда много молока, но были здоровы и содержались в чистоте. Понемногу вводили немецкую породу рыжих коров, дававших много молока. Хозяйка за коровами ухаживали, как за людьми. Скотину южанин любил, и скотина его любила. Ветеринаров было мало, но почти все мужики знали, как лечить коров, когда те заболевали зимой. Так, дед-Канунник знал много в этом деле. Когда бывала эпидемия «афтозной лихорадки», он приказывал кормить больных коров… лимоном: к удивлению, мы узнали за границей, что немцы лечат «афтозную лихорадку» лимоном! Вероятно, она развивается на почве авитаминоза. Во всяком случае, дед-Канунник всегда вылечивал больных коров. Туберкулезных коров он лечил чесноком! Туберкулез был крайне редким явлением, но чесночная диета давала отличные результаты. Давал он также укроп с чесноком, приказывая давать подсолнечные семена либо добавлять подсолнечного масла к пойлу. Однако с весны всякие болезни исчезали. С Благовещения, когда Скотий Праздник и скот благословляют у церкви, кропят святой водой, животные больше не болеют. Крестьяне приписывали это Богу и обращались с призывами к Святому Власу, который, конечно, еще Предками был признан заместителем Велеса-Волоса, Власа. Жгли овечью шерсть в печке, после хлеба, «чтоб овцы не болели». Как бы то ни было, крестьянство на Юге Руси жило еще скотоводческо-сельскохозяйственной жизнью и что-то от прошлого, чистого скотоводства сохраняли в памяти. Степь для южан всегда была манящей. Они в ней видели «волю», свободу, призыв к лучшему, дальнему, манящему. Травы были предметом их изучения, и они их знали досконально, употребляя настойки при разных болезнях.

Не было дома, где не было бы зверобойной настойки, авран-чая либо тысячелистника. Кроме того, и сам континентальный климат способствовал здоровью населения.

МОЛЕБНЫ О ЗДРАВИИ СКОТА

Хозяева, имевшие скотину, наблюдали за ее здоровьем и, если случался мор, приглашали священника помолиться о здравии скота. Для этого во дворе ставился стол, крытый чистой скатертью, на нем ставили чашу для водосвятия, священник клал Евангелие, и когда начинал молебен, домашние становились за ним, а кто-либо из сыновей, иногда сам хозяин, выводил коров и ставил их перед столом так, что они приходились с другой стороны и священник был обращен лицом к ним. Служба шла с водосвятием, и, когда в воду был погружаем трижды крест, священник кропил святой водой трижды скот, их хлев, двор, все службы, а затем все подходили ко кресту и тоже окроплялись святой водой. Обычно мужики просили оставить им освященную воду, которой и поили животных. Они верили, что богослужение предохраняет животных от заразы. Священник им объяснял, как надо поступать в случае, если бы животные действительно заболели, давая краткие сведения по гигиене, говорил о необходимости чистоты и после возвращался домой. Обычно его приглашали либо к обеду, либо подавали чай с пирогами. В это время шла чинная беседа крестьянина со священником. Он высказывал свои опасения, а пастырь его утешал, как мог. Если мор был эпидемическим, священник сообщал в ближайший город, откуда присылали отряд по борьбе с эпидемией во главе с ветеринаром. Однако крестьяне не довольствовались врачебными советами, но шли в церковь, подавали просфору на Проскомидию, а затем, разрезав ее на кусочки, давали коровам. Вера в помощь Божью была сильной, и если все-таки скот заболевал, приписывали это Божьей Воле, наказанию за грехи, усердно молились и причащались. Были, однако, и такие, что старались соблюсти и старинные правила и обычаи. Так, часто можно было видеть, как мужики опахивали свой двор берцовой костью от черной коровы. Идет конь, а за ним в виде сохи привязана кость, а ее направляет мужик, чтоб получалась борозда, граница для болезни. Конечно, то был обычай, шедший из древности и в основе своей языческий. Борозда была магической чертой. Научение Предков заключалось в том, чтоб умилостивить Чернобога либо Мор-Мару. Отсюда и черная корова. Такую кость на деревне всегда имели на всякий случай. Иногда ее искали везде, где могли, и платили большие деньги за нее. Действие этой магической операции было чисто психологическим: люди начинали верить, что мор прекратится. Так как беспокоиться начинали лишь в то время, когда эпидемия принимала большие размеры, то часто она и действительно шла на убыль с этих дней. Это еще в большей мере усиливало веру народа в действительность магической борозды.

СКАЗАНИЕ ПРО ЕВФРОСИНИЮ

На храмовой ярмарке удалось нам слышать сказание про Святую Евфросинию, которое распевали нищие тут же, среди палаток, яток, столиков с продающимися товарами. За мануфактурным рядом, где продавали ситец, сукно и полотно, находился ряд сапожный, где продавали также валенки, полушубки, шапки и фуражки. Между этими двумя рядами сидели на домотканых дорожках, ковриках из лоскутьев, свитых вместе и сверстанных на домашнем верстаке, несколько слепцов. Нищими их назвать нельзя было. Они были одеты чисто, хоть бедно, и в чистом белье, с непокрытыми головами. У одних были бандуры, у других рели (лиры), а у третьих кобзы (род гитары). Пели они так (записано нами по записной книжке, случайно уцелевшей со времен дореволюционных): «А Святая Апраксиния девица была, а в доме родителей, як цветок, цвела, а стала подрас-тати, а стала ее мати поучати: «Смотри, дате мое, дочка ясная! Нет на свете красы лепшей, як Божья Матерь! А нет в свете ничего, як Бог наш Милостивый! А живемо мы в руце Его, а хлеб нам дае на кажен день, а буде воля Его, яко на небеси и на земли! А нет на свете Жениха лепша, як Сам Христос Сын Божий, а веруй Ему, як солнцу светлому, а без Него и света нет!» А поучал тако отец ее: «Гляди, дите мое, Апраксиния, раба Божия, а знай Бога, а не верь идолам!» А был тамо Царь свирепый, а дал ему Бог над Християнами быти, и стал он их мучити, за веру гнати нещадно. А рече тако Апраксинии: «Великая краса твоя, дева, ни к чему не служит! А еще хочешь ли при мне быти, а дам тебе злато и срибло, а намиста земчужны нарядю тебе». Отвеча ему Апраксиния: «Яко Бог заповедав, тако храните чистощи моей, а прямо тебе повиноватися, коли прав будешь, а коли зла захочешь, так одреватися». А сказав ей Царь тот: «Дивко, гордая ты больно! А пойди, поклонися кумирам, а мяса жертвы жери!» А одрекала ему Святая та: «Не можу, Царь твое величество, тебе слухати! А кумиры ти идолы, а им не поклоняюся!» А приказав Царь Апраксинию мучити, а зверям диким отдавати. А шли звери дикие, а ведмедь не бере ее, а лев не хотив йисти, а Царь приказав ей голову отрубати, а так Апраксиния Царства Небесного добулася!» Мы не знаем точно жития Святой Евфросинии, но нам кажется, что в этом сказе передана приблизительно ее жизнь. Может, в деталях жизнеописание и не сходится с точным текстом, но народное творчество украсило легенду и красивыми словами. Трогательные наставления отца и матери кажутся убедительными. Народ набожно слушал пение и крестился. В тарелки, стоявшие перед певцами, простые, глиняные тарелки, летели грошики, пятаки, гривенники, а порой и полтинники. Любил народ напоминание о Боге.

СКАЗАНИЕ О СОШЕСТВИИ ИИСУСА ХРИСТА ВО АД

Там же слепой певец передавал Сказ о Сошествии Иисуса Христа во Ад такими словами: «А як вмер наш Господь Иисус Христос, та пришла до Него смерть, а сказала: «За Тобой, Сыне Божий, пришла я! А як мне быти, а як мне Тебе брати!» Та плакала горько. А Христос ей сказал: «Делай, что назначено!» А тогда смерть взяла Его Душу, а понесла Ее. Та був тут Ангел, та сказав смерти: «А як же можешь ты брати Господа нашего Христа Бога?» Та гукнул он других Ангелов, та налетели они тучей ясной, та стали на смерть кричати: «Як смела ты взяти Бога нашего?» Та хотели они на смерть кидаться, чтоб Господа отбили от рук ее. И сказала им Душа Божия: «Не трогайте ее! Пусть несет она Меня, а сбудется по Писанию». А пришла смерть до Врат Адовых, а постукала в них. А оттуда вышли аггелы и не хотели Души Божией принята: «Як приймемо мы Бога Христа до Аду?» А сказала им Душа Божия: «А як приняли вы Адама, Праотца, Еву, Авеля, Ноя Праведного, Аврама, Исака, Якова?» Отвечали Ей аггелы: «Так Адам с Евою люди были, а Авель був сын Адамов, а Аврам, Исак и Яков булы их потомки, а Ты, Душе Божа, прежде нас была!» Три дня и три ночи смерть стояла у Врат Адовых, а не хотели приняти от нее бесы Душу Иисусову. «Принимайте! — сказала еще раз Душа Божия. — Не то низвергну царство ваше, а вас изжену из Ада!» А пришел Вильзевул до Ворот Адовых, а сказал: «И Ты, Душа Божа, знаешь, что не могу Тебя приняти, а коли бы приняв, так загину». А тот раз явился в свете ярком Архангел Гавриил во тьму Адову и сказал: «Смерть, отдай нам Душу Божу!» А смерть вцепилась в Нее, не дает. А тут пришел Архангел Михаил, а замахнулся на нее мечом, перекрестил ее, и смерть обессилела, и выпустила из рук своих Душу Иисусову. Взяли Ее Ангелы, с песнями понесли ко Гробу Господа Нашего. Там вошла Душа Божа в Тело Иисусово, гром великий потряс землю и небо, и упали камни с могилы, и вышел Он Светлый Воскресший. Ангелы запели Ему славу, а Он приказал идти за Ним. И пошли Они во Ад, в тьму Вечную, и наполнилась тьма светом, ярче солнца, а вся сила бесова сбежалась к Вратам, чтоб боронить их и не пускать Ангелов и Иисуса в Ад. Но Он ударил Крестом Своим трижды в Двери, и повалились они, гремя железами, попадали замки вечные, оторвались петли крепкие, а вошел Бог во Ад, и бесы перед ним отошли. Первого нашел там Христос Адама с Евою и дал им Жизнь Вечну, вывел из тьмы и передал Ангелам, и понесли они Души людские в Рай. За ними нашел Бог Аврама, Исака, Якова, Ноя, Авеля и Сима, а с ними и тысячи тысяч Праведников, и вывели Ангелы их из тьмы и повели светлой дорогой в Рай. А Христос шел дальше, и кого из грешных нашел, всех простил и всех вывел в Рай, и нашел Он разбойника, что с Ним на Кресте умер, обнял его, поцеловал, сказал: «А ты, в последний час покаявшийся, тебя особо люблю Я, и будешь до века вечного около Меня!»

НРАВОУЧИТЕЛЬНЫЕ СКАЗЫ

Богатейший клад эпоса заключается в Сказах, где христианское содержание превалировало над всякими другими. «Бог дал людям достаток за их труд, беззаветную преданность Ему и веру в Него». Такими словами весьма часто кончались эти Сказы. Иной раз говорилось в них о «смирном человеке, никого не трогавшем», в другой раз — «о богобоязненном человеке». В таких случаях дети, слушая «поведки» старших, впитывали в души моральную суть христианства.

К сожалению, мы теперь помним эти Сказы только в общих чертах, ибо записи о них, бывшие в наших тетрадях, утеряны во время Гражданской войны. Однако кое-что мы удержали в памяти. Так, помним рассказ «Про Гриця», который был у самого царя, чтоб искать у него защиты от «злой барыни», хотевшей его продать далеко от родного села. «Царем был Павел, а он был дуже добрый до мужиков и суровый до господ. Как узнал Гриць, что барыня решила его продать, так взял мешок и поехал с чумаками до царя. Там долго ждал, стал расспрашивать, как до царя дойти, и сказал ему один человек, что надо утром рано у дворца встать. Так и сделал. Видит, только рассвело, как царь и выходит. Стал он на колени, а царь идет к нему и спрашивает: «А чего тебе?» Парень рассказал. «А ты в Бога веришь? И в Матерь Божью? И в Иисуса Христа?» Парень отвечал, что верит. «Ну, тогда бери вот эту бумагу и поезжай обратно! Барыне не давай, а в городе отдашь!» Гриць так и сделал. Приехал он в город и царский приказ передал. Вызвали барыню в город и строго запретили ей людей продавать от семьи в отдельности». В этом Сказе, несомненно, спутано несколько традиций вместе. Так, вопрос: «А ты в Бога веруешь?» был той формулой, принятием которой человека посвящали «в лицари в Запорожской Сечи». Этот вопрос задавали всякому приходившему в Сечь. Туда же бежали все тягловые мужики от слишком эксплуатировавших крестьянство бар. Император Павел Первый был действительно сочувственным к крестьянству и требовательным к высшим классам населения. Тоже правда, что он первый завел «Царский ящик», в который бросали жалобы обиженные простые люди. Он же из него вынимал эти жалобы и смещал губернаторов, если требовалось, а от помещиков требовал человеческого обращения с крестьянами. Крестьянство видело в этом царе истинного монарха Божьей Милостью, а помещики видели в нем «самодура»! Крестьяне подавали за него просфору в церкви. В Антоновке он был записан мужиками на Вечное Поминовение, а после него — Царь-Освободитель. В детстве нам еще приходилось видать столетних дедов, у которых «одна кожа да кости» и которые крестились, говоря об этих двух царях: «Дай им, Господи, Царство Небесное!» Нравоучительность этого Сказа заключается в вере Гриця в Бога и царя. Царь был христианский, и Бог тоже милостивый, христианский. Непременным условием для вмешательства царя, по смыслу этого Сказа, было наличие веры в Бога. Вероятно, за этим Сказом скрывалась какая-либо историческая реальность, измененная рассказчиком. Однако мужики, говоря об этом царе, добавляли: «То был царь!» Народ долго помнил силу царя и его религиозную душу. Подобные же Сказы были «про Петра Великого», но в них Царь изображался иначе, то был богатырь, силач, умница. Петр любил шутку и находчивого солдата, по словам Сказа, производил в генералы! Была даже сытинская книжка, пользовавшаяся большим успехом в народе, где описывался целый ряд приключений царя, который вместе с солдатом задумал свое царство-государство посмотреть, и как им пришлось обоим туго, пока царь не открыл, что он — царь Петр. Христианское содержание и там было видно: «Помоляся Богу, подзакусим, чем Бог послал!» — говорил солдат.

Нравоучительные Сказы в большинстве сводились к простейшим христианским требованиям: к вере в Бога, помощи ближнему, бедному, защите слабого, гостеприимству, соблюдению родных обычаев.

Более подробного воспроизведения этих Сказов мы дать не можем, так как многое забылось, а другое, записанное, было утеряно в годы Гражданской войны, но одно можем утверждать, что такие Сказы были и количество их было также большим.

