КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 592043 томов
Объем библиотеки - 898 Гб.
Всего авторов - 235611
Пользователей - 108223

Впечатления

Влад и мир про Шабловский: Никто кроме нас (Альтернативная история)

Что бы писать о ВОВ нужно хоть знать о чем писать! Песня "Землянка" была сочинена зимой при обороне Москвы. Никаких смертных жетонов на шее наших бойцов не было, только у немцев. Пограничник - сержант НКВД имеет звания на 2 звания выше армейских, то есть лейтенант. И уж точно руководство НКВД не позволило бы ими командовать военными. Оборона переправы - это вообще шедевр глупости. От куда возьмется ожидаемая колонна раненых, если немцы

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Анин: Привратник (Попаданцы)

Рояль в кустах? Что вы... Симфонический оркестр в густом лесу совершенно невозможных ситуаций (даже разбирать не тянет все глупости), а в качестве партитуры следовало бы вручить учебник грамматики, чтобы автор знал, что существуют времена, падежи, роды... Запятые, наконец!

Стиль, диалоги и т.д. заслуживают отдельного "пфе". Ощущение, что писал какой-то не очень грамотный подросток, и очень спешил, чтоб "поскорее добраться до

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Побережных: «Попаданец в настоящем». Чрезвычайные обстоятельства (СИ) (Альтернативная история)

Как ни странно, но после некоторого «падения интереса» в части третьей — продолжение цикла получилось намного лучшим (как и в плане динамики, так и в плане развития сюжета).

Так — мои «финальные опасения» (предыдущей части) «оказались верны» и в данной части все «окончательно идет кувырком», несмотря на (кажущуюся) стабилизацию обстановки и окончательное установление официальных дипломатических контактов.

Что можно отнести к

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Политов: Небо в огне. Штурмовик из будущего (Боевая фантастика)

Автор с мозгами совсем не дружит. Сплошная лапша и противоречия. Для автора, что космос, что атмосфера всё едино. Оказывает пилотировать самолет проще пареной репы, тупо взлетай против ветра. Ещё бы ветер дул всегда на встречу посадочной полосе. И с чего вдруг инопланетянин говорит по русски, штурмует колонну фашистов, да ещё был сбит примитивным оружием, если с его слов ему без разница кто есть кто. Типа в космосе можно летать среди

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Минин: Камень. Книга Девятая (Городское фэнтези)

понравилось, ГГ растет... Автору респект...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Нежный взгляд волчицы. Мир без теней. (Героическая фантастика)

непонятно, одна и та же книга, а идет под разными номерами?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Велтистов: Рэсси - неуловимый друг (Социальная фантастика)

Ох и нравилась мне серия про Электроника, когда детенышем мелким был. Несколько раз перечитывал.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Заговор Локкарта: любовь, предательство, убийство и контрреволюция в России времен Ленина [Джонатан Шнир] (fb2) читать онлайн

- Заговор Локкарта: любовь, предательство, убийство и контрреволюция в России времен Ленина (пер. Саша Мороз) 5.75 Мб, 302с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Джонатан Шнир

Настройки текста:



Джонатан Шнир Заговор Локкарта Любовь, предательство, убийство и контрреволюция в России времен Ленина

 16+

The Lockhart Plot: Love, Betrayal, Assassination and Counter-Revolution in Lenin’s Russia. First Edition was originally published in English in 2020. This translation is published by arrangement with Oxford University Press. Ivan Limbakh Publishers is solely responsible for this translation from the original work and Oxford University Press shall have no liability for any errors, omissions or inaccuracies or ambiguities in such translation or for any losses caused by reliance thereon.

Впервые книга «» была опубликована на английском языке в 2020 году. Перевод печатается по договоренности с издательством Оксфордского университета. Издательство Ивана Лимбаха несет за перевод полную ответственность. Издательство Оксфордского университета не несет ответственности за ошибки, упущения, неточности или двусмысленности в переводе и за любые ложные интерпретации, с этим связанные.



Действующие лица

Алексеев, Михаил (1857–1918)
Начальник штаба Верховного главнокомандующего во время Первой мировой войны, Алексеев сыграл главную роль в организации Белой Добровольческой армии. Британцы надеялись использовать Добровольческую армию в борьбе против Германии и против большевиков.

Бальфур, Артур Джеймс (1-й граф Бальфур; 1848–1930)
Премьер-министр от партии консерваторов с 1902 по 1905 год. Ллойд Джордж в конце 1916 года назначил его министром иностранных дел. Непосредственный начальник Локкарта.

фон Бенкендорф, Иван (1882–1919)
Один из ведущих российских дипломатов, работавших в довоенном Берлине. Там он познакомился ив 1911 году женился на Марии (Муре) Закревской, сестре его коллеги. Пара вернулась в Россию в 1914 году, когда была объявлена война, и Иван стал адъютантом царя. После Октябрьской революции он оставил жену в Петрограде и вместе с двумя детьми переехал в Пендель, свое загородное имение в Эстонии, где был убит в 1919 году.

фон Бенкендорф, Мура (Мария; 1892–1974)
Дочь богатого украинского адвоката и землевладельца, в 1911 году вышла замуж за ведущего российского дипломата Ивана фон Бенкендорфа, в 1918 году развелась с ним и полюбила Брюса Локкарта. Пострадав от его предательства, она тем не менее выжила и процветала.

Берзин, Эдуард (1894–1938)
Родился в Латвии, служил капитаном Латышской стрелковой дивизии во время Первой мировой войны. После революции продолжил службу в этой должности. Вместе с Яном Спрогисом (который действовал под псевдонимом Шмидхен) стал приближенным Локкарта и обманул его, сыграв ведущую роль в ликвидации заговора Локкарта. Позднее руководил трудовыми лагерями в системе ГУЛАГа. Сталинисты обвинили его в латышском национализме и расстреляли в 1938 году.

Бриедис, Фридрих (1888–1918)
Герой Первой мировой войны, во время которой командовал одним из Латышских стрелковых батальонов, где познакомился с Эдуардом Берзиным. В отличие от своего друга, он сложил с себя полномочия после революции. Принимал участие в контрреволюционном восстании, организованном Борисом Савинковым, и поплатился за это жизнью. Однако сначала Дзержинский и Петерс заставили его написать для них рекомендательное письмо к капитану Кроми.

Буйкис/Брейдис, Ян (1895–1972)
Работал на Феликса Дзержинского и Якова Петерса в ЧК, взял псевдоним Брейдис для участия в операции по разоблачению контрреволюционной организации Кроми в Петрограде. Однако его рассекретили, и он не смог участвовать в этой операции. В 1963 году сотрудник КГБ В. Ф. Кравченко «обнаружил», что пенсионер Буйкис все еще живет в Москве. За этим последовала серия статей Кравченко и Буйкиса о заговоре Локкарта. В своих поздних статьях Буйкис претендовал на роль, которую на самом деле играл Ян Спрогис (под псевдонимом Шмидхен).

Сесил, Роберт (1-й виконт Сесил-Челвудский; 1864–1958)
Двоюродный брат Артура Бальфура, сын лорда Солсбери, премьер-министра от партии консерваторов, Роберт Сесил был членом парламента от консерваторов ис1915по1918 год занимал пост заместителя государственного секретаря Великобритании по вопросам иностранных дел. Считал большевиков марионетками Германии и верил, что единственный способ выиграть Первую мировую войну — открыть Восточный фронт. Выступал за поддержку антибольшевизма в России и поэтому был противником первоначальной миссии Локкарта по установлению контакта с большевиками. Когда Локкарт решил тоже выступить против большевиков, Сесил изменил мнение о нем в положительную сторону. После Первой мировой войны Сесил стал сторонником Лиги Наций.

Чичерин, Георгий (1872–1936)
Сменил Троцкого на посту народного комиссара Министерства иностранных дел СССР. В этом качестве часто имел дело с Брюсом Локкартом.

Капитан Кроми, Фрэнсис Аллан Ньютон (1882–1918)
Дерзкий красивый командир подводной лодки, военно-морской атташе Великобритании в России в 1917–1918 годах. Потопил флотилию подводных лодок на Балтике, чтобы уберечь их от рук немцев, и планировал потопить весь российский Балтийский флот. Активно участвовал в жизни контрреволюционных кружков в Петрограде. 30 августа 1918 года большевики арестовали его в здании британского посольства. Завязалась перестрелка, в ходе которой Кроми погиб.

Генерал Деникин, Антон (1872–1947)
Бывший генерал Российской императорской армии, выступал против большевиков и вместе с генералом Алексеевым участвовал в создании контрреволюционной Добровольческой армии, командование которой принял на себя. Именно эта армия, как надеялась Британия, могла помочь в открытии Восточного фронта против Германии и, возможно, даже в свержении большевизма.

Дзержинский, Феликс (1877–1926)
Стал революционером-социалистом еще будучи учащимся гимназии, прошел множество тюремных заключений и совершил множество побегов, стал одним из главных организаторов Октябрьской революции в России, а затем — руководителем Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (сокращенно ВЧК, или ЧК). Работал самозабвенно, долго и эффективно как никто. Спланировал операцию, в результате которой заговор Локкарта был раскрыт.

Энгельгардт/Штегельман, Александр
Об этом человеке известно немного: он происходил из известной латышской семьи, и Дзержинский выбрал его в качестве руководителя чекистской группы, направленной для проникновения в организацию Кроми в Петрограде. Он взял себе псевдоним Штегельман. Вместе с агентом ЧК, неким лейтенантом Сабиром, был в здании британского посольства в Петрограде, когда погиб капитан Кроми.

Подполковник Фриде, Александр (7-1918)
Работал на большевиков, был начальником военной связи. Через свою сестру Марию передавал информацию британскому шпиону Сиднею Рейли и американскому агенту Ксенофонту Каламатиано. Когда большевики раскрыли заговор Локкарта, Фриде был осужден и расстрелян большевиками.

Гарстин, Денис (1890–1918)
Выпускник колледжа Сидни-Сассекс в Кембридже, где он был редактором журнала Granta. Гарстин поступил добровольцем на военную службу, когда разразилась Первая мировая война, заслужил звание капитана и принял участие в первых боях в защиту Франции. Поскольку он еще до войны бывал в России, его направили на работу в британское посольство в Петрограде в 1916 году. Затем он работал с Локкартом. Гарстин надеялся, что либеральный демократический режим придет на смену большевизму. Когда генерал Пул занял Архангельск, Гарстин присоединился к нему и принял участие в продвижении на юг. Вскоре он погиб в бою.

Гренар, Жозеф Фернан (1866–1942)
Генеральный консул Франции в Москве, тесно сотрудничал с Локкартом и помогал финансировать русских контрреволюционеров.

Холл, Гарольд Тревенен (1884–1947)
Агент британской службы SIS. работавший с Кроми в Петрограде. Холл совершил ошибку, доверившись Энгельгардту/Штегельману и лейтенанту Сабиру. Находился в британском посольстве, когда погиб Кроми.

Хикс, Уильям (7-1930)
Эксперт по газовому оружию, Хикс познакомился с Мурой Бенкендорф во время своей службы в Москве незадолго до революции. Он повстречал Локкарта в Лондоне в декабре 1917 года и присоединился к его небольшой команде, когда она вернулась в Россию. Хикс проживал в одной квартире с Локкартом в Петрограде, куда однажды привел Муру на обед, тем самым поспособствовав роману Локкарта и Муры; позднее он жил с Локкартом в Москве. Когда за Локкартом пришли чекисты, они сперва арестовали и Хикса (но он не был задержан повторно через несколько дней, как Локкарт). Хотя Хикс большую часть своей жизни дружил с Локкартом, нет никаких свидетельств того, что он прямо участвовал в его заговоре.

Хилл, Джордж Александр (1892–1968)
Офицер Королевского летного корпуса, как и Сидней Рейли, работал в России на британскую службу SIS. Хилл создал сеть агентов, конспиративных квартир и курьеров для передачи информации из России. Рейли держал его в курсе заговора Локкарта, а когда он провалился, Хилл помог ему бежать. Большевики разрешили Хиллу покинуть Россию вместе с партией Локкарта 3 октября 1918 года.

Каламатиано, Ксенофонт (1892–1923)
Руководил информационным бюро в России, собирая секретные материалы для американского генерального консула Девитта Клинтона Пула. Одним из его агентов был Александр Фриде. Каламатиано координировал действия британских и французских агентов в заговоре Локкарта, однако делал это довольно небрежно. Когда ЧК раскрыла заговор, она арестовала Каламатиано и приговорила его к расстрелу, но в 1921 году он был отпущен на свободу.

Каннегиссер, Леонид (1896–1918)
Молодой поэт, антибольшевик с социалистическими наклонностями. 30 августа 1918 года убил Моисея Урицкого, главу Петроградской ЧК. Возможно, он был как-то связан с Борисом Савинковым, однако маловероятно его взаимодействие с Локкартом.

Каплан, Фанни (1890–1918)
Эту женщину ЧК обвинила в том, что она стреляла в Ленина в ночь на 30 августа 1918 года. Вероятно, Каплан принадлежала к партии социалистов-революционеров (эсеров), которая, возможно, замышляла покушение. Была казнена через несколько дней.

Генерал Нокс, Альфред Уильям Фортескью (1870–1964)

Военный атташе Великобритании в Москве. Во время Февральской революции Нокс выступил против большевиков и против первоначальных примирительных действий Локкарта. Позднее вступил с Локкартом в борьбу за влияние в Министерстве иностранных дел и выиграл.

Ленин, Владимир Ильич (1870–1924)
Лидер партии большевиков, совместно со Львом Троцким — главный организатор Октябрьской революции. В качестве председателя Совета народных комиссаров Советского Союза возглавил новое российское правительство, которое пытался свергнуть Локкарт.

Литвинов, Максим (1876–1951)
Представитель большевиков в Лондоне. Британское правительство неофициально признало его в ответ на признание РСФСР эмиссара Брюса Локкарта. Когда арестовали Локкарта, британцы арестовали Литвинова. Затем правительства договорились об обмене заключенными.

Ллойд Джордж, Дэвид (1-й граф Ллойд Джордж Дуйворский; 1863–1945)
Премьер-министр Великобритании с декабря 1916 по 1922 год. В начале 1918 года отправил Локкарта в Россию, чтобы установить неофициальный контакт с большевистским правительством и убедить большевиков продолжить борьбу против Германии или, если они будут настаивать на выходе из войны, заключить мир, не ущемляющий интересы союзников. Однако Ллойд Джордж не защитил Локкарта от его критиков в Британии и не выступил против своего агента, когда тот переменил позицию.

Локкарт, Роберт Гамильтон Брюс (1887–1970)
Вице-консул Великобритании в Москве в 1912–1917 годах, затем — эмиссар Великобритании при большевиках. Сначала выступал за сотрудничество с новым правительством, затем начал работу в России против большевиков и, наконец, стал выступать за их свержение, что и пытался осуществить.

преподобный Ломбард, Баусфилд Свон (1866–1951)
Капеллан британского посольства и Англиканской церкви в Петрограде, а также подводников Королевского флота во время Первой мировой войны. Предоставил убежище капитану Кроми в тайной чердачной комнате во время нескольких опасных недель перед гибелью Кроми 30 августа 1918 года. В день перестрелки он пил чай с Кроми в здании посольства и после этого подвергся месячному тюремному заключению.

Мальков, Павел (1887–1965)
Старый большевик, участвовал в штурме Зимнего дворца и после Октябрьской революции стал комендантом Смольного института в Петрограде, где большевики первоначально устроили свою штаб-квартиру. После переезда правительства в Москву в 1918 году стал комендантом Кремля. Арестовал Брюса Локкарта.

Маршан, Рене (1888–1962)
Посол Нуланс ошибочно принял его за агента французской секретной службы и пригласил на собрание 27 августа, где настоящие агенты подробно описывали свои планы противодействия большевистской России. Маршан был журналистом, симпатизировал большевикам и потому незамедлительно сообщил о собрании в ЧК.

Милнер, Альфред (1-й виконт Милнер; 1854–1925)
Высокопоставленный член Военного кабинета Ллойд Джорджа, впервые встретился с Локкартом в 1917 году, был впечатлен им и сыграл ключевую роль в назначении его на работу в России в 1918 году.

Нуланс, Жозеф (1864–1944)
Настроенный против большевиков посол Франции в России. Помогал финансировать контрреволюционеров, включая эсеров и Бориса Савинкова, заставив их поверить, что англо-французские войска прибудут на север России к началу июля 1918 года, твердо зная, что этого не произойдет.

Петерс, Яков (1886–1938)
Латышский революционер, бежавший в Лондон после революции 1905 года. Вероятно, имел отношение к печально известному ограблению и убийствам, которые привели к осаде Сидни-стрит, но присяжные признали его невиновным. Второй помощник Феликса Дзержинского в ЧК, он ненадолго возглавил ее, когда Дзержинский отошел от дел летом 1918 года. Сыграл главную роль в разработке контрзаговора, направленного на уничтожение заговора Локкарта. Был добр к Муре Бенкендорф, когда она находилась в тюрьме, возможно надеясь завербовать ее для работы в ЧК. В 1938 году сталинисты судили его за латышский национализм и казнили.

Пул, Девитт Клинтон (1885–1952)
Американский вице-генеральный консул в Москве в 1917–1918 годах, нанял Ксенофонта Каламатиано и сотрудничал с французским генеральным консулом Гренаром, а также с Локкартом, когда тот организовал свой заговор. Пул был организатором собрания 25 августа, на котором присутствовал Рене Маршан.

Генерал Пул, Фредерик Катберт (1869–1936)
В 1918–1919 годах командовал экспедиционными союзными силами на севере России. Изначально его миссия заключалась в том, чтобы обеспечить сохранность материальных средств в портах Мурманска и Архангельска, дабы немцы не смогли их захватить, а затем отправиться на юг, чтобы собрать лояльных войне русских для воссоздания Восточного фронта, чтобы приблизить падение большевистского режима.

Рэнсом, Артур (1884–1967)
Журналист, писатель, агент секретной службы. Рэнсом любил Россию: находясь там до начала войны и вернувшись туда после, он познакомился со многими ведущими большевиками. Контакты сохранились и тогда, когда те пришли к власти. Он с симпатией отзывался о большевиках в газетных статьях и в Министерстве иностранных дел; вероятно, откровенно говорил с новым правительством о Британии. Рэнсом поддержал первоначальный примирительный подход Локкарта. Они остались друзьями, даже когда Локкарт изменил свою позицию.

Рейли, Сидней Джордж (настоящее имя Шломо бен Герш Розенблюм; 1874–1925)
Его происхождение и многие аспекты деятельности остаются неизвестными. В рассматриваемый период работал с Локкартом над заговором по свержению большевиков. Возможно, он стал прототипом Джеймса Бонда для Яна Флеминга. Был прозван «королем шпионов».

Робинс, Раймонд (1873–1954)
Американский экономист, который сколотил состояние во время золотой лихорадки на Аляске. Затем принял христианство и стал социальным реформатором, хотя оставался антисоциалистом. Неудачно баллотировался от Прогрессивной партии в сенаторы США от штата Иллинойс. В России возглавил проект Американской Армии спасения по производству и распределению продовольствия. Кро-ме того, получил от президента США Томаса Вудро Вильсона инструкции, аналогичные инструкциям Локкарта: установить контакт с большевиками и попытаться воспрепятствовать их выходу из войны. Однако Робинс выступал за невмешательство и признание нового режима. Вернулся в США, чтобы лоббировать эту миссию.

Лейтенант Сабир
Выдавая себя за контрреволюционера, попытался установить контакт с капитаном Кроми, но получил отказ. Тогда за него поручился Энгельгардт/Штегельман. Вдвоем они одурачили Кроми и присутствовали при его гибели.

Савинков, Борис (1879–1925)
Террорист, связанный с партией социалистов-революционеров в предвоенные годы, он служил помощником Керенского по военным делам и перешел на сторону контрреволюции после захвата власти большевиками. Несмотря на французские и британские субсидии, ни одна из стран не смогла оказать ему военную поддержку и его антибольшевистское восстание в июле 1918 года провалилось. Тем не менее он оставался одним из самых ярых противников большевизма до тех пор, пока его не заманили обратно в Россию в 1925 году, где он был схвачен и либо убит большевиками, либо покончил с собой.

Спиридонова, Мария (1884–1941)
Пожизненно сослана царским судом в Сибирь за террористическую деятельность. Освобождена после Февральской революции в 1917 году, стала лидером левых эсеров. Она замышляла убийство немецкого посла Вильгельма фон Мирбаха, смерть которого, как она тщетно надеялась, могла бы заставить Россию вернуться к войне с Германией. Большевики арестовали ее, затем отпустили, надолго превратив ее жизнь в мучение — вплоть до ареста в 1937-м и расстрела в 1941 году.

Спрогис/Шмидхен, Ян
Принимал участие в операции ЧК под руководством Дзержинского и Петерса, выдавая себя за Шмидхена. Вместе с Буйкисом/Брейдисом и Энгельгардтом/Штегельманом проник в контрреволюционную организацию капитана Кроми в Петрограде. Затем он и капитан Эдуард Берзин обратились к Локкарту в Москве и убедили его в том, что латыши могут принять участие в его заговоре. Обстоятельства смерти неизвестны.

Троцкий, Лев (1879–1940)
Как нарком иностранных дел РСФСР, он блестяще вел в Брест-Литовске обреченные на провал переговоры большевиков о прекращении войны с Германией. Сначала позволил Локкарту думать, что Великобритания и большевистская Россия могут сотрудничать, но по мере того, как немецкая угроза большевизму ослабевала, ослабевал и интерес Троцкого к Британии. Сменив на посту наркома по иностранным делам Георгия Чичерина, Троцкий создал и возглавил Красную армию, которая в конечном итоге отразила внутреннюю и внешнюю контрреволюционные угрозы. Позже Сталин убил его, как и многих других старых большевиков.

Урицкий, Моисей (1873–1918)
Глава Петроградской ЧК. Был убит поэтом Леонидом Каннегиссером утром 30 августа 1918 года, что ускорило решение большевиков о немедленном уничтожении заговора Локкарта.

К читателю

Заговор Локкарта — это тайный сговор британских, французских и американских агентов, состоявшийся весной-летом 1918 года, когда исход Первой мировой войны был еще не предрешен. Целью заговора было убийство лидеров нового правительства Владимира Ленина и Льва Троцкого, свержение недавно установившегося и еще шаткого большевистского режима, а также продолжение войны с Германией на Восточном фронте. Участники заговора и их оппоненты по понятным причинам работали в секрете. Они обменивались разве что безобидными письмами, не вели дневников и не получали никаких прямых правительственных инструкций — словом, не оставляли улик. Конечно, сохранилась документальная отчетность, но в ней нет никаких «горячих следов», которые доказывают, что союзники давали своим агентам приказ свергнуть большевиков. Возможно, эти отчеты были проверены, то есть прошли цензуру. К тому же в 1918 году союзные правительства опасались, что большевики взломают их шифры, и поэтому писали агентам с большой осторожностью и получали столь же осторожные ответы. Когда агенты высказывались в письмах открыто, это означало, что ситуация настолько туманна и сложна, что они не понимают, что делать.

Возможно, в архивах российской тайной полиции, известной сегодня как ФСБ, хранится много важных и значимых материалов, но они недоступны для западных исследователей, да и российские ученые цитировали оттуда немного, а то, что они цитировали, вряд ли можно назвать стоящим.

Конечно, существуют газетные и журнальные публикации, но историк должен относиться к ним с осторожностью. Все осложняет то обстоятельство, что после раскрытия заговора те авторы, которые писали о нем, делали это из корыстных побуждений. Их рассказы ненадежны.

Локкарт в своих воспоминаниях полностью отрицал, что ответственен за заговор, чего и добивалось от него британское правительство; Сидней Рейли, «король шпионов», напротив, заявил о том, что играл главную роль в этой истории, что едва ли можно считать правдой. Единственный крупный российский деятель, который подробно писал об этом заговоре, намеренно присвоил себе более важную роль, сыгранную одним из его пособников, но и это было много лет спустя, когда тот умер и уже не мог возразить.

Несмотря на все это, заговор не остался без внимания американских, британских, французских и российских историков. Но многим авторам, которые пытались рассказать эту историю в журнальных статьях, главах и разделах книг, пришлось пробираться через лабиринты темных документов, отчетов и телеграмм, а затем по минному полю намеренно вводящих в заблуждение счетов и заявлений, ошибочных следов и откровенной лжи. Им это удавалось с большим или меньшим успехом, более или менее творчески, более или менее удачно. Каждый историк так или иначе сталкивается с подобными трудностями, независимо от выбранного им предмета. Все написанные истории несовершенны и неполны, но заговор Локкарта — более сложная тема, чем большинство других.

Перед вами первая монография, целиком посвященная этому заговору. Мне пришлось столкнуться с теми же препятствиями и ловушками, что и моим предшественникам, но я попытался подойти к ним иначе. Если доказательства противоречивы, как это часто бывает, я прямо говорю об этом. Там, где текст неполон, я сообщаю об этом читателю. Когда мне приходится угадывать мотивы тех или иных заговорщиков или их оппонентов, потому что иначе не хватает доказательств, я это отмечаю. Когда в самих документах содержатся неточные суждения, я отмечаю это. Например, отчеты агентов французских и британских секретных служб, на которые опираются многие историки, с такой же вероятностью могли быть необоснованными, как и все остальные, особенно когда дело касалось главной женской фигуры в этой книге — привлекательной, харизматичной Муры фон Бенкендорф. Она была объектом непрекращающихся сплетен, слухов и инсинуаций, в большинстве своем жестоких и сексистских. Агенты, а за ними и некоторые историки, пересказывали эти слухи.

Эта книга — самый полный рассказ о заговоре Локкарта, но он не может быть исчерпывающим по вышеназванным причинам. Пусть читатель остерегается делать окончательные выводы и насладится моей попыткой максимально точно пересказать необыкновенный, захватывающий эпизод русской истории, изобилующий дерзкими поступками, интригами, предательством, романтикой, насилием и даже трагедией. Эта история действительно имела место, и она могла потрясти весь мир. Сегодня, по прошествии многих десятилетий, мы всё еще ощущаем ее непреходящую актуальность.

ЧАСТЬ 1 Локкарт до падения

Глава 1 Становление Брюса Локкарта

11 января 1918 года в Лондоне выдалось серым и пасмурным. Вот уже четвертый год половина мира вела опустошительную войну, и никто не мог предсказать, к чему она приведет. В кафе Lyons Corner Shop на Стрэнд-стрит, недалеко от Трафальгарской площади, два русских большевика, партия которых в октябре предыдущего года захватила власть в России, сели за стол переговоров с двумя британскими дипломатами. В этих скромных и неподобающих обстоятельствах они, вполне возможно, строили или рушили мир. Дипломаты закончили обедать. В тусклом помещении, едва освещенном несколькими лампами и хмурым зимним небом, один из них принялся писать письмо по-русски. Он писал за тем же столом, где только что ел. Когда он закончил, его товарищ перевел все на английский язык. Письмо было адресовано «товарищу Троцкому, в Народный комиссариат по иностранным делам РСФСР» и начиналось так:

Товарищ! Предъявитель сего письма, мистер Локкарт, едет в Россию с официальной миссией, цель которой мне неизвестна. Я знаю его как безупречно честного человека, который признает наши позиции и сочувствует нам. Полагаю, что его временное пребывание в России — в наших интересах.

Двое британских подданных кивнули в ответ, и автор письма заказал французский десерт — pouding diplomate (пудинг «Дипломат»), однако через минуту официант вернулся и сказал, что пудинга нет. Это не вязалось с упомянутой в письме «официальной миссией — и все же, когда четверо мужчин вышли из кафе, один из них пружинящей походкой направился в сторону Уайтхолла. Максим Литвинов не отведал «дипломатического пудинга», а вот молодой Брюс Локкарт, направленный в Москву британскими властями для переговоров с Троцким, как всегда, добился своего. На сей раз он получил рекомендацию единственного человека в Великобритании, который мог вести дела с большевиками. Конечно, он не подозревал, что тем самым запус-кает цепочку событий, которые приведут к одному громкому делу, названному в его честь.

В 1918 году Брюсу Локкарту был 31 год. Как следует из паспортных данных, в нем было 170 см роста (в то время средний рост английских солдат составлял 165 см). Голубые глаза, каштановые волосы, высокий лоб, ничем не выдающийся нос, среднего размера губы и квадратное лицо. Уши у него были оттопыренные, а фигура коренастая. С фотографии в документе столетней давности он смотрит на нас холодно: оценивающим, немного скептичным, уверенным и умным взглядом Г. Эта фотография вполне достоверна, он вышел на ней правдиво, без прикрас.

Впечатление от нее усиливает голос Локкарта, который позже описал один из его друзей: «Его голос был твердым И спокойным, высокомерным и одновременно шутливым, обесценивающим только что сказанное» [2].

Роберт Гамильтон Брюс Локкарт в 1915 году по пути в Россию


Он родился в 1887 году в Анструтере, округ Файф, Шотландия, и с гордостью заявлял, что в его жилах нет ни капли английской крови.

Детство Локкарта прошло в большой, счастливой, дружной и благополучной семье. Предки его матери владели ликероводочным заводом «Бальменах», расположенным в Кромдейле близ Грантауна-на-Спее и славного своей репутацией; родственники по линии отца вложили капитал в каучуковые плантации в Малайзии. Родители отправили юного Локкарта учиться в престижный колледж Феттс в Эдинбурге, где у него проявился дар — но отнюдь не исследователя, а спортсмена. Он унаследовал прекрасные атлетические способности. Это придало ему уверенности в себе — возможно, временами даже излишней.

Окончив Феттс, он отправился не по стопам отца — в Кембридж, где спорт мог бы снова отвлечь его от занятий, но в Институт Тилли в Берлине, где обучался немецкому языку и ремеслам, а затем в Париж, где занимался с частными преподавателями. Результат не заставил себя ждать: спортивному подростку легко давались языки (уже через несколько лет он «говорил на шести или семи наречиях») [3], у него была великолепная память и страсть к литературе, поэзии, театру и искусству, которая не покидала его всю жизнь. Вскоре он уже цитировал по памяти пассажи из Гейне на немецком, а из трудов эстетика и писателя-путешественника Пьера Лоти — на французском.

В 1908 году он вернулся в Англию, чтобы подготовиться к экзамену на государственную службу в Индии. Он всерьез взялся за ум и посвятил все свое время учебе, чтобы пройти серьезное испытание. Теперь он осознавал, что может состязаться с лучшими из лучших; его манила карьера. Но затем один из его дядьёв с каучуковой плантации приехал навестить родственников и поразил воображение юноши рассказами о романтическом, таинственном Востоке. В порыве страсти Локкарт бросил свои книги и уплыл с дядей на восток.

Ему был 21 год, юноша он был страстный, но с твердой волей. Он с легкостью выучил малайский язык, как прежде французский и немецкий. «У него исключительные способности», — писал его первый работодатель в Малайе [4]. Понимая это, дядя послал его открывать новую каучуковую компанию в Нагри-Сембилане, недалеко от Пантая. Юноша и здесь добился успеха. Но, имея острый ум, властный характер и хватку, он вскоре проявил опасное безрассудство.

В начале 1910 года юный Локкарт устроил вечеринку, где сразу приметил самую красивую девушку, которую когда-либо видел: «чарующее карее видение». Ее звали Аман, и он понял, что она должна быть с ним. Юношу не пугало, что ей предстоит выйти замуж за человека из высших слоев местного общества, — возможно, он даже принял этот вызов с радостью. Его план соблазнения Аман граничил с преследованием, но он в итоге завоевал любовь прекрасной девушки. Уже тогда проявилась одна черта его характера: он не заботился о будущем, а если и думал о том, какие жертвы принесет Аман, то эти мысли его не сильно обременяли [5].

Против их брака выступали все, в том числе те, кто мог беспощадно положить ему конец. Через несколько месяцев блаженного пребывания рядом с девушкой в конфронтации со всем остальным миром Локкарт серьезно заболел малярией — вполне возможно, его отравили. Он сильно страдал, но был слишком горд, чтобы обратиться за помощью. В конце концов Аман все-таки вызвала врача, который предписал юноше немедленно вернуться на родину — но сообщил об этом не самому Локкарту, а его дяде. Назавтра дядя и кузен Локкарта усадили ослабевшего шотландца в автомобиль и доставили на судно, на котором начался его путь домой. Позже Локкарт утверждал, что сопротивлялся, — но, когда он действительно чего-то хотел, кто бы мог переубедить его?

Элегический тон воспоминаний 1936 года наводит на мысль, что Локкарт всю жизнь сожалел о том, как закончилась эта авантюра. Но это был сомнительный побег, так как жизнь колониального плантатора никогда не удовлетворила бы его амбиций, о чем он, несомненно, знал. Во всяком случае, тут есть закономерность: Локкарт не раз игнорировал условности и собственную интуицию, следуя за очаровательными молодыми особами; он добивался успеха и упивался им, но затем, видя неодобрение власть имущих, не осмеливался возражать и после некоторых раздумий уступал. Роман с Аман был первым звеном в этой цепи.

Вернувшись в Шотландию, повинный юноша решился все-таки сдать экзамен на дипломатическую службу. В качестве рекомендательных лиц он назвал руководителей малайзийских плантаций, где он работал, будучи уверен в том, что они не упомянут его любовных злоключений. Так и случилось. «Кристально честный, трезво мыслящий и прекрасно воспитанный», — написал один из них. «Я самого высокого мнения о его характере и способностях», — написал другой [6}. От директора колледжа он получил следующее свидетельство: «Р. Г. Б. Локкарт получил образование в колледже Феттса. У него были выдающиеся интеллектуальные способности, и он одерживал победу в спортивных состязаниях. Я рекомендовал его отцу подыскать ему место в Министерстве иностранных дел, где, по моему мнению, очень пригодятся его умения» [7}. Вооружившись хвалебными отзывами, Локкарт отправился в Лондон сдавать экзамен. На этот раз он действительно сосредоточился на деле, а это значило, что равных ему в нем не было. Когда огласили результаты испытаний, его имя оказалось в самом верху списка: он стал лучшим в каждой категории.

И Брюс получил награду. Его первая должность была лакейской: вице-консул в Москве. За неделю до отъезда родители устроили прощальный званый ужин в его честь. И там он увидел новое очаровательное создание, на сей раз из Австралии. Ее звали Джин Аделаида Хеслвуд Тернер. Как и с Аман, он не раздумывал ни секунды. У него было семь дней на то, чтобы достичь желаемого, и он пошел на приступ. В этот раз никто не вмешался и не препятствовал их отношениям: пара поженилась, как только Локкарт вернулся домой на каникулы. Но этот брак не был счастливым.

*
В январе 1912 года Брюс Локкарт — обрученный, очаровательный, умный юноша, авантюрист до мозга костей, решительный и азартный (не только на игровых площадках), волевой — прибыл в Россию. Он выпил свой первый стакан водки и попробовал икру. Долгими зимними вечерами он ездил по заснеженным улицам Москвы на санях, запряженных лошадьми, звеня бубенцами, под звездным небом. Летом бродил по замысловатым дорожкам Летнего сада, восхищаясь его великолепием. Он бывал на грандиозных ужинах в домах, похожих на дворцы, где шампанское лилось рекой. Он играл в футбол за фабричную команду, принадлежавшую двум англичанам — братьям, с которыми он познакомился по дипломатической службе. Похоже, играли они хорошо, поскольку собиралась толпы зрителей от десяти до пятнадцати тысяч человек. Он помог команде выиграть несколько чемпионатов Московской лиги.

За два с половиной года до начала Первой мировой войны он познакомился со многими царскими чиновниками. В то же время его учитель русского языка, либеральный диссидент, представил Локкарта и критикам режима: ведущим членам некогда радикальной, но все более умеренной конституционно-демократической, или кадетской, партии и партии социал-революционеров, все так же настроенной на проведение крестьянской революции, но отныне включавшей в свои ряды не только популистов, но и различных враждебно настроенных и потому противоречащих друг другу либералов, городских интеллектуалов и социалистов всех мастей. Эти зачастую яркие персонажи нравились ему не больше, чем апологеты царя, и они отвечали ему тем же. Он подружился со своим соседом, Михаилом Челноковым, московским городским головой и членом партии кадетов. Живой, уверенный в себе и хорошо осведомленный молодой Локкарт вращался в кругах городской элиты. В культурном плане он не был снобом: его очаровывала цыганская музыка, его пленяли кабаре. Вскоре он уже хорошо говорил по-русски [8]. Когда в начале 1913 года к нему приехала жена, он уже совершенно обрусел.