ЦЕРКОВНАЯ ЖИЗНЬ

Церковь в жизни народа играла огромную роль. В ночи звонили часы сторожа, они же звонили днем. Работая в поле и прислушиваясь к родному колоколу, крестьянин знал, что «сейчас три часа», что надо еще добрых пять часов работать, прежде чем можно будет вернуться домой. В случае пожара звенел набат с церкви, и в церковь звал колокол верующих, помолиться Богу, встретить праздник по-христиански. Когда звонили на «Достойно», всякий снимал шапку и крестился, будучи в поле, в дороге ли. Славили Богородицу и Матерь Света. Надо было ее почтить.

В метель звенел колокол, указывая сбившимся дорогу, направление. «На колокол» ехали в темную ночь, когда дороги нельзя было разобрать. Колокольный звон будил крестьянина на рассвете, когда надо было вставать, поить, кормить скотину, ехать в поле. В субботу и в кануны праздников, после колокола к вечерне, никто не работал, все умывались, одевались в чистое, шли — кто в церковь, а кто в чистую половину дома, чтоб помолиться перед образами, зажигали лампады, свечи, курили ладан. Дня не проходило, чтоб не звенел родной колокол. Поэт Языков, кажется, написал «Вечерний звон» — песню, которая облетела весь мир: после эмиграции эмигранты занесли ее везде. Она звучала и в Африке, и в Азии, в Америке, Австралии, Канаде, Новой Зеландии. Один из моряков адмирала Берда, американский подданный, пел ее даже на Южном полюсе! Другой, авиатор, во время Второй мировой войны напевал ее вполголоса, пролетая над Землей Франца-Иосифа, почти у Северного полюса. Аргентина, Бразилия, Венесуэла, Чили, Перу, Эквадор слышали ее. Везде, где был хор Жарова и Платова, слышали эту песню. В ней, ее словах, музыке — вся поэзия внешней стороны церковной жизни на Руси. А московские сорок сороков церквей, когда в праздник, начиная с Ивана Великого, равняясь по нему, по старой еще царской традиции, наполняли они бронзовым громом утреннее небо? Иностранцы, слышавшие знаменитый малиновый звон, говорили, что никогда не приходилось им еще слышать ничего подобного! Но если в Москве гремел бронзовый глас православия, то в Киеве, Матери городов русских, он гремел по-особенному, в Ярославле, Новгороде, Пскове — по-своему. И деревенский гром колоколов не был повторением московского, киевского или иных звонов. Церковная жизнь входила в плоть и кровь русской жизни. По ней равнялась сама жизнь, потому что и не было иной мерки у русского человека, как его церковь и земля, всходы злаков, пшеница, скот, семья, дети, жена, друзья его, такие же православные христиане, как и он сам. Начиная с рождения церковь благословляла его, освящала Таинством Крещения, исповедовала, приобщала, миропомазала, венчала и отпевала, претворяя самое смерть в Таинство, освященное Богом. После революционных «свобод», лишивших его счастья и добра, церкви закрыли, людей лишили последнего прибежища в отчаянии. Благословляя даже скот свой, русский человек освящал всю свою жизнь и жил по-Божьему, не отказывая в куске хлеба никому. Крепко вошла в жизнь русских людей церковь. Священник был не только «жрецом» при церкви, но он был в большинстве случаев истинным пастырем и отцом духовным, у которого человек в несчастье приходил просить совета. У батюшки можно было достать лекарства в случае болезни, у него же можно было спросить совета о детях; просить заступничества перед родителями, если те отказывали в чем-либо. У него же можно было просить и материальной помощи. В большинстве случаев церковь поддерживала своих детей. При церкви были церковно-приходские школы, и сам автор этой книги начал учение в такой школе вместе с ребятами, с которыми играл в детстве. В церкви собирали деньги на погоревших, на пострадавших от наводнения, на Иерусалим, на монастыри, на помощь сиротам и вдовам. Эти деньги всегда шли по своему назначению и причт никогда их не использовал для своих нужд! В церковь же шли в праздник, одевшись в лучшее, чтоб «людей посмотреть и себя показать». Церковь хоронила, венчала, крестила, приобщала, благословляла, проклинала отступников и изменников. Она была сильнейшей силой русской жизни. С уничтожением церкви и начали на Руси революцию, а уничтожив, стали истреблять и крестьянство! Покуда его хранила церковь, никакое зло не могло пошатнуть русский народ.

ЕЩЕ О ЦAPE КРИВОРОГЕ

Вместе со сказкой «Про Царя Криворога» рассказывали повествователи в Антоновке про целую династию «Царей Белояров». В эту династию, по объяснению бабки Захарихи, входил и Царь Криворог. Она сообщала интересную подробность: «Когда люди ходили в долгих (длинных) сорочках, подпоясанных шерстяным жгутом, а на голове носили валенки, жил в степи Царь Криворог, от него потом и Царь Белояр пошел». После расспросов выяснилось, что «люди в то время носили длинные одежды, и на теле носили длинные рубахи», а на голове «валяные шапки кувшином». Такое одеяние действительно имело место у иранских скифов. Это можно видеть из найденных фресок. Может, упоминание Страбона, Геродота и Птоломея о «Скифах Тигракунда» относится к ним, а может, под этим надо понимать шапки остроконечные, которые носили скифы-гунны. Весь этнос скифов разбивался на две половины, одна из которых состояла из скифов наших Предков, а другая — из скифов азиатского корня, родственного гуннам. Так их называют и китайские источники, и так же можно думать, разбирая «Риг-Веду», где говорится об Асурах, «злых Асуpax», которые нападают на ведийцев в ночи. По характеру гуннов судя, когда они еще не были объединены сильными завоевателями, они были скорее коварными ночными ворами и разбойникам. С другой стороны, все древние историки настаивают, что скифы, как и сарматы, были двух этносов. Мы уже говорили, что многие племена были и тем и этим, потому что понятия о национальности в те времена не было, а владение землями привязывало людей к месту. Если на этих местах появлялись гунны, которые почему-либо оставляли скифов другого этноса в том или другом месте, в виде ли данников или в виде даже рабов, рабы оставались на родных местах и терпели жестокость гуннов. Иногда же они уходили с занятых мест и присоединялись к другому этносу. Все зависело от того, где трава лучше и где водопой удобнее. По-видимому, Царями Белоярами сказатели называли каких-то древних степных владык, царствовавших или княживших над Предками. Несомненно, что в соответствии со Сказами, Предки жили ведической жизнью. Рецепт приготовления суряницы довольно близко напоминает ведическую Сому.

Судя по антоновскому сказу про Царя Криворога, он был родоначальником династии Белояров, а судя по юрьевскому — он сам принадлежал к потомкам Белояра! Юрьевский сказ говорит несколько иначе: «Когда люди в одних свитках ходили, шерстиной одевались, шерстиной укрывались, когда на землю клали кожух да кожухом укрывались, ели сало с салом, запивали крепкой суряни-цей, тогда напали на них злые разбойники, стали бить, убивать, жен брать, детей резать, и тогда налетел на них старый Белояр, разогнал и сам Царем стал. Был он крепкий, богатырь богатырем, а силы такой, что быка с ног кулаком сбивал. И стал он дедов стыдить: «Вот, родичаетесь да родичались! Теперь на вас и волки нападут, так отбиваться не сможете. Треба вам Царя! Берите меня! Много мне с вами горя будет, да не хочу смотреть, как над вами разбойники снущаются!» И стал он Царем над ними, а от него и другие Белояры пошли. Жил каждый из них много лет, а царствовал без малого лет тридцать, и было их двенадцать, один после другого, а когда последний был, так и Русь крестилась». Здесь уже видна попытка хронологии. Русь крестилась, как знаем, при Владимире Святом. Он, конечно, Белояром не является. Значит, Белояры были до Рюрика. Народный сказ путает даты и считает Владимира первым князем, а не Рюрика. Двенадцатый же Белояр был как раз перед появлением варягов-князей. Наконец, может быть, что Рюриковичи давно уже правили Русью, что род их дошел до Владимира, а где-то еще, в степи либо рядом, на каких-то землях, были Белояры! Однако странно, что никаких указаний в истории или летописях на это нет. На вопрос: «Может, это только сказка одна?» старуха отвечала: «Правда, правда, были, были Белояры!» И постоянно подчеркивали, что Белояры нисколько не выдуманы. Потому они и эти повествования называли сказами, а не сказками («А то ж вам сказ, а не сказка!»). Дед-Канунник называл эти сказы «старыми Шведками», тоже отличая их от сказок!

При обдумывании истории с Белоярами мы вспоминаем, что Захариха и Канунник, бывшие несомненными носителями старых традиций, утверждали: «В степу было земли много, а кто слышал про Крещения, а кто не слыхал». Этим поясняется, что в то время, как крестилась Киевская Русь, нашлись и такие Предки, которые от этого насильственного крещения бежали в степи. На вопрос, а что же они там делали, Канунник отвечал: «А ездили до моря з солью». Из этого видно, что та гипотетическая часть Руси, которая не крестилась во времена Владимира Святого, а скиталась в степи, была где-то у моря и обменивала соль на какие-то товары Руси Киевской. Где же могла она быть, если не у Корсу ни или Сурожи? Как мы знаем, в те времена в степи, на восток от Киева, были племена желтой расы, которые, конечно, Русь могли бы уничтожить. Значит, остается думать, что эта Русь ютилась под защитой греческих колоний. Конечно, это лишь наше предположение, и мы его не высказываем как историческую истину. Однако у проф. Кура имеется ряд довольно веских доказательств, что существовала Черноморская Русь, а еще раньше была Русь Роксоланская. Значит, Киевская Русь была одним из мест фиксации русского народа, а могли одновременно быть и другие места такой же фиксации Руси.

Поневоле, занимаясь сюжетом «Христианский фольклор», мы впутываем в него и исторический сюжет, ибо описываем все так или иначе касающееся христианского и связанного с ним фольклора. Нам приходилось слышать и «поведку о Хорусыни», где жили тоже русские люди, землю пахали и «скотину водили». Не вникая в ценность сказов как свидетельства о прошлом, мы передаем их, как слышали, оставляя их оценку на грядущих исследователей.

«В Хорусыни булы руськи люди, та дуже було добре им, а рыбы было много, мяса, хлеба и всего… Та и разбойники не могли на них нападать», — говорила Захариха. Династия Белояров охватывает в ее сказах период в 360 лет. Если считать, что она математически верно передает хронологию этих лет, то выйдет, что начало династии относится к V веку. Таким образом, не имея никаких исторических данных для утверждения этой гипотезы, мы все же не можем не признать, что сказы передают некоторую реальность, т. е. нечто реально существовавшее, иначе говоря, некую историческую правду. Была ведь признана историческая правда за северными былинами? Почему же она не может быть признанной за южными сказами? Правда, тогда можно было съездить в Олонецкую губернию, написать сказы на месте, а затем их отпечатать. Однако в нашей жизни мы всего этого сделать не можем, и весь материал, нами описанный, является результатом наших собственных записей или воспоминаний. Возможно, что в деталях мы не передали точно сказов, как например, «Сказ про Царя Криворога», который мы несколько стилизировали для литературных целей, тем не менее даже в этом случае важна прежде всего суть повествования, а не детали. Вполне приемлемо, что для целей стилистических допущен славянский язык вместо южнорусского наречия русского языка (малороссийский диалект, или украинский). Таким образом, хотя смысл и содержание южнорусских сказов близки к северным Былинам, есть и разница.

Должно отметить, что нам всегда казалось, что про южные сказы давным-давно все известно ученому миру, но мы были удивлены, когда узнали, что это не так.

По смыслу сказов, Цари Белояры противопоставляются Рюрику и Владимиру Святому, так как они уходили от насильственного крещения. В одном из сказов говорится «о треклятом Боярине Путине», который «жег села и бил людей, щоб крещались». Из истории известно, что при Владимире Святом был действительно Боярин Путята, который действовал именно так.

В Юрьевке того же Путину называли Болояром. Но есть ли это испорченное слово «Болярин»? Конечно, если мы ставим сами вопрос, то не можем ответить на него утвердительно. Звание «Болярин» давалось за храбрость в бою. Из него позже вышло слово «Боярин», еще позже оно стало «барин».

Вероятнее всего, Белояры и были вначале Болярами, потом стали Белоярами. Если это верно, то тогда вышеупомянутые степные Цари были богатырями, т. е. людьми сильными, может, сильнейшими в племени. В этом случае спортивное значение их выходит на первое место, а если вспомним, что греческие черноморские колонии должны были влиять на наших Предков, то тогда станет понятным и их спортивное значение. Дело в том, что, оторванные от метрополии, греки в колониях жили приблизительно той же жизнью, что и метрополия, — а в последней спортивные состязания и Олимпиады имели чрезвычайно важное значение. Тогда станет понятым также, почему в эти древние времена битва начиналась с «усобицы», или «субою», т. е. единоборством богатырей каждого из противников. Понятной станет тогда и тема богатырей в северных былинах, где им придано самостоятельное значение. Упомянутые былины содержат жизнеописания богатырей, а южные сказы говорят о них несколько иначе, называя их Царями Белоярами. Династия Белояра явно отмечена в сказах, а история, писанная христианскими монахами и, может, начатая не Нестором, а другими, еще более ранними летописцами, об этом периоде жизни наших Предков не говорит ни слова, считая со своей только христианской точки зрения, что этот период не имеет значения для торжества христианства. Если же принять во внимание, что первые монахи были греками, посланными Византией не только в целях христианизации, но и в целях укрепления византийского влияния, то тогда увидим ясно, что для них не только не был важен предыдущий период жизни наших Предков, но они должны были его во что бы то ни стало затушевать, «исправить», переделать настолько, чтобы вышло, что до принятия христианства «ничего не было», а что после такового «все началось». Такие попытки «исправления» истории были в Китае, Греции, Европе и в настоящий момент в России, где установлена Республика Советов. Однако, как всегда, находятся люди, которые пробелы истории видят, ищут и наконец находят пропущенные места и «исправленные события». Так, безусловно, русский поход на Царьград до 862 года имел место, Олег действительно взял этот город и прибил свой щит к его вратам, так как именно таким образом древние завоеватели и поступали. Событие это «исправлено», вычищено из истории, выброшено византийскими монахами-летописцами раннего периода Киевской Руси. Нестору досталась летопись уже в «исправленном» виде. Западные современные историки, как Грегуар (Брюссель), считают, что «в документах нигде нет указания на такой поход русских на Царьград». Грегуар не может понять, для чего византийцам нужны были подчистки истории. Западная история, конечно, имеет больше письменных памятников, чем наша, но не надо забывать, что Киевская Русь была опустошена монголами, поляками и другими народами. При этом, например, при нашествии монголов погибла библиотека Ярослава Мудрого, а до таковой существовала библиотека Владимира Святого. Она тоже исчезла. Наконец, при Радзивилле были сожжены старинные книги в Киеве, уцелевшие в монастырях. Таким образом, погибли все исторические документы. Между тем Грегуар и Мазон (Сорбонна) считаются только с византийскими записями. Вспомним, хотя бы для примера, как были сфабрикованы «документы» о польских зверствах Геббельсом! Для этого даже убивали немецких девушек на улицах, чтобы сфотографировать их изуродованные трупы… Таковы были «немецкие записи» недавнего времени. А почему не могли быть уничтожены русские записи того времени, если такое уничтожение могло принести пользу Византии? Возможно при этом, что библиотека Владимира Святого была слита воедино с библиотекой Ярослава Мудрого, а, может, и так, что ее сначала дали «проверить» византийским монахам, которые изъяли все, что так или иначе вредило византийским интересам. Мы знаем, что в политике они не стеснялись и применяли решительно все средства. Для византийцев того времени христианство было политикой. Это не значит, что христианство нам не принесло пользы. Однако из этого тоже не следует, что Византия из факта нашей христианизации не извлекла своей выгоды.

О том, что Нестор имел дело с «исправленными документами», говорят многие слависты. Такого же мнения были и проф. Шафарик, Неруда и другие. Необычайного в этом, повторяем, ничего нет. Наоборот, если бы этого не было, это было бы скорее удивительным!

РОЛЬ НАРОДНЫХ СКАЗОВ В ДРЕВНОСТИ

В те давние времена не было письменности, или если она была, то ею владели жрецы, не посвящая в нее никого, кроме своих учеников, весьма немногочисленных. Письменностью не владели даже князья или цари. У викингов в древние времена были особые Скрибы при их царях, которые и записывали события. У них же были составители саг, или сказов, которые они декламировали во время пиров, по записям или по памяти. Повествования эти имели целью продолжать связь настоящего с прошлым, воспитать лучшее в народе, передать потомкам события, имевшие место в жизни их Предков.

В то время устные декламации, в степи, при свете костра и под звуки гуслей или других музыкальных инструментов, вели старики-сказители, которые передавали младшим родную историю, рассказывая о ее делах, событиях, упоминая богатырей, выигравших то или иное сражение, битву, сечу своими подвигами. Особенно почитались слушателями рассказы о тех героях, которые пожертвовали собой ради блага своего племени. Слова: «Он же рящ бо не буду, Племено пре бу де, а в животе Племене живот мой обрящу», повторенные историком уже для нас, звучат как завет и для нашего времени! Эти слова довелось слышать нам, молодым офицерам, от приват-доцента, добровольца армии Корнилова, окончившего историко-филологический факультет и Духовную академию. Слова эти он извлек из стариннейшей рукописи безымянного автора. Истина этих слов и для нас имеет то же великое значение, что и для писавшего их. Когда сказители истории в степи говорили о подвигах Предков, Борусков и Костобоков, Языков и Порекан, или Русколанов, сердца молодежи, слушавшей их, дрожали в унисон с сердцами Предков. Юноши учились, как жертвовать собой ради блага и жизни всех остальных. Средний брат автора этой книги Николай говорил ему, еще мальчику: «Умереть за весь народ! Это такая же честь и такое же великое дело, как смерть Христа за всех людей! Только здесь умирает один воин за все свое Отечество». Брат знал, что говорил: он умер смертью храбрых на поле Гражданской войны. Слова его перевернули душу младшего брата. Точно так же переворачивали душу юных слушателей слова сказителей прошлого в степях, где кочевали скотоводы, когда говорили о беззаветных подвигах древних пастухов. В этих словах начертался образ действия для всех потомков, та самая неписаная этика, которая позволила им выжить в тяжкой борьбе среди бесчисленных враждебных племен. Не надо забывать, что уже в I веке через Танаис (Дон около Ростова-на-Дону) прошло около полутораста народов, стремившихся из Средней Азии на степные просторы Юга Руси. Удержались на этом благодатном Юге только русские! Значит, и жертвенность русских людей была во много раз высшей, нежели жертвенность всех этих народов. Ведь по силе жертвенности, по единой цели их, руководимой бесконечно сильной этикой и моралью, и результаты. Побеждает то, что крепче! Следовательно, крепость духа наших Предков была выше их современников и антагонистов. Откуда же они ее черпали, если не из традиции прошлого? Традиция эта была сильнейшей и крепчайшей, и если мы ее утратили, то потому-то у нас сейчас и Новое Смутное время. В те времена старшинство начальников определялось их возрастом, а не чинами. Может, это и не всегда совпадало с их способностями, но когда Эпамимноду поручили в Афинах защиту страны с малыми силами, он расположил свои войска так, что с малыми силами разбил врага и тем положил начало науке стратегии. До того он был простым гражданином Афин, как и другие. Так, случайные военные способности Эпамимнода оказались важнейшими в истории всего человечества. Наши Предки черпали свои силы в прошлом. Оттуда они извлекали примеры, как надо бороться против врага и какому примеру в борьбе следовать. Им говорили: «Боритесь, как Царь Криворог, силой и умением, а главное — послушанием старшему». И они слушались, исполнительно проводили все действия, как им было сказано, и благодаря им можем жить на свете и мы. Так устанавливается связь наша с далекими Предками! Без этой связи нет ни их, ни нас. Народные Сказы были подлинной историей для своих составителей и слушателей. Слушая каждый раз, как боролись Предки, научались и потомки, в свою очередь, уже наши Предки.

ОРГАНИЗАЦИЯ СТЕПНОЙ ЖИЗНИ

Из сказки «Про Царя Криворога» видно, что бывшие в степи наши Предки придерживались определенного порядка. Так, при костре был Родич, т. е. старший в Роде, и рядом с ним Огнедар, т. е. Огнищ, человек, долженствовавший быть при костре и поддерживать огонь. Из ведийских записей («Риг-Веда») мы знаем, что огонь считался ведийцами священным (Агни), и таким же священным считался огонь не только у наших ближайших Предков, но и у отдаленных. Славяне огонь называли Кострян, Кострыня, Огнебог, Семаргл, а в крестьянском быту считалось грехом плевать в огонь! Старики говорили: «Бог накажет!» За огнем признавалось очищающее действие, и через огонь провозили новобрачных, через огнище прыгала невеста, через него проводили болящих. Огнищанами называли крестьян, которых с незапамятных времен считали «по дымам», обозначавшим «семью». Сколько «дымов», столько и семей. Родич следил не столько за огнем в степи, как «был при огне», и ночные стражи при наступлении врагов отступали «к огню», к которому стремились все, и оттуда уже организовывали отпор, если врагу удавалось потеснить племя. Христианский Бог является «в Огне», окруженный Небесными Силами, и Архангел Михаил вооружен Огненным Мечом. Так, если огонь славян потерял значение Божества, то он остался в виде одного из атрибутов всего Божественного. В то же время Семь и Рьегл стали Семиком, ибо до того они уже были Семарглом, т. е. Божеством единым. Религиозная эволюция привела Предков к христианству. Однако в те времена в степи огонь был для них, как и для ведийцев, центром, вокруг которого вращалась их жизнь. Как в небе солнце, так костер на земле. Из сказки «Про Царя Криворога», несмотря на ее стилизацию, видно, как была организована жизнь в степи. Были устанавливаемы на каждый день сторожа, которых расставляли на места до захода солнца, а с заходом они уже не смели покидать своих мест, под страхом жестокого наказания, вплоть до смерти или изгнания из рода. К ним прибавлялись еще конные разъезды, ходившие «вокруг огня», т. е. большой семьи племени. Это тоже был «Дым». По дымам узнавали в степи о становищах, а по «большим дымам» — о нападении врагов. Когда нападали отдельные шайки, с ними справлялись огнищане, т. е. племя. А когда целые племена наступали на Русскую землю, тогда вспыхивали большие костры, вещавшие всем о всеобщей опасности. Откуда, вспыхивая, дымились костры, оттуда и враг шел. Тогда все принимали меры, угоняли скот в безопасные места, оставляли малую стражу при нем, а всех годных носить оружие слали вперед «на Дымы», или «на Огнища». Сведения эти передавались быстро, так как всякий Огнедар, или Огнищанин, Дед Семарглов, при звуке нашествия разводил большой огонь, а при виде других огней, не спрашиваясь и не мешкая, разводил его в свою очередь. Сейчас же «на Огни» слали конный разъезд, а тем временем собирали всех воинов. Воином в те времена был всякий взрослый соплеменник. Женщины, старики, дети уходили с малой стражей и скотом в спокойные места, где существовало укрытие и вода. Там они разводили лишь «малый огонь», нужный для варки пищи, ожидая вестей. Когда прискачет вестник со словами, что можно возвращаться, они шли на прежние места. Военная тактика Предков была такой: при малочисленном враге на него наваливались всеми силами, а при многочисленном заседали в укрытых местах и неожиданно, наводя панику дикими криками, кидались на врага, рубили его, разбивая иной раз вдесятеро большие силы.

Из сказки «Про Царя Криворога» видно, как он руководил силами своих степняков. Дозоры подвергаются проверке в ночи, а спящие наказанию уже на месте. Из текста также видно, как они ищут врага, как переносят днем стан в другое место, чтоб не подвергать опасности женщин и детей, и как заседают на старом месте на ночь, ПРИНИМАЯ БЕСПЕЧНЫЙ ВИД. Врагов они на это ловят, как рыбу на червяка.

СТЕПНАЯ ЖИЗНЬ И ХРИСТИАНСТВО

Мы остановились достаточно долго на степном периоде жизни наших Предков, потому что многое в их характере будет непонятным без этого. Степная жизнь, сама по себе, приготовляет человека к христианскому мировоззрению. Так, ведическая религия, образ жизни ведийцев и их «Риг-Веда» ясно показывают, что идея спасения человека Богом от греха и зла ясно видна из самого существования в степи. Надеяться там можно лишь на помощь Божества, а человек, разделенный от другого человека большими пространствами, помочь не сможет, потому что и знать не будет, когда нужна будет его помощь. Всякого рода враждебные силы окружают человека в степи. Одни из них идут от природы, как холод, снег, дождь и буря, жар и сушь, огонь в степи, пожар, голод и жажда, вызванная этими явлениями. Другие — от враждебных сил, как неудачи, болезни, мор, несчастные случаи. Третьи — от врагов, как нападение, увод в плен, убийства, ранения и т. д. Четвертые — от самого себя: ошибки, «не так сделал», грех, недомыслие, попытка схитрить, обращающаяся против хитрящего, и т. д. Если четвертый род несчастий зависит от человека, то третий от него уже не зависит, ибо хотя враг — тоже человек, он — враг, и от него добра ждать не приходится. Второй вид несчастий тоже от воли человека не зависит, тогда как первый зависит целиком от природы. Во всех этих случаях, даже при личной ошибке, борясь с таковой, человек просит помощи Божества. Особенно же он просит ее для устранения первых трех причин несчастий. Собой владеть, в конце концов, человек научается, а владеть обстоятельствами или природой он научиться не мог. Нужна была помощь Вышняя. По злым действиям врагов он учился не желать зла другим, ибо зло вызывает ответное зло мщения. Иной раз, чтоб не вызывать еще большей мстительности, он научался забывать зло врагу. Если это не вполне может быть названным христианским всепрощением, то прощением, приближающимся к христианскому всепрощению. Помогать другому в беде степной человек должен был ради собственного спасения другим в такой же, на этот раз личной, беде. Таким образом, видно, как все более и более стенная жизнь сама вела наших Предков к идее христианской любви к ближнему и всепрощению. Храбрость, жертва собой ради спасения остальных членов Рода были необходимыми качествами для того, чтобы выжить в степи. Уход тепла и, следовательно, Божества зимой и приход его летом был достаточно виден всякому степняку. Отсюда — Зимние торжества и Летние. Переходные периоды отмечались меньшими, но достаточно важными торжествами. Наконец, жертва Богу — всегдашнее явление всех религий. Выбиравшийся для этого Агнец весьма скоро стал символом жертвы солнцу, а затем и символом солнца, после же самого Бога, сходящего на землю для спасения людей. Единение с Богом достигалось путем приобщения всех при помощи Сомы, напитка Богов, нектара. Время же, день и ночь, были разделены жертвами и возлияниями Сомы на периоды. Вскоре человек оказался уже внутри религии, овладевшей его жизнью и сделавшейся для него моралью. Потом пришел период упадка, ухода, потери влияния жрецов, может, гибели жрецов, перерыва традиции, изменения таковой и затемнения значения Божеств. Потом пошла новая эволюция возрождения религии уже в степи. Появилось славянское язычество. Наконец, после упадка такового в городах, при еще живом язычестве в селах, — насаждение христианства. Оно, да еще в форме православия, привилось на языческий корень, как ветка фруктового дерева на дичке, и дало пышный плод, именуемый русским православием.

Если сейчас идет «дехристианизация» Руси, то она все равно цели не достигнет. Христианство возродится, так как оно отвечает душе народной, пришедшей к нему через язычество.

НАШ ЭТНОС И ВИЗАНТИЯ

В этой книге мы неоднократно высказывали нашу мысль, что Византия нас обратила в христианство в своих политических целях, ибо в самой Византии вопрос о почитании икон или о догматах мог вызвать настоящую гражданскую войну, с битвами на улицах Царьграда! Люди умирали: одни за то, что Ангелы — женского пола, а другие — что мужского. Это религиозно-политическое мировоззрение они применили и к нам, после громких побед наших киевских князей, особенно Святослава Храброго, настолько досадившего Византии, что та, через своих дипломатов-стратигосов, даже подкупила печенегов, и, когда Святослав был на острове Хортице, где был алтарь Перуну, они напали на него, перебили дружину, а самого князя обезглавили. Князь печенежский Куря (Курская губерния и город Курск — его земли) сделал из черепа Святослава чашу и пил из нее по скифо-русколанскому обычаю на пирах мед и вино. А. В. Муравьев пишет в № 9 «Родных Перезвонов» за 1953 г.: «В доисторической Руси, до Крещения, трудно проследить на огромном пространстве этой необъятной страны следы искусства в народе, живущем еще примитивной жизнью». (Здесь отметим всеобщее заблуждение еще со времен греческих проповедников христианства на Руси: «Русские люди жили примитивной жизнью» до их, греков, прихода, после которого сразу же стали жить «жизнью культурной»! Г. Муравьев разделяет это мнение. Между тем, если бы он ознакомился с теперешней литературой на этот счет, он, может, больше не сказал бы: «жили примитивной жизнью»!) «Раскопки курганов на Юге России и нахождение греческих монет на могилах и греческих украшений свидетельствуют о той связи, которая существовала между народом, населявшим ее, и греческими колониями», — пишет дальше Г. Муравьев. Связь эта, поясним от себя, была сначала торговая, меновая и военная, а затем и административная, так как в Черноморской Руси, на Сурожи, было много греков-писцов, записывавших акты купли и продажи уже «Руськыми Письмены». К тому времени уже должна была выработаться и письменность, отчасти напоминавшая греческую, а отчасти имевшая свой характер, начертание и, может, даже некоторые знаки, отличавшиеся от греческих. Грегуар (Брюссель) утверждает, что если письменность в Сурожи была, то она была… сирийской. Почему сирийской, а не, скажем, египетской? Наше мнение таково, что западные ученые, когда мы повторяем их мнение, согласны с нами, а когда осмеливаемся иметь собственное, то критикуют, очевидно, еще считая нас за каких-то недоучек! В «Дощьках» из коллекции Изенбека, русского художника, умершего в 1940 году в Брюсселе, были не только греческие буквы, но готские (рунические) и даже санскритские.