В довершение этого волшебного периода Джин забеременела. Она должна была родить 20 июня 1914 года. То, что вскоре произошло, разрушило все ожидания. 21 июня Джин потеряла ребенка в родах. Это чуть было не стоило ей жизни, и она долго лежала в больнице, в жалких условиях, что стало тяжелым испытанием для обоих родителей. Ровно через неделю после смерти их младенца сербский националист Таврило Принцип в Сараево убил наследника австрийского престола Франца Фердинанда. Когда Австрия решила наказать Сербию, Россия пришла на выручку славянскому «младшему брату». В ответ Австрию, своего союзника, поддержала Германия. Это вовлекло в конфликт Францию и Великобританию: они поддержали Россию как участницу Антанты. Выстрелы Принципа стали первым залпом в войне, которая привела к невообразимым разрушениям и мировой трагедии. Личные несчастья Локкарта поглотила глобальная катастрофа.

*
Молодой дипломат нашел утешение в работе. Контакты и знания, накопленные за три года, принесли свои плоды. С началом войны он начал регулярно посылать сообщения о ситуации в Москве сэру Джорджу Бьюкенену, послу Великобритании в России, который находился в столице, Петрограде (русские патриоты переименовали Санкт-Петербург, чтобы не звучало по-немецки). Бьюкенен оценил доклады и начал пересылать их в Лондон. В них были проницательные наблюдения и литературное богатство, сравнимое с даром Т. Э. Лоуренса (Аравийского) — британского агента, который работал в то же время, хотя и в другом уголке мира. Например, в июне 1917 года, после того как новый лидер России Александр Керенский выступил перед огромной толпой поклонников на сцене Большого театра в Москве с речью о том, что «ничего нельзя достигнуть без страданий», Локкарт написал: «[Керенский] сам выглядел как воплощенное страдание. Смертельная бледность его лица, беспокойные движения тела (он раскачивался взад и вперед), грубый голос, практически шепот, который, однако, был слышен так же ясно, как колокол на самой дальней галерее огромного здания. Все это делало его призывы еще более ужасными и реалистичными… И когда наступила тишина, огромная толпа поднялась в едином порыве. Мужчины и женщины обнимали друг друга в порыве энтузиазма. Старые генералы и молодые прапорщики плакали над его словами… Женщины отдавали ему драгоценности. Офицеры жертвовали ордена». Но затем повествователь вставляет шпильку, которая проткнет мыльный пузырь длинной тирады, тем самым показав его проницательность: «Впрочем, здравый смысл заставляет нас усомниться…» Ведь и до, и после аплодисментов буржуазии и социал-революционеров в Большом театре другая сила — социалисты, более влиятельные люди, к которым обращался Керенский в тот же день на других собраниях, — «требовали объяснить, почему он считает, что необходима атака», то есть продолжение войны и наступление [9]. Сомнения оставались до самого конца, как и подозревал Локкарт.

Он контактировал с самыми видными господами и дамами в Москве в первые три года войны, с политиками и аполитичными людьми, выступавшими за и против режима. Любознательный, бесстрашный, целеустремленный, он посещал камерные политические собрания, где оставался единственным иностранцем, переводил речи и резолюции; присоединялся к уличным демонстрациям, забастовкам и процессиям, где был, вероятно, единственным социалистом, и описывал это в резкой, проникновенной эссеистике; переводил даже призывы на плакатах и листовках. Он считал статистику по трудоустройству и производству. Он оценивал моральный дух войск, которые квартировались в городе. Он записывал точки зрения реакционеров, либералов, социалистов, профессуры, писателей, музыкантов, экономистов.

При этом его собственные политические взгляды в этих докладах не фигурируют. Однако переписка выдает в нем не только человека замечательно трудолюбивого, полного знаний и грамотного, но и свободно мыслящего и полного идеализма. В стране, известной своим антисемитизмом; в эпоху, когда многие на британской дипломатической и консульской службе без сомнения выражали откровенно антисемитские взгляды; в то время, когда было распространено утверждение, что евреи стоят не только во главе Русской революции, но у истоков и революционного движения, и мировых финансов, — он писал с симпатией и пониманием, достойными восхищения: «Куда более вероятно, что [в России] происходят еврейские погромы, чем то, что евреи финансируют и разжигают революционное движение» [10]. Его депеши открыто выражали несогласие с «прогрессивными» русскими в их борьбе с «чернью». Уже через год после начала войны он предостерегал против этой борьбы: «…триумф партии реакционеров… следует рассматривать с опаской» [11]. Он часто с восхищением ссылался на своих либеральных друзей: на князя Георгия Львова, бывшего кадета, который в 1916 году пытался убедить царя отречься от престола, когда не удалось совершить дворцовый переворот без крови; но чаще всего на майора Челнокова (человека «беспрецедентного благородства и порядочности»), который отстаивал «Москву беженцев, госпиталей и фабрик» [12].

Однако вскоре он с досадой понял, что его друзья-кадеты не обладают достаточным политическим влиянием. Во время войны он не был сторонником революции в России, однако рано начал задумываться о том, что она возможна и даже вероятна. Кто возглавит ее? К несчастью, кадетская партия и «интеллигенция», которая в ней преобладала, «сделаны не из того теста», которое нужно для революции [13]. Когда царизм пал (отнюдь не их стараниями!) и кадеты помогли сформировать Временное правительство, Локкарт понял, что будущее — за левыми партиями: «Приходится признать, что социалисты куда энергичнее». В результате его симпатии перешли на сторону левых. В июле 1917 года он с восхищением писал об М. Урнове, социал-революционере, вице-президенте Московской думы [1]: «Это человек с сильным характером и высочайшими идеалами, одна из самых интересных личностей в Москве» [14]. Но он никогда не благоволил большевикам, «у которых девиз „чем хуже, тем лучше"» [15]. Большевики, по его мнению, вели «вредную и опасную агитацию» не только против «буржуазных и империалистических» правительств Франции и Великобритании [16], но и «паче чаяния» против Временного правительства и даже против других социалистов [17].

В Министерстве иностранных дел депеши юного дипломата читали с волнением. «Отчет мистера Локкарта… хорошо написан, убедителен», — отмечал в сентябре 1915 года один из служащих Уайтхолла 18]. «Я бы хотел, чтобы мы получали столь ясные и интересные отчеты не только из Москвы», — писал другой [19]. К началу 1917 года взгляды Локкарта распространились в высших эшелонах власти. Министр иностранных дел Артур Бальфур регулярно передавал его доклады премьер-министру Дэвиду Ллойду Джорджу. Молодой шотландец не знал, что его репутация так возросла, но вскоре догадался об этом: когда генеральный консул Великобритании в Москве получил перевод в Нью-Йорк, Локкарт получил указания занять его место. Молодому человеку еще не исполнилось 30 лет, но он уже был под пристальным вниманием первых лиц Великобритании. Он стал их глазами и ушами в эпицентре мировых событий.

*
После трех лет войны в России разразилась настоящая катастрофа: нехватка орудий, особенно тяжелых, на фронте привела к потерям поразительных масштабов (пять миллионов человек); полностью вышел из строя транспорт, царила коррупция, не хватало продовольствия, люди голодали. Россия всегда была страной, где лежала пропасть между богатыми и бедными, война усугубила это неравенство до кошмарной степени. Пока царь был у власти, он сместил всех, кто призывал к реформам, и назначил на их место заклятых реакционеров. Затем он взял контроль над армией, и этот поступок привел к непредвиденным результатам: царь не только превысил свои полномочия, но взял на себя личную ответственность за все последующие военные неудачи. К 1917 году многие даже самые верные его сторонники (обыкновенно из числа аристократов) перестали доверять ему. Поддержки либералов из среднего класса и городских рабочих [20] царь лишился уже давно.

В своих докладах Локкарт отчетливо проследил развитие этих трагических событий. В середине февраля 1917 года, когда Альфред Милнер, член Военного кабинета Ллойда Джорджа, прибыл в Москву, Локкарт организовал ему встречу с князем Львовым. Князь предупредил британца, что в течение трех недель в России может произойти революция. Милнер был впечатлен не только человеком, который высказал такой прогноз, но и юношей, который читал предуведомление и играл роль переводчика.

Почти в точности через три недели продовольственные бунты в Петрограде переросли в ту самую революцию, которую предсказывал Львов. Царь отрекся от престола, а сам Львов возглавил Временное правительство. Либералы во Франции и Британии ликовали. Однако Локкарт знал, что русский либерализм одержал временную победу: революция высвободила такую огромную мощь, с которой его новые друзья не смогут справиться. В своем отчете под названием «О московской революции с 12 по 17 марта» он выразил свои сомнения: «Маловероятно, — прозорливо утверждал он, — что страна, которая сейчас находится в таком состоянии, как Россия, сможет пройти через дезинтегрирующий переворот без грядущих революций и контрреволюций» [21]. В дневнике он высказывался более уверенно: «Кажется невозможным, чтобы борьба буржуазии и социалистических элементов или пролетариата прошла без кровопролития» [22].

Так, уже в 30 лет Брюс Локкарт обрел свой голос и целевую аудиторию. Его будущее выглядело со стороны вполне предопределенным. Но одновременно в нем жил юноша, который в свое время забросил книги и уплыл в Малайю и с большим успехом заправлял плантацией, пока не начал ухаживать за Аман. В этот раз его привлекла «мадам Вермелль» (скорее всего, это опечатка, правильно «Вермель»), «русская еврейка», как он называл ее в своих мемуарах. Историки пишут, что она была француженкой, а не русской и не еврейкой, и уж, конечно, не первой женщиной, с которой Локкарт сошелся в России [23]. Возможно, речь идет о Вере Лутс, польской певице-сопрано, известной своей интерпретацией партии Мадам Баттерфляй в одноименной опере Пуччини, — впоследствии она вышла замуж за известного русского врача Вермеля [24]. Как бы там ни было, посол Великобритании Джордж Бьюкенен приказал Локкарту прекратить эту связь, и тот в конце концов так и поступил.

Этот эпизод заслуживает внимания. Во-первых, маловероятно, что в 1917 году в дипломатическом корпусе ценили моногамию и ее несоблюдение считалось большим преступлением. Во-вторых, если Локкарт и раньше был неверным супругом, то почему посол вмешался только в этот раз? Не стало ли этому причиной то, что Вера Лутс была слишком известной, а их связь — скандальной? Или у нее были неправильные (большевистские?) политические взгляды [251? Во всяком случае, Локкарт поступил по совету начальника и «вернулся в Москву, поклявшись отказаться от счастья. Я сдерживал обещание ровно три недели, но однажды зазвонил телефон…» [26]. Посол сказал ему, что они с супругой должны отправиться в Англию. Из этого обстоятельства напрашивается вывод, что Бьюкенен хотел защитить человека, который заслужил признание Ллойда Джорджа и Артура Бальфура. И Локкарт согласился — точно так же, как в Малайе.

Этот эпизод практически повторяет предыдущий. Влюбленный импульсивный Локкарт следовал за женщиной, отлично зная, что так поступать не стоит. Он ставит под угрозу отношения (на этот раз с женой) и рискует своим положением. В конце концов он смиряется перед высокопоставленными лицами, которые отправляют его домой, тогда как женщина остается одна.

Как все это восприняла Джин, не сообщается, хотя известно, что она знала о проступке своего мужа [27]. Ему удалось загладить вину: все-таки он был очаровательным харизматиком, а также крайне внимательным и риторически подкованным. Уже через несколько недель она снова была беременна.

*
Вернувшись в Лондон, в сентябре 1917 года Локкарт поступил на работу в недавно учрежденное Министерство внешней торговли в качестве эксперта по России. На этой должности ему почти нечего было делать, потому что война и революция подорвали русско-британские торговые связи. Однако доклады из Москвы создали ему хорошую репутацию. Никто в Уайтхолле не знал о причинах его появления в Великобритании, и важные люди по-прежнему прислушивались к нему. Локкарт неоднократно предупреждал, что страну, которую он покинул, ожидают неприятности.

Новости из России тут же подтвердили его правоту, и это лишь укрепило его репутацию. В октябре большевики под предводительством Ленина и Троцкого перехватили власть у Временного правительства (в России, где до 1918 года летосчисление велось по юлианскому календарю, эти события случились в октябре, а по григорианскому, на который страна перешла через несколько месяцев, — в ноябре), призывая к международному восстанию пролетариата и прекращению участия в мировой войне. Чем настойчивее звучали их требования, тем более подозрительными становились союзники. Они знали, что Германия помогла Ленину вернуться в Россию в знаменитом «пломбированном вагоне», который доставил его из Швейцарии через Германию на Финляндский вокзал в Петрограде [28]. Союзники считали (и историки это подтвердили), что Ленин продолжал пользоваться услугами Германии — «немецким золотом», как это называли в то время [29]. Лидеры союзников считали большевиков немецкими марионетками, которые наносят удар в спину своим партнерам. Британское, французское и американское правительство готовились отозвать своих послов из Петрограда.

Однако Локкарт выступил против отъезда. Он достаточно знал о большевиках, чтобы утверждать, что Ленин и Троцкий не преданы кайзеру, даже если однажды и приняли его помощь: они использовали Германию точно так же, как Германия использовала их. Более того, они будут пытаться удержать власть, потому что их противники слабы и разобщены. Поэтому лучше признать новое большевистское правительство и попытаться настроить его против стран-участниц Четверного союза. Он приводил эти доводы всем, кто его слушал.

Ближе к середине декабря он вновь обедал с лордом Милнером. Убедительный, сведущий, импозантный молодой эксперт изложил свои взгляды военному министру, который, должно быть, вспомнил свое первоначально положительное впечатление от юноши. Вот лучшее свидетельство убедительности Локкарта: «Уходя, — вспоминал Локкарт, — он сказал мне, что мы с ним скоро встретимся» [30].

21 декабря он получил приглашение на Даунинг-стрит, 10, для встречи с премьер-министром:

.. меня ввели в длинную, низкую комнату, занятую огромным столом. <.. > [Лорд Милнер] подвел меня к м-ру Ллойд Джорджу.

— М-р Локкарт? — спросил он. <.. > — Тот самый? <.. > Судя по вашим отчетам, я ожидал увидеть мудрого, пожилого джентльмена с седой бородой [31].

Затем, как пишет Локкарт в своих воспоминаниях, премьер-министр отдал ему приказ вернуться в Россию в качестве тайного посланника Великобритании, и если большевики станут с ним сотрудничать, то Великобритания начнет такое же неофициальное сотрудничество с их представителем в Лондоне, Максимом Литвиновым. Целью операции было убедить большевиков воевать с Германией, а если это не выйдет, то убедить их заключить такой мир, который не заденет интересов Великобритании.

Молодой шотландец мгновенно и с радостью принял поручение. Его карьера восстановилась, он стал эмиссаром премьер-министра в революционной России. Удивительным образом он оказался подходящим человеком именно для этой миссии. Вскоре после этого и последовала та встреча с Литвиновым в Lyons Corner Shop, где не оказалось «дипломатического пудинга».

Но эту неофициальную миссию, овеянную тайной, до сих пор трудно разгадать до конца. По инструкции, полученной им от Министерства иностранных дел, Локкарт должен был «покинуть Англию как можно скорее». После его отъезда Троцкий будет проинформирован о том, что в страну прибудут некто «сочувствующие русской демократии» и «достойные [его] доверия» [32]. Это, должно быть, намек на контакты, которые Локкарт налаживал во время своего вице-консульства не только с либеральными противниками царя, но и с более радикальными элементами. Британское правительство, незнакомое с тонкими градациями, отделявшими одну группу российских социалистов от другой (к примеру, 1-й лорд Адмиралтейства Эдвард Карсон просил Локкарта объяснить ему разницу между максималистами и большевиками) [33], могло подумать, что Локкарт, знавший «социалистов» в целом, будет знать и как разговаривать с теми, кто сейчас у власти.

Тем не менее его назначение вызвало сумятицу, во-первых, среди большевиков, которые не знали, какое место в дипломатической иерархии занимает Локкарт, и, во-вторых, среди британских чиновников в России, которые вскоре решили, что он слишком самоуверен. Более того, никто не знал, кому он в конечном счете подчинялся: если он был послом Министерства иностранных дел, то он должен был установить более тесные связи с некоторыми агентами, принадлежавшими к Секретной разведывательной службе (SISMI-6) [34]. Был ли он послом Министерства иностранных дел или же подчинялся фракции Военного кабинета? Некоторые британцы в России и в Лондоне не оценили двусмысленности положения Локкарта и выразили протест своему начальству — сначала безрезультатно, настолько непререкаемым был авторитет нового посла [35]. Или только казался таковым.

Возможно, Локкарту не следовало быть настолько самоуверенным: хотя он был умен, он неправильно понимал свое положение; хотя он был обаятелен, он не понимал, что сам был очарован Милнером и Ллойдом Джорджем. Он был для них инструментом, от которого можно было избавиться, как только он сделает неправильный шаг в России. Премьер-министр «бросит любого на произвол судьбы, если это будет соответствовать его целям», — писал один из его коллег как раз в это время [36]. Так что уверен-ность молодого Брюса Локкарта была слишком опрометчивой.

Он провел Рождество 1917 года, свои последние две недели в Лондоне, готовясь к миссии. Он часто советовался с Милнером. Он встречался с большинством министров Кабинета и с самыми важными сотрудниками Министерства иностранных дел, включая вялого аристократичного Бальфура и заместителя министра иностранных дел Роберта Сесила, необычайно высокого, худого как скелет, младшего кузена и главного помощника Бальфура. Эти два человека впоследствии сыграют важ-ную роль в его жизни. Локкарт записал в своем дневнике: «Милнер — единственный, кто кажется мне действительно влиятельным… Ни он, ни Л<лойд> Дж<ордж> не слишком высокого мнения о внешнеполитическом ведомстве, в частности о Бальфуре» [37].

Чуть больше недели спустя Локкарт и его небольшая команда, которую он набрал для работы в России, сели в поезд на лондонском вокзале Кингс-Кросс. Он вез их в Розит (Шотландия), где их ждал крейсер, который должен был доставить их в Стокгольм, откуда они по железной дороге отправились бы в Петроград [38]. В Эдинбурге Локкарта провожала жена, но его мысли были заняты другим. «Приключение затрагивает глубочайшие струны в сердце молодого человека. Я получил возможность принять участие в великом приключении, и моей единственной мыслью было как можно скорее начать его» [39]. Он даже не представлял себе, насколько захватывающей будет его поездка и насколько рискованной. Он шел к большой опасности, но также и к большой романтике, которая оставит в нем более глубокий след, чем связь с Аман, тайный роман с «мадам Вермель» или даже водоворот ухаживаний, которые он предпринял, чтобы завоевать жену. Он не мог знать этого, но был на пути к величайшему приключению и величайшей любви всей своей жизни.

Глава 2 Обучение Брюса Локкарта

Большевики верили ни много ни мало — в переустройство всего мира, которое начнется с их страны. Как гласит один из самых ранних декретов нового правительства, пришедшего к власти в 1917 году, «Все существовавшие доныне в России сословия и сословные деления граждан, сословные привилегии и ограничения, сословные организации и учреждения, а равно и все гражданские чины упраздняются» [1]. Такие заявления, от которых захватывает дух, одни воспринимали с ликованием и надеждой, другие — со скепсисом, враждебностью, отвращением, и не только в России: все правительства мира неприязненно отнеслись к планам большевиков. Мало кто верил, что революционеры смогут удерживать власть достаточно долго, чтобы реализовать свои эгалитарные мечты; в это не верили даже сами революционеры. Но они были полны решимости совершить такую попытку, установить историческую веху для будущих поколений коммунистов, чтобы те могли двигаться дальше. Если сейчас им суждено пасть, то они падут с боем.

В то же время дела в России были близки к полному краху. В революционном Петрограде в начале 1918 года царил полнейший хаос. Трамваи ходили редко и редко следовали маршрутам. Если появлялся трамвай, нужно было спрашивать у кондуктора, куда он идет, независимо от номера [2]. И это всего лишь один из признаков разрухи. На вокзалах «интеллигенты, аристократы и прочие, в большинстве своем женщины», выставляли на продажу все, что могли вынести из дома, чтобы купить продукты, которые стоили фантастических денег [3]. Картофель стоил в семьдесят раз дороже, чем до войны; сыр — в тридцать раз [4}. «Мы сидим без отопления, без электричества… одна буханка черного кислого хлеба выдается как двухдневный паек… мяса нет, куры по фунту за штуку (около 5700 российских рублей на 2021 год. — Примеч. переводчика)», — сообщал английский журналист [5]. На улицах орудовали вооруженные бандиты и шайки негодяев: «Многих моих друзей останавливали на улице, грабили, даже раздевали догола, — вспоминает один британский офицер. — Летом было не так плохо, но сейчас это вряд ли полезно для здоровья. Поэтому мы все носим с собой оружие». Он описал «безработицу… голод… убийства…» и то, что «торговля совершенно прекратилась» [6}. «Полная анархия», — констатировал он [7].

Приложение коммунистических идей к повседневной жизни было одновременно случайным и спорадическим. Большевикам еще только предстояло учредить и укрепить свою власть. В середине февраля после кратковременной оттепели выпал снег. До революции муниципалитет нанимал команды людей с лопатами для очистки улиц и тротуаров; после захвата власти большевиками муниципальной власти поначалу не было. В первые месяцы зимы 1917/18 года на улицах Петрограда скопились целые горы снега. Но, снова пишет офицер, «сейчас всех поставили убирать снег. Офицеров, буржуа, аристократов, финансистов — всех. И моя очередь придет наверняка» [8]. При этом красногвардейцы-большевики снег не убирали. Они ходили по городу, разыскивая бывших офицеров, у которых можно чем-нибудь поживиться. «Вы знаете, что новая Россия — это демократия, где все люди равны? — ругал один гвардеец бывшего полковника, дрожавшего от гнева и унижения перед толпой зевак, которые не сочувствовали ему. — Как вы можете носить погоны, когда это противоречит прямому приказу революционного военного контроля? Будь осторожен, товарищ! Другой патруль может оказаться не таким мягким». Затем он острым, как бритва, ножом срезал у несчастного знаки отличия [9].

Большевизм перевернул всю Россию с ног на голову. Вечером 30 января 1918 года Локкарту предстояло стал частью этой большой заварухи. В семь часов его поезд подошел к Финляндскому вокзалу, где в апреле годом ранее высадился Ленин, чтобы возглавить свою удивительную партию. То, что увидел Локкарт, выйдя из здания вокзала, повергло его в ужас. Он направлялся в свою временную каморку при посольстве. Лошади, тянувшие сани, «словно… целыми неделями ничего не ели». Другая лошадь упала замертво прямо на дороге у Троицкого моста, и ее замерзший труп перегораживал проезд [10. Из-за каменно-твердого снега и льда езда по улицам Петрограда казалась «как железная дорога в кино — рискованным предприятием» [11. Пешеходы напоминали «призраков… шаркающих по улицам, мрачных… Никто не улыбался». Вскоре он узнал, что в городе орудуют шайки бандитов. «Одному по вечерам ходить опасно и неприятно, — признался он жене в первом письме домой из России. — Здесь сидит сдержанный и тихий маленький Берти. Он очень расстроен и очень скучает по своей маленькой Джинни. Кажется, Англия так далеко» [12].

Однако такой человек, как Локкарт, не мог долго сдерживать себя и вскоре погрузился в работу. Он тут же нашел единомышленников и довольно быстро стал центральной фигурой в кругу удивительно одаренных, идеалистически настроенных и целеустремленных людей, ныне преимущественно забытых. В основном это были те, кто, как и он, отправились в Петроград, чтобы выстраивать отношения между Россией и союзниками.

Вечером, на третий день своего пребывания в Петрограде, в воскресенье 3 февраля, он обедал, помимо прочих, с полковником Раймондом Робинсом. Американская миссия последнего в России была такой же, что и британская миссия Локкарта. Поскольку он был полковником Американского Красного Креста, а не армии США, статус у него был ниже, но он все равно был внушительной фигурой и харизматиком: высокий, грузный, черноволосый смуглый мужчина с пронзительными темными глазами и взглядом, мощным голосом, и в придачу красноречивый, он держался театрально и властно.

Раймонд Робинс


Сколотив состояние на золотых приисках на Аляске, а затем удачно инвестировав свой капитал, Раймонд Робинс считал, что капитализм сильнее социализма. Вера в конкуренцию, однако, не мешала ему симпатизировать отстающим, что коренилось в его христианской вере. В Америке он работал с Джейн Аддамс в ее знаменитом доме в Чикаго, с различными профсоюзами, с сенатором Робертом Лафоллеттом и другими прогрессистами, в том числе с Тедди Рузвельтом, который предложил президенту Вильсону отправить Робинса в Россию. Там он должен был сотрудничать с большевиками, которых считал членами единственной партии в стране, обладающей достаточной силой и решимостью, чтобы выбить для неимущих место под солнцем. Он мог поверить в большевиков, даже если бы президент Вильсон не послал его в Россию.

Однако Робинс хотел сделать больше, чем его правительство. Он один из немногих выступал за официальное признание коммунистического режима. В тот вечер, обедая с Локкартом, он «приводил великолепные аргументы в их пользу». Позже молодой шотландец с восхищением писал, что американец «убедил бы любого» [13]. Вероятно, Робинс за столом приводил те же аргументы, которые ранее сообщал репортеру из Chicago Daily News'. «Это <большевистское> правительство — прочная структура, оно черпает свою силу с первобытной непосредственностью у самого многочисленного класса в России — у рабочих, солдат, матросов и крестьян. Оно обладает и вооруженной, и моральной силой, которые в совокупности создают правительства… Непризнание не сломит его, <скорее> оно постепенно сравняется с экономическими ресурсами центральных держав и будет склонять их к сепаратному миру» [14].

На следующий день Локкарт встречался с Артуром Рэнсомом, которого знал еще во время войны, когда служил вице-консулом в Москве. Рыжеволосый усатый богемный журналист, державший змею в коробке из-под сигар в номере петроградской гостиницы, Рэнсом отправился в Россию в 1913 году, чтобы избежать несчастливого брака в Англии, а также изучать русские народные сказки (впоследствии он стал автором знаменитой серии детских книг «Ласточки и амазонки», действие которых разворачивается в Лейк-Дистрикт). Он влюбился в эту страну и народ, которому он глубоко симпатизировал. К 1917 году он уже достаточно хорошо знал Россию, чтобы осознавать, что солдаты не будут продолжать сражение, даже если союзное и российское временные правительства этого потребуют. Он предсказывал, что грядет революция и это плохо кончится, хотя светское общество и высмеивало его. «Я надеюсь дожить до момента, когда вас повесят», — сообщил ему британский посол. «Сначала вас», — парировал дерзкий Рэнсом [15]. Затем началась Октябрьская революция, и посол Бьюкенен практически с петлей на шее вернулся в Англию.

Еще до революции Рэнсом поддерживал отношения с большевиками. Ему импонировал их идеализм, и, подобно Раймонду Робинсу, он не слишком считался с жестокими принципами ленинизма. Теперь, когда большевики пришли к власти, он увидел в них людей, которые пытаются построить новое справедливое общество, в процессе чего сталкиваются с почти непреодолимыми трудностями, борются за их преодоление и готовы в случае необходимости пожертвовать жизнью. Он до такой степени им симпатизировал, что влюбился в секретаршу Троцкого, Евгению Петровну Шелепину, девушку, которую иностранные журналисты называли «дылдой», потому что ее рост составлял 188 сантиметров [16]. В конце концов Рэнсом развелся с первой женой и женился на Шелепиной. Настоящий британский либерал, толерантный, гуманный, аполитичный (пусть и не в чрезвычайных обстоятельствах), он заслужил доверие верхушки большевистского правительства, которая предоставила ему беспрецедентный доступ к их собраниям и циркулировавшим там идеям.

Артур Рэнсом


В результате Рэнсом стал автором самых информативных газетных статей из революционной России. Американское правительство не одобряло его взглядов, но внимательно читало его тексты, потому что не могло без него обойтись. В итоге его наняли агентом разведки, но не шпионом — Рэнсом никогда не занимался шпионажем. Он честно докладывал лондонскому начальству о том, что слышал и видел в России, однако, вероятно, он не сказал им, что так же честно сообщал своим друзьям-большевикам все о своей родине. Оставшиеся члены британского посольства считали его скользким типом; возможно, так и было. Его регулярно допрашивали и вместе с тем все осознавали, что этот человек — бесценный источник информации. Теперь же, 4 февраля 1918 года, Брюс Локкарт пожал ему руку и похвалил за журналистскую работу: «Мы здесь оказались по вашей милости» [17].

Денис Гарстин в школьном возрасте


Капитан Денис Гарстин (сын Нормана Гарстина, художника ньюлинской школы, и брат писателя Кросби Гарстина), окончивший колледж Сидни-Сассекс, где он был редактором журнала Granta, присоединился к небольшой команде Локкарта в России и стал членом его ближнего круга. В 1912 году Гарстин отправился в Крым работать гувернером и находился в России, когда разразилась война. Он немедленно вернулся домой и добровольно вступил в армию, где стал капитаном 18-го гусарского полка. Он служил вместе с пулеметной эскадрильей и участвовал в самых ужасных военных кампаниях во Франции: Ипр, Типваль, Альбер и Ло, — в боях он заслужил орден «За выдающиеся заслуги» и Военный крест. Поскольку он знал русский язык и имел литературные способности, в сентябре 1916 года его отправили обратно в Россию работать в отделе пропаганды при посольстве (именно там Локкарт нашел его и переманил к себе). В России Гарстин получил еще две медали — ордена Святого Владимира и Святой Анны.

В период с 1915 по 1917 год молодой человек написал три книги — две о своем опыте на полях битвы во Франции и одну о довоенной и военной жизни в России [18]. Они не получили такой известности, как, скажем, военные мемуары Роберта Грейвса или Зигфрида Сассуна, но были вполне сравнимы с ними. Внимательность, милосердие, чуткость соседствует в них с суровым стилем, который присущ людям, пережившим войну. Он был энтузиастом и идеалистом, считал, что Февральская революция — «величайшее и самое прекрасное, что есть в истории нашего времени», а приход большевиков описал такими словами: «Царствие Божие пришло на землю… Большевики научили людей мыслить» [19] и «Я действительно верю, что Ленин — это хорошо» [20]. К несчастью, до нас дошло очень мало из написанного Гарстином (только его книги и несколько писем). Сохранился портрет его шестнадцатилетнего, ученика школы-интерната Бланделла, но я не смог отыскать ни одной достойной его «взрослой» фотографии.

В списке контактов Локкарта в России явно выделялся капитан Фрэнсис Ньютон Аллан Кроми, но поскольку именно он больше всех работал с Локкартом над его заговором, то он заслуживает более пристального внимания [21].

Капитан Кроми жил не в Петрограде, а на военно-морской базе Британии в Ревеле (ныне Таллин). Из числа других служащих британского посольства в России его выделяло не местонахождение, а то, что он, по первому впечатлению, был обычным имперским британцем и типичным солдафоном. Все, кроме него, искренне любили Россию и ее народ и верили в сотрудничество русских и англичан. Кроми в это время писал: «Русские понимают только дубину и угрозы, все остальное они принимают за слабость. Нельзя забывать, что имеешь дело не с европейцем, а с хитрым и кровожадным дикарем» [22]. Ему нравились порядок, иерархия, поэтому он презирал принцип социального нивелирования, введенный революционерами: «Местный генерал-губернатор не умеет ни читать, ни писать», — с отвращением докладывал он Адмиралтейству Гельсингфорса (Хельсинки), который контролировали большевики: «Командир раньше был кочегаром, а второй морской министр — корабельным поваром» [23].

Капитан Фрэнсис Аллан Ньютон Кроми


На момент революции Кроми принял должность военно-морского атташе своей страны в России. До этого он успешно командовал подводными лодками. К примеру, в 1915 году он провел корабль по опасному и трудному маршруту мимо вражеских судов и через минные поля из Британии в Ревель. Вскоре после этого он еще раз продемонстрировал свои боевые способности, захватив и потопив пять немецких торговых судов за один день. Этот и другие подвиги обеспечили ему пост командира, а затем и исполняющего обязанности капитана. Он получал одну медаль за другой, собрав их даже больше, чем Гарстин. Среди его наград был британский орден «За выдающиеся заслуги», французский орден Почетного легиона и русские ордена Святого Георгия, Святого Владимира и Святой Анны [24]. Вскоре он принял на себя командование всеми семью британскими подводными лодками в водах Балтии.

Кроми обладал поразительными (и неожиданными для его облика) талантами. Он был блестящим рассказчиком, хорошим певцом, одаренным живописцем, рисовал акварелью морские баталии; он хорошо играл в теннис и выучил русский язык. Он был франт и в холодное время года всегда носил щегольскую шинель с каракулевым воротником. Он был неподкупен. Все это, в сочетании с его высокой фигурой, чеканными чертами лица и рядом орденов на широкой груди, открывало перед ним в России многие двери, в том числе самые элитарные, несмотря на довольно скромное происхождение. Хоть он и был женат, у него, вполне вероятно, был роман с молодой вдовой баронессой Шиллинг, которая застилала свою постель черными шелковыми простынями. Он был также влюблен в одну петроградскую светскую львицу, княгиню Софи Гагарину, с которой регулярно встречался. Когда грянула революция, он стал помогать своим новым богатым друзьям скрывать их средства или переводить все активы в Великобританию.

Кроми обладал дипломатическими способностями, которые использовал для урегулирования споров: между своими людьми и российскими морскими чинами, между российскими морскими офицерами и их подчиненными, между большевиками и небольшевиками. Поэтому когда большинство сотрудников британского посольства вернулось домой, правительство оставило Кроми на дипломатической службе. Ему не нравилось быть британским военно-морским атташе, но он заслужил эту честь. Даже восхищавшийся большевиками Рэнсом, который знал, что Кроми презирает новую российскую власть, тем не менее считал его «одним из лучших англичан, когда-либо работавших в России, человеком, которому хватило сочувствия и воображения, чтобы понять советскую власть и работать с ней» [25].

Прежде всего Кроми был британским патриотом и знал, в чем состоит его долг перед родиной. Поскольку российский флот был в дезорганизованном состоянии, немецкие военные корабли могли угрожать любому судну, включая все подводные лодки, которые отваживались выйти из безопасного порта в Ревеле, где базировалась флотилия Кроми. Они могли грозить и самому порту — как и любому другому порту на Балтике, даже Петрограду. В конце концов они могли захватить власть над всем Финским заливом. Кроми сделал из этого выводы и спланировал самоуничтожение своего маленького флота, чтобы уберечь его от немцев. Он взорвал все семь подводных лодок прямо перед приходом немцев, — те видели, как это происходило. Затем он организовал репатриацию своих людей, но сам остался в России и, используя свои военно-морские связи, начал планировать уничтожение Балтийского флота. Сначала Троцкий и его помощники поощряли его, потому что не хотели, чтобы их суда контролировали немцы, но, когда немецкая угроза ослабла, изменили мнение.


Карта Северной Европы. Начало 1910-х


Но Кроми продолжал реализовывать свой план. К началу мая он сообщил в Лондон, что потопить «Русский дредноут» он сможет за «шестьсот тысяч рублей и семь тысяч пятьсот фунтов», а за «двести пятьдесят тысяч рублей и тысячу пятьсот фунтов» затопит эсминец и без разрешения большевиков. Кроме того, он собирался перекрыть вход в Кронштадт, потопив три британских парохода, «стоимость которых оценивалась примерно в миллион рублей и тысячу пятьсот фунтов стерлингов, подлежащих к оплате в Англии» [26]. Ему нужны были деньги на «агитационную пропаганду» и на транспортировку русских участников заговора из России. Хотя Россия и Германия больше не вели войну, но Кроми воевал с Германией и действовал уже без оглядки на подозрительных большевиков.

Итак, вот она — команда Локкарта: храбрые, смелые, амбициозные, способные, могущественные люди. Через восемь месяцев двое из них погибнут, один окажется в тюрьме, один с позором вернется на родину, а еще один сбежит в Стокгольм.

*
Все члены команды, включая Кроми, на раннем этапе своей деятельности отвергали любые антибольшевистские идеи. Возможно, все они были идеалистами — за исключением Кроми — и находились на пике энтузиазма по поводу своей миссии (сами они, однако, утверждали, что являются сугубыми реалистами). Поэтому они высмеивали тех, кто говорил, что большевики обречены или что Ленин и Троцкий — немецкие марионетки, и верили, что страны-союзники и большевики могут сотрудничать. Такая точка зрения, распространившись среди элит, могла привести к официальному признанию нового режима, и даже Кроми выступал за такие переговоры. Они сулили то, что большевики могли бы развернуть войну с Германией, а союзники — одержать победу в Первой мировой войне.

Впрочем, Локкарт быстро осознал, что его группа, какой бы талантливой и решительной она ни была, находится в политической изоляции. Все вокруг считали, что власть большевиков — временное явление и один хороший толчок может вырвать ее у них из рук. В экономике продолжался кризис; бумажные деньги практически обесценила инфляция; угроза холеры, тифа и тифозных заболеваний то усиливалась, то ослабевала, но никогда не исчезала совсем; людям не хватало еды. Большевики все чаще прибегали к силовому давлению, чтобы удержать власть. Новый режим был по-прежнему популярен только среди рабочих, тогда как аристократы и средний класс в большинстве своем его презирали. Военнослужащие — тоже. В Донской области и на Северном Кавказе уже группировались контрреволюционные отряды, возглавляемые внушительной плеядой бывших царских генералов: Каледина, Корнилова, Алексеева, Деникина.

Крестьянство, составлявшее подавляющее большинство населения бывшей империи, также выступало против нового режима. Оно почти единогласно проголосовало за социалистов-революционеров (эсеров) на выборах в Учредительное собрание, которое должно было заменить Думу и стать оппозицией большевистскому правительству Советов [27]. Большевики, набравшие около 24 % голосов по разным регионам против примерно 46 % у эсеров, поспешно разогнали этот орган в начале января при поддержке левых эсеров, отделившихся от общей партии в начале Первой мировой войны. Призыв заново созвать Учредительное собрание будет звучать — и беспокоить большевиков — в течение многих лет.


Карта Европы. 1910-е


В этих условиях пробольшевистски и антибольшевистски настроенные русские, некоторые их которых были друзьями Локкарта по кадетской партии, выступали против любых попыток узаконить или укрепить новый режим. Многие были готовы принять немцев, лишь бы свергнуть его. Большинству дипломатов и чиновников, с которыми беседовал англичанин, хотелось, чтобы власть большевиков закончилась, хотя и не ценой немецкого вторжения. Они тоже считали его план глупым, как и половина сотрудников британского посольства. К своему ужасу, Локкарт обнаружил, что британский флот, армия и разведка направили в Россию агентов, и почти все они предлагали «поддержать контрреволюционные движения» [28].

Карта железных дорог Сибири


Вскоре он узнал, что британское правительство, которое он представляет, неоднозначно относится и к его заданию. В Лондоне его поддерживали Ллойд Джордж и Милнер, но неуловимый Бальфур оставался холоден, и большая часть Кабинета министров и чиновников Министерства иностранных дел и Военного министерства, включая Роберта Сесила, выступили против него. Для победы в войне они решили не заручаться поддержкой большевиков, а занять три российских порта — Владивосток, Архангельск и Мурманск — по возможности мирно, но в случае необходимости применив силу. Главной целью было уберечь от немцев склады с оружием и боеприпасами стран-союзников в этих городах [29], а с тем, что этот план мог создать трудности для большевиков, особенно не считались. Более того, два порта имели стратегическое значение: Владивосток — конечный пункт российской железной дороги на Дальнем Востоке, Архангельск — конечный пункт дороги из Москвы на северо-запад страны. Это были дополнительные — и сильные — причины не пускать туда немцев.

Но и это еще не всё. 9 февраля, всего через неделю после того, как Локкарт приступил к работе в Петрограде, Комитет по России британского правительства собрался в Министерстве иностранных дел, чтобы обсудить значимость трех портов. Капитан Алекс Проктор, который только что вернулся из Архангельска, сообщил собравшимся, что, хотя большевики будут возражать против оккупации этих портов союзниками, русский народ будет рад вторжению, поскольку презирает большевиков, называя их евреями и немецкими марионеткми. Однако у Проктора были далеко идущие планы (во время Второй мировой войны его интернируют из Британии за симпатии нацистам). Он объяснил, что из Владивостока японские войска могут «двигаться вдоль Сибирской железной дороги, достичь Вологды (северной вершины треугольника, две другие вершины которого — Петроград и Москва. — Примеч. автора [северо-восточной; Москва была южной вершиной, а Петербург — западной. Впоследствии именно Вологда, важный узел железнодорожной сети, соединяющий север с югом, а запад с востоком, стала на несколько месяцев «дипломатической столицей России»', из опасения захвата немецкими войсками Петрограда сюда эвакуируется порядка 11 посольств, консульств и миссий во главе с американским послом Дэвидом Р. Фрэнсисом. — Прглмеч. пер.}\ и никто не узнает об этом до их фактического прибытия». В то же время из Мурманска и Архангельска могли двигаться на юг — также в Вологду — французские и английские войска. Далее, объединившись с японцами и десятками тысяч русских солдат, бывших дезертиров, которые придут под их знамена, они смогут двинуться на запад и противостоять немцам [30].

Западная часть России


Какой бы фантастической ни казалась эта идея (а Локкарт и его друзья, узнав об этом, решили, что это фантастика — если не хуже!), она вскоре стала основным направлением политики союзников в отношении России. Ни на одном фронте не было надежды на решительную победу, и поэтому надежда на возрождение бывшего союзника Великобритании с востока одурманивала даже трезвомыслящих и реалистичных людей. Роберт Сесил, возглавлявший комитет в отсутствие своего кузена, министра иностранных дел, был убежден, что это «единственное реальное решение вопроса» [31]. Он тоже считал, что оккупация трех портов и, как следствие, восстановление Восточного фронта — это ключ к победе в Первой мировой войне. Главы правительств продолжат так думать даже после подписания Россией печально известного Брест-Литовского мирного договора с Германией 3 марта 1918 года [32].

На собрании, где выступал Проктор, не говорилось, что союзники подойдут к Вологде и должны будут сперва атаковать Петроград и Москву, свергнуть там революционный режим и только потом идти на немцев, но эта идея витала в воздухе. Атмосфера была пронизана презрением к большевизму, и все понимали, что падение их власти вполне возможно. Оставалось только ухватиться за контрреволюционную соломинку. Однако когда это произойдет, неминуемо возникнет ряд вопросов касательно Брюса Локкарта: зачем позволять ему гнаться за иллюзией взаимопонимания между союзниками и большевиками? почему бы не изменить его инструкции? а еще лучше — почему бы не вернуть его в Британию? [33]

*
Пока над Лондоном сгущались тучи, эмиссар Ллойд Джорджа разрабатывал в Петрограде совсем другую линию атаки. Локкарт решил использовать обиженное, порой переходящее в ненависть отношение России к Германии. Согласно доктрине большевиков, все группы «капиталистических пиратов», как называл их Ленин, одинаково плохи, но Германия, похоже, опровергла эту доктрину: она была хуже всех.

22 декабря 1917 года, когда Локкарт встречался с премьер-министром и Кабинетом министров в Лондоне для получения инструкций, русские и немцы начали мирные переговоры в пустовавшем военном форпосте Брест-Литовск на мрачной белорусской равнине. Несмотря на блестящую риторику Льва Троцкого, который отстаивал интересы своей страны, Германия упорно требовала от России отдать Прибалтику и уступить дополнительные территории на юге Турции. Немецкая сторона также требовала от России вывести войска из Финляндии, разоружить военные корабли в Черном, Балтийском и северных морях, принять марионеточное правительство Германии в Украине и дать множество невыгодных коммерческих обязательств, а также выплатить репарации в размере шести миллиардов немецких золотых марок.

Эти требования привели большевиков в замешательство. На решающем заседании Центрального комитета партии Троцкий, который специально вернулся в Петроград, сказал, что Россия должна прекратить участие в войне, но не принимать требования Германии: «Ни мира, ни войны, а армию распустить». Напротив, левая коммунистическая фракция во главе с Николаем Бухариным, членом Центрального комитета партии и редактором газеты «Правда», выступала за продолжение войны против немецких захватчиков (олицетворявших капитализм и империализм), даже если придется переместить правительство в безопасное место за Уральские горы. Ленин, в противовес Троцкому, сказал, что требования Германии надо принять, пока они не выдвинули новых, — а в противовес Бухарину заявил, что у России нет сил вести войну. После тяжелых дебатов, когда партия, как никогда, была близка к формальному расколу, вождь одержал победу с минимальным перевесом: четверо проголосовали за Ленина, трое — за Бухарина и четверо, включая Троцкого, воздержались [34].


Лев Троцкий


«Теперь у союзных правительств появился шанс», — увещевал Локкарта заместитель наркома иностранных дел Георгий Чичерин 12 февраля, пока Троцкий продолжал вести безуспешную борьбу в Брест-Литовске, прежде чем Россия окончательно приняла ужасные условия договора [35]. Чичерин имел в виду, что России нужна Британия, а не Германия и не соглашение с ней. Британский агент немедленно донес слова Чичерина Бальфуру, скромно прибавив: «Полковник Робинс, который всегда отличался удивительной точностью обобщений, также убежден, что сейчас у союзников есть реальный шанс» [36]. Бальфур ответил уклончиво: «Мы, конечно, очень хотим прийти к любым соглашениям, которые помешают Германии получить поставки оружия» [37]. Это не исключало оккупации трех портов, но Локкарт еще не обладал достаточными знаниями, чтобы делать столь далекоидущие выводы.

Локкарту пришлось ждать почти две недели, пока Троцкий вернется из Брест-Литовска. Их встреча произошла в пятницу 15 февраля, на следующий день после перехода большевиков на григорианский календарь, в Смольном институте, бывшей школе для благородных девиц. Теперь Смольный стал штабом большевиков, и там кишмя кишели рабочие, солдаты, матросы и комиссары. Они сновали по комнатам с бумагами, папками, досье; они курили, плевались и перекрикивали друг друга; они творили историю — невзирая на немцев, невзирая на союзников, невзирая на своих внутренних врагов. Они сознательно, с энтузиазмом строили первое в мире коммунистическое государство.

В то утро Локкарт, притворяясь, что случайно прихватил с собой переплетенный томик «Капитала» Маркса, вошел в эту толчею и поднялся по лестнице, лавируя в шумной толпе. Затем он прошел в конец длинного коридора, где стоял рабочий в штатском с винтовкой и бандольером, накинутым на шинель. Этот внушительный малый охранял скромную дверь, к которой был прикреплен клочок бумаги с написанным от руки текстом: «Народный комиссар по иностранным делам». Возможно, на мгновение Локкарт ощутил, что это не аудиенция у министра иностранных дел Великобритании, лорда Бальфура, в величественном здании Уайтхолла, а совсем другое дело. Красногвардеец провел его в простую прихожую, где сидел секретарь, а тот проводил в ничем не примечательный кабинет, где был всего лишь письменный стол из березы, два стула, телефон, красный ковер и корзина для мусора [38].

Несмотря на непритязательную обстановку, Локкарта впечатлил Троцкий, сидевший за письменным столом, — его орлиный взгляд, широкий лоб и «удивительно цепкий ум» [39]. Британец хотел произвести впечатление, показавшись услужливым, а не враждебным, как немцы. Он сразу же заявил о своем намерении «найти modus vivendi» с Россией. Троцкий, возможно, и не знал, что в Уайтхолле есть целый комитет по России, но от души рассмеялся, выслушав Локкарта. Разве не Британия «открыто симпатизирует антибольшевистским движениям в России и тайно поддерживает их»? [40] Локкарт тоже не знал о комитете, но понял, что британские агенты пособничают контрреволюции. Перечить наркому иностранных дел он не стал.

Тем не менее Троцкий принял точку зрения Чичерина — и Локкарта. В самом деле, сотрудничество между Великобританией и Россией было возможно и даже желательно: «Хотя он ненавидел британский капитализм почти так же сильно, как немецкий милитаризм, он не мог, к несчастью, воевать со всем миром сразу» — прозорливо отметит Локкарт. В то же время Россия нуждалась в экономической помощи, «поэтому он был готов сотрудничать, хотя и откровенно заявлял, что с обеих сторон это соглашение заключается по расчету, а не по любви».

Потребность Троцкого в Британии «задает основу для успешной деятельности, — с энтузиазмом писал Локкарт Бальфуру. — Если обращаться с ним аккуратно, он может стать очень ценным активом против Германии». Это определило позицию Локкарта на ближайшие несколько месяцев: Британии не нужно помогать антибольшевистским партиям и организациям и ей не следует вмешиваться в дела России, по крайней мере без приглашения. Взамен большевики сделают «все что угодно» [41] — имелось в виду, что они позволят Британии занять все три порта. Локкарт считал, что таким образом можно будет восстановить Тройственную Антанту, которая выиграет войну. В случае непрошеного вторжения союзников такой результат будет невозможен.

Через неделю разразилась гроза. Большевики не знали, принимать ли им ужасный Брест-Литовский договор, а Германия, оккупировав южную, западную и северо-западную части бывшей Российской империи, внезапно послала на границы подкрепление. Армия не могла им противостоять, потому что ее попросту не было. Немецкие солдаты вдруг оказались в одном шаге от Петрограда. Аристократия и средний класс, захлебываясь от восторга, готовились приветствовать спасителей. Рабочие мрачно готовились отстаивать свою жизнь и революцию. Правительство большевиков готовилось бежать в Москву. Бухарин и его сторонники тайно предложили лидерам левой фракции эсеров, которые были в союзе с большевиками, сместить Ленина, а затем пригрозить немцам священной войной. Эти переговоры ни к чему не привели. Но Раймонд Робинс был прав, когда написал в своем дневнике об общей атмосфере: «Чувство надвигающейся гибели» [42], а о Ленине: «Это тигр на воле» [43].

Конец февраля и первые недели марта 1918 года были для Петрограда захватывающими, опасными, волнующими. Жизнь верхушки большевиков и представителей союзных держав висела на волоске: немцы разделались бы с ними при первой возможности. Иностранные посольства готовились к эвакуации своих работников через Финляндию. Локкарт организовал отъезд сотрудников британского посольства и других чиновников, но мужественно отказался уезжать сам, сообщив в Лондон: «Я останусь в стране, пока есть хоть малейшая надежда» [44]. Рэнсом, Робинс, Гарстин и Кроми тоже остались. Другие дипломаты, однако, уехать не смогли и укрылись в Вологде, сонном, но стратегически важном городе, связывавшем Архангельск, Москву и Петроград железной дорогой. Осторожные большевики приняли это к сведению. Столь чрезвычайная ситуация только уверила Локкарта, что его стратегия верна: «Большевики должны дать отпор немецкому милитаризму или погибнуть», — думал он. Они не могут бороться в одиночку и нуждаются в помощи союзников, а потому «пойдут навстречу» [45]. Он полагал, что вскоре они направят «предложение… о сотрудничестве в Архангельске, во Владивостоке и т. д.». Эти события будут только началом и приведут к неминуемому: «Моя работа говорит о том, что в скором времени на этом фронте возобновится война» [46].

Чиновники в британском правительстве хотели услышать обратное: они желали немедленной оккупации трех портов. Им была ближе точка зрения капитана Проктора, который продолжал выступать за немедленную оккупацию. Что еще важнее, им был ближе генерал Альфред Нокс, бывший военный атташе в Петрограде и главный связной с русской царской армией [47]. Этот хрупкий австриец умело владел ядовитым пером и ненавидел все, за что боролся Брюс Локкарт.

Нокс подготовил для Военного кабинета язвительное опровержение доктрины Локкарта, озаглавленное «Задержка на Востоке» [48]. Он писал: «Политика заигрывания с большевиками ошибочна как с политической, так и с моральной стороны». Британцы должны выступить в поддержку антикоммунистов: «Если мы хотим выиграть войну… мы должны открыто поддержать небольшевистские элементы, которых в России большинство». Как и Проктор, Нокс хотел «провести японцев насколько возможно на запад», прежде всего чтобы восстановить Восточный фронт и «сплотить русских… у которых сохранилось чувство национальности и уважения к национальной Церкви». Он тоже считал большевиков немецкими пешками. Хотя в своем меморандуме Нокс не использовал слово «контрреволюция», но именно ее он поддерживал.

Локкарт, возможно, и привык к романтическим превратностям судьбы, но у него не было опыта нахождения в серьезной профессиональной оппозиции. Теперь, когда он столкнулся со скепсисом в свой адрес, его телеграммы в Уайтхолл стали более язвительными: «Я думаю, здесь игра еще стоит свеч… не вам ее вести» [49], и два дня спустя: «Если правительство ее величества считает, что подавление большевиков важнее, чем полное господство Германии над Россией, я буду благодарен за информацию» [50]. В другой телеграмме он практически обвиняет министра иностранных дел во лжи [51].

В Министерстве иностранных дел такое поведение считали недопустимым. Некоторые сотрудники сочли, что молодой эмиссар — большевик или, по крайней мере, симпатизирует большевикам. Возможно, они думали так с самого начала. Теперь они писали заметки на полях его докладов, передавая их со стола на стол: «Советы мистера Локкарта плохи, но нас нельзя обвинить в том, что мы им следовали» [52]; «Он истеричен и ничего не добьется» [53]; «В его телеграммах много дерзости по тону и содержанию» [54]. Роберт Сесил написал письмо Артуру Бальфуру: «Не кажется ли Вам, что настало время намекнуть Локкарту: его дело — убедить Троцкого в нашей правоте, а не нас в том, что Троцкий прав?» [55]

Артур Бальфур, известный своей гибкостью и философским складом ума, любил назначать себе нескольких советников, предлагавших противоположные мнения. Локкарт и Нокс как раз были таковыми. Теперь эта пара вступила в борьбу за его поддержку. Как и следовало ожидать, Локкарт, которому Бальфур передал бумагу Нокса, сражался за свое мнение изо всех сил. «Это сложная ситуация… это не задача для… человека с таким типом характера, как генерал Нокс» [56]. Через неделю он писал: «Мне будет очень жаль, если в это критическое время человека с такими поспешными и изменчивыми суждениями, как генерал Нокс, сочтут более надежным, чем я» [57]. Но, как предупреждал его друг из Уайтхолла, «хорошо смеется тот, кто смеется последним» [58]. В силу своего местонахождения Локкарт не мог оставить за собой последнее слово. И хотя Бальфур не стал полностью отрекаться от своего человека в Москве и оказывал ему поддержку, он выбрал Нокса.

А что же чиновник, который послал Локкарта в Россию? Дэвид Ллойд Джордж никогда не придерживался строгих политических позиций. Премьер-министр всегда следовал нескольким политическим линиям одновременно, причем они вполне могли противоречить друг другу [59]. В этом случае он отправил Локкарта находить общий язык с большевиками, но был готов слушать и советы генерала Нокса, о котором он отзывался так: «Нет человека в британской армии, который знает Россию так, как генерал Нокс» [60]. Слова были подобраны с умом, поскольку Локкарт в армии не служил. Когда свидетельства, собранные Министерством иностранных дел, оказались в пользу Нокса и Министерство ясно высказало свои предпочтения, премьер-министру не составило труда освободить Локкарта от должности. Поддерживал шотландца только лорд Милнер, но он не видел смысла голосовать в одиночку и противоречить министру иностранных дел и премьер-министру.

Что будет, если Министерство последует совету Локкарта и пойдет навстречу большевикам? Локкарт настаивал на том, что момент сложился самый благоприятный. Большевики уже приняли британскую и французскую помощь для восстановления своих вооруженных сил. Троцкий и капитан Кроми обсуждали вопрос об уничтожении русского флота на Балтике, чтобы не допустить его гибели от рук немцев. Ленин и Троцкий заявили, что готовы обменять товары из трех портов на британские промышленные товары. По этим признакам можно судить, что кооперация англичан и большевиков возможна и может последовать приглашение к оккупации.

С другой стороны, приглашение союзников в три порта могло спровоцировать оккупацию немцами Петрограда. Русское правительство не могло так рисковать, поскольку не располагало армией, чтобы оказать сопротивление немцам. Этот момент был слабым местом в политическом курсе Локкарта и сдерживающим фактором сближения между союзниками и Россией. Военный генерал Нокс видел такие вещи более ясно.

Однако никто из британцев не мог представить четко всего сложившегося положения. Локкарт считал, что Россия нужна Британии для победы в Первой мировой войне и что непрошеная оккупация трех портов приведет к открытому противостоянию. Нокс и большинство голосов в Уайтхолле считали, что Британии нужно открыть Восточный фронт, чтобы выиграть Первую мировую войну, и оккупировать порты, пусть даже приглашения от России не последует; что бывшие русские солдаты ненавидят большевиков и придут под знамена своих захватчиков. Но факты говорили о том, что Британии на самом деле не были нужны русские солдаты или заново открытый Восточный фронт: вместе с союзниками, в том числе с американскими войсками, она могла бы победить Германию на Западном фронте. Учитывая все это, предложение Локкарта, несомненно, было лучше, несмотря на слабые места: хорошие отношения англичан и большевиков могли бы побороть чувство изоляции и опасности, смягчить внутреннюю и внешнюю политику новой власти, и в этом случае и русская, и мировая история пошли бы немного другим, менее кровавым путем.

Между тем вскоре появился еще один фактор. У России не было армии, способной противостоять немецкому вторжению, но у Германии тоже не было армии для вторжения в Россию. Немецкий генерал Людендорф планировал последнее большое наступление на Западном фронте, и ему нужны были все силы Германии. Когда большевики поняли, что немецкая угроза ослабевает, необходимость в англо-французской поддержке отпала. Новое правительство начало уклоняться от своих обязательств перед союзниками: отложило продажу портовых товаров, прекратило переговоры о разгроме Балтийского флота, не пригласило союзников занять какую-либо часть страны.

Локкарт по-прежнему был уверен, что сближение русских и англичан — наилучший вариант для обеих стран. Однако, по его словам, «у меня не хватало духу уйти в отставку и занять позицию, которая навлекла бы на меня ненависть большинства моих соотечественников» [61]. В любви он был склонен сначала идти против всеобщих ожиданий, а затем прогибаться под них: вспомним, как его дядя воспротивился его отношениям с Аман, и Локкарт прекратил их против своего желания; как посол Бьюкенен приказал ему оставить «мадам Вермель», и он сделал это. Поэтому все, что произошло дальше, неудивительно.

Столкнувшись с сильной оппозицией в Уайтхолле, молодой шотландец начал колебаться. Несомненно, это было не просто желание угодить: он чувствовал, как меняется отношение большевиков к оккупации портов, его тревожило их растущее желание применить силу, ему было трудно игнорировать пожелания и аргументы старых друзей, например Челнокова. Он решил: если ему не удастся убедить верхушку в Лондоне пойти навстречу большевикам, он перестанет об этом просить. Британский эмиссар большевиков, по-прежнему веря в примирение и сотрудничество с ними, начал обдумывать план переворота.

Глава 3 Искушения Брюса Локкарта

Мура Бенкендорф и Брюс Локкарт повстречались 2 февраля 1918 года, в самом начале его второй командировки в Россию — всего через три дня после прибытия в Петроград, за день до встречи с Раймондом Робинсом. «Был у Солдатенковых (возможно, это потомки известного издателя и коллекционера искусства; вероятно, он познакомился с ними в ходе своего предыдущего визита в Россию. — Примеч. автора), — написал Локкарт в своем дневнике. — Встретил там Бенкендорф». В тот вечер он больше ничего не писал, по позже вспоминал, что, когда он вошел в комнату, она играла в бридж и что он пожал ей руку [1]. В своих мемуарах он отметит: «В эти первые дни нашего петербургского знакомства я был слишком занят, слишком поглощен своими важными делами, чтобы обратить на нее должное внимание» [2].

Это было необычно. Мура Бенкендорф (урожденная Закревская) производила яркое впечатление. Воспитанная в огромном поместье в украинском селе с «массой слуг», она была красива, уравновешенна и немного надменна. Кроме того, она была очень развита. Будучи маленькой девочкой, она развлекала гостей своего отца, читая им стихи, стоя на столе. Часто ей разрешали сидеть за обеденным столом с отцом-космополитом — прославленным либеральным адвокатом и с культурными и политическими светилами — его гостями. Они могли говорить на английском, французском или немецком языках помимо русского или вместо него; для Муры, которая рано выучила языки, это не имело значения. Ее сын Павел позднее будет считать, что такого рода опыт воспитал в Муре любовь к литературе, искусству и политике и постоянное желание быть среди людей, сведущих в этих областях [3]. Возможно, это также послужило толчком к роману с Локкартом, у которого были схожие наклонности.

В 1909 году, когда Локкарт находился в Малайе, одна из сестер Муры вышла замуж за дипломата, служившего в Берлине. Ее брат, поступивший на дипломатическую службу, тоже получил туда назначение. Они пригласили 17-летнюю Муру присоединиться к ним и наказали: «Возьми с собой самую нарядную одежду, там будет много вечеринок» [4}. Девочка-подросток, недавно потерявшая отца и страдавшая от одиночества в украинском селе, Мура не колебалась. Вскоре после ее приезда брат познакомил ее с перспективным русским дипломатом, который работал в берлинском посольстве, Иваном Александровичем фон Бенкендорфом, балто-немецким дворянином, который был на десять лет старше ее. Красивый, умный, высокий, очень богатый, происходивший из древнего рода (один из его дядьёв был русским послом в Великобритании), поначалу он казался ей пределом мечтаний. Впрочем, никто не пишет, что Бенкендорф безумно нравился Муре; скорее это он был ошеломлен ею. Они поженились 24 октября 1911 года.

Дерзкая Мура фон Бенкендорф


Первые три года их жизнь протекала по самому высшему уровню, с небольшим перерывом на рождение сына Павла в 1913 году. Мура занимала видное место и в берлинском обществе, и в Санкт-Петербурге, где они проводили отпуск ее мужа и где у них был экстравагантный дом в стиле рококо, и в Пенделе, загородном имении Ивана в Эстонии, в часе езды на поезде от Ревеля и в ночи от Санкт-Петербурга. Они ездили туда устраивать роскошные праздники.

Однако в браке быстро появилось напряжение. Мура любила мир высокой культуры и высокой политики, ей было необходимо быть в центре событий. Иван же любил Иендель. Его манила блестящая дипломатическая карьера, но он предпочитал семью друзьям, деревенскую жизнь — городской, домашнюю скотину — людям. Его сын писал: «Пока он мог оставаться в своем поместье и продолжать заботиться о нем, как делали его отец и дед, он был счастлив при любом режиме» [5].


Имение Ивана фон Бенкендорфа. Иендель, Эстония


С началом войны супруги вернулись в Россию. Иван поступил на службу штаб-офицером и стал адъютантом царя. Мура, снова забеременев, родила дочь Таню в январе 1915 года. Когда Ивану давали отпуск, семья приезжала в Пендель. Пара неизбежно встречалась и завязывала теплые отношения с британскими офицерами, союзниками России в боевых действиях на близлежащей военно-морской базе в Ревеле. Так Мура познакомилась с Фрэнсисом Кроми.

В Петрограде она прошла ускоренные курсы медсестер, стала добровольной сестрой милосердия Красного Креста в военном госпитале Святого Георгия и познакомилась там с Мэриэл Бьюкенен, дочерью британского посла Ш- Возможно, через Мэриэл она получила доступ в британское посольство и устроилась в отдел пропаганды. Видимо, именно так она познакомилась с капитаном Денисом Гарстином.

Интересно, что примерно в это же время Мура открыла салон в большом петроградском доме фон Бенкендорфов [7], где начала собирать вокруг себя литераторов, блестящих и влиятельных особ. В те годы организация салона была проверенным способом для амбициозных женщин высшего класса преодолеть хотя бы некоторые гендерные барьеры. Успешный салон мог познакомить хозяйку с влиятельными и властными мужчинами, а возможно, и дать власть ей самой. Мура фон Бенкендорф, высококультурная космополитичная интеллектуалка, была прекрасной хозяйкой.

Учитывая ее недавние связи в Берлине, салон предсказуемо привлек членов эмигрантской немецкой общины Петрограда [8]. Прошел слух, что Мура Бенкендорф — немецкая шпионка. Его повторяли раненые солдаты, которые пели ей дифирамбы в госпитале Р]. Его разносила в 1921 году французская разведка, а в 1924 году — русская 10]. Наконец, Энтони Уэст, сын писателя Герберта Уэллса, говорил, что в 1930-е годы Мура рассказала об этом его отцу [11]. Возможно, это и было правдой, но в то же время один британский офицер, вспоминавший прогерманский салон «мадам Б.», утверждал, что она работала на русскую контрразведку [12. По другим данным, она подчинялась непосредственно премьер-министру Александру Керенскому, с которым у нее, опять же по слухам, был роман [13]. Никаких доказательств этому нет. Сам Керенский однажды сказал своему другу, что Мура шпионила для англичан [14]. Кому под силу доказать такое количество опровергающих друг друга слухов столетие спустя? Противоречивые сообщения свидетельствуют о том, что эта амбициозная, высокоинтеллектуальная красивая женщина, любившая быть в центре событий, имела большое влияние. Она была не только загадочной и привлекательной, но и достаточно умной, достаточно смелой, достаточно жесткой, достаточно волевой, чтобы быть шпионкой.

Она оказалась в Йенделе вместе с Мэриэл Бьюкенен, когда разразилась Февральская революция и царь был свергнут. Когда они вернулись в Петроград, самые ужасные дни уже прошли, и представителям богатой аристократии поначалу казалось, что все осталось на своих местах. Мура, как и всегда, жила в роскоши, посещала оперу и балет, обедала и ужинала с друзьями во все еще элегантных, хотя и все более дорогих ресторанах Петрограда. Ее муж оставался в армии, поскольку война продолжалась без царя и велась в новом, умеренном режиме. Затем наступил октябрь и произошел большевистский переворот. И настали другие времена. Сначала большевики подписали перемирие с Германией, а вскоре они обратили свое классово-сознательное внимание на внутреннюю политику.

Иван фон Бенкендорф покинул армию и вернулся в столицу к семье. Нетрудно представить, что этот аристократический землевладелец и армейский офицер думал о последних событиях. Однако не так легко понять, что о них думала Мура. Во время работы медсестрой она узнала от раненых солдат о хаосе, бесхозяйственности и общей неумелости правительства. Это открыло ей глаза. Кто знает, о чем ей рассказывали в салоне? Конечно, она не сочувствовала большевикам, но, вероятно, и не сильно оплакивала царя. Будучи избалованным ребенком и имея привилегии от рождения, она и сейчас вела роскошную жизнь уже не в заточении украинской деревни. Более того, она всегда имела свое мнение: есть свидетельства того, что супруги Бенкендорф ссорились из-за политики [15]. В начале декабря, незадолго до того как британское правительство отозвало посла Бьюкенена и его семью, Бенкендорфы посетили рождественский вечер в британском посольстве. Это был последний вечер там, и он был безрадостным. Ближе к концу кто-то начал играть бывший национальный гимн Российской империи, ставший отныне гимном неповиновения:

Боже, Царя храни!
Сильный, державный,
Царствуй на славу, на славу нам!
Царствуй на страх врагам,
Царь православный!
Боже, Царя храни!
Мэриэл Бьюкенен отметила страдание на лице Ивана фон Бенкендорфа, когда он слушал эти слова. Она не стала уточнять, что выражало лицо Муры, — возможно, ничего.

Через несколько недель Иван уехал в Иендель «присмотреть за поместьем» [16]. Сын и дочь вскоре присоединились к нему, но Мура не поехала. По ее словам, она осталась в Петрограде ухаживать за слабеющей матерью. Независимо от личной ситуации, столица России привлекала ее гораздо больше, чем Иендель, особенно в то время, когда творилась история. Возможно, она хотела увидеть своими глазами, как большевики сметут все на своем пути; возможно, она просто была рада предлогу разлучиться с мужем, даже если это означало разлуку с детьми. Во всяком случае, она играла в бридж у Солдатенковых в субботу вечером 2 февраля 1918 года, ее муж и дети были далеко, а перед ней стоял Брюс Локкарт, только что прибывший в Петроград.

*
Так они познакомились. Два месяца, февраль и март 1918 года, они флиртовали друг с другом, а в апреле начался их роман. На фоне близости с Мурой Локкарт осознает свою политическую изоляцию в Лондоне и в будущем совершит свое политическое сальто.

В февральском Петрограде Локкарт жил в одной квартире с англичанином, которого взял в свою небольшую команду, капитаном Уильямом Хиксом, экспертом по применению газа. Хикс был знаком с Мурой еще с начала войны Г и через две недели после вечеринки у Солдатенковых пригласил ее к ним домой на ужин. Локкарт, должно быть, заметил Муру в тот раз, потому что она снова появилась на ужинах 23 февраля, 8 марта и 15 марта. 6 марта она присоединилась к нему, Гарстину, Хиксу и другим за обедом, про который Раймонд Робинс писал: «отличный обед. Пять ликеров» [18]. 12 марта она устроила званый завтрак поочередно для Кроми, Гарстина, Хикса и своего нового друга Брюса Локкарта [19]. К этому времени, очевидно, между ними установились непринужденные отношения. Локкарт так вспоминал этот вечер: «Я написал шуточное стихотворение на каждого из гостей, а Кроми произнес одну из своих остроумных речей. Мы пили за нашу хозяйку и неумеренно смеялись» [20].

Локкарт был женатым человеком, который уже однажды оступился и должен был следить за отношениями со своей беременной женой. Его миссия в России осложнила этот процесс, но он продолжал переписку по почте. «Дорогая моя девочка, — писал он Джин, — я очень благодарен тебе за все, что ты для меня сделала, и за то, как ты меня поддерживала» [21]. 28 февраля он написал ей: «Я хочу сказать тебе, как мне жаль, что я причинил тебе столько боли. Я не понимал, пока не оказался здесь без тебя, как сильно я тебя люблю. Мои мысли всегда с тобой» [22]. К этому моменту он ужинал с Мурой всего два раза и еще не сделал ничего, что могло бы поставить под сомнение его искренность.

Что касается Муры, у нее было двое детей, но не было сильного материнского инстинкта. Муж, от которого она все больше отдалялась, жил в Эстонии. Социальные условности мало значили для нее, и письма, которые она писала позже, говорят о том, что, как и Локкарт, она уже имела внебрачные связи. Между тем все в Локкарте привлекало ее: оживленность и остроумие; понимание и знание истории, литературы и искусств; либеральные взгляды и симпатии к России; центральная роль в текущих событиях; приятная внешность. Справедливо будет сказать, что она привлекала его по тем же причинам. Кажется, то, что последовало за этой встречей, было неизбежно.

16 марта, когда правительство покинуло Петроград, опасаясь немецкого вторжения и оккупации, Локкарт переехал в Москву. Он был единственным иностранцем, который ехал в одном вагоне с Троцким. У него было предостаточно дел. Самое время было порвать с Мурой, и, возможно, именно это он и сказал себе. Но не будем забывать, что годом ранее он так же пытался порвать с «мадам Вермель», но когда она позвонила ему, он немедленно к ней вернулся, и потребовалось вмешательство самого посла, чтобы прекратить эту связь. На этот раз он получил телеграмму, но рядом не было посла, который напомнил бы ему о его обязанностях. «Дорогой Локкарт, — писала Мура в Москву, — я лежу в постели с сильным приступом гриппа и чувствую себя очень несчастной и одинокой. Почему вы не пишете и не шлете телеграмм? Я так разочарована, что нет новостей. До свидания и берегите себя, Мура Бенкендорф» [23].

Локкарт и Мура продолжили свою будто бы закончившуюся связь. Каждый день они обменивались письмами и созванивались по вечерам. Вскоре она планировала приехать в гости. Решающий момент наступил в субботу 21 апреля, когда она приехала в отель «Элит» на Неглинной улице, 17, в престижном районе Москвы, где в одном номере проживали Локкарт и Хикс. Он спустился вниз, чтобы поприветствовать ее. По его воспоминаниям, «она стояла около стола, и весеннее солнце освещало ее волосы. Когда я подошел поздороваться с ней, я не мог выговорить ни слова. В жизнь мою вошло новое чувство — чувство сильнее и крепче, чем сама жизнь» [24].

Он поддался этой связи, хотя его жена Джин продемонстрировала верность ему и заботу о его карьере, предупредив, что его репутация в Уайтхолле находится под угрозой, и всего двумя неделями ранее она написала ему письмо, в котором сообщила, что у нее только что случился второй выкидыш. Получив письмо 9 апреля, он сразу же написал ответ: «Все наши надежды… какое горькое разочарование… Это ужасно… не быть с тобой сейчас» [25]. Всего за пять дней до того, как Мура появилась в отеле «Элит» с солнцем в волосах, он писал Джин: «Моя дорогая девочка… так грустно, что я не могу быть с тобой… все наладится… впереди нас ждут счастливые дни» [28].

*
Раймонд Робинс писал в своем дневнике: «Локкарт, способный и свободный от коварства» [27]. Эти слова больше говорят о Робинсе, чем о Локкарте: он, как мы только что наблюдали, был способен на большое коварство. Робинс, к своему стыду, так и не научился лукавить и оставался его доверчивым союзником почти до самого конца. Весь апрель и май они с Локкартом встречались ежедневно, Рэнсом по привычке к ним присоединялся. Иногда их компанию разбавляли Гарстин, Кроми или другие союзные чиновники и военные, но именно эта троица составляла ядро. Они обсуждали политику, сравнивали свои записи, пытались согласовать свои усилия и каждый по-своему влиять на политику — вернее, Робинс и Рэнсом думали, что делают это.