Откуда они попали в эти «Дощьки», нас не интересует. Мы их видели лично, до исчезновения «Дощек», и читали тексты, видимо написанные жрецом, как думает проф. А. Кур. Сирийского в этом начертании мало. С другой стороны, почему этот алфавит не мог возникнуть в другом месте Руси? Г. Муравьев пишет: «…трудно проследить на огромном пространстве…» Мы такого же мнения. Трудно не только проследить, но даже утверждать или отрицать! Между тем Мазон отрицает даже «Слово о полку Игореве»! Характер общего начертания этих «Дощек», как в санскрите, — общая черта, под которой написаны каленым железом, видимо, буквы, слитно и без разделения на фразы. Буква «б» написана так, что вполне походит на бесспорное греческое «б», тогда как «вита», или «бета» могут произноситься, согласно Райхлинову и Эразмову произношению, то как «бе», то как «ве». Эти буквы взволновали славистов. Одни из них утверждают, что такие буквы — выдумка, а другие — что они относятся к V веку! Кто прав? Мы думаем, что нельзя заранее отрицать, как нельзя и утверждать, без тщательного изучения текстов. Архаичность языка, однако, вполне подтверждает догадку, что это самостоятельно выработанный нами алфавит. Отрицать же можно, скажем, ссылаясь на то, что «Петр Великий сам к нам ездил учиться! Значит, русские всегда были невежами!»

Так как эти «Дощьки» были обнародованы нами в «Жар-птице» (Сан-Франциско, Америка), то этика требует, чтобы мы воздержались от их изучения, или построения наших догадок, теорий и т. д. Мы говорим о них в данной книге лишь вскользь. Остальное мы предоставляем А. Куру, кому, по его специальности, надлежит о них знать больше, чем всем остальным.

Г. Муравьев пишет: «Раскопки Пантикапеи показывают нам изображение головных уборов женщин, напоминающие нам русские кокошники, которые носили русские женщины. Изображения на греческих вазах скифов, выезжающих лошадей, напоминает нам одежду казаков. Рубашка с поясом, шаровары с высокой обувью, напоминающей сапоги. В дремучих лесах Древней Руси, что можно проследить по Былинам, сохранившимся на Севере, был создан целый мир народного эпоса еще до христианства, и в песнях, в их припевах, сохранилось имя сказочного пастуха Леля, появление которого связано с весной, с весенними играми и браками». Не только покрой одежды сохранился с тех времен в народе, не только кокошники, сапоги, казачьи седла, рубахи-косоворотки, в общем более трудные для шитья, чем рубашки византийского вида, с прямым воротом и с разрезом посредине груди, шаровары, полусапожки для езды верхом, но и стремена, узды, все то же самое, что еще было у иллирийцев-праславян в Европе! Ношение бороды и усов, тогда как греки колоний брились, то же, что и у нашего народа, в массе, и форма бороды та же. Черты лица, особенно на вазах Чертомлыка, совершенно русские!

Конечно, начальники родов, князья или степные цари, торговавшие с греками колоний, должны были как-то с ними общаться и вести торговые записи. Если можно до некоторой степени допустить, что обычные скифы-язычники могли продавать скот и кожи, меняя их тут же на серебряные и золотые изделия, вино, оливковое масло, посуду, то совершенно нельзя себе представить торговых операций царей без всякого счета и записей! История та же, что и для Новгорода: пока дело идет на веру, все хорошо, а малейшее разногласие, и всякий должен показать свои записи. Если бы при этом такие разногласия возникали часто, то и часты были бы конфликты между степными царями и греками. Между тем мы знаем, что по крайней мере целое тысячелетие велась эта торговля, и разногласий не было, так как не было войн. Войны начались позже, когда скифы были оттеснены за Днепр, а на их место пришли сарматы. Эти кочевники, должно быть, были ниже в культурном отношении, и они стали нападать на колонии, отчего последние пали.

Между тем как скифы были неоднородны, так и сарматы имели в своих рядах славянские племена. Быть может, эти племена были тоже культурно ниже скифо-славянских. Черноморская Русь, вероятно, впитала в себя тех и других. Тем не менее нельзя утверждать, что Черноморская Русь — «сказочные сведения» (перефразировано нами по Грегуару), опираясь ТОЛЬКО на византийские документы. Византии не было никакого интереса заниматься нашей историей, так как она вообще нас считала варварами и презирала нас, пока не сделала из нас христиан, которых взяла в руки при помощи своих «иеросов» — священников и монахов.

С тех пор начинается наше искусство, связанное с церковью. До сих пор оно было случайным и с религией было мало связано. Конечно, церковь, централизуя искусство и ремесленников, развила искусство. Однако развивала она его для себя, а не для нас, и если оно оказалось для нас, то это — игра случая. Могло быть и так, что в церкви греки могли продолжать занимать руководящие посты и называть ее «новогреческой».

ЭПИЧЕСКИЕ ПЕСНИ

Их было не так много, да и к тому времени, как нам пришлось столкнуться с народом в его творчестве и Сказах, город уже сильно повлиял на деревню, и в ней стало меньше содержания, которого в городе тоже не прибавилось. «Наука», которую изучали в городах, была не русской, а какой-то этакой, космополитической, направленной «к уважению всех», а о русском — ни слова! Учителя, насаждавшие эту «выхолощенную науку», сами были без особенного образования, но уже с… «революционными претензиями» и большим самомнением. Между тем, чтобы быть народным учителем, в это время не требовалось окончить даже средней школы, а достаточно было выдержать экзамен. Однако в Юрьевке, лежавшей далеко от городов и железных дорог, все-таки кое-что от прошлого сохранилось. Так, в Храмовый день являлся старик в сопровождении поводыря, был он сед, худ и слеп. Он садился у церкви и пел, подыгрывая себе на скрипице домашнего изделия. Многое пел он и, говорят, знал бесконечное количество старых песен. Пел он про походы запорожцев на турок, поляков и татар, но пел и так:

Як Руська земля крестилася,
так был в те часы человек один,
а звали его Подыбою,
 а тот человек не хотел креститься,
а шел до лесу темного,
а зрил тамо хату новую,
 а хотел войти, двери раскрыл,
а та хата сквозь земь загудела (провалилась),
а чуть было Подыбу не забила (убила).
А стал Подыба Бога молить,
Бога молить, хаты просить,
а вышел к нему Муж Дивный,
а тако ему рече: «Що бо хочешь?
А пощо сам хаты не строишь?»
Отвечал ему Подыба тот:
«А как строить буду, коли секиры не имею?»
А дал ему Муж Дивный секиру.
А Подыба до древа сече,
а з Дубу кровь тече!
Остановився он, а тако рек:
«Що наповедал мне тот человек!
Коли до древа секу, а кровь вижу,
так то не древо есть, а животина,
а может, то есть и человечина!»
А пришел к нему Муж Дивный,
 а так ему на то рече:
«Секи, Подыбо, покуд секира сече,
а не зри, що кровь тече!»
Так Подыба на то отвечает:
«А кровь же та что означает?»
«А кровь? Дуб есть живый,
от Дуба есть Сноп,
от Снопа есть Грим (гром),
а от Гриму есть Хлеб!

Мы передаем текст почти по-русски, а не на южнорусском наречии, но оставляем некоторые обороты речи и слова, как они были в оригинале. Песня эта была довольно длинной и заключала в себе описание многих чудесных явлений. Видимо, составитель хотел ей придать характер языческий. Сноп, Дуб, Кровь, Хлеб — символы Перуна.

МАТЕРИАЛЬНЫЕ АТРИБУТЫ ПРАЗДНИКОВ

Так как пасхальные дни известны, мы скажем о рождественских. Ошибка думать, что «католики празднуют преимущественно Рождество, а православные — Пасху». На Руси Рождество праздновали с таким же великолепием, как и Пасху. Пасха милей русскому сердцу, потому что она весной, когда пробуждается природа и все зеленеет. Однако Рождество наступает, когда снег еще не надоел, как Великим Постом. Потому это — праздник Зимы, что доказывает и сооружение Бабы во дворе. Мало кто знает, что на Юге России Бабами называют истуканов исчезнувших племен, следовательно, фигуры религиозные. Слово «истукан» обозначает «исстуканный из камня резцом и молотком». Так и говорится в древней рукописи безымянного автора: «оны же кумири из древа, небожде камене истуканые суть». Праздник Рождества — праздник Возрождения Света, «Прибытия Дня на Волос». Колядины Дни — Дни всех божеств древнего славянства: Хорса, Ярилы, Купалы, Лады, Велеса и других. В эти дни скифы-саки (Средней Азии), по китайским хроникам, катали зажженное колесо. Так же поступали и наши крестьяне (Юрьевка, Анновка, Антоновка и др. села). Родство, таким образом, наше со скифами-саками видно само собой. Влияние санскритского языка на славянский тоже вне спора. Но вот, в отличие от католиков, народ не строил «крещ», или же вертепа в церкви. У иконы Рождества Христова ставили на полу Сноп, причем он должен был именно стоять. В таком виде он являлся иконой Перуна — Дажьба, Сварога. Перед иконой, на столике, ставили три горшка со смирной, ладаном и медом. На ладане или смирне лежал золотой пятирублевик, а сбоку лежало железное ботало (боталитися — звенеть, болтаясь, из стороны в сторону), род колокольчика с коровьей шеи, и уздечка с коня. Полагалось, чтобы конь был белый, т. е. как в «Асмаведе», в ранний период браманизма, или же в жертвоприношении коня. На Руяне (Рюгене) конь должен был быть белым для того, чтобы по нему могли гадать жрецы. Итак, связь устанавливается и здесь. Изображение звезды на Рождестве, с которой бегали по деревням мальчуганы, должно было иметь либо семь, либо восемь концов. Первый в восьмиконечной звезде луч был синим, потом следовал голубой, потом зеленый, желтый, оранжевый, розовый и красный, последний был также синим. В семиконечной это был красный. Ясно, что в этой звезде цветами изображался древний взгляд на Рай, как на Царство Дажьбово, дорогой к которому была Рай-дуга, или Радуга. Ее же называли на Севере Радонегой. Там существовал культ Ладоги и Онеги, двух Сестер-Богинь.

На Рождество в церкви, таким образом, было все, что напоминало вертеп, но самого вертепа не делали. Его представляли символически. Там, на столике, возле трех горшков, которые назывались Тремя Братьями, ставили хлеб со щепоткой соли на нем и тарелку с горсточкой сухих вишен, слив и яблок. На полу, у ног Снопа, стояли бутылка с вином (красным) и другая — с оливковым маслом, а на коврике были посыпаны зерна пшеницы. Сбоку лежал клок сена, а с другого — клок овечьей шерсти. Все вместе взятое было атрибутами Зимнего Божества, Дажьба-Велеса, Лада-Купалы, Яро-Хорса. Все эти божества надо понимать как активные формы Сварога. Пассивная форма — сам Сварог, которого в христианстве народ ассимилировал с Богом-Отцом. Он имеет свое соответствие в браманизме, а именно — Браму. Брама — это Дажьбог.

Рождество, следовательно, имеет не только христианский, но и подспудный, языческий смысл. Доказательством тому служат жертвы Роду-Рожаницу, в предбаннике, на Рождество. Также и жертвы домовому. Некоторые ставили жертву домовому на конюшне или в коровнике. И Конь, и Корова имели вначале религиозное значение. В Египте был культ Аписа. Племя гальча, к югу от Самарканда, считало еще перед войной (Первой мировой) быка изображением Божественным. Ассирийцы в Вавилоне, а раньше шумеры делали изображение быка для религиозных целей, а в древнейшие времена бык был Божеством у народов Азии, Средней Азии и Египта. Крылатый бык был Божеством Ассиро-Вавилонии. Конь был священным животным ведийцев. В православии один из Апостолов изображается вместе с быком.

ЕЩЕ ЭПИЧЕСКИЕ ПЕСНИ

Однажды довелось слышать на хуторе, вблизи Антоновки, песню, пропетую старухой Захарихой, которую туда пригласили на праздники. В большой комнате, у одного из обитателей, сидела Захариха, на столе стояло угощение, пирожки, селедка с луком, бутылка водки и стояли рюмки. Захариха выпила, раскраснелась и начала петь «про Царя Рыдю, которому русский князь голову срубил». Вот слова песни:

Та то ж не туча темная собралась,
не буря-Гром пошла на Русскую землю,
та то пылянка вставала от копыт,
а летела в ней вражья конница.
А сказали Князю русскому,
 а дымы показали в степи,
а много дымов горело там,
а оттуда враг шел немилостивый.
А взял Князь жену свою милую,
 до сердца прижал, до грудей,
а так ей сказал: «Княгиньюшка!
Плачь, бо плакати надобно.
А иду сем скоро на дымы,
а буду битися с врагами лютыми,
 а кому из нас Бог смерть нарек,
того не ведаем, а течем так».
Отвечала ему Княгиньюшка так:
«Иди, Княже, что ж плакать нам?
На то мы княжие крови имеем,
а лить нам ту кровь на землю,
 а боронить нам ее от врагов!»
Поблагословила она Князя своего,
мужа милого на бой лютый,
а сел он до седла шелкового,
 серебряны стремены в ноги вдел,
а поднял шашку свою, тако до неба,
а солнцу сказал: «Блести на нем!»,
та вперед ринулся с полками своими,
а так полетел на врага.
А ветрел он его на выгоне,
за ричкою, за Каялою, у степи,
а там Рыдя видел, а кричал ему:
«Коли смелый такой, кинься на меня,
а покажемо полкам нашим,
як бьемося за землю нашу!»
А Рыдь-царь на него летел с шаблюкою,
а тако вертел вокруг себе,
а Князь русскый на него летел,
а доразу сшибалися, искры метали,
а по железу черкали, по стремени,
а кони храпели, землю рыли,
на дыбка ставалися, на зады седали.
А як удари Рыдь-царь по Князю русскому,
а Князь шашку подставлял,
а летела з него зга ясная.
А як ударил Князь по Рыди тому,
так доразу главу снимал долой,
а хватал ее, в торока вязал,
а гнал вон конноту вражую,
а кого постиг, того забил!
А з головы той Рыдевой Князь наш
ковша зробив, щоб пива пити.
А царь Рыдя, як був безглавый,
так по степу скакал зеленому,
а все голову свою глядив,
а все искал ее в траве густой…

Мы были поражены невероятной стариной этой песни! Ведь она буквально была тысячелетней и, вероятно, относилась еще к поединку князя Игоря с Редедей Койсожским! Откуда старуха За-хариха, малограмотная, могла такие вещи знать? На расспросы наши она отвечала неизменно: «Еще от бабы моей научилась, а баба от ее бабы». Таким образом, она настаивала сама на древней песне, на давнишней традиции. Пела она в тот день разные песни, и про Запорожцев, что «на турка шли по морю, по синему, в челнах малых», и «про Царя Кустрю Хитрого», что «зеленого черта обманул», и про разных воинов древних, например, про Гука-Вояку. Тот Гук затеял в степи скот водить, да налетели на него разбойники, стали «братьев его бить, жен тащить до возов своих, детей резать». Помутилось в очах его, крикнул он: «Боже! Дай мне силу великую, чтоб прославить Тебя перед лицом врага да чтоб разнести его, в прах разбить!» И дал ему Бог силу. Как хватил он одного из разбойников кулаком по лицу, а тот мертвым и пал наземь, и взял у него Гук саблюку, хватил ею по царю ихнему и убил его. Кинулись на него десятеро, убил и их, кинулось сто, он перебил и всю сотню. Разбив врагов, Гук отобрал у них не только свое добро, но и повозки ихние забрал с коньми, и седла богатые, золото, серебро, богатство разное. И поставил Гук на месте том холм большой и сказал: «Приду сюда еще однажды, так церковь Богу поставлю!» Только некогда ему стало. Во все концы земли Русской зовут его: «Беги к нам, Гуче Вояче, на нас враги напали!» Поскакал он на полночь, разбил врагов, а тут с полудня молят: «Помоги, Христа ради!» Кинулся на полдень, а тут с востока крик, а тут с запада. Так и пробегал он сто лет, а не мог вернуться назад, чтоб церковь построить. И только подумает, как опять крик: «Иди до нас! Нас враги режут!» Полетит он, а уже из другого конца крик несется.