Но Локкарт быстро учился. Частично его разум был занят Мурой, тем не менее к середине апреля он тайно начал направлять запросы легальным и нелегальным противникам большевизма, пытаясь узнать, как бы они отреагировали на вмешательство союзников. Он выяснил, что большинство монархистов ищут спасения в Германии [28. Партия меньшевиков, левые и правые фракции социалистов-революционеров, теперь уже нелегальная партия кадетов, а также контрреволюционеры, принадлежавшие к мелким политическим организациям, хотели, чтобы союзники помогли России возобновить войну с Германией. Все, кроме левых эсеров, действительно надеялись, что союзники свергнут большевизм. Правые эсеры заявили, что помогут союзникам, когда те придут в Россию [29].

Локкарт, несомненно, понимал контрреволюционные цели антибольшевистски настроенных политиков. Однако его собственный контрреволюционный путь состоял из трех этапов. На первом этапе он выступал за оккупацию портов только в качестве меры против немцев, которая поможет союзникам выиграть войну, и надеялся все-таки склонить к этому большевиков. Почти каждый день он уговаривал кого-нибудь в российском Министерстве иностранных дел пригласить союзные войска во Владивосток, Мурманск и Архангельск.

Но Локкарт заискивал и перед британским Министерством иностранных дел, что привело его ко второму этапу: он начал уговаривать чиновников Уайтхолла оккупировать три стратегически важных порта. А когда он понял, как сильно антибольшевистские партии в России ждут иностранной интервенции, то перешел к третьему этапу своей программы и стал настаивать на том, чтобы она произошла немедленно: «Дальнейшее промедление опасно и глупо» [30]. Вскоре он вообще перестал упоминать о каком-либо разрешении большевиков: «Мы должны удерживаться в этой стране хитростью, скрывать наши намерения до тех пор, пока не будем готовы нанести удар» [31].

Коварство? Его Локкарту было не занимать. Теперь, встречаясь с большевиками, он обещал, что Британия не сойдет на берег без соответствующей миссии. И в то же время он настойчиво рекомендовал Уайтхоллу немедленно захватывать порты: «Мы можем надеяться, что большевики, когда их поставят перед свершившимся фактом, не окажут нам серьезного сопротивления» [32].

Признавая, что приглашенная интервенция уже невероятна, Локкарт тем не менее начал планировать, как ее осуществить. Его план предусматривал три шага. Во-первых, британскому правительству следует заглушить внутренние СМИ, чтобы ни один слух о плане не просочился с Германию или в Россию [33]. Оно должно «продолжать играть с большевиками», но в нужный момент выпустить «хорошо сформулированную декларацию… требующую… согласия [на оккупацию портов]». Во-вторых, Локкарт самостоятельно подготовил проект декларации, публикация которой должна была совпасть с «высадкой десанта в Мурманске, Архангельске и на Дальнем Востоке» [34]. По его расчетам, только для интервенции в Архангельске нужно было «не менее двух дивизий», то есть от десяти до двадцати тысяч человек [35].

В-третьих, он думал о последствиях высадки десанта и о том, что будет, если революционное правительство окажет сопротивление: «Если мы вмешаемся, что кажется вероятным, нам будет необходимо уничтожить Балтийский флот… Я несколько раз беседовал на эту тему с капитаном Кроми» [36]. С ослаблением немецкой угрозы на Балтике большевики, конечно, будут против уничтожения собственного флота, поэтому британцам «было бы выгодно поддержать антибольшевистское движение» [37]. Так бывший поборник большевизма и противник высадки союзников в Россию сперва выступил за высадку с разрешения большевиков, затем за высадку без него и, наконец, за высадку в согласии с антибольшевиками и контрреволюцией. Он по-прежнему говорил, что главное — победа в Первой мировой войне, но он знал, что побочным достижением этой победы может стать свержение большевиков.

Куда же делся его прежний идеализм? Черновик декларации говорит о том, что Локкарт на первых порах пытался совместить интервенцию с голосом совести: «Союзные правительства… не желают вмешиваться в дела правительства, пользующегося поддержкой и доверием народа России, и не желают… сохранять за собой часть российской территории, которую они могут быть вынуждены занять в качестве военной меры» [38]. Но идеализм боролся в его душе с обманом: каждый день он был улыбчив и обаятелен и соглашался не только с большевиками, которые, разумеется, выступали против высадок, но и со своими друзьями Рэнсомом и Робинсом, непримиримыми поборниками союзно-большевистского взаимопонимания. Наконец Робинс начал чувствовать, что что-то идет не так. «Локкарт… слишком задумчив», — признался он в своем дневнике в апреле [39], а в середине мая констатировал: «Мы совсем одни» [40]. Вероятно, он имел в виду свое одиночество, а не их с Локкартом совместную изоляцию. Много лет спустя он обвинит своего бывшего коллегу в том, что тот был «крысой» [41]. И предчувствия не обманут его. «Полковник Робинс… был полезен союзникам, пока была надежда получить согласие русского правительства на интервенцию, — говорил Локкарт Бальфуру, — но он фанатично предан большевизму, а ситуация полностью изменилась…» [42] От своего друга Рэнсома Локкарт также отречется, написав, что «он может изложить аргументы в пользу сотрудничества с большевиками лучше, чем кто-либо другой. Однако я бы попросил вас не считать, что его взгляды полностью отражают мои» [43].

9 мая он встретил человека, который мог бы склонить его к дальнейшему движению по пути контрреволюции, — офицера британской разведки, недавно прибывшего из Великобритании смуглого красавца и человека с магнетическим обаянием, который к тому же никогда не мыслил мелочами. Сидней Рейли прибыл в Россию, размышляя: «Корсиканский лейтенант артиллерии вытоптал угли Французской революции. Неужели британский агент по шпионажу… сможет стать хозяином Москвы?»44 Локкарт записал в тот день в своем дневнике: «Он либо сумасшедший, либо проходимец», и был прав. Этот необычный персонаж мог быть кем угодно. Тем не менее Брюс Локкарт встретил последнего члена своей команды, будучи уже на полпути к цели. Он слишком далеко зашел, спасая свою карьеру, но с помощью Сиднея Рейли пойдет гораздо дальше.

ЧАСТЬ 2 Вероотступники

Глава 4 Железный Феликс Дзержинский

Организация, которой было поручено разгромить контрреволюцию, называлась «Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем», сокращенно ВЧК, или просто ЧК. Дата ее основания — 23 декабря 1917 года [2}. Так совпало, что в этот же день Локкарт официально получил новое назначение в Россию. Британскому агенту предстояло многое узнать о ЧК и двух ее руководителях — Феликсе Дзержинском и его помощнике Якове Петерсе. В конечном счете именно эти два человека оказались властны над его жизнью и смертью.

Дзержинский происходил из польско-литовской шляхты. Мало что в его детстве указывало на его дальнейшую судьбу: ничто не предвещало, что он станет главой тайной полиции России и что с момента большевистского переворота 1917 года и до смерти в 1926 году одно упоминание его имени будет внушать ужас. Будущий «железный Феликс» родился 11 сентября 1877 года, и его детство прошло в идиллии сельской жизни в Виленской губернии, которая сегодня является частью Литвы. Его семья с XVII века владела скромным поместьем. Такая жизнь идеально подходила самостоятельному мальчику, который любил леса и поля, любил собирать грибы и дикие цветы, плавать и ловить рыбу, — Феликс будет заниматься этим всю жизнь.

Как и юный Сталин, Дзержинский хотел стать священником (согласно своему происхождению, католическим) — возможно, чтобы угодить матери, которую он обожал. Признаки его несгибаемой воли проявились рано: он настаивал, чтобы его братья и сестры молились вместе с ним; однажды он признался брату, что если потеряет веру, то покончит с собой. В детстве он имел «лицо как с иконы», был «худым и скромным», «но при этом „озорным [и] дерзким“». В Виленской гимназии, которую он начал посещать в 1887 году (в год рождения Локкарта), эта дерзость вскоре стала заметной. Он и его единомышленники — другие ученики гимназии — обсуждали запрещенные социалистические тексты, собирались на холме Гедиминаса, что возвышался над центром Вильно, и клялись «бороться со злом до последнего вздоха». Дзержинский действительно в это верил.

15 лет спустя в колледже Феттс юный Локкарт оставит учебу ради занятий спортом. В это время в Вильно юный Дзержинский прогуливал занятия, чтобы читать труды Маркса и Энгельса. Он перешел из католицизма в новую религию, которую изучал с тем же рвением. «Я не умею наполовину ненавидеть или наполовину любить. Я могу отдать всю душу или не дам ничего» [1] — был девиз всей его жизни. Вскоре Феликс стал лидером группы студентов-социалистов и участвовал в нелегальном социалистическом конгрессе студентов в Варшаве, а также вступил в нелегальную Социал-демократическую партию Литвы. Когда в 1896 году скончалась его мать (отец умер, когда Феликс был еще ребенком), он бросил учебу и стал революционером.

Молодой Феликс Дзержинский


Люди едва ли были рады тому, что вчерашний гимназист читает им лекции о социализме. Когда он однажды попытался выступить перед фабричными рабочими, его избили. Но остановить Феликса было невозможно: недюжинные организаторские способности сочетались в нем с неустанным трудом и работой над собой. Постепенно Феликс научился не только говорить с разными людьми, но и уговаривать их, и его репутация среди виленских социалистов неуклонно росла. Они и послали Дзержинского в Ковно (ныне Каунас) для создания местной партийной ячейки. Там он вновь неутомимо работал и добился успеха в своем социалистическом деле, чем привлек внимание полиции. 17 июля 1897 года его арестовали и посадили в тюрьму. Несмотря на угрозы, наказания и избиения, двадцатилетний Феликс никого не выдал. Начальник полиции Ковно писал прокурору в Вильно, что Феликс Дзержинский, учитывая его взгляды, убеждения и личность, в будущем может стать опасным преступником. Прокурор сделал вывод и добился, чтобы Дзержинского приговорили к трем годам ссылки в Западную Сибирь — в город Нолинск Вятской губернии [2].

Это было ужасное путешествие. Частично Феликс проехал по этапу на речном пароходе вместе с несколькими сотнями других осужденных. Беззащитных, их набили в трюм парохода, где почти не было воздуха и света. Но ни десять месяцев тюрьмы, ни страшный путь в Сибирь, ни даже пугающая перспектива трехлетней ссылки не умерили пыл Феликса Дзержинского. Не успел он приехать в Нолинск, как начал вести и там антицаристскую агитацию. Губернатор провинции сослал его еще дальше на север, в крошечное поселение Кайгород. Но и здесь он вскоре тоже досадил местным властям, помогая крестьянам подавать петиции и протесты в различные государственные учреждения.

В Кайгороде не было работы. Феликса поддерживали родственники, но ему все равно приходилось добывать пищу в суровых условиях, независимо от времени года и погоды. Неудивительно, что вскоре у него развились бронхит, эмфизема, анемия и трахома обоих глаз (после путешествия в трюме речного судна). Врач диагностировал также туберкулез и сказал, что жить ему осталось недолго. Но Феликс не собирался отдыхать или восстанавливать здоровье, не говоря уже о том, чтобы искать удовольствий в оставшееся короткое время, — как, несомненно, поступил бы Брюс Локкарт, если бы ему поставили подобный диагноз. Дзержинский всецело посвятил себя рабочему движению. Нет никаких сомнений, что в другую эпоху он стал бы религиозным мучеником, но в России конца XIX века он решил пожертвовать жизнью ради дела социализма. «Быть светлым лучом для других, самому излучать свет — вот высшее счастье для человека, какого он только может достигнуть» [3], — писал он. Вскоре ссылка начала тяготить Феликса: он задумал побег из Кайгорода и осуществил его, притворившись, что отправился на пятидневную ловлю рыбы, а на самом деле немедленно, на гребной лодке, а затем на перекладных, добрался до Вильно прохладной осенней ночью 1899 года. Там он сразу продолжил революционную деятельность.

*
Партия направила Дзержинского в Варшаву. Тяжелобольной, он все же предпринял попытку создать единую польско-литовскую социал-демократическую партию. Менее чем за полгода он и его товарищи добились своей цели — в постоянных бегах от полиции, оттачивая мастерство нелегальных агитаторов. Затем Дзержинский начал призывать к еще более масштабному слиянию — с Российской социал-демократической рабочей партией. Он хотел, чтобы все рабочие Российской империи объединились в единое движение. В эти годы Феликс работал в лихорадочном темпе: то ли считал, что у него осталось мало времени, то ли знал, что власти непременно за ним придут. Так и случилось: 4 февраля 1900 года, когда он выступал на очередном собрании, его снова арестовали.

На этот раз его приговорили к пяти годам ссылки в Восточную Сибирь. Это значило еще один этап, но здоровье Дзержинского было настолько плохим, что по дороге в город Верхоленск на реке Лене его оставили в больнице. Он кашлял кровью. Несмотря на это, он тут же совершил побег вместе с еще одним социал-демократом: они угнали лодку и пустились в обратный путь вниз по реке, по очереди сидя на веслах. Хотя стоял июнь, было холодно, на воде лежал туман. На одном из порогов лодка опрокинулась, и Феликс пошел ко дну. К счастью, спутник спас его, но оба вымокли и замерзли. Пришлось развести костер, раздеться и просушить одежду. Вскоре их заметили крестьяне, и Дзержинский сказал им, что он и его друг — купцы. За пять рублей крестьяне отвезли их к ближайшей железнодорожной станции. Такое поведение вызвало презрение Феликса: «Ну и дураки вы, мужики! Вы когда-нибудь видали таких купцов? Вот дураки!» [4] Это были тревожные предвестники его более позднего отношения к крестьянам: Феликс мог оправдать реквизицию зерна у крестьян, умиравших от голода, только чтобы городские рабочие могли выжить.

Дзержинский вернулся в Варшаву настолько больным, что партийные товарищи отправили его в санаторий в Цюрих. Он поехал, но только потому, что у него был скрытый мотив: он был влюблен в девушку, Юлию Гольдман, с которой познакомился еще в Ковно. Она тоже была больна туберкулезом и тоже лечилась в Цюрихе. Вместе с Гольдман Феликс быстро пошел на поправку, а затем провел с ней счастливое время в Швейцарских Альпах. Однако состояние девушки неуклонно ухудшалось, и в июне 1904 года она умерла, что стало для Дзержинского сокрушительным ударом.

Феликс Дзержинский прошел суровую школу жизни, и неудивительно, что его мышление было схоже с мышлением Владимира Ленина, лидера большевистской фракции Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП(б)). Когда Дзержинский помог организовать слияние своей партии с российской (сохранив в ее составе автономию), делегаты избрали его польским представителем в Центральный комитет партии. Тогда Дзержинский и Ленин встретились лицом к лицу и начали закладывать фундамент будущего мощного партнерства.

Перед этим Дзержинский вернулся в Польшу, где вел борьбу с работодателями из Лодзи, которые подавляли левые настроения в городе. Он боролся единственным известным ему способом — жесткой агитацией. В целях маскировки Феликсу пришлось сбрить бороду и усы, сменить имя и жить по фальшивым документам. Он использовал невидимые чернила, когда писал товарищам по партии, никогда не спал в одном и том же доме дважды и соблюдал меры предосторожности при передвижениях по городу. К этому времени он стал опытным революционным агитатором и в совершенстве овладел искусством скрываться от властей. Тем не менее полиция в очередной раз задержала его 16 апреля 1908 года. Дзержинского год продержали в тюрьме, а затем приговорили, на сей раз беспощадно — к пожизненной ссылке в Сибирь. Прошло еще шесть месяцев, прежде чем он прибыл в деревню Тасеево под Канском, пройдя по этапу с усиленной охраной. Через неделю ему удалось бежать.

*
Дзержинский считал, что помешать ему не сможет ничто. Ему и в голову не приходило сбавить обороты или занять не самое центральное место в революционном движении, чего бы это ни стоило. Когда молодая партийная работница Софья Мушкат от него забеременела, он женился на ней. Однако Софью сразу схватили власти, и она родила сына Яна в тюрьме незадолго до объявления приговора — ссылки в Сибирь. Дзержинский не мог взять младенца с собой, поскольку жил в бегах, но в итоге нашел ему убежище у друзей. Жену он решил спасти. Для этого он спрятал поддельный паспорт и немного денег в обложку книги. Книга отправилась к Софье в тюрьму, сопровожденная советом внимательно ее прочитать: «…в этой книге много бодрящих мыслей, придающих настоящую силу» [5]. Изучив книгу, Софья нашла спрятанную передачу и совершила побег. Она приехала в Польшу всего через несколько недель после того, как царская полиция вновь настигла ее мужа.

В 1912 году началось самое длительное и суровое заключение Дзержинского. Два года он томился в Варшавской крепости. Находясь в одиночестве, он едва сдерживал отчаяние, мечтая о семье. Он писал Софье: «Я жду с нетерпением фотокарточку Ясика. <.. > Я так мечтаю получать о нем самые подробные сведения <.. > взять его на руки и приласкать» [6]. Когда она прислала ему фотографии сына, он прикрепил их к стенам своей камеры хлебным мякишем и часами смотрел на них. Тогда же он написал пронзительное стихотворение:

Отец Яцека мечется в своих снах,
и замирает его грудь,
и сердце ищет сына,
и старается услышать, донесется ли издалека
его полный страдания голос… [7]
Его автор — безутешный отец, который всего через несколько лет росчерком пера будет превращать бесчисленных жен во вдов, а детей — в сирот.

В апреле 1914 года Феликс получил приговор за побег из ссылки 1909 года: три года каторги. К его лодыжкам пристегнули тяжелые кандалы и отправили в Орловскую губернскую тюрьму. Среди заключенных там началась эпидемия тифа, Дзержинский тоже заболел. Но его все равно заставляли работать, а когда он начал протестовать, то охранники выбили ему все передние зубы. Его били так сильно, что ему парализовало мышцы лица. Его помещали в изолятор, в комнату без окон и света, на срок от трех до семи дней. Иногда его морили голодом. Ножные кандалы вызывали мучительные судороги, под ними гноились раны. Часто он доводил до тюремного начальства жалобы других заключенных, и это приводило к новым наказаниям. Несмотря ни на что, Дзержинский не сдавался. Он «никогда не смеялся, — сказал очевидец этих событий. — Я не могу припомнить его улыбку» [8].

Когда в Европе началась Первая мировая война, Дзержинский как мог следил за событиями из тюрьмы. Мировой конфликт его сам по себе не волновал, но он предсказывал, что война вскоре приведет к революции. В мае 1916 года тюремщики привезли его в Москву для оглашения приговора за политическую деятельность 1909–1912 годов. К тому времени он был настолько слаб, что не мог встать со скамьи подсудимых. Судья безжалостно произнес: «Еще три года каторжных работ». Для больного Феликса это был фактически смертный приговор. Но почему-то в тюрьме с него сняли кандалы и отправили работать в портняжную мастерскую — пришивать пуговицы к армейской форме. Это было не так плохо, и Дзержинский вскоре пошел на поправку. Наконец в ночь на 14 марта 1917 года, когда он лежал один в камере, снаружи раздались шум, торопливые шаги, яростные крики. Дверь распахнулась, перед ним предстал московский санкюлот и строгим голосом объявил: «Товарищ, революция началась!»

Дзержинский тут же вышел на мороз, взобрался на грузовик и произнес пламенную речь перед толпой, собравшейся на городской площади. Его мог услышать и Локкарт, который в ту ночь пытался разузнать о происходящем все, что можно. Этой ночью Дзержинский впервые за много лет лег спать в настоящую постель.

*
В череде последовавших событий Дзержинский сыграл важную роль. Московский комитет партии большевиков сразу же выбрал его представителем Польско-литовской социал-демократической партии. Через несколько недель он был избран в Исполнительный комитет Московского совета. Он хотел вернуться в Польшу, чтобы ускорить там революцию, но российские события застали его врасплох. Временный комитет Государственной думы (вскоре преобразованный во Временное правительство), возглавляемый князем Львовым, другом Брюса Локкарта, и Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов некоторое время поддерживали шаткий симбиоз, называемый «двоевластием». Однако в течение весны и лета Советы укреплялись, а Временное правительство, опиравшееся на Думу, наоборот — ослабевало. После масштабных июльских демонстраций, вызванных политическим кризисом, князь Львов ушел в отставку. Председателем Временного правительства стал Александр Керенский — умеренный социалист, принадлежавший к правому крылу партии социалистов-революционеров (эсеров). Но Керенский мог повлиять на ситуацию не больше, чем Львов, — ведь Ленин, вернувшийся в Россию в апреле 1917 года в знаменитом пломбированном поезде, уже предвидел, что назревает революционная ситуация. Дзержинский был с ним согласен.

Когда началось планирование октябрьского переворота, Дзержинский принимал участие во всех важных совещаниях. Большевики захватили власть в ночь на 7 ноября (по западному календарю). Задачей Дзержинского было взять под контроль Главпочтамт и телеграф. Подчиненные Дзержинского добились этого без единого выстрела. На следующий день на Втором съезде Советов был принят декрет о передаче всей власти Советам. В ночь с 8 на 9 ноября было избрано правительство — Совет народных комиссаров (Совнарком) во главе с Лениным. Это орган, в который сначала входили исключительно большевики, а позже он был расширен за счет других социалистов (например, левых эсеров). Дзержинский был избран во Всероссийский центральный исполнительный комитет и в его президиум.

Новый режим столкнулся со множеством проблем. Военные кадеты в Петрограде подняли бунт, и его пришлось подавить. В провинции антибольшевистски настроенные офицеры готовили контрреволюцию. Другие политические партии и государственные служащие планировали всеобщую забастовку. Большевики обнаруживали переписку невидимыми чернилами между антиправительственными активистами, «конспиративные квартиры» контрреволюционеров, тайники с оружием.

Совнарком собрался, чтобы обсудить эту отчаянную ситуацию. Результатом стало создание Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Все народные комиссары были согласны, что возглавить ее может только один человек. Дзержинский решительно выступил вперед. Бывший заговорщик, агитатор, организатор, заключенный, ссыльный и беглец достиг высшей точки своей карьеры. Он мог так же неустанно, неутомимо, самоотверженно работать в новой роли разоблачителя заговоров, как и в прежней — их организатора. Он стал своим зеркальным отражением, двойником.

В то время как сорокалетний Феликс Дзержинский приступил к новой миссии в Москве, 30-летний Брюс Локкарт встретился с премьер-министром Ллойд Джорджем в Лондоне и получил директиву возвращаться в Россию.

Глава 5 Человечный Яков Петерс

В 1918 году вторым помощником Феликса Дзержинского стал молодой латыш по имени Яков Петерс. Локкарт хорошо успел его узнать. По описанию американской журналистки Луизы Брайант, Петерс был «невысокого роста, курносый и приземистый, с торчащими короткими каштановыми волосами». «Напряженный, быстрый, нервный человек с вздернутым носом, который придавал его лицу вопросительное выражение, и голубыми глазами, полными доброты», — вспоминала другая журналистка, Бесси Битти. Она была либо моложе, либо внимательнее Брайант Щ. Но справедливо будет сказать, что Яков Петерс ее бы разочаровал: история запомнила его не более человечным, чем Феликс Дзержинский.

Яков Петерс


Петерс родился в 1886 году на юго-западе Латвии, в Курляндии. Он рассказал Битти, что его отец был скромным зажиточным крестьянином, который нанимал батраков [2]. Однако несколько лет спустя, в ходе большевистской кампании по раскулачиванию (кулаками называли зажиточных крестьян), он скажет, что его отец был простым батраком [3]. В любом случае, Петерс в детстве сам «работал в поле».

Он был чувствительным мальчиком и молил Бога о спасении, когда гремел гром и сверкали молнии. Кроме того, он был очень чутким к неравенству: например, его беспокоило, что у отца, «который был не так умен, как рабочие», было больше политических прав, чем у них. Незнакомец, встреченный по дороге, с которым Яков обсудил эту несправедливость, дал ему брошюры, где были радикальные предложения по изменению этого порядка вещей. Мальчик прочитал их и передал сначала товарищам по гимназии, а затем напечатал в школьной газете — возможно, он был ее редактором. Директор школы доложил об этом его отцу, и тот побил Якова. «Начиная с этого момента, я стал революционером» [4], — впоследствии напишет Петерс.

«Революционер», взгляд которого преисполнен доброты? Не исключено. «Глаза — это окно в душу» — так, кажется, писал Уильям Шекспир. Максим Горький, один из величайших писателей России, в 1918 году увидел «кристалл мученичества» в глазах Феликса Дзержинского [5]. Почему бы глазам Якова Петерса не быть человечными — во всяком случае, в 1918 году, пока их не изменили ужасные трагедии последующих лет?

Примерно в 15 лет он уехал из деревни в город Либау (ныне Лиепая) на Балтийском море, работал в доках и на маслобойне. Здесь он познакомился с опытными революционерами, вступил в Социал-демократическую партию Латвии и скоро стал партийным организатором. Талантливый и трудолюбивый, Петерс пошел по партийной линии и вскоре тем самым привлек к себе внимание властей. Дальнейшая его судьба ничем не отличается от истории Феликса Дзержинского. В 1907 году полиция арестовала Петерса за попытку убийства владельца фабрики во время забастовки. Целый год он томился в тюрьме и спланировал побег при помощи послания, написанного на черством хлебе, который он передал девушке через поцелуй. Битти утверждает, что девушка прочитала послание и помогла ему совершить побег, однако никаких достоверных свидетельств этому нет. Более того, военный суд в Риге в 1908 году оправдал его, чего не могло произойти, если бы он действительно бежал. Вскоре после этих событий Петерс переехал в Лондон.

Мы знаем, что в рижской тюрьме полиция жестоко с ним обращалась: на допросах ему вырвали все ногти. Такое обращение и то, как поступали с другими на его глазах, потрясло Петерса. Возможно, его сломали: в Особом отделе Департамента полиции есть список большевиков, которых его агенты сумели перевербовать. В этом списке есть и имя Петерса [6~. Но можно ли этому доверять? Вся известная информация об этом человеке свидетельствует, что он всегда был большевиком, который истово верил в большевизм. Возможно, он согласился сотрудничать для прикрытия. Возможно, он докладывал об этом товарищам по революционному делу. Возможно, Особый отдел не сломал его, но внес в список, чтобы разрушить его репутацию. В любом случае, этот аспект его жизни остается не до конца проясненным.

Жизнь молодого революционера в Лондоне отследить трудно. Сначала Петерс едва сводил концы с концами, работая в «тряпичной лавке» в Спиталфилдс за восемь шиллингов в неделю. Проживал он на Тернер-стрит, 48, в Уайтчепеле и снимал комнату у некоего анархиста за три шиллинга в неделю, развесив по стенам фотографии большевистских лидеров]. Кажется невероятным, но в этот период он смог познакомиться с кузиной Уинстона Черчилля Клэр Шеридан, писательницей и скульптором, которая, по слухам, познакомила его с Мэй Фримен, его будущей женой. Отец Фримен, кажется, был банкиром, и после свадьбы с Петерсом Мэйона сказала ему, что они с мужем «будут жить своим трудом и откажутся от слуг» [8].

Итак, Петерс повстречал Мэй Фримен, и после женитьбы его жизнь значительно улучшилась. У супругов родилась дочь Мэйси. «Он был добрым мужем и отцом, — вспоминала Мэй. — Он был счастлив, проводя вечера с нами» [9]. В 1914 году они поселились в Ислингтоне на Кэнонбери-стрит, 18. «По воскресеньям он надевал фрак и выходил на улицу чин чинарем со своей английской „миссис" и маленькой дочкой» [10].

Яков начал работать на портновское предприятие «Ландау и сыновья» в Уайтчепеле за приличную зарплату в 4 фунта в неделю [11]. Но он все-таки оставался «революционером», «террористом, анархистом и коммунистом», как причитал его тесть-банкир. Задолго до встречи с Мэй Фримен он вступил в «Коммунистический клуб», который собирался по адресу Шарлотт-стрит, 107, в Сохо, и был избран его секретарем. Он также вступил в лондонское отделение Социал-демократической партии Латвии, в Бюро объединенных иностранных групп Социал-демократической рабочей партии Латвии, в Британскую социалистическую партию, а когда началась Первая мировая война, — еще и в Российскую лигу против воинской повинности. Все это привлекло внимание Особого отдела Скотленд-Ярда, где уже в марте 1914 года на Петерса завели дело [12].

В 1910 году, до женитьбы, Петерс мог участвовать в печально известном ограблении ювелирного магазина в Восточном Лондоне. Бандиты, которых в народе называли анархистами, собирались на вырученные деньги финансировать свое движение. Это была проверенная временем тактика большевиков, которой, в частности, как говорят, следовал и Сталин. Однако в данном случае ограбление прошло со всех сторон неудачно: в ходе перестрелки погибли три лондонских «бобби» и один грабитель. Через неделю интенсивных поисков лондонская полиция арестовала Петерса и еще двоих подозреваемых. Свидетели рассказали, что видели, как он пытался оказать медицинскую помощь вору, который скончался от полученных ран. Через две недели полиция выследила еще двух анархистов на Сидни-стрит, 100, также в Ист-Энде, и начала операцию по их захвату, за которой следил тогдашний министр внутренних дел Уинстон Черчилль. Завязалась перестрелка, случайно загорелся дом, погибло двое жильцов. Один из них был кузеном Петерса.

На суде обвинение не смогло представить доказательств того, что именно Петерс стрелял в «бобби». Они вообще не смогли доказать, что тот участвовал в ограблении. Петерс предоставил убедительное алиби: свидетели могли перепутать его с кузеном, который теперь был, к счастью, мертв. Более того, полиции не смогла представить доказательств, достаточных для обвинения подозреваемых, и всех троих отпустили из-под стражи. Как в 1907 году в Риге Петерса обвинили в покушении на убийство, но оправдали, так и теперь в Лондоне Яков вышел сухим из воды. Вопрос, восторжествовала ли справедливость, остается открытым [13].

В досье Скотленд-Ярда не указано, как Петерс связан с Особым отделом. С одной стороны, это вроде бы означает, что никакой связи нет. Но с другой, можно предположить, что его шантажировали сотрудники лондонской разведки, угрожая ложно заявить, что тот помогал царю, и сделали его своим агентом среди социалистов. Взамен они добились оправдания Петерса, когда его судили за участие в краже драгоценностей [14]. Тем не менее в досье Особого отдела пусто, а его агенты следили за политической деятельностью «анархиста» Петерса так, словно он действительно им был.

Петерс знал, как справиться с агентами Особого отдела. Вероятно, он играл с ними в кошки-мышки: когда в марте 1917 года один из агентов появился на пороге его дома, чтобы расспросить о различных революционных группах, он заявил, что не придерживается крайних взглядов, хотя в принципе выступает против войны. Если же все-таки ему придется воевать, то он предпочел бы британскую, а не русскую армию [15]. Это была удобная позиция.

И всего через два месяца после этого он оставил жену и дочь в Лондоне, вернулся в Латвию, принял должность в Центральном комитете Социал-демократии Латышского края, работал в редакционной коллегии местной социалистической газеты, занимался революционной агитацией в латышских батальонах и участвовал как делегат от латышского крестьянства в Демократической конференции 12 сентября 1917 года, созванной в Петрограде правительством Керенского. Конец лета — начало осени этого года он провел в разъездах между Латвией и Петроградом, чем завоевал доверие и уважение Ленина, которому Петерс, как говорят, организовал убежище, когда Керенский приказал арестовать всех большевистских лидеров. «Вы уверены, что Ленин честный революционер, а не прогермански настроенный человек?» — спросила его журналистка Битти. В ответ Петерс «поднял голову, бросил на меня взгляд, его голубые глаза горели огнем» и ответил: «Если бы я не был уверен, я бы не стал с ним связываться».

В октябре Петерс сыграл ведущую роль в операции по свержению Керенского. В декабре вместе с Феликсом Дзержинским стал одним из основателей ВЧК, а затем — вторым помощником Дзержинского. Петерс был популярен среди иностранных журналистов, потому что «выглядел более культурным, чем остальные» [16]. В феврале 1918 года, когда немцы наступали на Петроград, он сказал одному журналисту: «Если мы сейчас проиграем, все потеряно. Я — представитель своей страны; мне первому перережут горло». А впоследствии поделился с Битти, что «по крайней мере, в мире скажут, что темная Россия сделала все возможное, чтобы принести мир всем измученным войной народам» [17]. Возможно, в тот момент его взгляд был действительно исполнен доброты и человечности.

Глава 6 ЧК

Когда Феликс Дзержинский создавал Чрезвычайную комиссию, ЧК, он столкнулся с рядом трудностей. Первая была связана с подбором кадров. У каждого чекиста должно быть «горячее сердце, холодная голова и чистые руки» [1]. Часто ли те, кто обладает такими качествами, идут работать в полицию? Если Дзержинский говорил то, что думал, он закинул невод в пустую воду.

Затем он столкнулся с другой проблемой: народу опостылела Тайная полиция. Они не хотели вступать в ее большевистский аналог, даже если об этом просит лидер большевизма. Дзержинский старался успокоить идеалистов, увещевая их: «Помните, товарищи, как мы мечтали о том, что пролетарская революция сможет обойтись без смертной казни <.. > а теперь сама жизнь <.. > сказала: нет, не может! Мы будем применять смертную казнь во имя счастья миллионов рабочих и крестьян» [2]. Но на тот момент такие обещания убедили лишь немногих членов партии.

Возникла и третья трудность: правительство располагало ограниченными ресурсами для поддержки новой организации. Первоначально в штате у Дзержинского было 23 человека, включая секретарей и курьеров. Его первый бюджет составил одну тысячу рублей и лежал в ящике стола его второго помощника Якова Петерса. Тем временем в стране царил общественный и экономический хаос. Становилось понятно, что если большевики не смогут взять его под контроль, то их сменит партия, способная сделать это. Столь же опасны были контрреволюционеры, которых поддерживали иностранные державы, замышляя свержение нового режима. Их всех надо было обуздать.

С запозданием, в спешке правительство нашло средства, чтобы в несколько раз умножить недостаточный бюджет Дзержинского. В провинциальных городах и поселках появились отделения ЧК и возникли военные формирования чекистов. За удивительно короткое время скромный замысел вырос в нечто новое и страшное. Теперь Дзержинский мог шире раскинуть свои сети вербовки, создав настоящий щит и меч революции. Для него по-прежнему были важны «чистые руки», но гораздо важнее было «горячее сердце». Правда, уже вскоре «горячие» сердца заменят холодные и черствые.

Когда в середине марта большевистское правительство, опасаясь немецкой оккупации, бежало из Петрограда в Москву, Дзержинский тоже уехал, разместив национальный штаб ЧК в кабинете бывшего страхового агента, расположенном на Лубянке в доме № 11, что было весьма удобно для встреч в Кремле. Иногда кто-то из подчиненных видел его высокую, худую фигуру «в простом кавалерийском полушубке, сапогах и фронтовой овчинной шапке или фуражке» [3], когда рано утром он, направляясь на работу, шел по Рождественскому бульвару от вокзала. Чаще, однако, «железный Феликс» оставался ночевать на Лубянке, где у него был подлинно спартанский кабинет — единственная комната, «самая простая и маленькая», окна которой выходили во двор, чтобы ни один снайпер не смог выстрелить в него. В этой комнатке были только книжная полка, письменный стол и стул, а с другой стороны — ширма, скрывавшая тонкий матрас на узкой железной раме. Обычно начальник ЧК проводил ночь на этой кровати, а одеялом ему служила шинель [4]. Но он почти не спал: чекисты сообщали, что замечали свет у него в комнате после полуночи, когда возвращались домой после долгого рабочего дня, а на следующее утро видели его за работой, даже если вставали спозаранок. Дзержинский постоянно пил чай с мятой и курил самокрутки из грубой махорки, есть он предпочитал вместе с подчиненными в столовой ЧК, проявляя солидарность, хотя те получали всего по полбанки тушенки в день. Революция изменила жизнь Дзержинского и позволила ему до какой-то степени измениться внешне: он отпустил усы, с подбородка свисала жидкая коричневая бородка, он остался таким же высоким и худым, хотя уже не был похож на скелет; у него был длинный аристократический нос, впалые глаза, тонкие руки с длинными пальцами. Он не мог нормально улыбаться, потому что так и не оправился от побоев, нанесенных ему тюремщиками Орловской губернской тюрьмы.

Вместе с тем революция никак не повлияла на его мировоззрение и рабочие привычки. Возможно, он стал более суровым. «Как вам не стыдно», — укорял он чекистов, которые добивались повышения зарплаты, несмотря на отчаянное положение дел в стране. (В итоге они отозвали просьбу.) [5] «Я не буду это есть», — сказал он сестре, когда та приготовила ему блинчик из муки, купленной у частного торговца. Феликс выбросил его в окно [6~. Его подход к труду тоже не изменился. Он продолжал рисковать здоровьем, работая больше, дольше и лучше всех. Феликс Дзержинский оставался чудовищно энергичным и горячо, если не сказать — по-мазохистски, преданным делу социализма.