В этой песне, безусловно, образ самого Святослава! Это он метался из края в край Киевского государства, обороняя его от хазар, булгар, булангар, византийских греков, печенегов, турков и всех кого попало. Ему некогда было дома посидеть, и Ольга Премудрая не могла его удержать. Он все строил, создавал царство Русское. И если не про него песня говорила, так вообще про Неизвестного Русского Солдата, землю свою защищавшего, которому некогда было даже «Богу помолиться»! Постоянно звали его из края в край государства Русского. Враги с полуночи, с полудня, с запада и востока на Русь шли. Некогда ему было, Гуке-Воину! И вот застает его смерть в поле ратном: «Подошла она и сама смеется, беззубым ртом насмехается: «А что, Гуче, найдешь времячко, чтоб со мной пойти? А не найдешь, так и без того возьму!» — «Дай мне, Смерть, годок времени! А хочу я церковь строить!» Рассмеялась Смерть, ответила: «Думаешь, Богу нужна твоя постройка? Добре уж, что хотел сделать, и так она, как всамделишная, построенная, тебе на Том Свете зачтется!» И хотела она косой косить, чтоб Гука умертвить, а тот молит: «Ради Господа самого Христа! Погоди полгодика, чтоб церкву сделать!» — «Ни полгодика, ни полдня, ни минуты!» — отвечала Смерть, косой махнула и замертво Гука повалила, а сама сказала: «Другой без тебя построит!» И пришел другой на место то, и стал озираться, и сказал вслух: «А ежели бы здесь да церкву поставити? Вот добре было бы!» И сказал, стал ров рыть, кругом обводить, а там камни класть, основу ставить, возвел стены наполовину, а уже Смерть стоит, смеется, зубоскалит: «Пора и тебе, другой достроит!» И махнула косой, и упал он, а на его место четверо стало, и пока стены вели, а пока крышу ставили, и за ними Смерть пришла. А на их месте уже артель целая! Так Смерти и не удалось Гукова дела нарушить, строению помешать».

В Юрьевке считалось, что Мряка каким-то образом связан с Гуком. Говорили: «А чтоб тебя Гука-Мряка взял!» Вероятно, то было позднейшее, уже христианское влияние. Между тем спор Гука со Смертью заставляет нас подумать, что в этом лице не только Князь Игорь совмещен, но что есть в нем и более древний герой, и, вероятно, степного периода жизни наших пращуров. Что это так, говорит нам одна из первых фраз: сначала был один Гука, а потом стал другой, после смерти другого Гука артель оказалась целая. Это значит, что говорится о потомстве Гука, размножившемся за какое-то время. Главная мысль та, что Гуке в его борьбе за целость земли Русской времени не было, чтоб возвести церковь, т. е. достигнуть общей цели Гукова рода. В постройке выведено дело рода, цель потомства. В этой части Сказа смертный человек, хоть и Богатырь-Гу ка, борется со Смертью, ему мешающей. Работа Смерти становится все трудней, ввиду размножения рода в племя. Этим подчеркивается непрерывность жизненного усилия, которому придается героическое значение. Не то что простая жизнь, как у всех, а жизнь, имеющая целью создать что-то большое. Тем не менее, если мы упоминаем о Гуке-Мряке, говоря притом, что это позднейшее, уже христианское влияние, мы исходим из постулата, что греческие проповедники христианства назвали древних славянских Богов «беси бо суть», а с ними и героев, ибо по славянскому, как и по ведическому верованию, «Души Героев идут в Небо, где сияют как Звезды». Эти Души сливаются с Божеством. Они растворяются в Агни. Савитри — одна из ипостасей Агни, а Савитри — Бог героический, почти как сам Индра. Здесь не простая аналогия, а родство. Души Героев идут к Агни и Савитри. Они «вспыхивают, как Солнца» («Риг-Веда»). Падучие Звезды-Души Праведников, идущие в Рай, — это народное поверье. Между тем Гука-Мряка — образ тьмы! Если не принять постулата, что проповедники ассимилировали Божества и героев, особенно древних, «с Бесями», то тогда возникнет противоречие. Правда, развитие верований заключается в выявлении противоречий, затем — в примирении таковых с основной идеей. Однако здесь противоречие, доходящее до полной противоположности: «Души, вспыхивающие Солнцами» и «Гука-Мряка — образ тьмы». У старых вятских язычников XIX века сохранилась легенда, что славян вывел из Арии вождь по имени Савитри, но мы считаем, что это имя вообще обозначает «Спасителя Душ», или Божество, в котором растворяются души героев. Легенда эта только лишний раз доказывает нам общность славян и ведийцев. По нашим сведениям, «праотец Орей вывел славян из страны Иньской» («Дощьки Изенбека», Брюссель). Согласно этой версии, «у него было три сына: Кий, Щек и Хоров», что совпадает и с версией летописца: «Три брата: Кий, Щек и Хориа». Это доказывает, что славяне не сами вышли, а были ведомы кем-то, т. е. что у них были какие-то вожди. На Днепре произошло разделение славян на три ветви: Кий остался в Киеве, Щек ушел в Чехию, а Хорив на Балканы. Значит, деления этого до Днепра не было, а произошло оно лишь на Днепре. Как же могли править три брата? Вероятно, при живом Отце. Таким образом, имя Орея (в котором легко видеть имя Ария) могло быть действительным, как действительными могли быть имена и трех братьев. Захариха (Антоновка) говорила и такой сказ: «Поделились люди сразу, как нашли наши земли. Каждого жена потянула в свою сторону, а до того все у них было общим, и хлеб, и скот. А когда начался великий разлад между ними, взял один из них, кузнец по ремеслу, в руки кий (дубину) и сказал: «Ото ж я буду главный, и город тут построим, а имя ему будет Киев, потому что без кия с людьми и сговорения нет», а другие не хотели того, тогда он сказал им, чтоб они шли куда хотят, а кто хочет с ним, чтоб город городили. В этих словах легко узнать пересказ начала летописи Нестора. Народная память сохранила обстоятельства разделения славян. Захариха говорила: «Другие были не такие, як наши, а были очень жадными». Мы знаем, что известная материалистическая черта у западных славян сохранилась и до наших дней. Это могло действительно послужить причиной разделения. Однако возможно, что здесь были причины и другого рода, а именно нежелание подчиняться старшему в роде. Эта черта присуща и нам, русским, к нашему сожалению!

ВЫРАЖЕНИЕ «СУТРО»

На Юге России, особенно на крайнем Юге, было принято говорить: «сутро пришел день», «сутривый вечер», «небо вже засутри-лось». Этих выражений я не понимал и, как ни расспрашивал, не мог получить исчерпывающего ответа. Одни, как дед-Канунник, говорили: «Ну так то же значит ясное утро». «Сутривый вечер» его ставил тоже в тупик, он не знал, как «утреннее качество» могло быть приписано вечеру. Фраза «небо вже засутрилось», по его пониманию, обозначала, что «в небе появился утренний, подзоревый свет». Между тем было другое выражение: «зурое солнце», «зура битва», «зуривая жизнь». Последнее имело отношение, несомненно, к Солнцу, которое по-санскритски называется «Сура», «Сурь». «Сутра» же — чтение по мертвому, по крайней мере у браманистов. Так что «сутро» надо переводить как «мертво», или же «окончившееся», «скончавшееся». Это тем более логично, что древний человек населял природу различнейшими Божествами. Заря, Утро, День, Полдень, Вечер и Ночь для него были как бы живыми существами, которые рождались, цвели и умирали. «Сутривый», таким образом, обозначал некое живое качество природы. В этой природе примитивный человек видел проявления души, того самого психического начала, какое было в нем и в его окружающих и близких. Так, «небо уже засутрилось», должно быть, обозначало: «небо уже несет в себе начало умирания Ночи». Отсюда «сутривый Вечер» — умирающий Вечер, т. е. Вечер — живое существо, душа которого уходит. «Сутро пришел День» — День пришел как умирающий! Примитивный анимизм природы в верованиях славян проистекал из бесконечного количества атрибутов Божества ведийцев. За каждым явлением был акт Божества, причем само оно носило имя, связанное с этим актом. Так, у римлян было понятие, как и у славян (римляне такие же арийцы, как и прочие народы индоевропейской расы), что есть Божества, деятельность которых состоит в надзоре за произрастанием растений, трав и злаков. У них тоже были свои Стебличи, Листичи, Кветичи, Ягодичи, Кореничи, Кущичи. Сура, Сурья, Сур — Солнце санскритских народов, ведийцев, среди которых были многочисленные племена, один из них — латинского племени, другие — германского и третьи — славянского. Три большие группы соответствовали, вероятно, трем главным наречиям, языкам: прагерманскому, пралатинскому, праславянскому. Сура-Сра, как мы сказали, Солнце, и зрак — зрение, зряти, зрети, видети как будто не сходны между собой, но если мы поймем, что видо, видаре — слово пралатинское, тогда понятно станет, откуда оно в славянских языках. Общаясь одни с другими, группы арийцев заимствовали слова друг у друга. У германцев славяне меньше заимствовали, чем последние у них. Затем пришла новая эра, уже в наши дни, когда с немецкого русские заимствовали многие слова, не существовавшие у них (парикмахер, барва — фарбе, бир — бравер и броварь — пивовар и т. д.). Это уже были слова культурного обмена понятиями. Но зато в немецком языке «мэд» — хмельной мед, «Иена» — Ясна (чисто санскритское слово), «Берлин» — «бэрло», подобное русскому слову «берлога», медвежье убежище, «Швер» — от слова «зверь», но уже в значении «трудный», тогда как «штарк» — явно происходящее от слова «старик», со значением «сильный». В этом случае смысл изменился и обозначает противоположное качество, как это часто бывает при заимствовании из другого языка со словами. Как бы то ни было, мы не настаиваем, что все наши объяснения верны. Возможно, что найдется кто-либо, кто сможет лучше объяснить, чему мы будем весьма рады, так как ищем, прежде всего, истину, а не способов отличиться перед другими. Наука должна быть незаинтересованной, иначе она теряет свою ценность, как источник истины, и будет полна ложных понятий, из которых учащийся ничего извлечь не сможет. Тем не менее мы отказываемся все время прислушиваться к мнению западных ученых и рабски подражать им. Без этого мы никогда не сможем решить наших, чисто русских вопросов, а западные ученые не смогут их в достаточной мере понять, не имея к тому ни психологической, ни этнической подготовки. Это вовсе не значит, что мы отказываемся признать за ними честь открытий или теорий, которые оправдываются на практике. Однако это тоже не значит, что бельгиец, например, знает лучше любого русского русское дело!

СМЕРТЬ СТАРИКА

В «Нашем Времени» от 25 декабря напечатан рассказ за нашей подписью «Рождество», где описана смерть одного старика. «И вдруг шум в передней: «Батюшка, прадед наш помирает… Причастить надо!» Отец встает и сейчас же, ни слова не говоря, несмотря на уговоры матери, идет во двор и уезжает. Долг прежде всего!

Мы, оставшиеся, сетуем, но вскоре забываем. И уже через час папа снова дома. «Древнейший дед! — рассказывает: — Вхожу в хату, а он уже на лавице лежит, под головой подушка, набитая соломой, в чистой рубашке, с зажженной свечой в руке, светлый такой, радостный. «Простите, говорит, все меня, что в такой день помирать собрался! Господь зовет!» «Радуйся, раб Божий, — говорю. — В этакий день представиться перед Христом — честь великая!» — «Я и то радуюсь, да родных моих жалко. Святки ведь. Им радость омрачаю». — «Не думай об этом». Пособоровал его, поисповедовал, причастил, а он и говорит: «Посидите, батюшка, еще минуту, почитайте мне отходную». Я почитал и вдруг вижу, заснул дед. А потом свечка выпала из его рук. Оказывается, помер». В этом простом описании смерти стариков того времени — вся Русь Святая! Просто жил человек, трудился, исполнял Заповеди Божьи, детей родил, вырастил, поженил и внуков увидал, правнуков, праправнуков и, наконец, умер. Простая жизнь и такая же прекрасная, простая смерть, без вычура, без сутолоки. Так умирали все, у кого совесть чистая была. Как настоящие первые христиане, в белой рубашке, со свечой в руке! И сколько есть на свете людей, что умирают с проклятиями на устах… А здесь — чистота, духовная простота, спокойствие. Припоминаем мы, как в Антоновке дед Минай помирал: пришел домой и говорит жене: «Ну, баба, ставь воды на печь, умыться надо, чистоту сказано». Та поставила. Дед умылся, причесался, бороду подстриг, усы подправил и говорит: «А поди-ка, у нас свеча есть?» «А на что тебе свеча?» — испуганно спросила она. — «А ты, баба, не осуждай: давай свечу!» Дала она ему свечу. «У нас и ладану немного есть?» — спросил Минай. — «Есть…» Дала ему ладан. Дед развел кадильницу, глиняный горшочек, и говорит: «А ты поди-ка к батюшке, зови его к нам. Исповедоваться надо, приобщиться». «Да, что же ты, дед, помирать, что ли, собрался?» — заголосила она. — «А ты, баба, не перечи! Ступай, коли сказано. Потрудись для меня. Я для тебя тоже трудился». Пошла она к священнику. Пришли вместе, а дед уже сам на лавицу лег, свечу в руке держит: «Скорее, батюшка, а то душа уйдет!» Священник поисповедовал его, причастил, а тут баба в слезах, возле деда стоит: «На кого же ты меня покидаешь теперь?» «А на Господа Бога и Матерь Божию, — отвечает. — А ты не голоси. Всем помирать надо однажды». Потом, когда батюшка ушел, он попросил подправить подушку, напиться спросил, затем охнул однажды и свечу уронил наземь. Заголосила баба. Дед уже ничего больше не слышал. Улетела душа его к Богу Вышнему.