Феликс Дзержинский около 1918 г.


Большевистское правительство наделило Дзержинского новыми страшными полномочиями, сделав его главным инквизитором революции. Он был святым, наделенным властью «забивать еретиков», как это делал Томас де Торквемада во времена испанской инквизиции. Колебался ли бывший истовый католик? Да, но недолго. Феликс преодолел угрызения совести по поводу использования агентов-провокаторов [7}. «Его лицо было смертельно бледно и искажено мукой», но он все равно подписывал смертный приговор, а за ним еще один, и еще, и еще [8]. Он не уклонялся от своего долга, каким бы ужасным он ни был и какую бы цену ни требовал. По этому поводу он писал жене: «Мысль моя заставляет меня быть беспощадным, и во мне твердая воля идти за мыслью до конца…» [9] (Примечатель-но, что Яков Петерс проделал сходную эволюцию. «Я не создан для этой работы, — поделился он с Бесси Битти вскоре после прихода в ЧК. — Я ненавижу тюрьмы так сильно, что мне невыносимо сажать туда людей». Затем он сказал ей: «Мы никогда не вернем смертный приговор в России» [10]. То же самое он сказал Луизе Брайант, и та отметила: «Его лицо было бледным и суровым; казалось, он на грани нервного срыва» [11]. Но уже год спустя британский журналист, который знал его и с которым он был «всегда любезен и внимателен», писал, что Петерс «ежедневно вершит судьбы десятков людей, которых он никогда не видел». «Мы сражаемся за нашу жизнь», — объяснил Яков журналисту [12].)

Под руководством этих двоих ВЧК не щадила людей, занимавшихся преступной деятельностью [13]. В крупных городах России вновь возникло нечто похожее на порядок. Но справиться с контрреволюционерами было сложнее. Зимой и ранней весной 1917–1918 года ЧК подавила забастовку государственных служащих, получавших поддержку от банкиров и промышленников [14]. Блокировала еще одну забастовку банковских служащих. Разгромила контрреволюционные организации «Черная точка» и «Белый крест» [15]. Уничтожила Союз землевладельцев, сотрудничавший с белыми генералами Корниловым и Калединым в Донской области, и ликвидировала организации, вербовавшие и переправлявшие контрреволюционеров в армии этих генералов 16]. Конфисковала печатные станки у нелегальных политических партий и групп. Дзержинский возглавил большинство этих операций, а иногда сам принимал в них участие. Часто он сам проводил допросы после арестов. Кроме того, опираясь на собственный опыт, глава ВЧК сам обучал агентов. «ВЧК начала свою работу с очень маленьким штатом, человек двадцать, не более. Председатель ВЧК и члены коллегии вынуждены были сами ходить на обыски и аресты, сами допрашивать арестованных» [17].

Поначалу ЧК относительно мягко обращалась с задержанными. За первые шесть месяцев было расстреляно 22 человека [18]. Однако Дзержинский быстро пришел к выводу, что сложные времена требуют безжалостных мер. Он начал казнить подозреваемых без суда и следствия, не видя «другого способа борьбы с контрреволюционерами, шпионами, спекулянтами, ворами, хулиганами, саботажниками и прочими паразитами» [19]. Философ Николай Бердяев, который прошел неожиданно мягкий допрос у Дзержинского, сказал, когда все закончилось: «В нем было что-то жуткое» [20].

В середине апреля ЧК провела крупную операцию, которая продемонстрировала ее растущую силу, уверенность, мастерство и значимость для режима. Как ни странно, инициатором этой операции был Раймонд Робинс, и, что еще более странно, именно он впервые свел Феликса Дзержинского и Якова Петерса с Брюсом Локкартом.

*
Каждое утро личный водитель Робинса отвозил его к правительственному телеграфу, откуда он мог отправлять шифровки. 9 апреля, выйдя из отделения, Робинс обнаружил, что его автомобиль окружают десять вооруженных людей. Они были в штатском. «Реквизиция и анархист: два слова», — напишет позже американец в своем дневнике. Главарь группы приказал Робинсу сесть в машину. Четверо бандитов сели рядом с ним, по двое с каждой стороны. Шестеро стояли на подножках с приставленными дулами и взведенными курками. Они заставили его переводчика, американца по имени Александр Гамберг, встать на подножку вместе с ними. Главарь заговорил с шофером Робинса и попросил отвезти их на Поварскую улицу, 9. Это был один из самых процветающих и красивых бульваров в городе, а большой дом № 9 заняли анархисты, именовавшие себя «чрезвычайными социалистами» [21]. Робинс понял, что его жизнь в опасности. Он быстро сориентировался: когда машина тронулась, он сказал Гамбергу, чтобы тот приказал шоферу ехать медленно. Тот последовал его совету, и Робинс выпрыгнул на ходу, Гамберг — за ним. Анархист прицелился из винтовки Робинсу в грудь. Он держал палец на спусковом крючке, но почему-то не нажал на него, и автомобиль исчез в дорожной пыли. Потрясенные американцы вернулись в свои номера в отеле «Элит». «Мы идем к властям», — записал в дневнике об этом дне Робинс. Это значило, что они с Гамбергом ходили на встречу с Феликсом Дзержинским [22].

Глава ЧК уже знал об анархистах и их делах. До Октябрьской революции их движение заключило с большевиками соглашение по расчету: анархисты хотели свергнуть Временное правительство Керенского не меньше, чем РСДРП(б). Это означало, что их представители, которых в Петроградском и Московском советах было немного, часто голосовали вместе с большевиками, а их последователи, которых были тысячи, участвовали вместе с ними в демонстрациях и в уличных боях. Идейные анархисты верили в прямое действие и не чурались ни насилия, ни даже терроризма. Из-за внутренних разногласий и борьбы за лидерство их движение никогда не только не было массовым, но и не пользовалось значительной поддержкой [23], несмотря на то что Локкарт писал в Министерство иностранных дел: «Многие люди видят в их рядах элементы для успешной контрреволюции» [24].

К апрелю 1918 года анархисты издавали в Москве две газеты, одна из которых была ежедневной. Их последователи захватили Купеческий клуб — роскошно обставленный особняк с библиотекой и театром — и сделали его своей штаб-квартирой. Это был лишь один из 26 «реквизированных» ими домов, большинство из которых были роскошно обставленными и находились в лучших районах города. Проживая там с комфортом, анархисты проводили собрания, печатали памфлеты и журналы, приглашали бедные семьи из рабочего класса присоединиться к ним. В то же время они укрепляли свои штабы артиллерией и пулеметами. Различные идейные группы анархистов получали романтические названия, такие как «Смерч» или «Ураган» [25].

Брак по расчету между анархистами и большевиками кончился не сразу. Идейные анархисты в целом ненавидели «смирительную рубашку марксизма» — впрочем, они вообще не хотели никакого центрального правительства, не говоря уже о диктатуре пролетариата. Они считали, что нынешнее господство большевиков в Советах означает власть начальников, выступали против создания тайной полиции и ненавидели Брест-Литовский мирный договор, который считали капитуляцией перед германским империализмом. В то время как у большевиков была Красная гвардия, идейные анархисты организовали Черную гвардию: одна ее фракция начала готовить антибольшевистское восстание, но, как и следовало ожидать, вторая фракция выступила против. Тем не менее немецкая разведка узнала о заговорщиках и связалась с ними.

Идейные анархисты верили в перераспределение не только особняков и шикарных автомобилей (как тот, что они отобрали у Робинса), но и всех форм богатства. Это привлекало мужчин и женщин, которых не интересовала анархистская теория: по улицам ходили банды головорезов, называвших себя анархистами. Они нападали на людей, грабили частные дома, магазины и склады. В Петрограде одна такая банда «анархистов» остановила сани начальника Моисея Урицкого, впоследствии председателя Петроградской ЧК: «Бандиты стащили его с саней, раздели и предоставили ему продолжать путь в таком виде» [26]. Лидеры анархистов открещивались от подобных действий, но конфискации продолжались [27]. В результате задолго до кражи автомобиля Робинса «анархисты» оттолкнули от себя подавляющее большинство россиян, в особенности москвичей.

Наконец, контрреволюционеры, которые не интересовались идеями анархизма, обнаружили, что никто не задает им вопросов, если они размещаются в домах анархистов. Они оставались там, потому что либертарианские моральные принципы не позволяли хозяевам поинтересоваться происхождением и мотивами своих гостей. Так белогвардейские офицеры и другие лица, активно участвовавшие в контрреволюционных интригах, обзавелись жильем в нескольких минутах ходьбы от Кремля [28]. У некоторых из них были связи с немцами. Начал складываться новый союз: белогвардейцы стали думать, что могут использовать черногвардейцев, чтобы бить большевиков; анархисты стали думать, что они могут бить большевиков вместе с белогвардейцами. Немцы намеревались использовать их всех.

После присвоения автомобиля Робинс спросил большевиков: «Кто действительно сейчас у власти?» — и указал им на бесчинства анархистов. Дзержинский поручил своим агентам изучить все двадцать шесть домов на предмет подходов, путей отхода и обороны. Через два дня, 11 апреля, у него была вся необходимая информация и четкий план действий.

Он созвал красноармейцев, недавно сформированные отряды ЧК и Латышской стрелковой советской дивизии, которая заслужила отличную репутацию, сражаясь против немцев и проявляя героизм под огнем противника. Латышская стрелковая дивизия стала преторианской гвардией большевизма. На собрании ее представлял капитан Эдуард Петрович Берзин, любитель музыки, до войны получивший образование в Берлинской академии искусств, «высокий мужчина могучего сложения с резкими чертами лица и жестким стальным взглядом», герой войны, дважды раненный в борьбе с Германией [29]. В ближайшие месяцы у него и Брюса Локкарта будут важные совместные дела.

Капитан Эдуард Берзин


Дзержинский велел всем дождаться полуночи, затем оцепить и окружить двадцать шесть зданий, потребовать сдачи в течение пяти минут и начать стрельбу после того, как они истекут. Пять минут — не так уж много; цель ясна: уничтожить силы анархистов раз и навсегда [30].

Отрядам Феликса удалось это сделать. Они застали противников врасплох. Тем не менее некоторые дома оказывали ожесточенное сопротивление. В бою отличились капитан Берзин и его стрелки. Робинс записал в своем дневнике: «Вчера вечером стреляли. Снова и снова; из окна гостиницы «Элит» мы видели бой большевиков с анархистами. Кричали, стреляли и бежали в укрытие» [31]. 13 апреля он отправил отчет о проведенной операции американскому послу. В нем говорилось следующее: «Советские войска использовали четырехдюймовые пушки, если сопротивление продолжалось более десяти минут. Один большой дом разнесли на куски. Анархисты сражались из подвала, пока их не выбили дымовыми шашками. 522 ареста, 40 убитых, множество раненых анархистов. Советские потери: трое убиты, четырнадцать ранены. Советское правительство уничтожило бандитскую организацию» [32].

На следующее утро Робинс вызвал Дзержинского и вместе с ним Артура Рэнсома и Брюса Локкарта. Это была первая встреча британского агента с человеком, который вскоре станет его заклятым врагом. Локкарт написал в своих мемуарах, что его первая встреча с Дзержинским состоялась в июле, однако дневник и депеша, которую он отправил 13 апреля в Лондон, доказывают обратное. В мемуарах он записал свое «первое» впечатление о начальнике ЧК: «Человек с правильными манерами и спокойной речью, но без тени юмора. Самым примечательным в нем были его глаза. Глубоко запавшие, они пылали ровным фанатичным огнем. Они никогда не дергались. Казалось, его веки парализованы» [33]. Дзержинский пообещал Робинсу вернуть его машину завтра, а пока он предоставил троице другой автомобиль для осмотра поля боя прошлой ночи. В сопровождение им он послал Якова Петерса.

Человек, который воровал драгоценности, убивал, был предателем, но при этом преданным революционером, а его сердце, вероятно, с каждым днем черствело — этот человек привез Локкарта, Рэнсома и Робинса на Поварскую, 9, в особняк, который прошлой ночью отбили у анархистов стрелки капитана Берзина. Там царила анархия — но отнюдь не идейная. «Грязь была неописуемая, — вспоминал Локкарт. — Весь пол был усеян стеклом от разбитых бутылок… на обюссонских коврах — пятна от вина и человеческие экскременты». На полу лицом вниз лежал труп молодой женщины. «Петерс только пожал плечами. „Проститутка", — сказал он». Это прозвучало безжалостно. Другие тела тоже лежали вниз лицом, в том числе «офицеры в [бело]гвардейской форме». В стенах и потолке зияли дыры от пуль — свидетельство вчерашней перестрелки. ЧК утверждала, что среди обломков зданий были обнаружены пулеметы немецкого производства. Они были совсем новыми, и поначалу их никто не смог опознать. Большевики сочли, что это подтверждает существование оси «анархисты-белогвардейцы-немцы»; эта комбинация казалась невозможной, но вполне могла находиться на ранней стадии формирования.

ЧК справилась с одной угрозой, но долго почивать на лаврах было нельзя. Весной и летом 1918 года контрреволюционные заговорщики, более серьезные, чем анархисты, уже продумывали ходы, добывали оружие, расставляли пешки и более мощные фигуры на шахматной доске будущей кампании и собирались скоро привести план в действие. Брюс Локкарт вращался среди них и в конце концов разработал свой собственный заговор. 12 апреля, после операции против анархистов, Раймонд Робинс познакомил его с людьми, которые станут его главными врагами, — с Феликсом Дзержинским и Яковом Петерсом; в тот момент он еще не мог знать, какую роль сыграют эти люди в его судьбе, надеясь выработать modus vivendi с большевиками. Капитан Берзин, с которым Локкарт еще незнаком, тоже сыграет важную роль в его гибели, но пока остается за кулисами — до поры до времени.

ЧАСТЬ 3 Перед концом

Глава 7 «Король шпионов»

Возможно, Сидней Рейли стал одним из прототипов Джеймса Бонда в романах Яна Флеминга. В истории он известен как «король шпионов» и остается загадочной фигурой — как и подобает настоящему разведчику, по собственному желанию. Рейли окутал тайной даже свое происхождение: «Это был еврей, я думаю, без капли британской крови. Родители его были родом из Одессы. <…> Фамилию Рейли он принял, взяв имя своего отчима, ирландца» [1]. Однако лучшие его биографы полагают, что Рейли происходит из еврейской семьи и родился в русской Польше в 1874 году [2]. При рождении его, вероятно, назвали Шломо бен Герш Розенблюм.

Двадцать лет спустя он приехал в Англию, имея знания в области химии, которые он почти наверняка получил в Вене, а не в Кембриджском университете, как иногда утверждал. К тому времени он уже владел английским, русским, немецким, французским и, надо полагать, ивритом и идишем, — не считая его родного польского языка. Есть свидетельства, что в России он писал доносы на товарищей-социалистов в царское Охранное отделение [3]. Когда он приехал в Лондон, этот опыт и лингвистические навыки открыли для него возможность работы информатором в эмигрантской службе разведки Особого отдела Скотленд-Ярда. В 1899 году его друг из Скотленд-Ярда ускорил получение британского паспорта на имя Сиднея Джорджа Рейли.


Опасный Сидней Рейли


Этот человек был женат на четырех женщинах сразу — он никогда не разводился. Две его жены жили в Англии, одна — в Санкт-Петербурге, еще одна — в Нью-Йорке. Есть мнение, что он заказал убийство мужа своей первой жены. Всю жизнь Рейли содержал нескольких любовниц (не постоянных), но ни к одной не был привязан по-настоящему. Большинство его биографов считают, что он вообще ни к кому не испытывал привязанности, а лишь использовал людей и отбрасывал их, когда те переставали быть ему полезны; что он был склонен к навязчивым состояниям и его в полной мере можно назвать социопатом. Однако есть и те, кто защищает этого загадочного господина. Один из его русских коллег вспоминал: «Он был необычайно хорошим другом и до безобразия щедр к тем, кто ему нравился. По моему опыту, он был человеком чести» [4}.

Женившись в первый раз, Рейли разбогател. Он формально ушел из Скотленд-Ярда, но начал работать на британскую разведку, хотя неизвестно, чем именно он там занимался. Возможно, он сыграл важную роль в получении Великобританией ценных нефтяных концессий от Персии. В 1904 году он отправился на Дальний Восток в качестве представителя торговой компании и прибыл в Порт-Артур как раз вовремя — прямо к началу Русско-японской войны. Он много заработал, будучи военным спекулянтом, а затем еще больше, продавая информацию обеим воюющим сторонам. Что этот господин делал после войны, опять же неясно. Есть вероятность, что он украл для Великобритании немецкие планы вооружения и, возможно, совершил для этого убийство. Известно, что до 1914 года он прожил более пяти лет в России и зарекомендовал себя как крупный предприниматель, заинтересованный в торговле оружием. Широкий круг его политических, социальных и деловых контактов сослужил Рейли хорошую службу, когда он вернулся в Россию во время Первой мировой войны в качестве британского агента.

Однако перед этим Рейли отправился в Нью-Йорк. Когда началась война, он стал поставлять туда русское оружие и боеприпасы. Четкое ведение бизнеса нажило ему врагов, но еще больше принесло денег. К этому времени он заработал целое состояние, часть которого потратил на покупку антикварных вещей времен Наполеона. Что касается шпионажа, то в первые годы войны он оказывал услуги российской, британской и немецкой разведке одновременно, постоянно расширяя поле своих интересов. Однако мнение, что в военное время он как-то проник в Германию, чтобы выкрасть важные военные документы, по-видимому, совершенно безосновательно.

В начале Первой мировой войны он познакомился с главой британской разведки в Нью-Йорке, сэром Уильямом Уайзманом, и произвел на него впечатление. «У него было смуглое лицо, — писал ассистент Уайзмана, который тогда же впервые увидел Рейли, — длинный прямой нос, пронзительные глаза, черные волосы, зачесанные назад с высокого лба, большой рот, некрупная фигура; среднего роста, всегда безупречно одетый, он производил впечатление властного человека» [5].

В сентябре 1917 года Уайзман вернул Рейли в Россию для работы на британскую разведку в подразделении МП с (подразделение МП отвечало за взлом шифров и кодов, а отдел, в котором работал Рейли, — за взаимодействие с Секретной разведывательной службой MI6) с целью сбора информации о сухопутных и военно-морских силах страны до того, как ее захватит Германия. Рейли уже был практически комиссован как второй лейтенант

Королевского летного корпуса Британской армии (RFC, предшественника RAF). Это стало его прикрытием. Вернувшись на родину, Рейли возобновил общение с военными и с тайными полицейскими, с бизнесменами и шпионами, а также с женщинами, коих у него было много (при этом с одной из жен, которая жила в Петрограде, он общаться не стал). Разумеется, он завел и новые знакомства: в это время он мог познакомиться с Джорджем Александром Хиллом, главным офицером военной разведки Великобритании в Москве. Тот был важной фигурой, поскольку создал сеть курьеров, которые могли передавать важную информацию британским властям, высаживаясь на севере России. Неважно, когда познакомились два шпиона, главное, что они нашли общий язык и «договорились о сотрудничестве» [6]. Рейли начал формировать базу будущих тайных опера-ций, создавать псевдонимы, находить конспиративные квартиры. В декабре 1917 года он уехал уже не в Нью-Йорк, а в Лондон.

У Сиднея Рейли было только одно нерушимое политическое убеждение: он был противником коммунизма. Когда большевики захватили власть, он решил, что их вероучение представляет большую угрозу для Великобритании и всего мира, чем прусский милитаризм. Он был намерен сделать все, чтобы уничтожить социалистическую заразу. Поэтому он вернулся в Россию в начале апреля 1918 года, на этот раз в качестве секретного агента ST1 (таким было его кодовое имя) [7], и оказался в Петрограде, уже захваченном большевиками. Это навело его на мрачные мысли: «Вот так… должно быть, выглядит Ад: запустение, грязь, убожество, чудовищная жестокость, ужас, похоть, голод, кровопролитие» [8]. Остаток жизни Рейли посвятит борьбе с движением, которое он счел виновным в этом хаосе.

В апреле 1918 года в Москве он надел форму Королевского летного корпуса и предстал перед большевиками под видом офицера, прикрепленного к Британской военной миссии. Но просто показаться на публике Рейли не мог: он явился прямо в Кремль, где потребовал аудиенции у Ленина и получил ее. Затем, облаченный в форму Королевского летного корпуса, он несколько месяцев демонстративно устраивал ужины для старых знакомых в России, многие из которых занимали важные посты в новом правительстве, а некоторые уже были вовлечены в подпольные антибольшевистские заговоры или только начали задумываться над этим. Статус британского офицера позволял ему открыто говорить о неприятии нового режима.

Одновременно Рейли занимался конспиративной работой. В Москве под именем греческого предпринимателя Константина он жил с двумя молодыми актрисами, с одной из которых у него завязался роман. В Петрограде же этот многоликий господин использовал заранее придуманную личность турецкого бизнесмена Константина Массино. Там он сошелся с бывшей любовницей Еленой Богужевской и уговорил ее выдавать себя за его жену. Рейли возобновил знакомство с Александром Орловым, бывшим царским прокурором, а ныне начальником Петроградской комиссии уголовного розыска. Орлов предоставил ему третий псевдоним — Сидней Георгиевич Рейлинский, детектив. Кроме того, Орлов был активным контрреволюционером и держал связь с капитаном Кроми, о чем Рейли тоже скоро узнал. Через четвертого старого товарища он организовал себе четвертое пот de guerre — К. П. Васильев, советский чиновник, торгующий автомобильными запчастями. Это дало ему возможность без ограничений ездить на правительственных поездах. Возможно, самым необычным был пятый псевдоним Рейли — Георгий Репинский, офицер ЧК.

Далее — женщины: под видом Константина Массино он сошелся с Ольгой Старжевской, сотрудницей Всероссийского центрального исполнительного комитета. Он поселил ее в отдельном любовном гнездышке, подальше от «жены», Елены Богужевской. Старжевская носила ему повестки и даже протоколы заседаний ВЦИК. Через курьерскую службу Джорджа Хилла они попадали в Уайтхолл.

Он нанял еще трех женщин, все они были танцовщицами или актрисами; с одной из них, Елизаветой Оттен, у него тоже возникла любовная связь. Еще одна, Мария Фриде, была сестрой подполковника Александра Фриде из Латышской стрелковой дивизии, с которым Рейли мог пересекаться в Нью-Йорке в первые годы войны. Александр был латышским националистом и противником большевиков, но тем не менее он занимал важную должность в штабе военной связи русской армии. Вскоре через сестру он начал снабжать Рейли секретными депешами с различных фронтов, а Рейли через Хилла пересылал их в Уайтхолл.

Фриде познакомили Рейли с другим нью-йоркским связным, у которого было экзотическое имя — Ксенофонт Дмитриевич Каламатиано. Он был американским гражданином, а теперь руководил в России «Информационным бюро», поддерживаемым американским консульством. Тридцать его агентов собирали информацию, которую большевики не хотели бы давать иностранцам: секретную, военную, политическую и экономическую. Рейли и Каламатиано разработали систему обмена такой информацией. Субагенты Каламатиано — военные, бизнесмены, ученые — собирали по всей стране данные, передавали их Александру Фриде, тот редактировал собранные сведения для Каламатиано и передавал их через сестру Елизавету Оттен; та несла их другому подставному агенту под псевдонимом Ви, и тот в конце концов отправлял их Джорджу Хиллу. В свою очередь, Хилл передавал информацию наемным курьерам, которые доставляли ее британским властям.

Столь подробное описание схемы передачи информации чрезвычайно важно для нашего сюжета, поскольку показывает, что агенты британской разведки начали сотрудничать с американцами за несколько месяцев до того, как Локкарт задумал свой план. Вскоре они начали сотрудничать и с французской разведкой. Получается, что все три союзные державы более или менее причастны к заговору, который начал приводить в исполнение Брюс Локкарт.

Тем временем Рейли посетил лекцию Троцкого и выслал ее краткое содержание в Уайтхолл [9]. Он также наладил отношения с Михаилом Дмитриевичем Бонч-Бруевичем, военным начальником Высшего военного совета; как сообщал Рейли, «он является мозговым центром всей организации, зарождая реформы и новые схемы военной организации». Лейтенант Рейли, будучи офицером Военно-воздушных сил Великобритании, бывшего Королевского летного корпуса, регулярно беседовал с Бонч-Бруевичем и отправлял в Лондон непрерывный поток отчетов о состоянии российской армии. Это были хорошие отчеты. «Я видел несколько отчетов Рейли, — отмечал один чиновник, — и всегда находил их весьма удовлетворительными» [10].

Независимо от изменений политического курса в Лондоне, Рейли в России преследовал одну цель: искоренить большевизм. Он искал альтернативу марксизму — более убедительную догму, которая может увлечь народные массы. И нашел ее в христианстве. «Нужно ввести программу религиозного обучения по всей России, — говорил Рейли в Уайтхолле. — Необходимые шаги: самое широкое участие духовенства в образовательной работе за пределами церковных школ и Церкви; прямое влияние на народ через пропаганду, наводнение деревень соответствующей литературой; организация личной духовной пропаганды и агитации по всей стране». Такая амбициозная программа требует денежных средств, признавал он: «20–25 миллионов рублей (около 1,7–2,2 млрд российских рублей на 2021 год. — Примеч. переводчика) в год». Это могло принести, однако, более чем щедрые плоды: «нерушимая связь между русским народом и странами-союзниками» позволит последним выиграть войну и свергнуть большевизм. Затем Церковь вернет потраченные деньги с лихвой [11].

Несмотря на первое впечатление Брюса Локкарта от фантастической фигуры Рейли, у них скоро обнаружились точки пересечения. Молодой шотландец заискивал перед своим начальством в Лондоне, которое, как он понял, разделяло взгляды Рейли, а не Робинса и Рэнсома. Более того, вероятно, он уже и сам был связан с Русской церковью через патриарха Тихона, «ярого сторонника абсолютной монархии» и убежденного контрреволюционера [12]. «Церковь скоро соберет вокруг себя здоровые силы нации… Россия снова примет участие в войне», — сообщил ему патриарх [13]. Если «королю шпионов» нужны деньги на проведение контрреволюции с помощью Церкви, то Локкарт сможет их найти. Он тут же подкрепил слова делом и раздобыл 200 000 фунтов стерлингов (около 20 млн рублей на 2021 год). Хотя патриарх Тихон мог находиться «под самым пристальным наблюдением», Рейли и Джордж Хилл упаковали банкноты в чемоданы и доставили их ему [14].

Этот эпизод был только началом сотрудниче-ства Локкарта и Рейли: для того, чтобы Русская православная церковь могла играть выбранную ими роль, ей нужны были союзники. Но когда войска союзников займут три порта и начнут продвигаться на юг, даже церковники сочтут их оккупантами, такими же как немцы, если рядом с ними не будет русских солдат. Где найти их? Как их набрать и мобилизовать? В конце концов Локкарт и Рейли решили, что знают ответы на эти вопросы. И придумали дерзкий план.

Глава 8 Первые шаги к контрреволюции

В конце зимы — начале весны 1918 года у союзников созрел амбициозный и невероятный план по оккупации трех российских портов (Владивосток, Мурманск, Архангельск) и восстановлению Восточного фронта. Шаги к его осуществлению задумывались следующие. Во-первых, японские и союзные войска должны были захватить Владивосток (что они и сделали 5 апреля вопреки желанию большевиков и советам Локкарта), а затем направиться на запад вдоль Сибирской железной дороги. Во-вторых, британские и союзные войска должны были занять Мурманск (что контр-адмирал Томас Уэбстер Кемп с небольшим отрядом британских солдат предпринял в конце марта, опять же вопреки советам Локкарта), а затем двинуться на юг, чтобы взять Архангельск под командованием генерала Фредерика Катберта Пула, который контролировал все союзные войска на северо-западе России. Из Архангельска они должны были двинуться в Вологду, чтобы встретить японцев, идущих вдоль Сибирской железной дороги. Союзники предсказывали, что ко-гда обе колонны сойдутся в городе и будут готовы к сражению, то против немцев в поддержку союзников сплотятся и тысячи русских бойцов — бывших дезертиров из царской армии. Наконец, из Вологды, объединившись с Белой Добровольческой армией генералов Корнилова и Алексеева на крайнем юге, они представят две угрозы для немцев с двух сторон — обновленный Восточный фронт.

Северо-западная часть России


Однако в этой бочке меда было несколько ложек дегтя. Одна из них — Вудро Вильсон. Американский президент не хотел, чтобы японские войска находились на материковой части России, потому что опасался японских империалистических амбиций в Тихоокеанском регионе, где у Америки тоже были свои экономические интересы и устремления. Он с неохотой согласился на японскую оккупацию Владивостока, но дальнейший компонент плана принять никак не мог. Не согласился президент и на то, чтобы заменить американские войска на японские. Таким образом, англо-французская схема вмешательства разбилась о категорический отказ Вудро Вильсона принять один из ее важнейших элементов.

В ответ англо-французские заговорщики стали искать альтернативу движению японских войск из Владивостока на запад — и некоторое время думали, что нашли. Бывшие царские генералы сформировали Чехословацкий корпус из солдат, взятых в плен в начале мировой войны после победы России над австро-венгерскими войсками. Сорок тысяч сильных, хорошо управляемых, дисциплинированных, вооруженных и полностью независимых от русской армии легионеров хотели отправиться во Францию (Восточного фронта больше не существовало), чтобы помочь разгромить Австро-Венгрию и сформировать из ее обломков чешское суверенное государство. Во Францию они должны были попасть в обход из Владивостока через Тихий и Атлантический океаны. Однако до Владивостока еще нужно было добраться. Ленин и Троцкий согласились разрешить солдатам Чехословацкого корпуса отправиться по Сибирской железной дороге, и легионы двинулись в путь. К середине мая одни отряды белочехов уже достигли порта, а другие рассеялись по всей железной дороге. Союзники намеревались перебросить некоторых из них в Вологду на место японцев.

С одной ложкой дегтя, пожалуй, удалось разобраться, тогда как с двумя другими дело обстояло сложнее. Белая Добровольческая армия в районе Дона, от которой союзники ожидали многого, отнюдь не процветала. Ее лидеры, генералы Корнилов и Алексеев, питали ненависть друг к другу. Кроме того, офицеры, как правило, симпатизировали старой элите и в том числе хотели, чтобы земли, экспроприированные крестьянами, вернули прежним владельцам. Эту идею едва ли могли принять массы. Настойчивое стремление белых националистов к «единой и неделимой России» отталкивало от них меньшинства бывшей Российской империи, которые жаждали автономии. В особенности русский национализм повлиял на отношение второй боевой силы на Дону — донских казаков, с которыми белым необходимо было объединиться, чтобы добиться успеха.

Лидерам обеих сил не повезло. Плохо обученные красногвардейцы разгромили донских казаков под Таганрогом. Униженный командир донских казаков генерал Каледин покончил с собой. Вскоре после этого не стало генерал Корнилова — один красноармейский снаряд попал в дом, в котором он квартировал. Генерал стал единственным погибшим. Немногим позже от сердечного приступа умер генерал Алексеев, организатор Добровольческой армии. Белой армии все же удалось объединиться под командованием генерала Деникина и установить контроль над большей частью Кавказа. В конце концов состоялся и непростой союз с донскими казаками — однако слишком поздно, чтобы помочь союзникам одержать победу в Первой мировой войне и свергнуть большевизм. В конце зимы — начале весны 1918 года Добровольческая армия при всем желании не была готова выступить на запад против немцев и участвовать в восстановлении Восточного фронта [1].

Наконец, было третье препятствие. Шли месяцы, а союзники продолжали сопротивляться последнему большому наступлению генерала Людендорфа на Западном фронте. У Германии были заняты руки; у нее больше не было сил продолжать наступление на Россию. Когда большевики поняли это, то они, естественно, не захотели, чтобы союзники заняли три их порта. Третьей ложкой дегтя, таким образом, стало полномасштабное противодействие большевиков союзнической оккупации любой части страны.

Эта третья ложка дегтя неизбежно привела к следующим вопросам: если большевики выступают против интервенции союзников, а союзники считают интервенцию необходимой для реорганизации Восточного фронта и победы над Германией, то не должны ли союзники выступить против большевиков? Разве они не должны делать все возможное, чтобы помочь России? Для людей в Лондоне и Париже, которые изначально не симпатизировали большевизму, ответы были очевидны [2].

Когда большевики решили не уничтожать Балтийский флот, а союзники не стали ждать приглашения и вторглись во Владивосток и Мурманск (но еще не в Архангельск), это выбило почву из-под ног Брюса Локкарта и его окружения и раскололо их команду. Робинс и Рэнсом, как и раньше, выступали против непрошеной интервенции союзников и еще более решительно — против свержения большевизма. Они считали, что России следует позволить самой решать свою судьбу; что большевизм, при всех его недостатках, представляет собой единственный жизнеспособный путь развития России, и союзники должны поощрять более умеренные действия; что противодействие союзников Ленину и Троцкому будет контрпродуктивно и, более того, бросит большевистских лидеров прямиком в объятия Германии. В глубине души Локкарт признавал эти аргументы, но, как мы видели, уже начал колебаться. Гарстин, который в 1917 году писал, что «Англия нуждается в России так же, как Россия нуждается в Англии», а в феврале 1918 года находил большевистскую феминистку Александру Коллонтай «очаровательной» и признавался, что «она меня покорила», по-прежнему считал Ленина «самой большой силой, которую когда-либо встречал в своей жизни». Однако и его стали одолевать сомнения: «Если смотреть на то, что хотят сделать большевики, то испытываешь симпатию, — писал он, — но если смотреть на то, что они сделали, то ты категорически против них» [3]. Кроми между тем давно отказался поддерживать большевиков.

Учитывая эти разногласия в команде бывших коллег, неудивительно, что Робинс решил вернуться в США и продолжить борьбу там. Он больше не чувствовал себя членом группы бунтарей, отстаивающих правильную по сути, но непопулярную политику. Скорее, он чувствовал, что может быть более полезен на родине. Единомышленник Робинса Рэнсом обобщил их аргументы в памфлете «Говорит Россия: Открытое письмо Америке», который он написал с бешеной скоростью для полковника, чтобы тот взял его с собой [4].

14 мая Робинс отправился из Москвы по Сибирской железной дороге с этим памфлетом, благословением Ленина и подписанным большевистским лидером пропуском, чтобы ускорить свой проезд [5]. Он также взял с собой приглашение Ленина американскому правительству послать в Россию американскую Экономическую комиссию, чтобы изучить возможность установления торговых связей. Робинс прибыл во Владивосток вовремя и в хорошем настроении, хотя и отметил оккупацию порта союзниками, и отплыл домой 2 июня. «Мысы Азии исчезают из виду, — записал он в дневнике той ночью, — единственным звуком является шум набегающего моря, звезды сияют, путь впереди сине-черный, русская сказка рассказана, и я добился того, чего хотел!!!»

Но когда полковник Красного Креста прибыл в Америку, он встретился с сенаторами, министрами, лидерами профсоюзов и другими ведущими политиками и был просто ошарашен. Почти никто в США не одобрил его план! Президент, на которого он возлагал надежды, оставался недоступен и хранил молчание, в то время как остальные выступали за скорейшую интервенцию в Россию. Наконец, 4 августа Вильсон дал понять, что японские войска все же могут продвигаться на восток в сопровождении американских солдат. Но он ни слова не сказал о русско-американской торговле. «Долгий путь пройден, — с горечью признал Робинс в своем дневнике. — Так закончилось великое приключение» [6].

В то же время для Локкарта и остальных членов его команды, которые вернулись в Россию, интервенция шла полным ходом. Гарстин впервые изложил Уайтхоллу план, который они начали обдумывать, и 10 мая молодой капитан телеграфировал, что к нему только что «тайно обратились две большие организации старой армии». Они обещали мобилизоваться под Нижним Новгородом, к востоку от Москвы, как только союзники возьмут Вологду и обеспечат безопасность железнодорожных узлов Архангельской и Сибирской железных дорог. Тогда они начнут контрреволюционный мятеж. Кажется очевидным, что Гарстин и Локкарт взвесили и одобрили это предложение, поскольку Гарстин рекомендовал отправить из Архангельска в Вологду такое же количество союзных войск, что и Локкарт в предыдущих телеграммах: «по крайней мере две дивизии» [7].