Удивительный люд наш русский! Так грандиозно просто, так духовно ни один народ в мире не умирает. У каждого из стариков были припасены «на смерть» чистые носки с белыми пятками и наконечниками, чистое белье, костюм, туфли, как надо. Этих вещей никто носить не смел, ни стирать, ни гладить, как куплены были, так и в сундуке лежали. В них одевали умершего после обмывания. Но вот эти два деда, о которых рассказали мы выше, имели нравственную силу сами обмыть себя, приготовиться, лечь и умереть. Ведь сколько людей есть, которые при одной мысли о смерти бледнеют, трясутся, за священника хватаются, а здесь просто, ясно, без шума или крика, человек готовится на Тот Свет».

СКАЗ ЗАХАРИХИ ПРО БУЯНКО-ЦАРЯ

В сказах Захарихи встречаются темы, слова и события несколько иные, нежели в северных былинах, сказаниях старины, песнях и летописях, но есть у нее и темы общие.

Коли булы Пращуры наши в степах,
та скотину там гоняли,
так був Буянко-царь над руськымы,
а той царь був сильный,
та мог он скотину сам наземь валить,
за рога взявшись руками,
та мог подкову сломить,
шаблюку скрутыты в кольцо,
а за версту закынути далеко.
А си див раз Буянко-царь на возе,
а на огонь дивився та думав,
а и видит, всадник скачет к нему,
а и видит, другой летит,
а за ним — видимо-невидимо.
Доскакал первый, наземь пал,
сказал: «Царь, турки гонются!»
Доскакал другой, крикнул: «Царь,
по пятам за мной турки гонются!»
А Царь-Буянко встал потиху,
а рукой знак дал, коня требовал,
а сам на турок смотрит,
глаз с них не спускает.
Сели люди его потиху на-конь,
и царь сел, стремено поправил,
шаблюку длинную к боку привязал,
а сам кричит: «Много баб в доме,
а ремней-очкуров поправить некому!»
А потом рукою знак давал,
тихо к туркам ехал, не торопясь,
а снова знак дал шаблюкою,
а и все казаки его в скок пошли,
на турок поганых полетели!
У тех кони мореные, тяжко идут,
а у Буянко-Царя — как вихорь степной,
а туркам в лицо солнце светит,
а Буянку-Царю в потылицу,
да как налетел царь на турок тех,
как хватил царя ихнего
за бороду да об земь грякнул,
так и дух из того вон пошел поганый!
А как видели турки то,
да давай текать по степу,
а казачество буянское за ними
настигло их, главы рубило,
а коней забирало, до царя вело,
а и сам Буянко Бела-Коня брал,
 а хотел его Богу дати,
да жалел, бо такого и сам не имел,
 а ему поп сказал, что Бог не требуе,
 чтоб коней давали ему, а чтоб верили,
 так Буянко тому радовался,
 а хотел зараз креститься,
а сказал ему поп, что веры не знает,
а что надо вере тысячу лет учиться,
 а по той по тысяче лет только
может Царь-Буянко хрестьяном стати.
Конечно, Буянко-царь из той же серии царей-богатырей, и сила его большая, и спокойствие, а главное, умение поставить конницу так, что солнце было в лицо врагу: все это — то же степное правило, что и раньше. Единственное, имя врага — турки — вероятно, испорченное. Может, в древности то были торки, или тюрки, кочевавшие на Юге Руси. Что время соответствует тому, видно из слов: «надо вере (христианской) тысячу лет учиться». Значит, событие имело место до Крещения Руси. Наводит на такое заключение и желание Буянко-Царя «Бела-Коня в жертву принести Богу (Богам)». Мы уже указывали, что Бел-Конь — непременное условие «Асмаведы», жертвоприношения коня. Анахронизмом звучит упоминание: «а и все казаки его в скок пошли». Конники древности еще казаками не назывались. Стали они так называться после монгольского ига, потому что и слово «кайсак» по-монгольски значит «вольный человек». Но как и слово «торки» перешло в «турки», так и «воины» перешло в «казаки». Альтерации в изустном предании неизбежны, а темнота народная тому еще в большей мере способствовала. Однако содержание сказа, в общем, такое, как должно быть: «а сидив раз Буянко-Царь на возе, а на огонь дивився та думав». Это очень хорошо передает подробность степного житья, где скот, лошади, воз и огонь — главные атрибуты существования. Единоборство Буянко-Царя с Торком вполне подтверждает традицию того времени. Вспомним богатыря из летописи — Кожемяку. Дмитрий Донской при Куликовом поле впал в страх, но за него в бой пошли Ослябя и Пересвет — монахи, надевшие оружие. Что «поп сказал ему, что веры не знает», вероятно, если не соответствует истине, то указывает на большую работу проповедников-греков. Из Буянко-Царя, конечно, сделать христианина было нелегко! Он был насквозь язычник, на что указывает и желание принести в жертву Бела-Коня, однако, он уже не верил в языческие Божества, что видно из того, что он «обратился к попу». Может быть, он даже хотел сначала принести жертву языческим Божествам, а потом ему «Бел-Конь» самому понравился, или же знал, что «христиане жертв не требуют», сделал вид, что хочет принести жертву, но поп его разгадал, как разгадал и его характер, видя, что из него христианина не сделать! «Казачества Буянского», конечно, не было в истории, но могла быть конница какого-либо степного «Князя-Буй-Тура Мирополка» или еще какого-либо. Слово «Буй-Тур» обозначало «храбрый, буйный, стойкий, как дикий зверь, наводящий страх на врагов». Может, то было слово, из которого впоследствии получилось слово «богатырь». При сопоставлении «Буй-Тур» и «Богатырь» чувствуется родственность слогов. Может, личность царя была и мифической, однако она указывает на существование действительных личностей, по образцу которых были созданы впоследствии народным эпосом личности условные, но достаточно близкие к первым. Степное существование должно было привести к возникновению владык, что подтверждается и источниками, и сведениями из греческих колоний Черного моря (М. Ростовцев. Картины древнего мира). Существование таких владык продолжалось, соответственно сведениям о скифах, около тысячелетия, так что и «тысячу лет» из сказа Захарихи близки к истине. Наш разбор ее сказов, конечно, только приблизительный, и мы будем рады, если им займутся люди, более нас сведущие в этом деле. Однако нам кажется, что иной раз и догадка простого человека, неискушенного наукой, приносит пользу. Мы считаем себя вправе, передавая записанное нами во времена дореволюционные и чудесно уцелевшее, высказать и наши соображения. По всем данным, однако, если в степи бывали выборные князья и воеводы, то были и настоящие самодержцы, творившие суд и расправу по собственному усмотрению. Особенной жестокости им проявлять не приходилось, так как они со всех сторон были окружены врагами и скорее были склонны беречь своих, чем их истреблять. На счету был всякий взрослый человек, бывший одновременно и воином. Враги же, попадавшие в руки этих владык, могли, самое большее, рассчитывать на рабство, а большинство их попросту истреблялось. Киевские варяги врагов приносили в жертву Перуну, что, однако, никак не соответствовало вере народной. Народ Божествам приносил жертвы мирные, т. е. просо, зерно, масло, молоко, яйца, о чем говорят и записи проповедников христианства в первое время (даже в ХII веке).

СКАЗ ЗАХАРИХИ ПРО ЦАРЯ-ВОЯКУ

Захариха рассказывала:

Та были в степи Цари разные,
так они в осени собиралися,
скот считали да приплод,
на дудах играли, танцевали,
да пиво пили, суряницу,
да, упившись, подрались.
И стал тогда Царь-Вояка,
а сказал так всем другим Царям:
«А чего же вы, Цари такие-сякие,
о чем думаете, за что деретесь?
А треба нам силы хранити,
а разбойников беречись,
а все мы одного роду-племени,
а разбойники — все чужие!
Так давайте на них все войной пойдем,
вот и будет нам, где силу пробовать,
як главу срывать с бусурманина!»
Соглашалися все Цари на войну идти,
позывали людей своих, обряжали,
а потом шли войной на разбойников.
Долго шли они по степям разным,
где нашли разбойников, там и били,
а кого не били, в полон брали.
Да далеко зашли, а там края другие,
а там трава высокая, вода сладкая.
Порешили Цари тогда земли те брать,
порешили делить, кому где жити,
да, делясь, не поделились, опять-таки,
задрались промеж себе, да и забыли,
зачем шли в края те, а почему.
Вот и стал Царь-Вояка, перекрестился,
 да и так им сказал: «Что ж вы, нехристи?
А чего вам биться промеж себе,
коли земли те еще разбойные?
Треба разбойников дочиста вывести,
а потом уже делитися!»
Загалдели Цари, заспорились,
а тут разбойники на них летят!
Царь-Вояка людей своих взял
да кругом себе поставил,
его разбойники взять не могли,
а другие сами не знали,
как быти, боронитися.
А стали разбойники наседати,
стали людей убивати.
Тогда Царь-Вояка сказал сам:
«Пойдемо, браты, за всех битися!
А кончимо битися, так разберемся!»
А налез на разбойников, налетел,
 разбил их наголову, до единого,
всех побил, а Цари тож одумались,
 каждый за себя стал, сбоку дерутся,
а коли ж битва та победой кончилась,
 стали они кичиться да говорить:
«Вот, мы Цари какие! Сами врага побили!
А и что нам Царь-Вояка? Без него будем».
Осердился тогда Вояка-Царь
и пошел один домой, всех бросил.

Сказ про Царя-Вояку говорит о трудностях управления, сговора, единения отдельных племен, живших на Юге Руси. Перед лицом общей опасности они еще кое-как умели объединиться, а как только эта опасность исчезала, так и начинали самохвальствовать, приписывая себе чужие подвиги. К нашему сожалению, ЭТО «качество» осталось у нас и по сегодня. Однако тут мы не одиноки, и такие же трудности переживали эллины, византийцы, римляне и вообще все народы. Единственный выход из такого положения — это поступить, как Царь-Вояка: «Пойдемо, браты, за всех битися! А кончимо битися, так разберемся!» Это — идти альтруистически, не ища собственной выгоды. В одном из сказов Захариха указывает на причину такого разделения: женщины, стремящиеся захватить побольше. Их пыл умеряют мужья. Они еще как-то думают об общей выгоде. Однако чрезмерная индивидуальность славян существует не с сегодняшнего дня, и все же как-то Русь образовалась. По-видимому, не всегда ее объединял разум, но большей частью сила правителей, державшая в узде непокорных. Из работ акад. Ростовцева мы знаем, что правители скифов были тиранами, а что непокорных они наказывали жестоко. В некоторых случаях они просто продавали таких людей в рабство грекам или хазарам, когда те появились (Фогельсон С. История Хазарин. Рукопись. Брюссель). Последние особенно активно торговали рабами. Понемногу, уже в исторический период, они превратились в хищный народ, жестоко эксплуатировавший волновавшуюся, неспособную объединиться Русь. Из этого сказа видно, как трудно было Руси соединиться, чтоб образовать единое государство. Позже, когда оно все же образовалось, Византия приложила все усилия для его разделения на отдельные княжества, чтобы таким образом иметь возможность натравливать одного князя на другого. До этого периода в степи были разные народы, а на Волге, в Итили, вероятно, жили остатки финикийцев, которые тоже рабами не брезговали. Их географическое положение позволяло им не бояться нашествий, кроме как с реки Волги или с закаспийских берегов. По суше к ним пройти было трудно, так как с юга лежала Кизлярская степь, с востока же Эмбинская, где на много дней пути не было ни одного колодца. Иран был занят своими делами, а Узбой торговал с Ираном и Югом. Кавказ издавна был крепостью, и в его горах, как в фортах, отсиживались малые народы, не выходя в долины. Греческие колонии появились позже, а потому они еще мало влияли на население степей, постоянно кочевавшее и дравшееся между собой. Битвы были довольно частыми, и причины для них были всегда: пастбища, водопой, кража скота, а позже, когда население стало заниматься земледелием, — потравы, кража урожая и т. д. Война эта имела характер эндемический, никогда не прекращалась вполне, но иногда затихая до отдельных инцидентов, чтобы снова вспыхнуть со всей силой. В степях же родственные племена собирались весной и осенью, для совместного празднования начала и конца пастушьей жизни в степи. Празднование сопровождалось совместными молениями Божествам, затем трапезой, плясом, гаданиями, состязаниями. Иногда конфликты возникали во время состязаний, переходя затем во вражду, а позже в войну; иногда тому были причиной похищения женщин, детей или оскорбления стариков. Иногда вражду вызывал неправый суд, иногда недостаточно правый, а иногда просто месть, ибо обычай мести был в те времена в большом ходу. Так, одна из рек Европейской России до сих пор носит название Мета. А. С. Пушкин писал: «Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить неразумным хазарам…» «Помстивыйся сладку душу имай, якоже родичи его почтены суть», — говорит безымянный автор XII века. Месть была одним из способов наказания врага, личного или родового, недоступного суду. Такая месть существует везде, где местность создала к тому благоприятные условия. Жизнь в степи была связана и с другими неожиданностями: пастухи уходили со стадами, а возвращаясь, находили свои жилища разоренными, стариков перебитыми, а прочих исчезнувшими, вероятно уведенными в полон. Тут на помощь приходили Цари-Вояки, гнавшиеся за врагами, настигавшие их и отбивавшие уведенных. Нет ничего удивительного, если способнейшие из них, оказавшие наибольшее число услуг, были уважаемы и о них рассказывали детям, а те — своим детям. Вероятно, Царь-Вояка имел собственное имя, но оно было забыто. Сказ о нем не говорит нигде. Захариха, таким образом, оказалась передатчицей настоящего историко-эпического цикла древних традиций.

ЗАХАРИХА

Захариха не была старухой, как другие, это была подвижная, веселая женщина, лет 65, с серыми прозрачными глазами, без особых морщин, только белые, совершенно седые волосы выдавали ее возраст. Муж ее, больной ногами, занимался переплетным делом, и странно, в деревне находилось для него достаточно работы. Наши мужики читали Гоголя, Пушкина, Лермонтова, Жуковского, Тургенева, Толстого и даже Достоевского. Книги эти нам доводилось у них видеть. Одно время у них не было дома, и они поселились в отцовской летней кухне, построенной в виде хаты, с разными службами, курятниками, коровниками, конюшней и кладовыми, под одной крышей. Так как автор в это время был мальчиком, то часто просиживал у Захара с Захарихой, а иногда, когда та ездила на хутора, сопровождал ее. Там она пела старые песни и говорила свои сказы. Захар оставался дома, он больше не пил ни капли, а баба гостила то на Донском Хуторе, то на Степном, не брезгуя и рюмкой водки, но больше трех не пила. В молодости она была недурной певицей и в деревне пользовалась большой славой. Сама она рассказывала так: «Не знаю, как и что, но всякую песню, какую слышала, я сразу заучивала наизусть и уж никогда не забывала. Иные длинные-предлинные, так что надо было с неделю учить, и ту знала. Я еще и сегодня знаю такие песни, а уж никто больше не помнит, что наши деды и бабушки пели. Слушала я часто слепых певцов, прежде их больше, чем теперь было. Уйдет слепец, а я все его песни вспоминаю. Парни, девки меня любили, просили спеть, я и пела, а раз пропела такую песню перед всеми, так уж совсем не забывала. В Антоновке мы недавно, а и тут слава такая, что везде зовут петь. В Васильево-Шамшино жила, так там меня все знали. Как свадьба, так и меня зовут. Они и сами того не знали, что я знала, хотя все девки пели. Невесту к венцу везут, а я: «Повезли меня из дому, дому батюшки, повезли к венцу с добрым хлопцем (молодцем), а у тестя с тещею коров не счесть, а и всех их доить надобно! Полюблю я милого, поцелую, попрошу: пойдем, дорогой, сами жить, пойдем сами себе служить! Много в свете трав зеленых, много места есть в свете доброго (красного), а и что мне на тестя с тещею работать? А работать я буду с утра до ночи для мужа милого, для детей моих!» Невесту из церкви везут с мужем, а я завожу: «Красные (прекрасные) бояре приехали, со звоном, с колокольчиками! Выходи из хаты бояр встречати! Выходи из хаты молодых ветати! Счастья да здоровья молодым нашим! Хлеба да соли добрым нашим! Сребра, золота, камней самоцветных!» А только молодые через огонь проскачут, как я пою: «Ехали молодые через сушу, через воду, через огонь облискучий! Ехали да ехали, а за ними добро везут, а за ними сундуки тащут, айв тех сундуках сребра, злата много, айв тех да телегах хлеба много! Будем пить, будем есть, будем Бога славити три дня да три ноченьки!» А уж когда молодых благословляют, когда они на коленях стоят, запевала я песню: «Как родная мать да отец родной благословляли на жизнь молодых! А живите вы смирно, а трудитесь вы гораздо (прилежно), а и будет вам Божье благословение за то, что родителей почитали!» Однако не эти песни меня интересовали, а всегда, еще ребенком, интересовался я песнями «про старовину». И Захариха их знала великое множество. Сидит она, волну прядет на чулки себе, мужу, да и нам, а сама поет: «Ой, як був колысь Дуб великий, а був тый Гром, та и Сноп був!» — Ах, как был когда-то Дуб великий, а был тот Гром, да и Сноп был». Спрашивал я, что значат эти слова, а Захариха отвечала: «А в старовину так Бога называли!» Это важнейшее ее объяснение. Мы его позже нашли в книгах. Старуха его знала. Это было самым важным в том значении ее песен, что она редко пела вещи, каких сама не понимала. Очевидно, слыша в детстве, расспрашивала, и ей объясняли.

Сказы она сказывала нараспев, как в церкви канонарх читает псалмы. Так ей тоже их рассказывали в детстве.

Нужно пояснить, что Васильево-Шамшино, откуда она была родом, было селом довольно крупным, старинным. Поселились в нем люди чуть ли не в XVI веке, а стояло оно на отшибе, в стороне от пути на Кавказ и потому, как и Юрьевка, мало подвергалось развращенному влиянию города, а потому и сохранило свою культуру, принесенную с Севера, из Малороссии, нетронутой.

ЦАРСКАЯ СЛУЖБА

В понимании крестьян царская служба была равносильной выполнению христианского долга, и потому всякий солдат, находившийся на этой службе, на Юге России считался под Божьей Милостью. На Севере, наоборот, солдата считали «пропащим человеком» (для деревни, разумеется). Эта разница во взглядах на царскую службу проистекает оттого, что северные крестьяне меньше посещали школу, тогда как на Юге России земские и церковные школы уже получили большое распространение. В земстве старались в школы направлять учителей и учительниц с законченным учительским образованием, а в церковных школах преподавали священники и учительницы из Епархиальных училищ. И те и другие не были революционно настроенными, так как получали более или менее достаточное жалованье. На Севере, наоборот, учителя были из недостаточно образованных людей, а главное, из исключенных «за художества» из гимназий или семинарий, зачастую из первых двух классов. Настроены они были если не революционно, то близко к тому и, конечно, враждебно относились к царской службе. Особенно же ввиду недостаточности жалованья, ибо были обременены семьями, а образования собственным детям дать не могли. Это отражалось и на отношении крестьян к царской службе. Южное же крестьянство считало, что «на службе быть, Богу-Царю служить!» Кроме того, ввиду большого числа церковно-приходских школ и учащиеся, кончавшие эти школы, были более религиозно образованными, а влияние хорошего законоучителя сказывалось в большой моральной и духовной нравственности рекрутов. В полку их заставляли серьезно относиться к религии, а полковые священники преподавали в солдатских школах и тем еще более укрепляли заложенные в них религиозные начала. В Антоновке был старый солдат японской войны Демьян. Он рассказывал следующее: «Были мы под Лаояном. Бой все время был такой, что то мы наступаем, а то японец. Вредные были япошки! Ночью подберутся к нашему посту и вырежут либо в плен заберут. Пришла и мне черга (очередь) идти в охранение. Поставили меня в самом переди. Офицер и сказал: «От Бога и Царя приказ: никак не спать!» Стал это я на бугре, а кругом тьма-тьмущая, трава, гаолян ихний, вроде проса, что ли, и ничего не видать, хоть глаз выколи. Постоял, постоял я, а в глазах все мерещится, будто идет кто впереди, да только где же его увидишь! Вот и присел я к земле, всматриваюсь и вроде лучше стал видеть. На шее у меня образок Николая Угодника, материнское благословение, так я все за него держусь. Сама мать, давая, сказала: «Благослови тебя Господь, сынок! Даю тебе благословение материнское, что в огне спасает и из воды выносит!» Спать, братцы мои, хочется, как треклятому, а глаза закрыть нельзя, потому как приказ! Вот и вижу, будто кто-то прямо на меня идет. Вскочил я, кричу: «Кто идет? Стой!» Остановился, отвечает: «Не бойся, раб Божий! Это я, Николай Угодник! Вставай скорее, японцы справа целой ротой подобрались, уже к полковому расположению ползут!» Раскрыл я глаза, батюшки! А ведь спал-то, сам того не заметивши! Смотрю вправо, а там и в правду, шорох, японцы по ложбинке ползут! Ну, перекрестился я да как пальну — р-раз! дв-ва! тр-ри! — тревогу поднял, а с наших позиций по ним тоже — трах! трах! трах! — и пошла писать губерния… Слышу, горнист играет сзади: отходить к полку! А куда же отойдешь, когда японец справа? Решился идти влево. Согнулся, из-за куста травы в другой куст сигаю, а там и впрямь никого еще нет. Только и думаю: «Как бы еще своим не померещилось да вбили бы!» И вдруг вижу во тьме, будто стоит Николай Угодник же и все левее показывает. Протер глаза, а его нету уже. Померещилось, видимо, ну а сам все же иду левее. И вышел на наши позиции. Там сразу познали: «Кто идет?» — «Свои!» — «Пароль?» — «Амур!» — «Ну, ходи ближе». Подошел, вижу — свои, соседний полк. Командир потом хвалил: «Как бы не ты, и япошки бы нас слопали!» А я как думаю, что как царская служба — ровно в церкви Богу служить, так Бог тебя и спасает!» Из этой легенды ясно видно, во-первых, значение материнского благословения, во-вторых, покровительство Николая Угодника, а вообще — «царская служба — ровно в церкви Богу служишь!».

РЕЛИГИОЗНЫЕ ПРЕДАНИЯ

О том, что требует от нас Бог в жизни, народ наш знал, вероятно, больше городских жителей. В деревне церковь все еще была прибежищем в скорби и утешительницей в горе. Город предавался развлечениям, пьянству, картам и всякому соблазну. Деревня находила содержание жизни в труде, молитве и дружеской беседе. Религиозные предания при этом передавались из поколения в поколение, и некоторые из них заслуживают, чтобы их запомнить. Так, говорили, что «Бог часто ходит в ночи с Ангелами, стучится, чтоб приняли Его на ночлег, а когда откажут, Ангел записывает в Книгу двор, и после хозяева получают наказание. Зашел Он однажды к одному мужику, а тот и сказал бабе: «Ну, принимай гостей! Четверо пришли!» — «Как же принимать, знаешь, у нас всего одна коровенка, да та почти перестала давать молоко, а ведь у нас еще трое детишек!» — «А ты пойди, благословись, подои корову, может, на счастье путникам кувшин-другой набежит». Пошла баба, так как никогда не перечила мужу, благословилась: «Дай, Боже, на счастье путникам Твоим!» и стала доить, да ведро надоила, а оно бы еще доить надо было. Молоко густое, полное, прямо как от молодой коровы в первый день. Принесла баба ведро, а старший из путников и говорит: «А ты, баба, раба Божья, подоила бы еще!» — «Как же еще, — возразила она, — когда и так никакая корова столько не дает!» — «А ты пойди с Богом и попробуй». Она пошла, снова благословилась и еще ведро выдоила. Стала она пышки делать, да такие вышли пышки, ровно на чистых сливках! Подала она все молоко из печи, сколько кувшинов ни вышло, и говорит: «Ешьте, странники Божьи! Господь дал нам прибыль, так всю ее вам даем, ибо на ваше счастье благословилась». Поблагодарили странники и стали есть горячее молоко с хлебом, а потом и пышек попробовали. Вечером стало темнеть, баба хотела светло засветить, а странники и говорят: «И так все видно!» И правда, видно было как днем. Баба постелила двоим на печи, а двоим на постели, сама с мужем и детьми на полу, на соломе легла. Просыпается рано до зари, а путники уже одеты, и старший говорит ей: «Долгий путь нам, и просим тебя, раба Божия, надои молока, возьми ведро и принеси, чтоб было чем поснедать, когда светло будет!» Взяла баба ведро, пошла доить, а молоко еще лучше вчерашнего. Принесла она ведро и спрашивает: «А далеко нести его?» Старший и отвечает: «А пойдем с Богом, минут десять, что ли». Вышли они, туман кругом, а звезды видно, как сияют. Идут путники быстро, поспевает за ними баба, да молоко плещется через край ведра, проливается на тропинку, вся тропа побелела. «Ну, дай Господи тебе тоже счастья!» — сказал старший, благословил ее, и тут только увидала она, что стоит на самом небе, на Стожарах, и что где молоко пролила, там и Пояс Небесный виден! Испугалась баба, но Ангел ее подхватил и опустил на землю. Пришла она домой, а там молока, молока, молока везде: и в горшках, и в бочке для воды, и в кувшинах — и все густое, крепкое! Пока дети не выросли, корова каждый день три ведра давала утром и вечером».

Смысл этой легенды тот же, что и смысл ведических легенд о Заре Утренней, а значение Коровы возрастает до религиозного содержания. У ведийцев она олицетворяла землю, а Бог олицетворял Быка. Однако христианское содержание этой легенды несомненно. Священное значение гостеприимства в этой легенде подчеркивается тем, что Сам Бог в нем нуждается. Бог, однако, не остается в долгу и вознаграждает хозяина. Хозяйка его узнает Небесную Дорогу — Млечный Путь. Эта дорога та самая, по которой «Утренний и Вечерний Левины скачут». Соответственно им, и греческие Диоскуры тоже. Таким образом, эта легенда оказывается глубоко связанной с арийскими религиозными представлениями и мифологией. Семиты в древности придавали Млечному Пути значение Лестницы Иакова к Богу. И те и другие все равно понимали Млечный Путь как некую связь Неба и Земли. Ведическая Корова-Земля и ее Молоко — символ связи с Небом. Последнее является простым людям в виде путников.

СКАЗ ЮРЬЕВСКОЙ ТКАЧИХИ

В Юрьевке почти в каждом доме стояла кросна — большой ткацкий станок для выработки конопляных, льняных и шерстяных изделий. Делали на нем иногда и дорожки из ленточек старого ситца. Эти дорожки можно было видеть почти в каждой хате. Южнорусскому крестьянству неизвестны курные избы. Оно жило в чистых хатах, подбитых глиной, с глинобитными, но ровными полами, белыми стенами, поставцами на них, т. е. витринами с посудой, и с длинными, с четырех сторон, скамьями, на которых может усесться большое количество людей, а в некоторых хатах и с венскими стульями. На окнах, в чистых занавесках, стояли цветы, герань, мороз, лимонная травка, амариллисы, лилии и даже кустики кайенского перца. В одной из таких хат трудилась старая ткачиха, еще работавшая при Николае Первом на настоящих фабриках. Она рассказывала самые интересные сказки и часто говорила, особенно на Рождество и Масленой, сказы:

У Бога Небо-Земля сырая,
у людей корова молочная,
у Бога Даждь идет,
а у бабы — ведро молока в руке!
А повелел Бог звездам горети,
а повелел Коровам телиться,
а и людям плодиться.
А як не было еще света,
так один Бог был, Млга была,
а взял Бог Млгу ту,
та натянул кросна, та основу,
та пряжу спрял, а с того и свет стал!
А после мывся Бог да терся,
а вехоть вниз упал, так Земля стала,
из того, из Божьего вехтя!
Напомним, что ткачиха (Ульяна) говорила почти то же самое, что и язычники: «Бог мывся в мовнице, где вехтем терся, да вехоть упал, а с того вехтя и земля попалась!» («Языческий фольклор на Руси», наша книга). Однако должно ей отдать справедливость, она уже облекала в христианские формы свой сказ:

А осталася Млга по балкам (оврагам),
а в той Млге души томилися,
все души христианские,
что на свет Божий еще не родилися,
а молили Христа, Божью Матерь,
чтоб до света явитись,
 чтоб с людьми жити.
Отвечала им Божья Матерь:
«Души человечьи, христианские!
Не може до вас Сын мой отповедати,
а не може до часу на землю пустите».
«А мы ж, Матерь Божья, не грешники,
та пока мы души, безгрешные,
по милости Божией,
а станемо грешными в людях,
так покаемся!»
Души продолжают взывать к Божьей Матери, а та к Христу, а Он отвечает:

Что, Мати Моя, не ведаешь ли,
что до времени никто не может быть,
а что надо тем душам терпеть!
Из слов сказа видно, что души не были сотворены из Млги, как свет, но, очевидно, были бессмертными, как Сам Бог. Здесь есть забота человека не только о том, что будет после смерти, но — что было до жизни!

Отметим также томление душ по земной жизни. Если душе суждено бессмертное существование, то оно, по верованию нашего южнорусского народа, должно простираться в обе стороны, по смерти и до рождения.

Этот вопрос в христианской теологии и догматике не разработан; между тем, логически говоря, бессмертие души только в одну сторону, начиная от рождения и через смерть, абсолютным бессмертием не является. Сказ Ткачихи о душах продолжался довольно долго, участвовали в нем не только Божья Мать, Христос, но и все Святые, просящие о воплощении Душ.

Интересно противопоставление: «У Бога Дажь идет, а у бабы ведро молока в руке». Здесь явное желание соединить Дождь, который Ткачиха называла Даждем (Дажьбо?), и Молоко. Корова-Земля от Неба-Быка зачинает Теленка и дает Молоко. Таким образом, Молоко — источник жизни, начало которой находится на Небе и на Земле.

Если надо терпеть нам,
так за что же, раз мы безгрешны?
А если на нас грех есть,
так скажи, Матерь Божья, откуда?
Взывают невоплощенные души, и Матерь Божья дает ответ:

Грех ваш в том, что томитесь,
а раньше часа на свет хотите,
и грех ваш, что на Бога ропщете,
сердца ваши надрываете!
Здесь возникает представление о сердце души, таким образом, ей придается тот же вид, что у восточных философов, утверждающих, что у человека есть астральное, ментальное, физическое тело и душа. В этом учении о телах, конечно, можно видеть некоторую материалистическую нотку, тогда как в сказе Ткачихи такое утверждение, может быть, выражает не больше, как поэтический прием, облечение невидимой души в видимую форму чувствования.