Гарстина все больше увлекала контрреволюция [8]. Так же как и капитана Кроми — человека, который когда-то славился способностью примирять большевистских матросов и их царских офицеров, а теперь замышлял уничтожить Балтийский флот. Так же как и ведущего британского сторонника англо-большевистского сотрудничества — Роберта Брюса Локкарта. Несомненно, они оба разделяли сомнения Гарстина относительно большевиков, но в то же время все трое считали, что, участвуя в заговоре против большевистского режима, они выполняют приказ британского правительства. И это было решающим фактором — никто из них не мог противостоять Уайтхоллу. Несмотря на душевные терзания, они не устояли перед соблазнами контрреволюционного движения: похвалы от британских начальников и головокружительные перспективы, которые мог принести успех; решающее влияние на российские и мировые дела; острые ощущения от обладания властью среди всеобщего хаоса. Поэтому они стали вести дела не с трезвомыслящими Робинсом и Рэнсомом, а с людьми, которые все время находились в лагере контрреволюции.

Генеральный консул США в России Девитт Клинтон Пул


Наиболее влиятельными из них были три союзных дипломата. Одним был американский генеральный консул в Москве Девитт Клинтон Пул (однофамилец британского генерала Пула).

Жилистый, худой, среднего возраста — этот коварный и двуличный человек, уроженец Новой Англии, установил контакт с большевиками вскоре после Октябрьской революции. Теперь он контролировал шпионскую сеть, которую аккуратно называл службой сбора информации; ею руководил его начальник Ксенофонт Каламатиано [9]. У Пула не было никаких сомнений относительно их с Каламатиано плана. Как и Сидней Рейли, он воспринимал борьбу с большевиками в манихейских терминах: «Мы были на месте событий и ясно видели, что они выступают против цивилизации» [10].

Еще одним сотрудником консульства, с которым Локкарт, Гарстин и Кроми стали все чаще контактировать, был француз Фернан Гренар. В молодости Гренар заработал репутацию смельчака: он прославился тем, что выдержал тяжелейший поход через дикие земли Тибета в безуспешной попытке проникнуть в Лхасу — загадочную столицу Тибета, куда иностранцам вход был запрещен. На обратном пути он попал в перестрелку с китайскими бандитами и выжил, потеряв руководителя экспедиции. Одна французская компания увековечила его подвиги на учебных игральных картах.

После этих подвигов Гренар, возможно, стремился к относительно спокойному существованию, когда поступил на службу во французское консульство в 1899 году. Хотя спокойствия не было и теперь, когда он был генеральным консулом Франции в Москве, но после всего, что он пережил, суровые большевики не могли его испугать. Есть подозрение, что Локкарт им восхищался. Вскоре они будут тесно сотрудничать.

Французский консул Фернан Гренар на хромолитографической карточке, прилагаемой к элитному французскому шоколаду «Guerin-Boutron»


Третьим антибольшевистски настроенным человеком, с которым Локкарт и остатки его команды установили тесные отношения, был посол Франции в России Жозеф Нуланс. Он был главной фигурой в сообществе иностранных дипломатов, все еще находившихся в России [11], и разделял яростные противодействие коммунизму со стороны Quai d’Orsay (Министерства иностранных дел Франции). Хотя в марте Нуланс однажды поощрял Троцкого сопротивляться немецкому вторжению, обещая французскую поддержку, в действительности он всегда ненавидел большевиков и не верил, что Франция сможет найти с ними общий язык даже в борьбе против Германии. Большевизм угрожал французским деловым и финансовым интересам и, как сказал Нуланс, «мы не допустим в России дальнейших социалистических экспериментов» [12].

Посол Франции в России Жозеф Нуланс


Начиная с апреля 1918 года, следуя указаниям из Парижа, с которыми он был полностью согласен, Нуланс делал все возможное, чтобы помочь любому антибольшевистскому интригану, который к нему обращался. В прошлом Локкарт высмеивал его реакционные взгляды, однако теперь британский агент пошел по стопам француза. Нуланс, по его признанию, «начал финансировать и поддерживать [контрреволюционные] организации раньше», чем он 13].

Локкарт был готов сотрудничать со всеми. Напомним, что впервые он встретился с Сиднеем Рейли 9 мая, а 10 мая отправил телеграмму Гарстину. 14 мая он попрощался с Раймондом Робинсом на Московском вокзале. Затем, 15 мая, на следующий день после проводов своего бывшего друга и соратника, он встретил «агента, посланного Борисом Савинковым».

О Борисе Савинкове можно было бы написать, что он был Алым Первоцветом Русской революции — как герой серии романов баронессы Эммы Орци, пламенный роялист, — если бы он не был еще и сторуким убийцей. Этот необыкновенный человек мог совершить побег на волосок от смерти, пускался в дерзкие авантюры и поражал своей смелостью.

Великий конспиратор Борис Савинков


«Маленького роста, движения мелкие, бесшумные и продуманные, [с] замечательными серо-зелеными глазами на смертельно бледном лице». Савинков был денди, всегда носил желтые гетры, даже когда был хорошо замаскирован. Сын судьи, он был поэтом, писателем, курильщиком морфия и бывшим главой довоенной террористической группировки — Боевой организации партии социалистов-революционеров [14]. В царское время он сам был террористом и был осужден царским судом за соучастие в убийстве министра внутренних дел России Вячеслава фон Плеве в 1904 году, но, как и многих других заключенных, после поимки его не смогли удержать. Вырвавшись на свободу и следуя своим безжалостным наклонностям, Савинков спланировал или принял участие еще в тридцати двух убийствах — по крайней мере, так гласили слухи.

В 1917 году этот великий заговорщик не долгое время был помощником Керенского на посту военного министра, но затем поддержал неудачное восстание генерала Корнилова. Когда к власти при-шли большевики, он бежал в Донскую область, где связался с контрреволюционной Добровольческой армией генералов Алексеева и Корнилова. Как отмечалось выше, Алексеев и Корнилов презирали друг друга, но Савинкова презирали еще больше. Алексеев написал Локкарту, что гораздо охотнее предпочел бы сотрудничать с Лениным и Троцким [15], чем с этим бывшим террористом. Не успел Савинков прибыть в лагерь Белой армии, как кто-то попытался его убить. Неудивительно, что он вскоре вернулся в Москву, ушел в подполье и, независимо от Алексеева, с которым поддерживал связь, начал планировать антибольшевистское восстание.

Москва к тому времени была антибольшевистским очагом, что начал понимать и Локкарт. «Правый центр», состоявший из монархистов, правых кадетов и других консерваторов, был настроен прогермански. «Левый центр», состоявший из либеральных кадетов и различных антибольшевистских социалистов, выступал за союзников. Савинков не входил ни в ту ни в другую группу, но призывал их объединиться в «Национальный центр» — что они в конце концов и сделали, хотя и с недоверием друг к другу. Великий заговорщик отказался присоединиться к этому органу, но завербовался в него и обещал сотрудничать. Одновременно в начале 1918 года он организовал Союз защиты Родины и Свободы (СЗРС). Когда он вышел на связь с Локкартом, под его командованием уже было от двух до пяти тысяч человек [16]. Савинков следил за Лениным и Троцким, готовя на них покушение, а также начал планировать восстание в трех городах к северу от Москвы, которое должно было совпасть с «крупномасштабной» интервенцией союзников. Новый единомышленник Локкарта, посол Нуланс, убеждал его, что это произойдет в конце июня или в начале июля [17].

Локкарт сообщил в Лондон о встрече с представителем Савинкова и добавил: «С вашего позволения я предлагаю поддерживать с [ним] неофициальные связи через третьих лиц». Министерство иностранных дел одобрило это предложение. Локкарту это ничем не грозило: его «настолько отождествляют с большевиками, что он вряд ли вызовет подозрения», — заметил один чиновник. Сэр Джордж Рассел Клерк, более высокопоставленный и опытный дипломат, добавил еще более осторожно: «Я полагаю, что большевики довольно хорошо осведомлены обо всем, что происходит. Я не совсем уверен в наших шифрах, и если мистер Локкарт не получит прямых указаний об обратном, он будет продолжать поддерживать связь с Савинковым. Поэтому я должен оставить эту ситуацию в настоящий момент без ответа» [18].

Пойдя на эту хитрость, Клерк создал прецедент, который будет иметь значительные последствия. В конце мая 1918 года Локкарт принял к сведению, что Министерство иностранных дел хранит молчание по поводу Савинкова, и сделал совершенно правильный вывод, что это означает продолжение его контактов с заговорщиками. В середине августа, снова оказавшись на перепутье и снова лишившись связи с Министерством иностранных дел, он не без оснований сделал аналогичный вывод, — на этот раз с фатальными последствиями.

Теперь же, уверенный в себе и решительный как никогда, преследуя диаметрально противоположную своим ранним идеям цель, он проводил опасные тайные встречи, часто в сопровождении столь же бесстрашного Гренара. «Я поддерживаю связь со всеми», — докладывал он в Лондон 23 мая [19]. Через лейтенанта Лоуренса Вебстера, агента разведки, который работал в Москве сотрудником паспортного контроля, он организовал серию встреч с двумя лидерами «московского центра»: профессором Петром Струве, бывшим кадетом, и Михаилом Федоровым, бывшим царским министром, которые теперь поддерживали генерала Алексеева [20]. Он также установил связи с правыми эсерами и финансово их поддерживал [21]. Локкарт быстро понял, что в московском центре планируется нечто значительное. То, что он раньше обсудил бы с Робинсом и Рэнсомом (которые могли его сдержать), он обговорил теперь с Рейли, Гарстином и Кроми, с Нулансом, Гренаром и Девиттом Клинтоном Пулом. Все они высказались в пользу наступления.

С капитаном Кроми Локкарт обсуждал вопрос об уничтожении русского флота в Балтийском море. Британский военно-морской атташе сотрудничал с петроградским, а не московским центром и, как вскоре выяснилось, занимался там не только контрреволюцией. Сначала Кроми хотел уничтожить Балтийский флот, чтобы не отдавать Германии дополнительные корабли, но теперь он хотел свергнуть большевизм, чтобы Германия не захватила Россию. Он был «катализатором» группы петроградских антибольшевистских активистов, куда входили другие союзные чиновники и члены савинковского Союза защиты Родины и Свободы. Они встречались у доков недалеко от британского посольства в Латышском клубе (о нем мы расскажем чуть позже), куда ходили моряки и военно-морские офицеры [22]. В Петрограде был налажен канал, по которому заговорщики отправляли белых добровольцев на север, в Архангельск. У них уже были русские и британские агенты, планировавшие с помощью добровольцев свергнуть большевистский Совет, как только войска Пула («не менее двух дивизий», уточнил Кроми, несомненно, после разговора с Локкартом) [23] прибудут из Мурманска [24]. Затем они создадут в Архангельске контрреволюционную Добровольческую армию, которая будет сопровождать войска Пула, когда те пойдут на Вологду, и поможет Савинкову, когда он начнет свое восстание. Другими словами, Кроми и петроградский центр знали о планах Москвы и хотели помочь им осуществиться [25]. Локкарт тоже решил в этом поучаствовать.

Во-первых, он запросил в Лондоне дополнительные средства для Кроми, чтобы подкупить русских морских офицеров и уничтожить Балтийский флот [26]. Уайтхолл направил телеграмму консулу в Петроград: «Просим немедленно предоставить в распоряжение капитана Кроми 1 500 000 рублей (около 140 млн российских рублей на 2021 год. — Примеч. переводчика) [27] с посольского или любого другого доступного счета. Локкарт всячески содействует тому, чтобы вы провели операции с вышеуказанными счетами» [28]. Локкарт пытался подстегнуть Уайтхолл к дополнительным обязательствам: «Желательно, чтобы уничтожение [Балтийского флота] совпало с интервенцией союзников… самое важное, чтобы нас своевременно информировали о том, когда будут предприняты действия». И добавил: «Я, вероятно, поеду в Петроград вечером в суббо-ту, на сутки, и снова телеграфирую, когда увижусь с военно-морским атташе» [29]. Уайтхолл предостерег его: «Хорошо будет, если вы оставите это… [уничтожение флота] военно-морскому атташе, чтобы, по крайней мере, вы могли отказаться от причастности к каким-либо предпринятым действиям» [30]. Тем не менее Локкарт встретился с Кроми.

26-го числа он виделся еще с одним представителем Савинкова, от которого узнал, что план восстания почти готов. Он сообщил об этом в Лондон: «Савинков предлагает убить всех большевистских лидеров в ночь высадки союзников и сформировать правительство, которое в действительности будет военной диктатурой. Он готов выступать» [31]. Молодой шотландец считал, что приближается кульминация его деятельности: «Моя работа здесь подходит к концу» [32]. Он еще не понимал, в отличие от людей в Уайтхолле, что потребность в человеческих ресурсах на Западном фронте означает, что у Британии нет войск, необходимых для оккупации северных портов, равно как и у Германии, — не говоря уже о том, чтобы послать «две дополнительные дивизии» из Архангельска в Вологду на помощь Савинкову. Таким образом, падение большевизма не было так уж неизбежно.

В Уайтхолле также понимали, что войска Чехословацкого легиона хотят добраться до Владивостока, переплыть два океана и сражаться с австрийцами за свою родину, а не ехать через всю Россию, чтобы биться с большевиками. Если их все-таки удастся заманить в Вологду, то только как на промежуточную станцию по пути к Западному фронту. Правда, когда Троцкий ставил препятствия на их пути, чтобы удовлетворить немцев, которые не хотели иметь дополнительных врагов во Франции, солдаты Легиона вступали в конфликт с большевиками, причем неизменно побеждали. Они взяли под контроль несколько узловых пунктов вдоль Сибирской железной дороги, заключили союзы с местными антибольшевистски настроенными группами, отдали им французские деньги и даже помогли создать местные антикоммунистические Советы. Большевики считали Чехословацкий легион одним из своих самых опасных врагов. Тем не менее британцы наконец-то поняли, что конечная цель чехов — не уничтожение большевистского режима, а возвращение во Францию и разрушение Австро-Венгрии.

Поскольку британские чиновники не могли предсказать, когда чешские легионеры прибудут в Вологду и что они именно будут там делать, они не могли наверняка сказать Локкарту, когда начинать действовать. Кроме того, они боялись, что Савинков торопит события. Его «методы радикальны, хотя в случае успеха от них будет толк, — размышлял чиновник Джордж Клерк об убийстве и диктатуре, — но мы не можем ничего сделать, пока не будет принято окончательное решение об интервенции» [33].

Радикальные методы Савинкова не смущали и Локкарта. Энергию и ум, которые он раньше тратил на пропаганду англо-большевистского сотрудничества, он хотел теперь направить на уничтожение большевиков и потому финансировал великого заговорщика, хотя тот всегда говорил, что получает средства из Франции [34]. Локкарт увещевал Министерство иностранных дел разрабатывать планы, учитывая действия Савинкова: «Вмешательство из Архангельска будет „стимулирующим" для восстания Савинкова, — писал он. — Любая помощь, которую смогут оказать [Савинкову] союзники, будет поддержана» [35].

Эти сообщения обеспокоили хитрого Джорджа Клерка. Он видел, что британский чиновник опережает события. В конце концов, он подвергал опасности не только себя, но и заговор Савинкова, передавая по кабелю восторженные сообщения о контрреволюции, которые большевики, если они действительно взломали британский шифр, могли прочитать. Клерк к этому времени уже взял Локкарта на мушку. Британский агент в России был дерзким, способным — и гибким, как это демонстрировали его политические виражи. Клерк считал, что Локкарт — тонкий человек: он умеет читать между строк, находить смысл в молчании, понимать нюансы и обманные ходы, и потому направил записку министру иностранных дел: «Я думаю, мы должны предупредить мистера Локкарта, чтобы он не имел ничего общего с Савинковым и не интересовался им в дальнейшем» [36]. Бальфур повторил эти слова Локкарту в телеграмме — несомненно, чтобы ее прочитали большевики. Это обстоятельство впоследствии озадачило историков, которые не могли понять ни логику Клерка, ни предшествующую цепочку телеграмм, проясняющую смысл этого запрета [37]. Начальство Локкарта в Лондоне было уверено, что их агент поймет: в телеграмме мигал желтый свет, а не красный.

Более того, Локкарт должен был отметить, что Министерство иностранных дел не отрекается от безжалостной программы Савинкова и даже не ставит ее под сомнение. Неудивительно, что его следующим шагом — более опасным, чем все предыдущие, — стала личная встреча с Савинковым. Последний пришел в отель «Элит» во французском мундире и «громадных роговых очках с темными стеклами», а также в своих фирменных желтых гетрах [38]. Локкарт передал ему деньги.

Июнь 1918 года прошел сумбурно, в атмосфере фальши и недомолвок. Раймонд Робинс отправился в огромное и в конечном счете безуспешное путешествие на родину, чтобы лично убедить президента Вильсона не вмешиваться в дела России. Локкарт, который теперь находился в лагере интервентов вместе с остатками своей команды и новыми соратниками, послами-антибольшевиками, забрасывал Министерство иностранных дел телеграммами с призывами как можно скорее вмешаться в дела России и просил назвать дату. Но Лондон уклонялся: все понимали, что интервенция не под силу Великобритании, пока нет дополнительных войск. Тем временем Кроми втайне готовился уничтожить Балтийский флот и переправить белых офицеров на север, чтобы начать переворот в Архангельске. Для осуществления своего плана французский посол лживо уверял русских контрреволюционеров в неизбежной помощи союзников, и поверивший ему Борис Савинков доводил до совершенства свой план восстания. Чехи занимали один город за другим, продвигаясь по Сибирской железной дороге в неправильном, с точки зрения Британии, направлении. Последняя страница календаря оторвалась, и наступил июль — с частыми грозами, жаркий и влажный.

Глава 9 Загадка Муры

Локкарт изменил свои взгляды, когда понял, что большевики больше не опасаются вторжения Германии и, как следствие, больше не нуждаются в британско-французской помощи. Кроме того, он хотел спасти карьеру, не потерять друзей и родственников, а также воспользоваться реальной властью, помогая свергнуть режим, который, как он продолжал считать, представлял наиболее вероятный путь развития России. К тому же жестокость и безжалостность этого режима становились для него все более очевидными. Однако и это еще не всё: Локкарт был мужчиной, которого находили привлекательным красивые женщины, и сам он не мог устоять перед опасными красавицами в самый неподходящий момент. Ему следовало придерживаться той политики, в которую он верил, или оставить свой пост и вернуться домой в знак протеста против британского антибольшевизма. Но, помимо прочего, он напишет: «.. мне не хотелось уезжать из России из-за Муры» [1].

Она прожила с ним в Москве десять дней в конце апреля, появившись в гостинице с солнцем, играющим в волосах. Из его дневника мы знаем, что в первый вечер в городе они пошли на балет. Именно тогда Раймонд Робинс написал, что Локкарт показался ему «слишком задумчивым». Во второй вечер они пошли послушать выступление Троцкого — и это говорит о многом. Локкарт не взял бы Муру с собой, если бы политика для нее ничего не значила. После этого они делились впечатлениями, и справедливо задаться вопросом, насколько шотландец был сдержан с женщиной, которую полюбил. В среду они снова пошли на балет, это был «Дон Кихот». В воскресенье, 28 апреля, вечером она, должно быть, присутствовала при том, как Робинс (за три недели до своего отъезда из России) произнес речь, посвященную одному из его героев — южноафриканскому капиталисту и британскому империалисту Сесилу Родсу. Локкарт записал в своем дневнике, что это был «замечательный и по-настоящему театральный рассказ». Остальные занятия пары, кажется, достаточно ясны.

Вернувшись в Петроград, Мура за 24 часа получила две телеграммы от британского агента. Она ответила: «Ты знаешь, что ты очень дорог мне, иначе не могло случиться все то, что случилось». Он, должно быть, рассказывал ей о своих прошлых романах, потому что она написала: «Не причисляй меня к остальным, которые размениваются по мелочам и на которых размениваешься ты». Ей не стоило беспокоиться. Они оба не мелочились.

Мура писала ему о политике: это еще раз говорит о том, что любовники обсуждали ее в Москве и именно общие интересы сблизили их. Как и ее возлюбленный, Мура была проницательна, что заметно уже из первого письма к нему, написанного в разлуке. О Петрограде, где политический плюрализм еще не умер, она высказалась так: «Что до политической ориентации, с таким же успехом можно находиться в другой стране». И предупредила Локкарта: «На 1-е [Первое мая] ожидают всякого — и немцы… Петроград не окажет сопротивления, если они придут, а они придут с моря» [2]. От кого она это узнала? «Я надеюсь, что смогу прийти [к тебе снова] когда-нибудь на Пасхальной неделе», — заключила она и осуществила свое обещание, приехав в гостиницу «Элит» на десять дней в день Вознесения, 9 мая, — в тот самый день, когда Локкарт познакомился с Сиднеем Рейли. Она была в Москве, когда он отправил телеграмму Гарстину, когда проводил Робинса на вокзал, когда встретился с агентом Савинкова, — короче говоря, полностью изменил свою политическую позицию. Мог ли он скрывать это от своей возлюбленной, возможно ли такое? Может быть, их чувство, которое все разгоралось и становилось глубже, было лишь фоном для его опасной контрреволюционной деятельности — или же Мура была для него чем-то большим, возможно, советницей или помощницей? Ничего из этого мы не можем знать наверняка; у нас нет письменных свидетельств.

В другой вечер любовники вновь посетили оперу [3]. В субботу, 18 мая, Локкарт повез Муру в Архангельское, в двадцати километрах к западу от Москвы, где в прекрасном месте на излучине Москвы-реки стоит великолепный дворец, бывшая загородная резиденция князей Юсуповых. Там он сделал несколько ее фотографий [4]; пара вернулась на следующий день, шел дождь [5]. Мура все еще гостила у Локкарта, когда тот получил неожиданное письмо из Министерства иностранных дел о своей жене: «Она лезет из кожи вон, чтобы добраться к вам» [6]. Конечно, это не стало радостной новостью! Локкарт тут же направил ответное письмо с инструкциями: передайте Джин, что сейчас «не может быть и речи, чтобы британская женщина думала о поездке в Россию в нынешнем смятении и неопределенности» [7]. Это было одновременно и правдой, и удобной отговоркой.

Вероятно, он чувствовал себя виноватым. В другой раз он привел Муру в кабаре «Стрельна», которым заправляла известная цыганская артистка, которую еще терпели большевики. Локкарт, завзятый бонвиван, знал это место много лет. Ему нравились керосиновые лампы, освещавшие кабаре, водка и шампанское, которые требовалось пить всем гостям без исключения. Он любил цыганскую музыку и с удовольствием наблюдал за тем, как танцуют и поют красивые цыгане. Особенно ему нравилась песня, которая «в те дни… отвечала смятению моих собственных чувств»:

Все говорят, что я ветрена бываю, Все говорят, что я многих люблю. Ах, почему же я всех забываю, Тебя одного я забыть не могу.

В ту ночь он просил… повторять эту песню еще и еще.

Однако все это не помешало ему ухаживать за Мурой, а она, если и чувствовала вину, предавая Ивана, то не могла остановиться. Они знали, что языки будут болтать, но им было все равно. Безусловно, ему придется вернуться в Британию, когда закончится его миссия в России, но они старались не думать об этом. Когда пришло время возвращаться в Петроград, Локкарт привез Муру на вокзал. Она хотела сказать, как сильно он ее взволновал, но он заставил ее замолчать: она не должна говорить «глупостей». В письме, отправленном сразу же по

возвращении домой, женщина написала: «Мой мальчик, вот я и вернулась на старое место». Романы Локкарта по-прежнему занимали ее мысли: «Я так боюсь, что ты будешь думать обо мне то же, что я, вероятно, часто думал о других». Однако, помимо этого, «мой мальчик, я люблю тебя… Я полюбила, наконец, раз и навсегда… Я так по-детски счастлива… Я живу мыслью о том, что вернусь и увижу тебя снова… Я целую тебя очень нежно» [9].

*
Вспомним украинское происхождение Муры: это окажет большое влияние на дальнейшие события. В январе 1918 года Украинская Народная Республика, возглавляемая антибольшевистски настроенными умеренными социалистами, провозгласила независимость от России. Когда большевики послали войска, чтобы подавить восстание, украинцы обратились за помощью к Германии. Кайзер оказал помощь, поскольку жаждал богатых запасов украинского зерна. Его солдаты разгромили большевистские войска, но, когда зарождающаяся социалистическая республика не смогла обеспечить своевременные поставки, он приказал своей армии установить новый режим. 29 апреля Павел Скоропадский, богатый украинский землевладелец, опираясь на немецкие штыки, провозгласил диктатуру и создание Украинской державы.

Скоропадский, принявший титул гетмана (главы государства), был консервативным традиционалистом. Он предпочитал немцев большевикам, но надеялся, что когда-нибудь Украина вновь войдет в состав восстановленной Российской империи под властью возрожденной монархии. Во время своего шестимесячного пребывания у власти (режим пал в ноябре, и гетман бежал в Германию) он отменил либеральные и прогрессивные реформы своих предшественников-социалистов. В частности, его правительство вернуло прежним владельцам землю, которую социалисты раздали крестьянам. Большевики осудили такие меры и сделали все возможное, чтобы подорвать власть гетмана. Кроме того, на протяжении всего шестимесячного правления Скоропадский и его немецкие сторонники сталкивались с партизанской и террористической оппозицией.

Тем временем несколько британских экспертов и их российские коллеги-большевики продолжили сотрудничать в единственной области, где их интересы все еще совпадали, — а именно в попытках прекратить немецкую оккупацию бывшей Российской империи. Это было не совсем нормально, учитывая отношения между двумя странам. Однако шпионаж против немцев и марионеточного правительства в Украине входил в сферы интереса обеих стран.

Не исключено, что офицер британской разведки, имевший канал связи с ЧК, думал о Муре. Возможно, он не понаслышке знал о ее необыкновенном обаянии, смелости и уме. Может быть, он знал, что она сообщает нужным людям о тех посетителях ее салона, которые сочувствовали немцам (если это имело место) и имеет некоторый опыт работы в разведке. Возможно, он думал, что ЧК может послать ее в Украину, где правящий класс примет ее как дочь одного из своих людей. Там она будет в безопасности: нужно только держать глаза и уши востро, а затем докладывать обо всем виденном и слышанном большевикам и англичанам. Или, что немного рискованнее, она могла бы стать двойным агентом — якобы шпионя за большевиками, на самом деле собирать больше информации в Украине. Возможно, именно тогда чекист по наводке своего британского коллеги обратился к ней с подобной идеей. А может быть, британец вообще ничего не подсказывал.

29 мая Мура написала Локкарту по-русски: «Нам нужно срочно увидеться» [10]. Через день или два она снова написала ему, на этот раз по-английски: «Возможно, мне придется уехать на короткое время, и я хотела бы увидеться до отъезда» [11]. В субботу, 1 июня, Локкарт отправился на ночном поезде в Петроград. Два дня спустя он написал в своем дневнике о поездке: «Прокатился по островам, поужинал у Контанта (один из самых элегантных ресторанов Петрограда. — Дж. Ш.) и после этого пошел в „Би-Ба-Бо“ (кабаре. — Дж. Ш.)». Министерству иностранных дел он доложил, что в ходе этой поездки обсудил с Кроми уничтожение русского Балтийского флота. Конечно, он поехал на острова, ужинать у Контанта и развлекаться в «Би-Ба-Бо» не с Кроми, а с Мурой. В тот день она упомянула о просьбе ЧК — если та действительно была! — и о тайной причине своей предстоящей поездки. Во вторник Локкарт вернулся в Москву [12].

Затем последовал месяц молчания, которое закончилось 4 июля, когда Локкарт записал в своем дневнике: «…мадам Бенкендорф выехала из Петрограда». Это означало, что они снова собираются увидеться в Москве. Что же происходило между началом июня, когда он поехал в Петроград, и концом июня/началом июля, когда она приехала в Москву, чтобы навестить его?

Возможно, Мура занималась шпионажем в Украине. В этот период большевики и гетманат как раз вели переговоры, и каждая сторона хотела знать наверняка, о чем думает другая. В 1929 году в Берлине Кирилл Зиновьев, выходец из аристократической эмигрантской русской семьи, обедал со свергнутым гетманом. Зиновьев, который знал Муру, спросил Скоропадского, знает ли он ее. Старик на мгновение задумался: «Да, теперь вспомнил», — ответил он. В период своего правления он думал, что она работает в его разведывательном отделе, но позже осознал, что все это время Мура собирала информацию для большевиков [13]. В настоящее время найдено два документа, подтверждающих это обвинение. Первый, датированный 1921 годом, находится в архивах Военного министерства Франции. В переведенном фрагменте просто говорится, что в 1918 году: «графиня <sic!> была работницей Петроградской ЧК…», однако не приводится никаких доказательств и не уточняется, когда именно в 1918 году она начала работать в этой организации [14]. Второй, недатированный документ, который находится в досье Муры в британской MI-5, составлен более подробно, однако не более убедительно: В 1918 году она приехала в Киев во время гетманского правления из Петрограда… и предложила премьер-министру Лизогубу свои разведывательные услуги на территориях, захваченных большевиками. Лизогуб, который сам был полтавским помещиком, знал семью отца баронессы, который также был крупным полтавским помещиком, доверился ее рассказу и приказал разведывательной организации украинского правительства воспользоваться услугами баронессы. Под разными предлогами баронесса стала ездить в СССР и по возвращении передавать информацию.

После этого абзаца следует отдельная строка, возможно дописанная кем-то другим: «Создавалось впечатление, что баронесса работала на два фронта» [15].

Но существуют и другие свидетельства. В досье MI-5 другой «сотрудник отдела» писал о Скоропадском, что он во «всех „независимых" русских эмигрантах видел „большевистских шпионов" и последовательно осуждал вполне невинных людей» ИЯ Возможно, гетман оклеветал Муру спустя одиннадцать лет.

Возможно, это вовсе не клевета. Мура вращалась в британских кругах, где кому-то, облеченному властью, легко могла прийти в голову схема внедрить ее во все еще удивительно проницаемую ЧК. А может быть, та же мысль посетила не британца. В любом случае, если бы ей сделали такое предложение, она бы вполне могла его принять: в конце концов, она знала, что у нее хватит смелости, самообладания и решимости для подобной работы, и, кроме того, ей нравилось иметь знакомства с важными людьми и быть в центре событий. Или, возможно, она искренне хотела помочь своей стране, и это предложение взывало к ее чувству патриотизма. А вот еще один вероятный вариант: Мура считала, что согласие доставит удовольствие ее любовнику, так как позволит ему взглянуть, пускай сквозь тусклое стекло, на работу большевистской секретной службы. В таком случае вполне вероятно, что она вызвала его из Москвы, дабы рассказать об этом.

Однако более правдоподобно, что Локкарт приехал к Муре по той же причине, по которой из века в век приезжают влюбленные. А затем Мура поехала в Украину повидаться с семьей и друзьями, встретилась с высокопоставленными чиновниками из своего окружения, которые расспрашивали ее об условиях в России, а затем по возвращении в Петроград получила повестку на допрос. Это не квалифицируется как шпионаж. Дочь Муры впоследствии сказала, что не верит, что ее мать была шпионкой, — однако та любила приукрашивать и преувеличивать, чтобы почувствовать свою значимость. В отсутствие убедительных доказательств можно сделать предварительный вывод, что и украинские, и большевистские разведчики нуждались в Муриных услугах, однако не спешили нанимать ее на работу.

В любом случае, к июню 1918 года не только пересеклись пути Локкарта и Дзержинского, не только завязался страстный роман Локкарта и Муры, но и тайная полиция большевиков установила какие-то связи с Мурой: либо они допрашивали ее после поездки в Украину, либо действительно ее наняли. Виделась ли она с Железным Феликсом или его вторым помощником, Яковом Петерсом? Если еще нет, то скоро это произойдет.

Глава 10 Почему Локкарт обратился к латышам?

Британское правительство отнюдь не поручало Локкарту свергнуть большевистский режим в России — по крайней мере, в сохранившейся телеграмме Министерства иностранных дел такого приказа нет. Но как четыре рыцаря в 1170 году убили Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского, ибо правильно смекнули, что этого хочет король Генрих II, так и Локкарт знал, чего от него ждут Ллойд Джордж и Арзур Бальфур. Вскоре после отъезда Раймонда Робинса в США Локкарт начал работать над подрывом власти и свержением революционного правительства в России сразу в нескольких сферах, поскольку многие контрреволюционеры нуждались в его поддержке. Тем временем большевики тоже знали, что ведут борьбу не на жизнь, а на смерть, и также сражались на нескольких фронтах.

*
Вскоре после прихода к власти режим Ленина объявил вне закона все несоциалистические политические партии, однако часть социалистических продолжила быть легальной. Летом 1918 года большевики по факту все еще делили власть с конкурирующей социалистической партией — левыми социалистами-революционерами, эсерами — в различных Советах и в центральном правительстве. Левые эсеры также занимали важные позиции в официальных органах, включая даже ЧК Дзержинского.

Левые эсеры расходились с большевиками в некоторых существенных вопросах [1]. Они выступали против однопартийности как по принципиальным соображениям, так и из корыстных интересов, против подавления буржуазной прессы и против террора, поддерживаемого государством (при этом сами левые эсеры время от времени совершали отдельные террористические акты). Хотя эсеры поддерживали большевистскую политику эгалитарного перераспределения земли, они выступали против создания большевиками «Комитетов деревенской бедноты», которым, помимо прочего, было поручено изымать зерно у зажиточных крестьян (кулаков), чтобы отправлять его голодающим в города. Социалисты-революционеры, ориентированные больше на крестьянство, чем на рабочий класс, совершенно справедливо обвиняли эти комитеты в жестокости, расколе и контрпродуктивности. Однако, возможно, самым важным для них было то, что большевики отказались от революционных принципов, сдавшись германскому империализму и подписав Брест-Литовский договор; фактически они обвиняли большевиков в предательстве украинских крестьян, которые страдали от рук немецких оккупантов.

4 июля 1918 года, в среду, 1164 депутата, выбранных избирателями, среди которых не было ни одного аристократа и представителя среднего класса, собрались в Москве на V Всероссийский съезд Советов, чтобы выработать новую революционную политику. В стране, большинство граждан которой составляли крестьяне, левые эсеры рассчитывали получить преобладающее число депутатских мест. Но этого не произошло: среди делегатов абсолютно превалировали большевики, левых эсеров было примерно в два раза меньше, а другие социалистические партии шли в хвосте — в каждой было не более полудюжины депутатов, за исключением 17 максималистов, которые откололись от эсеров в 1906 году.

Значительная часть историков в наши дни, как и левые эсеры в то время, делают вывод, что большевики тогда закрепили за собой власть. Однако они, вероятно, не ожидали того, что за этим последовало: левые эсеры, и без того отчужденные, окончательно отчаялись повлиять на политику обычным способом. Их ждал путь, необычный для всех — кроме них самих.

В первую неделю июля 1918 года в Москве было «очень жарко и знойно» [2]. Съезд проходил в московском Большом театре, «третьем по красоте {зрительном зале} в мире… куда я обычно ходил смотреть балеты» — как вспоминал о нем Денис Гарстин [3]. Локкарту, который вместе с Гарстином присутствовал на съезде в качестве наблюдателя, теснота и душная атмосфера больше напоминала баню [4]. Чтобы оказаться на его месте, представьте себе одиннадцать сотен делегатов, которые толпятся в огромном зале — шикарном, но чудовищно душном. Представьте высокий помост, на котором сидит около ста членов Центрального исполнительного совета Съезда, а перед ним — длинный стол, вокруг которого собрались самые видные большевики и левые эсеры. Заполненные балконы поднимаются вокруг них ярус за ярусом. Представьте, что всем присутствующим жарко, все вспотели и раздражены.

«Мы находились в большой ложе с правой стороны от сцены», — записал Локкарт в своем дневнике 3], «…над нами были боши», — вспоминал Гарстин. Один из парадоксов ситуации состоял в том, что представители двух наций, находящихся в смертельной схватке друг с другом во Франции, оказывались в одном и том же пространстве в России. Теперь агенты союзников, а в десяти футах над ними — агенты Центральных держав, включая недавно назначенного посла Германии в России Вильгельма фон Мирбаха, одинаково смотрели сверху вниз на Ленина и Троцкого, лидера левых эсеров Марию Спиридонову и всех остальных.

Мария Спиридонова


Мария Спиридонова в 1905 году совершила убийство российского правительственного чиновника, была осуждена как террористка, провела одиннадцать лет в царских тюрьмах и пережила пытки тюремщиков. Все это преждевременно состарило некогда красивую молодую женщину. Она была сторонницей Ленина в 1917 году, но больше не поддерживала его. «.. С величайшим горем, — сказала она собравшимся делегатам, — скорбью, я, тесно связанная до сих пор с большевиками, боровшаяся на одних баррикадах и вместе с ними думавшая закончить славный путь борьбы, вижу, что они являются самыми настоящими, может быть, искренно последовательными той правительственной политике, которой всегда держится правительство, правительство Керенского, правых эсеров…» В своей пылкой речи она имела в виду, что большевики фактически продали крестьян Украины: «Товарищи-большевики, знаете ли вы, что в Могилевской, Минской, Смоленской губерниях, в тех местах, которые оккупированы, там сплошь и рядом деревни, где нет ни одного крестьянина, у которого не была вспорота спина». В другой речи Спиридонова призвала всех собравшихся к установлению диктатуры пролетариата и крестьянства: «Мы говорим: диктатура пролетариата и крестьянства, и за это мы будем биться на всех путях нашего продвижения и социальной революции <.. > только такая диктатура даст силу» [6}. Пока она говорила, она махала рукой в такт своей речи — возможно, она мысленно рубила большевиков. Затем она потребовала возобновления войны для освобождения Украины. Большевики освистывали ее, смеялись и издевались. Левые эсеры одобрительно кивали.