А было много душ на свете,
а все они родились,
и много из них грешников,
 в Ад ушло, а не в Рай!
Отвечает им Иосиф, как бы говоря: «Не торопитесь, может, ваша судьба будет не такой уж хорошей». Но те отвечают:

Ох, хоть бы глазом взглянути,
на траву зеленую, на цветочек,
небо ясно увидети,
песню птичью послухати!
Таким образом, души влечет не столько грядущий грех, который они совершат, как созерцание мира, его красоты, пышности, славящей Божью Премудрость.

До часу ничто не может быти,
 и душам часа ждати велено!
Так отвечает Ангел, являющийся с ответом от Бога, и души смиряются, погружаются в Млгу.

В этом Сказе есть как бы элементы вызывания духов или материализации душ. Бог налагает запрещение на души, они не смеют томиться и должны ждать часа, который ни на какую малую долю не может быть ни ускорен, ни приближен!

Этот сказ имеет темой Божье Предопределение, противиться которому никто и ничто не может.

ЗНАЧЕНИЕ КУПАНИЯ ПЕРЕД ПРАЗДНИКОМ

Если мы и противопоставляем южнорусское крестьянство северному, то исключительно по тем соображениям, что обе ветви русского народа жили несколько веков раздельно друг от друга, а главное — что монгольское иго неодинаково их задело. Пока северяне были полностью монгольскими подданными, южане, в особенности с правобережья Днепра, были в полузависимости от монголов и при поддержке Литвы, тогда еще самостоятельной, смогли сохранить родные обычаи лучше, нежели северяне. Литва, надо ей отдать справедливость, в эти обычаи не вмешивалась и скорее охраняла Киевскую Русь от исчезновения, чем ее подавляла или обращала в литовский этнос. К сожалению, того же о Польше сказать нельзя. Там было воинственное шляхетство и такой же напористый католицизм. Последний стремился к истреблению всяких обычаев. И вот на Юге, с давних времен, накануне праздников считалось не только необходимым по гигиеническим соображениям, но и по религиозным — сходить в баню. Люди так и говорили: «Треба смыть грехи!» С их точки зрения, физическая грязь несла в себе семена и моральной. Потому же было принято говорить: «Ну, в баню, с Богом!» Раздевшись и входя в общее помещение, мужик крестился и говорил: «Господи, благослови!» Делал он это тоже не только потому, что перед всяким делом просил благословения Божия, а потому, что видел в «омовлении» (омовении) религиозный акт. Мы уже говорили, что этот акт уподоблялся в древности акту творения: «Исварог в мовнице мывся, та вехтем терся, та бросил его, а из того вехтя та поту Божия и Земля народилась!» Это уже не идея Бога-Андрогина, а Бога-Отца и Творца. Потому и всякий старик, уважаемый дед на селе, как бы был образцом этого Исварога-Творца в бане при омовении. Потому-то и омываясь, он говорил про себя: «Господи, очисти все прегрешения мои!» И несмотря на внешне христианскую форму такого поведения, крестьянин повторял, может, уже давным-давно бессознательно, древнюю форму общения с Богом. Купание перед праздниками, таким образом, приобретало значение мистического действа, соединяющего грешного человека с Безгрешным Богом.

После бани крестьянин уже старался не оскверняться и шел прямо в церковь. В постные дни, особенно Великим Постом, он даже избегал принимать какую-либо пищу. Некоторые цри этом целыми днями ничего не ели, кроме сухого хлеба, а другие и хлеба не ели. На Страстной некоторые из особенно верующих людей по целым дням постились, не принимая никакой пищи. Нам известны случаи, когда старики ничего не ели всю Страстную седмицу. Другие ничего не ели в среду и пятницу во все время Великого Поста. В то же время они усиленно следили за чистотой телесной в эти дни. Таким образом, их поведение (невкушение пищи) совпадало еще и с усиленным омовением, которое также служило ДЛЯ ОЧИЩЕНИЯ ДУШИ.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Из этого обзора, сделанного нами о христианском фольклоре на Юге России, следует, что он, во-первых, не похож на европейский, а во-вторых, он сложен и сквозь него, как ни оснащать его христианским содержанием, весьма часто проглядывает фольклор языческий. Это не значит, что у нас иного фольклора не было, а нечто другое или же что до принятия христианства, вероятно, Русь обладала богатейшим и глубоко разработанным языческим фольклором, который, в свою очередь, был создан на ведической подпочве. Ведизм все время менял формы, не заботясь о закреплении догматов и в конце концов вылился в религию Зенд-Авесты, митраизм и браманизм. Одна из испорченных форм ведизма — славянское язычество.

Византийское христианство, хотя и православное по существу, все-таки было иным, чем русское православие. Византийское православие было с уклоном в аскетизм, тогда как русское язычество было созерцательным и радостно-поэтизированным.

Борьба между двумя началами: одно — Бога строгого, библейского, а другое — радостного сонма Богов ведических, и Христа Сына Божия, Бога любви и всепрощения, закончилось победой Христа, ибо учение Христа больше всего подходило славянской душе, воспитанной на ведизме (Дажьбовы Внуки суть Дети Индры).

У нас нет документов под руками, на основании которых мы могли бы подробно развить эту тему, но всякий, кто прочтет наши труды, решит, что это действительно так.

В надежде, что нами выполнен научный труд, имеющий некоторое значение, мы его заканчиваем на этой странице, все же думая, что найдется еще кто-либо, кто его изучит, исправит и дополнит.


INFO


Миролюбов, Ю.П.

М64 Русские сказания/Ю. П. Миролюбов. — М.: Вече, 2014.—

288 с. — (Неведомая Русь).


ISBN 978-5-4444-2221-2

ББК 63.3(2)

УДК 94(47)

Знак информационной продукции 12+


Научно-популярное издание

Неведомая Русь


Миролюбов Юрий Петрович

РУССКИЕ СКАЗАНИЯ


Выпускающий редактор Н. М. Смирнов

Художник М. Курхули

Корректор И. В. Алферова

Дизайн обложки Е. А. Забелина

Верстка Н. В. Гришина


ООО «Издательство «Вече»

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.


Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63. Юридический адрес:

129110, г. Москва, ул. Гиляровского, дом 47, строение 5. E-mail: veche@veche.ru

http://www.veche.ru


Подписано в печать 10.07.2014. Формат 84x108 1/32. Гарнитура «Tempora LGC Uni». Печать офсетная. Бумага офсетная. Печ. л. 9. Тираж 2000 экз. Заказ № 9163.


Отпечатано в ООО «Тульская типография».

300600, г. Тула, пр. Ленина, 109.


…………………..
Scan by Vitautus & Kali

FB2 — mefysto, 2022





Оглавление

  • НОВОГОДИЕ
  • ВЕРБНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ
  • ВЕТХИЙ АДАМ
  • ВЕРЕЗЕНЬ
  • МАРТ-КРАСАВЕЦ
  • ВЕЛИКОПОСТЬЕ
  • ДЕД СОЛОМЕННЫЙ
  • НА РОДИНЕ
  • ДРЕВНЯЯ РУСЬ
  • ПРЕДПАХОТЬЕ
  • НА СТРАСТНОЙ
  • ПЕРЕПОЛОВЕНИЕ
  • НА ВЕТРЯКЕ
  • ПОЗЫВ СУРИИ
  • МОЛОДЫЕ КАТРАНЫ
  • РАДОНИЦА
  • БОГОГЛАГОЛИВЫЙ АВВАКУМ
  • СВЯТ МИКОЛА ВЕШНИЙ
  • СВЯТОЙ ВЛАС
  • «АДОНИС ВЕРНАЛИС» — ГОРИЦВЕТ
  • ВЕШНИЙ СВЯТОЙ ЕГОРИЙ — ВЁДРО
  • БОГОРОДИЦА
  • ТРОИЦА — ЗЕЛЕНЫЕ СВЯТКИ
  • ПЕТР И ПАВЕЛ
  • УРОЖАЙ
  • НАУЧЕНЬЕ ДУБА
  • ВОЗНЕСЕНИЕ
  • СРЕДА И ПЯТНИЦА
  • ПОДСОЛНУХ
  • ОСЕНЬ В ПРИАЗОВЬЕ
  • ХРИСТОВ СЕВ
  • ЗАРНИЦЫ, ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ
  • СВЯТАЯ МЕЛАНИЯ
  • КАЛИКИ ПЕРЕХОЖИЕ
  • СТЕПНЫЕ РАССКАЗЫ
  • МАТРЕНА БЛАЖЕННАЯ
  • СПАСОВО ЯБЛОКО
  • СТЕПНОЙ МРЕЙ
  • СТЕПНАЯ СКАЗКА
  • ЗАРЯ-ЗАРНИЦА
  • СПОЖИНЫ
  • СТЕРНИ — СЖАТЫЕ ПОЛЯ
  • ОСЕННЯЯ ЭЛЕГИЯ
  • ОСЕННЕЕ ПРИНОШЕНИЕ
  • ФОЛЬКЛОРНЫЕ ПОГОВОРКИ
  • ОСЕННИЙ НАПЕВ
  • СКАЗ СТАРУХИ ПРО ТОТ СВЕТ
  • КРЕСТНЫЕ ХОДЫ ПО ПОЛЯМ
  • ДЕНЬ БРАТЬЕВ МАККАВЕЕВ
  • ОВСЕНИ
  • ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ ВО АД
  • ПЕСНЯ ПРО ЛАЗАРЯ
  • ПЕСНЯ ПРО МАРИЮ ЕГИПЕТСКУЮ
  • ПЕТРОПАВЛОВСКИЕ ДНИ
  • ХРИСТИАНСКАЯ ПРИМЕСЬ
  • СЕВЕРНЫЕ БЫЛИНЫ И ЮЖНЫЕ ПЕВЦЫ
  • ХРИСТИАНСКИЕ ИДЕИ КРЕСТЬЯН
  • АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ
  • РОЖДЕСТВЕНСКИЙ СТОЛ
  • ПРЕДЗИМЬЕ
  • СВЯТИТЕЛЬ НИКОЛАЙ
  • НЕОБХОДИМОСТЬ ЛИЧНОЙ РАБОТЫ
  • ЗИМНИЙ ЕГОРИЙ
  • КАЖДОДНЕВНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ЖИЗНИ
  • ПРАВОСЛАВНЫЙ ТРЕЗВОН
  • СОБЛЮДЕНИЕ ПОСТОВ
  • НАРОДНЫЕ СКАЗКИ
  • ЕВАНГЕЛЬСКИЕ ИСТИНЫ
  • ДУША РОЖЕНИЦЫ
  • РОДОВОЕ НАЧАЛО
  • ИЛЬНОВКА
  • КРЕЩЕНИЕ
  • МАЙСКАЯ НОЧЬ
  • НРАВСТВЕННОСТЬ КРЕСТЬЯНСТВА
  • СВЯТАЯ ЕКАТЕРИНА
  • РЯЖЕНЫЕ НА НОВЫЙ ГОД
  • ПРОЦЕССИЯ ПО МЕЖАМ
  • ЗАЖИГАНИЕ МАСЛЕНОЙ
  • ОТНОШЕНИЕ К БОГУ
  • ХРИСТИАНСКОЕ ДЕЛАНИЕ
  • ГРАМАТКИ
  • «ПОСЛЕДНИЙ НЫНЕШНИЙ ДЕНЕЧЕК»
  • ЦВЕТЫ — СЛЕД БОГОРОДИЦЫ
  • ДОНОС «О СЛЕДЕ БОГОРОДИЦЫ»
  • СВЯТЫЕ МЕСТА
  • СВЯТАЯ КРИНИЦА
  • СТЕПНЫЕ ВИДЕНИЯ
  • ПОМИНАЛЬНЫЙ ДЕНЬ
  • ХРИСТИАНСКИЕ ПОВЕРЬЯ
  • СТРАШНЫЕ РАССКАЗЫ
  • ЛЕГЕНДЫ О НАВИ
  • КОЛЯДИН ДЕНЬ И РОД-РОЖАНИЦ
  • ДЕД ГАРМАЛИЙ И ВСАДНИКИ В НЕБЕ
  • РАЗГОВОРЫ ПО ДУШАМ
  • ПРАЗДНИК ИОАННА-ВОИНА
  • ПЕРЕЖИТКИ ПРЕЖНИХ РЕЛИГИЙ
  • ВИЗАНТИЙСКОЕ ВЛИЯНИЕ
  • ЦЕРКОВНЫЕ ЗАПИСИ
  • СНЫ И ИХ ЗНАЧЕНИЕ
  • ДЕРЕВЕНСКИЕ ПРОРОКИ
  • СКАЗКИ ПРО СТАРОВИНУ
  • РУССКОЕ ПОДВИЖНИЧЕСТВО
  • СВАДЬБА
  • ЗАМЕТКА О «РАДОНИЦЕ» П. П. АННЕНКОВА
  • ПАСХАЛЬНОЕ ВИДЕНИЕ
  • ПРАЗДНОВАНИЕ МАСЛЕНОЙ
  • КИРИК С УЛИТОЙ
  • САНСКРИТСКИЕ КОРНИ СЛОВ
  • СКОТИНА, СКОТ, СКУТ, СКУФЬ
  • МОЛЕБНЫ О ЗДРАВИИ СКОТА
  • СКАЗАНИЕ ПРО ЕВФРОСИНИЮ
  • СКАЗАНИЕ О СОШЕСТВИИ ИИСУСА ХРИСТА ВО АД
  • НРАВОУЧИТЕЛЬНЫЕ СКАЗЫ
  • ЦЕРКОВНАЯ ЖИЗНЬ
  • ЕЩЕ О ЦAPE КРИВОРОГЕ
  • РОЛЬ НАРОДНЫХ СКАЗОВ В ДРЕВНОСТИ
  • ОРГАНИЗАЦИЯ СТЕПНОЙ ЖИЗНИ
  • СТЕПНАЯ ЖИЗНЬ И ХРИСТИАНСТВО
  • НАШ ЭТНОС И ВИЗАНТИЯ
  • ЭПИЧЕСКИЕ ПЕСНИ
  • МАТЕРИАЛЬНЫЕ АТРИБУТЫ ПРАЗДНИКОВ
  • ЕЩЕ ЭПИЧЕСКИЕ ПЕСНИ
  • ВЫРАЖЕНИЕ «СУТРО»
  • СМЕРТЬ СТАРИКА
  • СКАЗ ЗАХАРИХИ ПРО БУЯНКО-ЦАРЯ
  • СКАЗ ЗАХАРИХИ ПРО ЦАРЯ-ВОЯКУ
  • ЗАХАРИХА
  • ЦАРСКАЯ СЛУЖБА
  • РЕЛИГИОЗНЫЕ ПРЕДАНИЯ
  • СКАЗ ЮРЬЕВСКОЙ ТКАЧИХИ
  • ЗНАЧЕНИЕ КУПАНИЯ ПЕРЕД ПРАЗДНИКОМ
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • INFO