Чуть позже на трибуну поднялся Борис Камков, еще один лидер левых эсеров. Он тоже яростно выступал против большевиков, которых он считал подручными Германии, и намекал на ближайшее будущее, заявив, что политика большевиков приведет к тому, что «установится диктатура Мирбаха над диктатурой крестьян». Затем Камков гневно прошел по сцене и встал под ложей немецкого посла. Он указал пальцем на бесстрастную, властную фигуру, сидящую над ним, и громовым голосом обличил его как убийцу и варвара. Четыреста делегатов-эсеровцев и, вероятно, немало большевиков стояли, топали ногами, потрясали кулаками и кричали: «Долой тирана! Гнать его из Москвы!» В течение десяти минут царило столпотворение [7].

Это происходило в четверг, 5 июля, днем, — на второй день работы Съезда. Нетрудно предсказать, что было дальше. В пятницу, вскоре после обеда, в другой части Москвы сотрудники немецкого посольства стояли над трупом графа фон Мирбаха. Посол лежал в дальнем углу комнаты; окно было выбито гранатой. Однако причиной смерти была не она: фон Мирбаха хладнокровно застрелили два левых эсера. Ровно в 2:15 пополудни Мирбах неохотно встретился с ними, поскольку они утверждали, что работают в ЧК и у них важное дело. Действительно, они предъявили рекомендательное письмо, подписанное якобы Феликсом Дзержинским. Мирбах сидел за столом в сопровождении переводчика и первого секретаря посольства и заметно скучал. Вдруг «чекисты» встали. «Это вопрос жизни и смерти», — сказал один из них. «Я покажу вам», — сказал другой. Они достали пистолеты и начали стрелять, сперва они не попали в цель, и посол попытался выбежать из комнаты, но в него выстрелили сзади и убили. Брошенная граната разбила окно первого этажа. Когда террористы прыгнули в поджидавшую их машину, один эсер бросил вторую гранату для надежности [8].

Это был левый терроризм: его цель — вызвать необратимый раскол между Россией и Германией, заставить их возобновить войну, которая приведет к освобождению Украины и к революции во всей Европе. Спиридонова, помогавшая планировать эту операцию, вернулась в Большой театр во второй половине того же дня и произнесла оправдательную речь, призывая делегатов-большевиков отказаться от Брест-Литовского мира. Она, как и ее партия, не хотели свергать большевиков: целью было принудить их изменить политический курс [9].

Тем временем Брюс Локкарт, который, вероятно (мы не можем утверждать наверняка), не знал о том, что неподалеку убивают Мирбаха, работал в своем номере в отеле «Элит». Его прервал стук в дверь. Открыв, британский агент увидел Карла Радека — одного из лидеров большевиков, с которым он познакомился через Рэнсома и был в хороших отношениях; тот был заметно взволнован. Радек рассказал британцу о том, что произошло. «Я получил эту новость в 4 часа и немедленно отправился в Конгресс», — сообщил Локкарт в Уайтхолл [10]. Вернувшись в ложу, он заметил, что многие места на сцене свободны, а делегаты толпятся в зале, понимая, что что-то произошло. По словам Локкарта, Мария Спиридонова выглядела «спокойной» [11]. Кто-то вывел оставшихся большевиков на улицу. Больше никого не выпускали.

В своих мемуарах Локкарт написал, что Сидней Рейли появился около 6 часов, чтобы сообщить, что войска окружили здание и на улицах идут бои. Затем он и французский агент в ложе начали вытаскивать из карманов то, что Локкарт назвал «компрометирующими документами», «некоторые из них они разорвали в клочки и засунули под обивку дивана. Другие, без сомнения более опасные, проглотили» [12]. Но зачем Рейли входить в здание, окруженное солдатами? Чтобы съесть документы, от которых ему было бы легче избавиться в другом месте? Почему в столь поздний час и почему солдаты вообще впустили его? Скорее всего, все было наоборот: Локкарт вошел в здание, потому что у него был пропуск от Карла Радека; он появился в ложе и рассказал своей команде, включая Рейли и француза, которые уже были там, о произошедшем и предупредил их, что нужно уничтожить улики. Это невозможно доказать, но, учитывая то, что мы знаем о деятельности Локкарта и о его графике в тот день, это кажется вполне логичным.

Что за улики решили уничтожить два агента? Невозможно доказать, что Локкарту, Рейли или их французскому коллеге (оставшемуся безымянным) были известны планы эсеров, но кажется вероятным, что француз о них знал, поскольку именно французские агенты Нуланса поставляли бомбы, которые использовали убийцы [13]. Не исключено, что Рейли и Локкарт также были в курсе дела: первый сотрудничал с французскими агентами и контактировал с левыми эсерами, второй поддерживал эсеров валютой. Вполне возможно, что у всех троих были улики, которые нужно было уничтожить в тот же день. Есть даже признание, полученное большевиками (мы не знаем, каким путем) в ходе показательного процесса над эсерами в 1922 году, что Локкарт, как и месье Нуланс, выступал за убийства как политический инструмент в военное время. На процессе свидетель показал, что в 1918 году британский агент передал деньги оперативнику эсеров Борису Донскому, который вскоре убил немецкого генерала Германа фон Эйхгорна в Украине.

Возможно, Локкарт ничего не знал о планах эсеров ни в Украине, ни в Москве и давал им деньги только на общие нужды. Справедливо, впрочем, будет задаться вопросом, могли ли из этих средств финансировать убийства, а также отметить, что в июле 1918 года, когда Британия все еще вела войну с Германией, у Локкарта были все основания считать, что эти средства потрачены во благо.

К двум часам дня в субботу так называемое восстание левых эсеров было подавлено — в основном капитаном Берзиным и его Латышской стрелковой дивизией. Большевики арестовали Марию Спиридонову и остальных делегатов от левых эсеров и казнили несколько человек, которых посчитали главарями (Спиридонову помиловали). Далее большевики яростно атаковали «англо-французских империалистов», которые, по их мнению, поощряли и финансировали убийство. Видя все это, Локкарт снова решил, что развязка близко: «Это, возможно, моя последняя телеграмма, и я хотел бы еще раз убедить вас в том, что немедленные действия [по оккупации портов] жизненно необходимы. Я также прошу вас дать мне полномочия немедленно потратить до 10 миллионов рублей (примерно 700 миллионов российских рублей на 2021 год. — Примеч. переводчика) на поддержку тех организаций, которые могут быть полезны нам в случае интервенции» [14].

*
Знал Локкарт о планах эсеров или нет, кажется невозможным, что он не был проинформирован о намерениях Бориса Савинкова, так как он обсуждал свои действия с Кроми в Петрограде и с агентами Савинкова в Москве. Выходит, Савинков не был в курсе того, что замышляют левые эсеры. Однако переговоры с послом Нулансом, а также поддержка и средства Локкарта убедили его в том, что союзники займут Архангельск на той же неделе, устроив внутреннее восстание, а затем вместе с чешскими легионерами возьмут Вологду, откуда смогут грозить и Москве, и Петрограду. Савинкову «щедро сулили как войска, так и деньги», позже признался Локкарт [15]. Великий заговорщик, как и сам Локкарт, не знал, что британский генерал Фредерик Катберт Пул, прибывший в конце мая в Мурманск, уже не верил, что чехи успеют вовремя взять Вологду; он также считал, что у Британии слишком мало сил, чтобы выступить в бой без чехов — не хватает двух их дивизий, которые Локкарт, Кроми и Гарстин считают необходимыми для успешной интервенции. Однако он не мог связаться с Савинковым (как и Брюс Локкарт), чтобы сообщить ему об этом, поскольку британское телеграфное сообщение между Москвой и Мурманском было временно прервано (до сих пор никто не знает, почему и кем). Французы, у которых линии связи оставались нетронутыми, также не сообщили Савинкову, что союзники отложили действия. Великий конспиратор подозревал, что Нуланс скрыл от него эту информацию, потому что «пытался приурочить операцию к восстанию [левых эсеров] в Москве» [16]. Конечно, он был прав [17].

Ошибочно полагая, что подкрепление уже на подходе, как раз в тот момент, когда левые эсеры взорвали бомбу в Москве, Савинков начал восстание с трех сторон — в Ярославле, Рыбинске и Муроме. Если бы он взял эти города, а союзники — Вологду, то Москва оказалась бы окружена с северо-запада до северо-востока. Этот пояс мог бы затянуться, если бы на юге вспыхнули восстания сочувствующих, а белая армия генерала Алексеева в Южно-Донском крае пришла в движение. Тогда этот круг мог бы задушить революцию независимо от успеха или неудачи левых эсеров в Москве.

В Ярославле повстанцы заняли центр города, начали хладнокровно казнить местных большевиков и выпустили прокламацию: «Большевистская власть в Ярославской губернии свергнута! Подобные события… происходили и в других городах вдоль Волги… Еще немного усилий, и большевики… будут стерты с лица земли» [18]. Но в Рыбинске после ожесточенных уличных боев повстанцы бежали; в Муроме восставшие захватили несколько зданий, попали под обстрел и скрылись; в Архангельске и Вологде ничего не происходило. Белая армия на юге тоже не дрогнула. Оказавшись в изоляции, ярославцы держались, надеясь на помощь союзников, но она так и не пришла.

Вернувшись в Москву, Локкарт в отчаянии записал в своем дневнике 10 июля: «Я знаю, что мы должны делать, но одному Богу известно, что мы будем делать». В тот момент союзники и белые ничего не предпринимали, но Красная армия наступала на Ярославль: последовал ожесточенный бой, после которого войска разбежались. Борис Савинков и его помощники скрылись с места преступления.

После этих двух неудач британский агент в России продолжал проводить все более опасные тайные встречи. Неправильно думать, что он был дилетантом, который беззаботно парил в облаках, — каким его изображают некоторые историки. Решительный, азартный, непримиримый, способный и в высшей степени уверенный в себе, Брюс Локкарт собирался исправить ситуацию, поскольку был уверен, что именно этого от него ожидает Уайтхолл. Он наверняка подозревал, что большевики внимательно следят за ним, но это его не останавливало. Он затеял интеллектуальную игру против ЧК, а следовательно, против Феликса Дзержинского и Якова Петерса.

Британский агент встретился с лидером Национального центра 13 июля, то есть сразу после подавления восстания Савинкова [19]. Три дня спустя, на этот раз в сопровождении Фернана Гренара, он посетил еще одну тайную встречу и по собственному почину передал организации один миллион рублей (около 70 миллионов российских рублей на 2021 год. — Примеч. переводчика). Француз сделал аналогичный взнос. Они планировали объединить усилия и найти для организации ошеломительную сумму в восемьдесят один миллион рублей (около 5 миллиардов российских рублей на 2021 год. — Примеч. переводчика), еще десять миллионов рублей для генерала Алексеева, который теперь предлагал объединиться с чехами (если они все-таки вернутся в Вологду), и полмиллиона для Савинкова, который скрывался в подполье [20]. Локкарт придумал, как перевести свою долю этих огромных сумм: он выписывал чеки МИДа в фунтах стерлингов на британскую фирму «Камбер-Хиггс и компания» в Москве: она обналичивала их в рублях и отправляла в Лондон для погашения долга [21].

Однако недавняя двойная неудача заставила его переосмыслить схему интервенций. Ранее он считал, что чехи — залог успешной оккупации, поскольку, отправляясь на запад для противостояния большевикам, они символически устанавливали флаг союзников на всем протяжении Сибирской железной дороги. «Человек, который контролирует Центральную Сибирь, станет экономическим хозяином России», — наставлял он Министерство иностранных дел [22]. Но чехи, как всегда, были сосредоточены только на своих целях и подвели Бориса Савинкова не меньше, чем союзники. Если они не сыграют роль, которую им отвели противники большевиков, то кто ее сыграет? Брюс Локкарт вспомнил о Латышской стрелковой дивизии.

Солдаты Латышской стрелковой дивизии


На первый взгляд это кажется странным. Как показал историк Джеффри Суэйн в серии глубоко проработанных статей, исключительно важную роль в Октябрьской революции сыграли стрелки, числом около двадцати тысяч человек. Они очистили полки от антибольшевистских настроений и разгромили первые кампании контрреволюционеров; обеспечили руководство новой Красной армией, которую начал создавать Троцкий; спасли большевиков, разгромив анархистов и левых эсеров в отдельных одинаково беспощадных операциях; посланные противостоять чехам, стрелки почти в одиночку эффективно справились с ними. Стрелки подавили беспорядки в Псковской губернии, Новгородской губернии, Великих Луках, Старой Руссе и Саратове. По словам Суэйна, «очевидно, что присутствие латышских стрелков имело решающее значение для выживания большевиков во время кризиса» [23].

Почему Латышская стрелковая дивизия оказалась столь эффективна и надежна, объяснить нелегко. Возможно, находясь так далеко от дома, стрелки не могли просто бросить оружие и дезертировать, как это сделали многие русские солдаты. Возможно, будучи чужаками в России, они чувствовали себя зависимыми от правительства, которое платило, кормило и давало им жилье. Тем не менее они воспринимали оккупацию Латвии Германией так же, как многие украинцы, — как оскорбление нации. Точно так же Брест-Литовский договор патриотичные латыши и украинцы воспринимали как плевок, а анархисты и левые эсеры — как унизительную капитуляцию большевиков перед германским империализмом [24].

Неясно, когда Локкарт начал думать о вербовке латышей в контрреволюционное движение. В июне, в рамках поддержки местного сопротивления немецким оккупантам от Британии, он хотел направить средства Латышскому временному национальному совету, который собирал силы для изгнания оккупантов [25. Возможно, это зародило идею в его голове [26]. Через месяц она укоренилась — а возможно, это произошло месяцем позже, в июле, когда генерал Пул в Мурманске стал нетерпим к чехам и также начал вербовать латышей для борьбы с большевиками на севере [27]. Поскольку Локкарт поддерживал тесную связь с капитаном Кроми, то, вероятно, знал, что военно-морской атташе вербует латышских моряков для помощи в разгроме Балтийского флота России. К тому времени он также должен был знать, что несколько старших лейтенантов Савинкова ранее служили офицерами в Латышской стрелковой дивизии. И конечно, он обсуждал этот вопрос с Сиднеем Рейли, который утверждал, что с первого момента своего пребывания в большевистской России понял: «Если бы я мог подкупить латышей, моя задача была бы простой» [28].

Все знали, что Ленин пошлет Латышскую стрелковую дивизию, чтобы остановить союзников, когда они пойдут на юг от Архангельска. Тем летом Локкарт задавал себе такие вопросы: «А что, если латыши не остановят союзников?», «Что, если они пропустят их, потому что союзники покорили их взятками и мотивациями — например, обещанием помощи в строительстве независимой Латвии?» Латышская стрелковая дивизия заняла в сознании Локкарта место, которое раньше занимали чехи.

Тонко чувствующий настроения в обществе Феликс Дзержинский уловил начинающиеся изменения. «Глухие слухи о попытке англо-французов подкупить командный состав нашей [Латышской стрелковой] дивизии» дошли до него еще до того, как Савинков поднял свое неудачное восстание в начале июля [29]. Если это правда и латышские стрелки действительно отказались от подкупа союзников, результаты могли стать фатальными для большевиков. Как ЧК может помешать этому последнему гамбиту союзников? Могут они обратить его себе на пользу? Феликс Дзержинский начал разрабатывать план.

Глава 11 Расчеты Дзержинского

Феликс Дзержинский оказался в тяжелом положении. Двое убийц фон Мирбаха были чекистами и вручили немецкому послу рекомендательное письмо за подписью Дзержинского. Историки до сих пор расходятся во мнениях о подлинности письма [1]. Но в то время у немцев не было никаких сомнений: они считали, что Дзержинский санкционировал убийство Мирбаха (что маловероятно), а затем не смог поймать убийц (что, бесспорно, так). Более того, он не арестовал комитет левых эсеров, который отдал приказ убийцам, — напротив, комитет взял его самого под стражу, когда он прибыл на допрос, и держал, пока не пришла на помощь дивизия капитана Берзина! Чтобы успокоить немцев, Ленин согласился с отставкой Дзержинского. Его место занял Яков Петерс. Однако Дзержинский остался невидимым главой ЧК. Он играл центральную роль в последующих событиях и был серым кардиналом событий, случившихся 25 апреля.

Дзержинский подготовил свой план за несколько недель до июльских восстаний на Верхней Волге и в Москве. «Нам также было известно, — вспоминал Яков Петерс, — что союзнические консульства в Советской России являются штабом контрреволюционных организаций» [2]. Теперь консулы пытались подкупить Латышскую стрелковую дивизию. Что мог с этим поделать Дзержинский?

В середине июня 1918 года начальник отдела ЧК спросил одного из своих молодых подчиненных, Яна Авотина, бывшего офицера Латышской дивизии, нет ли у него «двух свободных комиссаров для поездки в Петроград с важным поручением». Авотин сразу же предложил двух друзей, тоже бывших латышских военных, Яна Буйкиса и Яна Спрогиса, с которыми он жил в одном доме. О Спрогисе Авотин писал, что в те дни он был «невысокого роста, худой, собранный, ловкий, уверенный, склонный к выдумкам и розыгрышам». Что касается Буйкиса, Авотин писал, что тот «немного крупнее, проще, скромнее, мягче, дисциплинированнее, но менее самостоятельный». Два Яна, оба латыши, будут играть главные роли в драме, которой суждено вот-вот развернуться [3].

На следующий день после того как Авотин сообщил их имена начальству, два Яна получили повестку от Дзержинского. Когда они вошли в его знаменитый спартанский кабинет, глава ЧК совещался с Яковом Петерсом. Дзержинский «выглядел сильно исхудавшим, глаза воспалены». Он сказал им: «Мы вызвали вас по важному, очень важному делу». Он пересказал им различные контрреволюционные акции, совершенные Савинковым, чехами и другими «звеньями одной вражеской цепи» и резюмировал: «Наша задача — выявить ее и уничтожить. Для этого нам нужно проникнуть во вражеское подполье». Он считал, что латышам, «бывшим офицерам царской армии, легче, чем кому-либо другому, выдать себя за противников советской власти и войти в интересующую нас антисоветскую среду» [4].

Три Яна: Спрогис, Буйкис, Авотин


Дзержинский послал их в Петроград, «крупный очаг контрреволюционных организаций», но не в одиночку. Вместе с ними он решил отправить более высокопоставленную фигуру — Александра Энгельгардта. «Импозантный мужчина лет сорока», тот тоже был латышом, но происходил из богатой рижской аристократической семьи. Он был крупным торговцем на черном рынке, его поймали на контрабанде в Финляндию, и Дзержинский лично завербовал его. Он считал, что этот элегантный и убедительный агент сможет сгладить грубость более молодых коллег в высоких белогвардейских кругах, куда им предстояло внедриться [5].

Обратите внимание, что Дзержинский и Петерс (который тоже был латышом) выбрали трех латышей для выполнения этой важнейшей миссии. Они прекрасно понимали, что этот триумвират представляет собой особенно заманчивую приманку, которую можно бросить и англичанам, и французам. Отметим также, что агентов послали в Петроград: именно там Фрэнсис Кроми замышлял уничтожение русского Балтийского флота. Кроми, как и Локкарт, давно интересовался латышами, потому что знал: многие из них не просто разочарованы в большевизме, но и служат на кораблях, которые находятся в порту Петрограда [6]. Кого из них можно подкупить, когда придет время топить эти суда? Он тайно советовался с одним латышом, чтобы выяснить это. Но все было не так уж секретно: Дзержинский знал об этих намерениях. Наверное, поэтому глава ЧК направил латышей не в Москву, а в Петроград, — он был уверен, что Кроми захочет поговорить с теми, за кого они себя выдавали.

Первой целью троицы из ЧК, прибывшей в Петроград, было установить контакт с британским военно-морским атташе. Вторая — внедриться в его организацию. Третья — отвлечь его, увести от настоящих разочарованных латышей, которые действительно могли помочь в свержении большевизма; раскинуть перед ним веер возможностей и убедить в том, что именно они могут ему помочь. В конечном итоге ЧК могла полностью уничтожить организацию Кроми, а вместе с ней и его самого.

Трое людей Дзержинского взяли себе псевдонимы: Буйкис стал Брейдисом, Спрогис — Шмидхеном, а Энгельгардт — Штегельманом. Прибыв в Петроград, они потратили несколько недель, чтобы завести знакомства с бывшими офицерами, приглашая их в рестораны, добиваясь близкой дружбы. Однако никто из них не познакомил их с Кроми [7]. Однажды, гуляя по берегу Невы, троица проходила мимо латышского ДК, расположенного напротив здания Адмиралтейства. На афише было написано, что вечером будут танцы и живая музыка, угощения и открытый бар. Бесплатная еда и напитки в такое суровое время! «Мы должны посетить этот „оазис культуры"», — сказал один из латышей.

Так они и сделали: в назначенный час все трое явились в костюмах, галстуках, с накрахмаленными воротничками и в офицерских фуражках с козырьком. «Мы были молоды и словоохотливы», — вспоминает Буйкис/Брейдис. Официантка рассказала им, что этот вечер — часть цикла подобных вечеров. Большинство посетителей составляли матросы и офицеры со сторожевого корабля, который стоит неподалеку. Всю эту феерию оплачивает капитан. Сам он регулярно приходил на танцы, но танцевал редко, вместо этого предпочитая выпивать и совещаться с важными мужчинами в дальней части зала.

Этого было достаточно, чтобы заинтересовать трех офицеров разведки из Москвы. Они стали приходить в ДК каждый раз, когда там устраивались танцы. Они познакомились с латышским капитаном сторожевого судна и его офицерами и нашли с ними общий язык — им было неприятие большевизма. «Через два месяца, — вспоминал Буйкис/Брейдис, — мы настолько вошли в доверие к вражеской антибольшевистской организации, что ее руководители сами предложили нам встретиться с Кроми» [8].

Эти воспоминания, опубликованные в 1960-е годы, вызвали бурную реакцию и сделали Яна Буйкиса известным в России, однако им не следует слепо доверять. Самое вопиющее в них то, что Буйкис присвоил себе ту роль, которую на самом деле играл его товарищ Ян Спрогис, выдававший себя за Шмидхена. Также Ян Буйкис не упомянул, что сразу после приезда в Петроград его «узнал… какой-то прия-тель по флоту, который воскликнул: „Ты кого привел? Это же чекист!"» Быстро сориентировавшись, молодой агент по-военному крутанулся на пятках и «в полной тишине, среди замерших в растерянности гостей» вышел [9]. Спрогис, он же Шмидхен, и Энгельгардт, он же Штегельман, продолжили миссию в Петрограде, недосчитавшись третьего участника изначального трио.

Теперь нужно изучить связанные с этими событиями рычаги, на которые параллельно нажимал Феликс Дзержинский. Незадолго до того как он задумал операцию против Кроми, Дзержинский получил ценную информацию при допросе пленных контрреволюционеров. Полковник Фридрих Андреевич Бриедис, герой войны и бывший командир 1-го Латышского стрелкового полка, который в настоящее время работал на советскую военную разведку против немцев, на самом деле был двойным агентом.


Полковник Фридрих Бриедис


Фридрих Бриедис (не путать с Брейдисом, псевдонимом Буйкиса) был одним из основателей подпольного СЗРС (Союза защиты Родины и Свободы) Савинкова и начальником его разведки и контрразведки [10]. Более того, в Петрограде он вел дела с капитаном Кроми и Сиднеем Рейли. В том самом Латышском клубе, который обнаружила троица из Москвы, они обсуждали, как будут взрывать Балтийский флот России, чтобы упростить оккупацию Архангельска и последующую контрреволюцию.

Дзержинский принял эту информацию с пониманием — возможно, он бы улыбнулся, если бы мог. Латышский полковник был ему полезен. Бриедис был контрреволюционером, но поскольку он одновременно был и латышским националистом, то, как и все большевики, хотел, чтобы немцы исчезли из его страны. До тех пор, пока его целью был подрыв интересов немцев, ЧК могла его нанять, держа под строгим наблюдением, и, возможно, через него выйти на других контрреволюционеров. Неудивительно, что агентом, которому Дзержинский поручил следить за полковником, был не кто иной, как Ян Спрогис, — и он работал под тем же псевдонимом Шмидхен, который использовал месяцем позже в операции против Кроми [11] (что свидетельствует о том, что опыт работы Спрогиса в контрразведке был больше, чем предполагали его товарищи). Однако Шмидхен не просто наблюдал за полковником Бриедисом — они стали друзьями.

Возможно, именно через Спрогиса/Шмидхена ЧК узнала, что полковник дружен с капитаном Берзиным из Латышской стрелковой дивизии. Их сплотили общий героизм и преодоление трудностей военной жизни, а также латышская национальность. По факту же Бриедис завербовал своего старого друга в подразделение разведки, работавшее против немцев. Берзин не знал, что Спрогис также работает и на Савинкова. Примерно в мае-июне (вероятно, перед началом военного траления в Петрограде) Бриедис познакомил Берзина с еще одним латышом, своим новым другом Шмидхеном. Берзин не знал, что настоящее имя Шмидхена — Ян Спрогис, что он присматривает за полковником Бриедисом и работает на ЧК [12].

В начале июля, когда траление в районе Петрограда шло полным ходом, но еще не принесло плодов, полковник Бриедис помог Савинкову провести восстание в Ярославле. Он ждал, что на помощь придет подкрепление от французов и британцев, но этого не случилось. Красноармейцы пленили полковника, затем последовало наказание: Дзержинский отправил его в Бутырскую тюрьму (где в феврале 1917 года глава ЧК пребывал сам). Сидя за решеткой, зная, что скоро предстанет перед палачом, и скрежеща зубами при мысли о том, что союзники не помогли им, как обещали, — полковник Бриедис размышлял о том, что его страна растоптана немецкими оккупантами, его товарищи-латыши из стрелковых дивизий не более чем пушечное мясо для большевиков, а он не в силах им помочь.

Но Дзержинский и Петерс оставили его в живых. Феликсу Дзержинскому не было равных в игре в кошки-мышки. Он понял, что патриотизм Бриедиса, а главное, его связь с капитаном Кроми могут ускорить операцию в Петрограде, если представить троих чекистов британскому военно-морскому атташе. И это были далеко не все открывавшиеся возможности.

То, что Яков Петерс и сам был латышом, сильно упрощало дело. В конце июля, после долгих и тщательных бесед с Дзержинским, Петерс вызвал заключенного — своего земляка — в кабинет на Лубянке. Хотя на столе лежал заряженный револьвер, председатель ВЧК говорил по-латышски, и это обезоруживало заключенного. Петерс был убежденным большевиком-интернационалистом, но тоже (по его словам) испытывал нежные чувства к родине. Он знал, что Бриедис имеет связь с капитаном Кроми в Петрограде и она может быть полезна им обоим.

Петерс сказал Бриедису, что понимает московских латышей, под которыми он подразумевал латышских стрелков: они сыты по горло революцией, хотят вернуться домой и, конечно, не хотят ввязываться в перестрелку с британскими войсками, если последние пойдут на юг из Мурманска и Архангельска. Однако если британцы это сделают, то большевистское правительство неизбежно пошлет стрелков, чтобы остановить их. Он сказал, что хотел бы избавить их от этой участи: Ленин может найти другие войска. Также Петерс рассказал, что выступал против подписания Брест-Литовского договора и до сих пор настроен против немцев. То же самое он мог бы, не кривя душой, сказать о Дзержинском — и, вероятно, так и сделал. Затем он объяснил Бриедису, что его план нанесет урон только Германии, общему врагу России и Латвии. Таким образом, у Бриедиса появился последний шанс выступить от имени своего народа.

Суть предложения Петерса несчастному, обреченному на гибель полковнику заключалась в следующем: он должен написать рекомендательное письмо капитану Кроми. Петерс передаст его доверенному агенту, последний (в сопровождении человека, назначенного Бриедисом) отнесет письмо Кроми, у которого попросят рекомендацию для генерала Пула в Архангельске. Встретившись с генералом, они передадут ему, что латышские стрелки обещают остаться в стороне, когда союзные войска пройдут через Россию, чтобы вновь открыть Восточный фронт, — если он взамен пообещает, что союзники помогут бойцам стрелковой дивизии вернуться на родину.

Несомненно, полковник Бриедис выслушал это предложение спокойно, но он также не мог не понимать, что это оно давало ему короткое воскрешение. Он был обречен, но мог совершить последний поступок во имя своих соотечественников. Поэтому рекомендательное письмо было незамедлительно написано; доверенным лицом полковник назначил своего друга, капитана Берзина.

Этот новый план показывает, как безжалостны, хитры и амбициозны были Дзержинский и Петерс и как последнему искусно удавалось входить в роль. Изначально они хотели уничтожить капитана Кроми, но теперь их цель была поистине грандиозной. Конечно, они не собирались оставлять латышских стрелков в стороне, когда придут союзные захватчики. Они собирались одолеть не только Кроми, но и генерала Пула, заманив его самого и его людей в ловушку к югу от Архангельска и уничтожив их там с помощью латышских стрелков, которые обещали отступить.

У бедного полковника, вероятно, были совсем другие, противоречивые мысли, которые он оставил при себе. Он надеялся, что обманет Дзержинского и Петерса, — скорее всего, он решил, что союзники, победив Германию, сочтут своим долгом вознаградить латышских стрелков не только репатриацией, но и поддержкой в создании независимого латвийского государства. Таким образом, стороны заключили соглашение, придерживась каждая своей позиции и имея взаимоисключающие интересы.

Однако события той встречи можно восстановить и по-другому. Возможно, Дзержинский и Петерс были более откровенны с полковником Бриедисом. Они могли сыграть на том, что союзники не прислали подкрепление в Ярославль, — возможно, они разъяснили ему истинную цель плана, и Бриедис решил свести счеты с теми, кто предал его и его товарищей несколькими месяцами ранее [13].

Так или иначе, ЧК получила от полковника Бриедиса желанное письмо капитану Кроми, и беседа затянулась до глубокой ночи. После Петерс, чей револьвер все еще лежал на столе, закрыл свои знаменитые глаза и заснул. Он был удовлетворен. Или же он только сделал вид, что спит: возможно, это была уловка, призванная усыпить бдительность полковника Бриедиса [14].

*
Подведем итоги, чтобы несколько прояснить эту чрезвычайно сложную и непрозрачную ситуацию. В конце весны — начале лета 1918 года Феликс Дзержинский и его второй помощник, Яков Петерс, начали две взаимосвязанные контршпионские операции. В ходе одной три оперативника — Спрогис/Шмидхен, Буйкис/Брейдис и Энгельгардт/Штегельман — были отправлены в Петроград, чтобы установить контакт с капитаном Кроми, проникнуть в его организацию и уничтожить ее. Вторая операция была более сложной. С одной стороны, она будто бы должна была упростить первую: нужно было обмануть полковника Бриедиса или убедить его облегчить чекистам путь к Кроми. Это знакомство, в свою очередь, могло свести чекистов с генералом Пулом. Большевистским агентам нужно было заручиться доверием британского генерала, узнать о его планах и заманить его армию в ловушку, чтобы уничтожить — так же, как и Кроми, военно-морского атташе Великобритании.

Феликс Дзержинский и Яков Петерс намеревались использовать полковника Бриедиса, обмануть капитана Кроми, а после — генерала Пула. А затем у них возникла необходимость обмануть собственных агентов.

*
Для передачи рекомендательного письма полковника Бриедиса Дзержинский выбрал Энгельгардта. В конце июля — начале августа латышский аристократ, переодетый Штегельманом, в сопро-вождении Спрогиса, переодетого Шмидхеном (а не Берзиным, как того хотел Бриедис: вероятно, он считал, что Шмидхен и Берзин похожи), встретился с Кроми — то ли во французской гостинице в Петербурге, то ли в посольстве. У пары с собой было не только письмо, составленное полковником Бриедисом, но и рекомендации от офицеров Латышского клуба. Таким образом, они выказали все возможное уважение к бывшему командиру морской пехоты.

В ходе первой встречи чекисты также познакомились с элегантным и опасным Сиднеем Рейли. За этой встречей последовали другие, в ходе которых стороны оценивали друг друга. Похоже, что у агентов ЧК все-таки получалось произвести впечатление, так как Кроми наконец сказал, что «тайная борьба против нового правительства приобретает большой размах и они могут принять участие в этой борьбе». Позднее Спрогис/Шмидхен хвастался, что ему не пришлось никого вербовать в поддержку контрреволюции — наоборот, его «приветствовали… и он сам был завербован» [15].

Однако Кроми не захотел быть посредником между пострадавшими латышами и генералом Пулом, как на то надеялись Петерс и Дзержинский. Возможно, он проявил осторожность или же решил, что самые важные решения должен принимать Брюс Локкарт — лидер британских заговорщиков. Возможно, он последовал совету Рейли и хотел направить латышей к Локкарту (в этой версии уверен Робин, сын Локкарта) [16]. Как бы то ни было, Кроми составил письмо, которое они должны были передать не генералу Пулу в Архангельск, а Локкарту в Москву. Он запечатал его так, чтобы его нельзя было прочесть. Но затем он дал Спрогису/Шмидхену свою визитку с записью на обороте: «Поговорите о взаимных интересах с людьми Гоппера». Она предназначалась для Локкарта и ставила их обоих под удар, поскольку Карлис Гоппер, еще один командир Латышской стрелковой дивизии, был известным контрреволюционером. Когда к власти пришли большевики, он покинул свой пост в знак протеста, стал одним из основателей СЗСР и участвовал в неудавшемся восстании под Ярославлем вместе с Савинковым и полковником Бриедисом.

Хотя Буйкис не был участником последовавших событий, его описание, вероятно, правдиво, поскольку он повторял то, что сообщил ему Спрогис. Спрогис и Энгельгардт жили в одном номере в петроградской гостинице «Селект». Они получили от Кроми письмо и визитную карточку, а на следующий день к ним в дверь постучал Сидней Рейли, который хотел убедиться, что письмо действительство у них и они доставят его по месту назначения. Конечно, письмо было у чекистов, но лишь потому, что они еще не отвезли его Феликсу Дзержинскому и Якову Петерсу в Москву.

Теперь оба агента точно знали, что англо-французская разведка следит за ними. В тот же день они выехали из Петрограда в Москву. Высадившись на Московском вокзале, они сделали все возможное, чтобы сбить возможных шпионов со следа: «.. приехав в столицу, мы с вокзала пошли пешком, предпочитая тихие улочки и проходные дворы» Т7]. В конце концов они добрались до Лубянки. Феликс Дзержинский и Яков Петерс вскрыли конверт и прочитали, что Кроми организовал свой отъезд из России и планирует «хлопнуть дверью», — очевидный намек на то, что он взорвет Балтийский флот [18]. В свое время они проследят за этим, но сначала воспользуются знакомством с Брюсом Локкартом. Если они не смогут убедить Кроми передать письмо с рекомендациями генералу Пулу, то, возможно, на это согласится Локкарт.

Дзержинскому и Петерсу необходимо было, чтобы Энгельгардт/Штегельман поддерживал связь с Кроми, поэтому его отправили обратно в Петроград. Однако им требовалась еще одна высокопоставленная фигура, чтобы сопровождать Спроги-са/Шмидхена, когда он пойдет к Брюсу Локкарту передать заново заклеенный конверт. Они вы-брали кандидатуру, ранее предложенную Бриедисом, — капитана Берзина. В конце концов, они со Шмидхеном были уже знакомы. Петерс и Дзержинский поручили Спрогису завербовать Берзина в контрреволюционную организацию Бриедиса. Затем они поручили начальнику Берзина передать ему, чтобы он ждал агента империалистов, латышского националиста, настроенного против большевиков. Берзин должен убедить этого человека в своих симпатиях к его настроениям и позволить ему себя завербовать.

Множество хитросплетений и зеркальных отражений: Дзержинский и Петерс виртуозно обманывали не только своих врагов-британцев, но и собственных агентов. У них было два латышских агента, которые работали вместе, но ни один не знал, что именно другой докладывает о нем своему начальству. Начальников ЧК волновала лояльность латышей: сотрудничество агентов было устроено так, что если один из них дрогнет, другой незамедлительно узнает об этом и сообщит. (Политика перестраховки была мудрой: латышские стрелки действительно созрели для подчинения, как и предполагал Локкарт. В этот момент Курт Рицлер, бывший главный помощник убитого немецкого посла фон Мирбаха, также вел переговоры с латышскими офицерами об их участии в антибольшевистском перевороте и предлагал им такую же взятку, как и Локкарт. Но Рицлер отказался от этой схемы, когда ход войны обернулся против его страны.) [19]

Так или иначе, Спрогис/Шмидхен послушно расставил то, что сам считал ловушкой. «Большевики разоряют Россию, продали ее и особенно Латвию немцам, — сказал он Берзину между 8 и 10 августа. — Только внешняя сила в виде союзников может освободить страну от немецкого ига… Каждый честный гражданин должен помогать союзникам… и чехословакам». Хотя Берзина предупреждали, что от его напарника можно этого ожидать, он все равно доложил на него в ЧК, доказав так Дзержинскому и Петерсу, что те могут ему доверять [20].

Спрогис доложил Петерсу и Дзержинскому, что держит Берзина под контролем. Берзин сообщил Петерсу и Дзержинскому, что держит под контролем молодого Шмидхена (Спрогиса). 14 августа два латыша: агент ЧК, который имел при себе рекомендательное письмо Брюсу Локкарту от капитана Кроми и делал вид, что он латышский националист, и офицер латышской армии, который представлялся антибольшевиком, но работал на ЧК, каждый из которых не понимал другого и считал его предателем, — постучали в дверь британского спецагента в России.

Глава 12 Интриги и любовь в революционной России

24 июля, за три недели до того, как латыши постучали в дверь Локкарта, союзные дипломаты, нашедшие убежище в Вологде, внезапно отправились в порт Архангельска, откуда намеревались покинуть страну. Большевики почуяли опасность — и были правы. 2 августа генерал Пул с отрядом численностью около 400 человек прибыл из Мурманска в Архангельск. Его разбудил телефонный звонок от одного из дипломатов, который недавно приехал в страну и предсказывал скорое и долгожданное восстание белых против местного Совета. Однако никакого восстания не произошло. Вооруженные военные корабли союзников вошли в порт. При поддержке гидросамолетов они быстро разрушили его скромную оборону до основания. Через двадцать четыре часа после прибытия Пула заговорщики с запозданием опубликовали приглашение к оккупации. Дуглас Янг, британский консул в Архангельске, который выступал против непрошеной интервенции и передавал в Уайтхолл редкие телеграммы Брюса Локкарта (читая их с нарастающей тревогой), испытывал к происшедшему стыд и отвращение: «На игровых полях того непритязательного заведения, где я получил свое раннее образование, совсем другими методами одерживали победы и принимали поражения, и я полагал, что английские джентльмены так не поступают» [1].

В Москве известие об интервенции под Архангельском подтвердило опасения большевиков. Никто не знал, что силы оккупантов столь малы; все думали, что их появление ознаменовало приход контрреволюции, спонсируемой союзниками. Предполагалось, что союзные войска пойдут на Вологду, а затем, возможно, на Москву или Петроград (это, собственно, и был их план). По столицам поползли слухи, что Троцкий пропал без вести, что Ленин готовится бежать в Швецию на лодке, пришвартованной в Петроградском порту, что другие лидеры большевиков также приступают к осуществлению давно продуманных планов побега [2].

Но большевики собирались бороться. Они отправили в тюрьму тысячи бывших царских офицеров, которые могли содействовать союзникам. Немногих союзных чиновников, которых смогли найти (кроме тех, кто, как Локкарт, имел дипломатический иммунитет), арестовали. Однажды вечером за капитаном Кроми пришли сотрудники ЧК, но он смог сбежать через окно верхнего этажа, укрыться на крыше и стал тайно ночевать в Петрограде на чердаке у британского капеллана Баусфилда Свон Ломбарда [3]. Днем капитан все еще продолжал строить план заговора, хотя он выглядел «худым и встревоженным» [4].

Тем временем Ленин объявил войну союзным державам. Правительство большевиков больше не признавало паспорта граждан стран-союзников, которые находились в России, фактически сделав их всех заложниками, поскольку они не могли покинуть страну. Даже когда большевики отменили военное положение, запрет на выезд сохранился. Брюс Локкарт предполагал, что его миссия в России подходит к концу. Он ждал, что его со дня на день задержат и депортируют, и строил планы с учетом этих обстоятельств.

Тем временем в Архангельске генерал Пул продумывал дальнейшие действия. Он производил разведку территории [5]. Хотя большевики перекрыли канал, по которому белые офицеры выезжали из Петрограда, и арестовывали всех, кого могли, в этот момент прибыло подкрепление союзников: 600 британских морских пехотинцев, 900 французских колонистов, 1200 сербов [6]. Часть из них Пул отправил на юг, вверх по Двине; других — на юг вдоль железной дороги; целью обеих колонн была Вологда. Пул надеялся, что чехи тоже в конце концов туда доберутся. Он также воображал, что тысячи «лояльных русских» встретят его солдат как освободителей и присоединятся к ним. Однако вместо этого красногвардейцы взорвали железнодорожные пути и мосты, множество людей остались отрезанными от дорог, а армия Пула застряла примерно в 120 километрах от пункта отправления [7]. Кроме того, большевики поняли, что в распоряжении генерала Пула имеются очень небольшие войска.

*
Что до Локкарта и Муры, то перед оккупацией Архангельска и даже после нее — всю весну и лето — они предавались страсти. Нам уже известно, в каких заговорах и контрзаговорах они участвовали, о каких шпионах и контршпионах, убийствах и мятежах они знали. Их романтическая любовь, пылкая и совершенная, стояла особняком от злободневных и больших событий. В этот исторический момент в России они постоянно находились в опасности, но шли «рука об руку… мечтательные и счастливые», вокруг них раскинулись «деревья и травы, и голубые небеса, и воздух солнечный и теплый» [8}, и не было «никого, кроме нас с тобой, в целом мире» [9]. Брюс Локкарт был точно так же без ума и от Аман, и от своей жены Джин перед тем, как жениться на ней, — но, к несчастью, Муре не было известно о них. Она была без ума от Локкарта. В блаженном неведении она представляла их совместное будущее: «Мы начнем жить заново — только ты и я, в справедливости и доброте — и будем счастливы, так счастливы» [101.

Весной, в разлуке, они ежедневно писали друг другу письма. Мура приехала в Москву и остановилась в номере Локкарта в гостинице «Элит». Когда всех иностранных дипломатов выгнали из отеля, чтобы освободить место для большевистских чиновников, ему удалось арендовать просторную, хорошо обставленную квартиру, где он жил с Джин всего за год до этих событий, — на Арбате, недалеко от того места, которое сегодня называется Поварской улицей: Хлебный переулок, 19, квартира 24 [11]. Он снова делил квартиру с Хиксом, но на этот раз к нему сразу же переехала Мура.

«Беспечная» Мура фон Бенкендорф


Если Локкарт и страдал от воспоминаний об этом месте, он о них не упоминал. Если мысли о муже и детях беспокоили Муру, это ее не останавливало. На этом этапе она описывала себя как «большое, развязное, шумное создание… [которое] притворялось, что заправляет всем в нашем menage-a-trois» [12]. Несмотря на все, что происходило в мире, Локкарт считал, что она в те дни была «счастливой и беспечной» [13].

В рабочие часы квартира превращалась в кабинет. Мура с любовью вспоминала машинисток, которых он нанимал, а также Хиклета (как теперь она называла Хикса) «и дорогого, дорогого Гарстино (так она называла Дениса Гарстина) — и «ты появлялся время от времени, ходил вокруг, как маленький оловянный бог. Счастливые времена» [14]. Вечером они посещали оперу или балет, ходили в цыганское кафе «Стрельна» (пока его окончательно не закрыли большевики), устраивали небольшие вечера. Девитт Клинтон Пул считал такое времяпровождение «приятной отдушиной» — «Мы время от времени ходили туда субботними вечерами и играли в покер», а Локкарта — «блестящим парнем», который «отлично ладил с девушками». Что касается Муры, то она была «одной из самых очаровательных женщин, которых я когда-либо встречал» [15].

Всю весну и лето они выставляли напоказ свою любовь и ничего не скрывали. Об их романе знали все, включая Министерство иностранных дел в Лондоне, хотя досье, посвященное им, так и не появилось. «Мы нарушали все условности», — вспоминал Локкарт с тоской и почти с гордостью 16. Они явно привлекали внимание к себе и, следовательно, не могли ни отказаться от пристального интереса, ни удивиться последствиям. Учитывая двойные стандарты того времени, именно предполагаемое пикантное прошлое Муры, а не Локкарта доставило им неприятности.

Ранее Мура беспокоилась, что для Локкарта она станет лишь очередной женщиной, с которой у него был роман. Теперь же она узнала, что и сама обладает репутацией ветреной женщины и недоброжелатели могут использовать это против них обоих. Капитан Кроми, который был наслышан о связи Локкарта с «мадам Вермель» и нуждался в нем как в сильном и активном партнере в различных подпольных предприятиях, убеждал Муру положить конец этой связи:

«Вам приятен Локкарт, вы не желаете ему зла?» — «Конечно нет. Почему я должна этого желать?» — «Тогда не приезжайте в Москву. Это может ему навредить. У него в Москве много старых врагов» [17].

Он имел в виду, что враги Локкарта могут воспользоваться ее репутацией, чтобы очернить британского дипломата. Тем не менее Кроми продолжал оставаться их другом. Когда он понял, что они не хотят и не могут закончить роман, то перестал намекать на это Муре. Возможно, он сочувствовал ей, потому что и сам был вовлечен в страстную внебрачную связь с княжной Софи Гагариной.

Подполковник Кадберт Торнхилл, бывший начальник британской военной разведки в России, а теперь начальник разведки генерала Пула, который в тот момент находился в Мурманске и ждал сигнала для оккупации Архангельска, не испытывал ни симпатии, ни дружеских чувств ни к одному из любовников. Беспощадный интервент, он координировал свои действия с Локкартом, но недолюбливал его за запоздалое разочарование в большевизме. Похоже, что он что-то знал и о Муре и она ему не нравилась. «Если он явится и заподозрит что-то между тобой и мной, — беспокоилась Мура в письме к Локкарту, — он обязательно попытается очернить меня в твоих глазах. Я совершенно этого не заслужила» [18].

Возможно, она боялась, что Торнхилл подозревает ее в шпионаже в пользу Германии и может на этой почве рассорить их с Локкартом. В другом ее письме говорится, что она боялась, что Торнхилл расскажет Локкарту о ее предыдущих флиртах и связях, и заранее за это оправдывалась: «Сколько бы я отдала за то, чтобы иметь возможность вычеркнуть из прошлого все бесполезные фривольности, все пустяки, которые нажили мне таких злейших врагов, как Торнхилл, и заставили людей считать меня тем, кем я не являюсь» [19].

Она также беспокоилась, что лейтенант Эрнест Бойс, глава Московского отдела Британской секретной разведывательной службы, человек, которому непосредственно подчинялись Рейли и Джордж Хилл и который передавал информацию сотруднику британской разведки в Стокгольм, тоже верит в эти слухи. Она пригласила Бойса на обед, а затем написала Локкарту: «Я была с гордо поднятой головой — думаю, это произвело на него впечатление, по крайней мере, он увидел, что и вправду был несправедлив» [20]. Неважно, считали ее на самом деле распутницей или Матой Хари, — это еще одно свидетельство ее силы убеждения. В одном из файлов ее досье в MI-5 отмечается, что «в 1922 году она подала заявление на визу в Великобританию», указав двух рекомендателей. Ими были Бойс и полковник Торнхилл [21].

*
Примерно в конце июня Мура узнала, что беременна. Она была несказанно этому рада, хотя ее положение означало, что они с Локкартом должны будут столкнуться с реальностью и строить конкретные планы. Она известила его в конце месяца, после возвращения из Украины, когда снова навещала его в Москве.

Локкарт поступил как подобает джентльмену. Он признался, что поставил ее в неудобное положение, и сказал, что поймет, если она решит вернуться к мужу и позже заявит, что это ребенок Ивана. Тогда ей не придется бросать ни детей, ни все более слабеющую мать, ни даже мужа. Мог ли он втайне думать, что ее беременность послужит поводом прекратить их роман? Вероятно, нет, и Мура этого все равно не хотела: «С тем же успехом я могу отказаться дышать».

То, что он предложил дальше, говорит о том, что он по-прежнему был влюблен, хотя этот план был так же обречен на провал: они вместе должны уехать из России через Мурманск, который контролировали британские войска, до того, как большевики интернируют его после вторжения союзников. Мура ответила на «милое сердцу письмо» здраво: «Конечно, для меня было бы неслыханной радостью уехать с тобой». Однако ей нужно было время, чтобы разобраться с семьей и с финансами. Она поручила Локкарту использовать его связи в Министерстве иностранных дел России для получения паспорта и свое влияние на британского посла в Швеции, чтобы облегчить ей задачу по прибытии. Она рассчитала, что «потребуется около месяца, чтобы уладить дела и отправиться в Стокгольм, где я буду тебя ждать» [22]. Он же должен был вернуться в Англию через Мурманск, устроить свои дела и встретиться с ней.

Вскоре они столкнулись с еще одной проблемой: поскольку они не могли пожениться, пока каждый из них не получил развод, а это займет много месяцев, это означало, что их ребенок будет считаться незаконнорожденным, что грозит ему порицанием общества. Назрело решение: Мура в последний раз отправится в Иендель, но не скажет мужу, что намерена уйти к другому, а затащит его в постель, а когда родится ребенок, то все будут считать, что он от Ивана. «Мне интересно, понимаешь ли ты, что для меня значит это путешествие, — писала Мура Локкарту. — Но я буду храброй ради тебя, мой мальчик» [23].

Ей и в самом деле пришлось быть храброй. «Я пишу тебе из Иенделя, — писала она 20 июля. — Малыш, все еще хуже, чем я думала». Немецкие офицеры из армии, оккупировавшей Эстонию, чувствовали себя в поместье Бенкендорфов как дома. «Они без церемоний заняли усадебный дом, — вспоминал сын Муры Павел. — Они ели в нашей столовой, а нам пришлось довольствоваться маленькой дальней комнатой, где мы могли принимать пищу». В общем, они вели себя высокомерно и бесцеремонно [24], что вызывало гнев Муры: «Это пытка… несправедливо… Мне хочется кричать, говорить, что я не собираюсь это терпеть».

Если ее муж, Иван, чувствовал то же, что и она, он об этом не говорил, что только усугубило положение Муры. Ивана возмущало вторжение Германии, но не его антибольшевистские причины. Хуже того, он уже много месяцев не видел жену. Кто знает, чего он ждал от нее? Мура знала главную цель своего визита и писала Локкарту: «.. я не могу не вздрагивать, когда он ко мне прикасается».

В этом огромном доме ей удавалось улучить момент, найти пустую комнату и писать тайные записки своему любовнику: «Воскресенье: Я несчастна. Я хочу тебя. Спокойной ночи. Мура»; «Понедельник: Я не могу писать. Чувствую полную пустоту. Я чувствую себя потерянной. Только знаю, что люблю тебя больше всего на свете. Твоя Мура»; «Вторник: Пять дней прошло с тех пор, как я слышала твой голос по телефону. Я все думаю и гадаю, как у тебя дела, и молюсь, чтобы увидеть тебя снова, прежде чем ты уедешь. Я люблю тебя, малыш. Я несчастна, несчастна. Мура» [25].

Наконец она покинула это место. Судя по всему, она достигла своей цели, но какой ценой? Слуги должны были доставить ее из усадьбы в ближайший крупный город, Нарву. Оттуда она отправилась к границе, которую пересекла пешком. В Москве Локкарт, охваченный нервным ожиданием, демонстрировал бесконечное терпение. Он думал, что скоро покинет Россию. Он не получал от Муры известий уже десять дней и боялся, что их может не быть до того, как ему придется уехать. 29 июля зазвонил телефон, и это была она! Мура наконец-то вернулась в Петроград. Первым же поездом она собиралась отправиться в Москву, чтобы увидеться с ним.

Любил ли он ее теперь так же горячо, как она его? Любил — до поры до времени. Пойдет ли он на такие же жертвы, как она, чтобы сохранить их любовь? Казалось, что да. Но Аман в далекой Малайе могла бы свидетельствовать об обратном, как и его жена в далекой Британии, как и «мадам Вермель» в России.

Теперь мы подходим к главному вопросу об их отношениях: знала ли Мура об антибольшевистских заговорах, в которых участвовал ее любовник? Если знала, то сообщала ли она об этом в ЧК? Имеющиеся свидетельства говорят о том, что хотя она и знала о намерениях Локкарта (по крайней мере, в общих чертах и в то время, пока они еще не обрели форму), то никому о них не докладывала.

Она старалась быть ему полезной. В своих письмах из Петрограда, которые всегда передавались из рук в руки через друзей и потому были написаны без страха посторонних глаз, она сообщала информацию, которая могла не дойти до него в Москве. Например: «Шведы говорят, что немцы завезли на Украину новый ядовитый газ, более сильный, чем все, что использовалось раньше». Она также старалась держать его в курсе событий в бывшей столице России: «Там сильны антисоюзнические настроения» [26].

Любая женщина может посылать своему любовнику письма, содержащие информацию, которая поможет ему в работе. Однако письма Муры говорят о глубоком понимании и сочувствии к позиции ее любовника и свидетельствуют о том, что Локкарт искренне доверился ей. Так, в конце мая, когда он инструктировал Министерство иностранных дел по поводу того, как заставить замолчать британскую прессу, чтобы сохранить в тайне новости о планируемой интервенции в Россию, она написала ему: «Известие об интервенции так неожиданно разнеслось [в Петрограде]… Как жаль» [27]. Или другой пример: Кроми, похоже, предупредил ее, что их переписка может быть не столь конфиденциальной, как они думали, и спросил ее, что в ней содержится. Она сообщила об этом Локкарту по телефону, и он забеспокоился. Как только они закончили разговор, она написала, чтобы успокоить его: «Ты забавный мальчик… забеспокоился, когда я заговорила, что наши письма могут быть найдены. Что ты подумал? Что я доверяю Кроми или что?» [28] Поскольку Кроми — да и все остальные! — уже знали об их романе, она, должно быть, имела в виду, что скрывала от него политические секреты, которыми Локкарт не хотел делиться даже с военно-морским атташе Великобритании.

На самом деле «я его обрабатываю, — объяснила она Локкарту. — Он как граммофон… Вот почему…» [29] Мура обедала с Кроми в начале июля в Петрограде, сразу после визита к Локкарту в Москву по возвращении из Украины, незадолго до восстания Савинкова в Ярославле и вскоре после того, как она поняла, что беременна. Кроми тогда сказал ей: «Это… строго конфиденциально: все смеются над Пулом (который недавно прибыл в Мурманск. — Дж. Ш.). Все знают, что он здесь и находится в „арктической экспедиции" (направляется в Архангельск. — Дж. Ш)… Он считает себя выше всех, в том числе и вас [Локкарта]» [30].

В том же письме Мура сообщила Локкарту: «Нуланс и вологодцы настроены против Вас… и Ваша главная ошибка, как они говорят, заключается в страстном желании быть независимым от них». Правда ли это? Был ли Локкарт обижен на властного Нуланса? Безусловно, его тон не особенно ласков, когда он упоминает французского посла в своих мемуарах. Но кто же все-таки рассказал Муре об отношении Нуланса к Локкарту? Возможно, Кроми, но это мог быть и Артур Рэнсом, который недавно вернулся из дипломатической поездки в Вологду. Мура описывает, как примерно в это время он ворвался в ее дом в Петрограде и «ошеломил мою мать, так он был похож на большевика» [31].

Однако у нее могли быть и другие источники информации, ведь она знала всех и все знали ее. Когда она была в Москве, Локкарт вспоминал: «Мы [везде] ходили вместе» [32]. Очевидно, что он не мог приводить ее на тайные встречи с контрреволюционерами и представителями нелегальных политических партий; скорее всего, он просил ее выйти из комнаты или даже покинуть квартиру, когда такие люди приходили к нему. Однако он написал: «Мы… делились и опасными вещами» [33]. Это свидетельствует о том, что он делился с ней секретной информацией. В тот момент он был слишком сильно влюблен, чтобы не посвящать ее в свои надежды и мечты.

Она была слишком сильно влюблена, чтобы кому-то их раскрыть. Она готова была умереть за него. К такому выводу неизбежно приходит каждый, кто читает ее письма. Безусловно, все пишут любовные письма, но не всегда правдиво. Письма же Муры, вероятно, были искренними. Их энергия и масштаб поражают. Она пишет: «Думаю о твоих руках, которые касаются этих страниц, о твоих любимых глазах, читающих о моей любви к тебе» — и разражается слезами. Почти в каждом письме есть подобные строки. Другое дело, что Локкарт со временем мог обнаружить, что сила ее страсти сковывает или даже пугает его. Однако самое главное заключается в том, что независимо от того, была ли у нее действительно связь с ЧК, Мура не смогла бы предать такую пылкую любовь.

Глава 13 Заговор Локкарта обретает форму

Когда генерал Пул высадился в Архангельске, никто не думал, что он остановится на этом. Все полагали, он должен будет двигаться на юг — и никто больше не верил, что затем он пойдет на запад, чтобы вновь открыть Восточный фронт и сражаться с немцами. Предполагалось, что союзники хотят свергнуть большевиков, как бы ни убеждали в обратном лидеры союзных держав. Брюс Локкарт тоже так считал и принимал как само собой разумеющееся, что союзникам это удастся. Впрочем, не стоило думать, что большевизм можно сразу заменить либеральной демократией. Держа в памяти формулировку Бориса Савинкова, Локкарт наставлял чиновников Уайтхолла: «…будет необходима военная администрация в течение нескольких месяцев» [1]. Исчез человек, который верил, что русские должны сами вершить свою судьбу, даже встав на путь большевизма, и хотел, чтобы его правительство уверило всех, что союзники не вмешиваются в режимы, которые поддерживают.

Однако Локкарт не понимал, насколько ничтожно войско Пула. Осознание этого привело его в ужас. В течение нескольких месяцев он предупреждал, что Лондон должен послать внушительные силы, ведь позитивные изменения в России будут пропорциональны размеру входящей армии. В нынешнем положении Пул был мелкой сошкой, и столь же мелка была реакция на него русских, которых генерал надеялся привлечь. 14 августа в полвторого ночи Локкарт уныло сидел за обеденным столом, ковыряя вилкой в тарелке. Он уже не верил, что интервенция будет успешной.

За месяц до этого один из чиновников Министерства иностранных дел написал, что Локкарт «смелый и упорный» и «может пойти на личный риск», который приведет к «политически нежелательным» последствиям [2]. Это были справедливая оценка и прогноз. Два латыша, Спрогис/Шмидхен и капитан Берзин, постучали в дверь Локкарта. Когда они объяснили ему, зачем пришли, ему, должно быть, показалось, что Бог услышал его молитвы. Вдруг он увидел будущее. Эти действия потребуют смелости; это будет рискованно; если большевики узнают, то это, конечно, может иметь политически нежелательные последствия. Но все это его не останавливало.

Историки называли заговор, который с этого момента начал планировать Локкарт, незначительным в масштабах революции во многом потому, что он провалился. Его инициатора считают наивным и неопытным, а лейтенанта Рейли — маниакальным и психованным, да к тому же еще и заносчивым типом. Якобы поэтому заговор был заранее обречен на неудачу [3]. Едва ли это действительно так. Летом 1918 года режим большевиков был на волоске от гибели: это знали и сами большевики, и Локкарт, и Рейли. Новое правительство не справлялось с голодом, болезнями и разрухой, прибегало ко все более жестоким мерам, чтобы удержать власть. Неудивительно, что люди его не поддерживали. Более того, в обороне правительство большевиков опиралось главным образом на военных, а именно на Латышскую стрелковую дивизию, которую к тому времени охватили пессимизм и пораженчество, а сами стрелки прежде всего хотели вернуться на свою независимую родину. Локкарту это было известно.

Но он не знал, как наладить контакт с латышскими офицерами-антибольшевиками, чтобы использовать их фрустрацию себе на пользу. Когда к нему в дверь постучали Берзин и Спрогис/Шмидхен, он, должно быть, решил, что их ему послал сам Господь. Трагедия в том, что их послал даже не капитан Кроми, а хитрейший Феликс Дзержинский. Локкарт получил контакт с латышами, но это были не те латыши, в которых он нуждался.

Локкарт знал, что Уайтхоллу угодно было его содействие походу генерала Пула на юг из Архангельска, что задумывалось как первый шаг в свержении большевизма. Пребывая в отчаянии из-за малости войска Пула, Локкарт мгновенно осознал, что именно латыши могут спасти весь план. Локкарту не давали карт-бланш в планировании контрреволюции, но, вероятно, он помнил, как Министерство иностранных дел молчаливо одобряло его связи с Борисом Савинковым и как тогда он правильно истолковал это молчание как поощрение их продолжающихся отношений. Кроме того, он помнил и то, как Министерство иностранных дел якобы запретило ему дальнейшие контакты с Савинковым, хотя имелось в виду, что их нужно поддерживать. Теперь связаться с Уайтхоллом было невозможно: британские шифры были взломаны, а телеграфная связь прервана. Но Локкарт знал, чего хочет Уайтхолл, даже если чиновники не могли ему этого сказать, — или полагал, что знал.

Исследования показывают, что Лондон никогда напрямую не одобрял заговор Локкарта; они не знали никаких деталей. Однако исследователи полагают, что Локкарт не стал бы использовать латышей, чтобы свергнуть режим большевиков, если бы не верил, что этого хочет Лондон. Он думал, что Лондон будет рукоплескать ему, и это несомненно случилось бы, одержи он победу. Вероятно, он даже не задумывался о том, что может потерпеть неудачу.

Невозможно точно определить, что именно делал Брюс Локкарт в течение двух последних недель августа 1918 года. Они стали кульминацией его работы в России и всей его жизни, хотя он прожил еще пол века и занимался другими важными делами. Но в эти две недели он и еще несколько заговорщиков попытались изменить мир. В точности об этих событиях почти ничего не известно: Локкарт ни перед кем не отчитывался; в целях предосторожности он уничтожил самые важные бумаги; по вышеуказанным причинам он не посылал телеграмм в Уайтхолл. Вернувшись в Лондон через несколько месяцев, Локкарт понял, что британское правительство не желает упоминать о неудачном заговоре с целью свержения российского режима, и поэтому в отчете, написанном сразу после возвращения домой, он тщательно обходил эту тему стороной. Только в 1932 году он написал саморазоблачительный отчет о «сказочном» заговоре, раскрытом большевиками. В более раннем отчете он утверждал, что в эти две недели лишь организовывал свой отъезд и играл в бридж, покер и футбол 4]. Наводит на размышления и то, что в его дневнике, который хранится в архиве палаты лордов, который был подготовлен к печати в 1973 году, отсутствуют записи как раз с 10 по 30 августа — именно за те дни, когда заговор окончательно оформился [5].

Посвятил ли он в свою тайну Муру? Он доверял ей без оговорок, они были так близки, что «делились и опасными вещами»; есть свидетельства того, что он действительно мог ей все рассказать (см. главу 16), однако они не вполне убедительны. Поэтому можно представить, что Локкарт не раскрывал ей, по крайней мере, подробности — он был вовлечен в более опасное дело, чем когда-либо прежде, и хотел бы избавить ее от тревог, защитить ее в случае, если что-то пойдет не так. В какой-то момент своей жизни Мура начала писать автобиографию. Она могла бы многое рассказать нам о заговоре Локкарта, однако позже Мура уничтожила ее.

*
Капитан Берзин — высокий, мощно сложенный, грозный — и Ян Спрогис/Шмидхен — невысокий, бледный, умный, но в то же время дерзкий, решительный и авантюрный — стояли в обеденной комнате Локкарта. Каждый из латышей ошибочно считал другого предателем, и оба ошибочно считали Локкарта контрреволюционером и ненавидели его за это. Перед ними предстал «крепкий, спортивного вида человек лет тридцати. Он не выглядел англичанином, в его внешности было что-то русское. Держался он любезно, предупредительно, говорил по-русски без малейшего акцента» [6].

Присутствовала ли на этой встрече Мура? Если да, то никто не упоминал об этом, и Локкарт наверняка попросил бы ее уйти, когда его гости сообщили о характере своего визита. Они так и сделали, показав ему свой пакет, который Спрогис/Шмидхен передал Локкарту. «Он долго читал рекомендательное письмо Кроми» [7]. «…Я тщательно проверил письмо, — подтвердил Локкарт в своих мемуарах. — Оно было, несомненно, от Кроми. Рука была его <.. > этого храброго офицера» [8].

Британский агент спросил у гостей о цели их визита. Как он вспоминал пятнадцать лет спустя, большую часть разговора вел Берзин:

Хотя латыши и поддержали большевистскую революцию, они не могли бесконечно сражаться за большевиков. Их единственным стремлением было вернуться в свою страну. Пока Германия была могущественной, это было невозможно. С другой стороны, если союзники, как теперь казалось вероятным, победят в войне, то было ясно, что последнее слово в отношении будущего Латвии будет за союзниками, а не за Германией. Поэтому они были полны решимости не ставить себя в невыгодное положение по отношению к союзникам. Они не собирались сражаться с войсками генерала Пула под Архангельском. Если бы их послали на этот фронт, они бы сдались. Могу ли я договориться с генералом Пулом, чтобы их не расстреляли войска союзников?

Это пересказ отчета, который Локкарт написал для Министерства иностранных дел в 1918 году. Оба раза он также писал, что воспринял визит с симпатией, но отложил принятие решения, чтобы посоветоваться с коллегами. Латыши обещали вернуться завтра вечером.

Большевистские агенты вспоминали этот разговор по-разному. Берзин написал отчет о том, что происходило в первую неделю сентября, почти сразу после того, как заговор был раскрыт. По его словам, на этой первой встрече, когда Локкарт убедился в их добросердечности и понял, зачем они к нему обращаются, он в основном хотел узнать «настроение латышских частей и можно ли на них рассчитывать в случае переворота». Шотландец подчеркнул, что латыши могут сыграть в этих событиях решающую роль, и «решительно и многократно говорил, что о деньгах можно не беспокоиться (заинтересованный читатель подчеркнул эту фразу в рассказе Берзина. — Дж. Ш.)». Берзин и Спрогис/Шмидхен, должно быть, сказали ему, что их соотечественники в дивизиях близки к восстанию. Хладнокровный Локкарт предположил, что их отчуждение от большевиков усилится, «если им не дадут провизии» [9].

Если Спрогис/Шмидхен и написал отчет о судьбоносной встрече, то он не был обнаружен. Таким образом, есть только два описания тех событий — Локкарта и Берзина. Однако есть дополнительные материалы. Берзин докладывал о произошедшем Карлу Петерсону, комиссару Латышской стрелковой советской дивизии, и Якову Петерсу. Каждый из них подвел итоги встречи в своих письмах. Оба повторили утверждение Берзина о том, что Локкарт предлагал морить голодом стрелков, чтобы подорвать их лояльность режиму, и также предлагал взятку за привлечение латышей на борт, в том числе тем двоим, с которыми он разговаривал [10]. Петерсон с гордостью добавил, что Берзин объяснил Локкарту, что его люди — патриоты, а не наемники и никогда не возьмут деньги у британцев: «Опытный дипломат „самой культурной" страны провалил экзамен, — писал Петерсон, — в то время как товарищ Берзин, впервые в жизни столкнувшись с „дипломатией", сдал его на пятерку».

Существует еще один, более тревожный, материал об этой встрече, но ему едва ли можно верить. Во время чисток 1937–1938 годов и Берзин, и Петерс попали в поле зрения сталинского режима: их обвинили в том, что все это время они разделяли латышский национализм и работали против Советского государства еще в 1918 году [11]. Оба «признали» вину, и обоих это не спасло — оба погибли от рук палачей. Три ведущих историка сталинского Большого террора единодушно советуют читателям не доверять этим «признаниям» [12]. Владимир Хаустов, доктор исторических наук, бывший декан исторического факультета Академии Федеральной службы безопасности в Москве, полковник ФСБ, согласился: «Этим показаниям верить нельзя» [13].

Но если отбросить показания, полученные при сомнительных обстоятельствах и, возможно, ужасным способом, встает вопрос: какая версия первоначальной встречи заслуживает большего доверия, британская или российская? В последующие годы Локкарт неоднократно признавал, что его рассказы о заговоре были не вполне полными и правдивыми [14]. С другой стороны, возможно, что большевики, писавшие свои отчеты сразу после события, хотели сфабриковать дело против британца. В конце концов они арестовали его и намеревались предать суду. Читатель должен учитывать все эти обстоятельства, формируя собственное отношение к событиям.

На следующий день после первой встречи в квартире Локкарта Лондон получил телеграмму от генерала Пула: «Чтобы взять на себя все обязанности в таких городах, как Мурманск и Архангельск, не могли бы вы выделить мне гарнизонный батальон и таким образом разгрузить действующие войска от зависимого персонала? Мне это нужно уже сейчас, а когда я займу Котлас, Вологду и Вятку, это будет еще нужнее». Вятка (ныне Киров) находится более чем в 500 километрах к юго-востоку от Котласа и примерно вдвое дальше к востоку от Вологды, то есть совсем не на пути к Германии — что странно, если генерал намеревался вновь открыть Восточный фронт. Он добавил, что «его должен сопровождать духовой оркестр, так как это неоценимо для вербовки» [15]. Локкарт, встретившись со своими французскими коллегами во второй половине дня 15 августа, тем не менее пытался уверить их, что дополнительные войска, выделенные из Великобритании, и тем более музыканты совершенно не нужны. Ему нужны были только латыши. «Днем я всесторонне обсудил вопрос с генералом Лавернем (французским военным атташе. — Дж. Ш.) и господином Гренаром, французским генеральным консулом…» [16] Предположительно, пока он это делал, Берзин и Спрогис/Шмидхен решали эти же вопросы с Петерсом и Дзержинским.

В тот вечер Берзин и Спрогис/Шмидхен вернулись на квартиру Локкарта в 19:30, как записал пунктуальный Берзин. Там они встретились с Гренаром и Сиднеем Рейли, которого Локкарт представил как «мистера Константина» (Спрогис/Шмидхен, должно быть, уже знал его по встречам в Петрограде с капитаном Кроми). О Муре ничего не сказано. Гренар никогда не писал, что произошло потом, как и Спрогис/Шмидхен, и даже Рейли в своей «автобиографии» (большая часть которой была отредактирована и отшлифована его вдовой — точнее, одной из вдов, его четвертой женой). Локкарт написал в своих мемуарах только, что «на следующий день я передал латышам бумагу, в которой было сказано: „Прошу пропустить через английские линии подателя сего, имеющего сообщить важные сведения генералу Пулу", — и познакомил их с Рейли» [17]. В отчете за 1918 год он еще добавил, что процитировал им слова президента Вильсона о правах малых наций на самоопределение и что «Берзин выразил удовлетворение этим заявлением». Также Берзин остановился на необходимости защиты латышских военнопленных, удерживаемых союзниками или русскими, и поэтому настоял на том, чтобы он и его коллеги обсудили этот вопрос с генералом Пулом в Архангельске, — для этого Локкарт и предоставил «бумагу», которая должна была послужить рекомендацией.

Но этого было явно недостаточно. В действительности Локкарт, должно быть, считал эту встречу кульминацией многих месяцев борьбы с большевизмом. Не посоветовавшись с Лондоном, потому что он не имел такой возможности, но в то же время и считал, что это не нужно, Локкарт предпринял в ту ночь необратимые шаги: он сжал пружину. Отныне заговор будет развиваться до тех пор, пока ЧК не положит ему конец.

За более подробным рассказом о произошедшем мы снова обратимся к капитану Берзину. Он писал, что Локкарт выступал в роли переводчика Гренара, когда тот обращался к нему и Спрогису/Шмидхену: «Судя по вашему вчерашнему разговору с послом [Локкартом], судьба Латвии вас очень волнует. Если нам, союзникам, удастся отвоевать ее у немцев, хотя мы не имеем конкретных полномочий от наших правительств, тем не менее мы можем обещать вам вознаграждение за ваше сотрудничество — самоопределение в полном смысле этого слова». Берзин дословно повторил это заявление Гренара в своем отчете, а Петерс — в своем.

Что касается других вопросов, поднятых в тот вечер, то Берзин выразил беспокойство, «как бы… мы не оказались в полном подчинении союзникам». Два дипломата попытались его успокоить: «Мы сделаем все возможное, чтобы удовлетворить требования латышей». Они предложили Берзину завербоваться в стрелковую дивизию, чтобы помочь организовать в ее недрах националистическую латышскую партию. Они поинтересовались, сколько латышских солдат расквартировано в Москве, и повторили, что те не должны воевать против генерала Пула. Когда речь снова зашла о деньгах, то Берзин подсчитал, что на все приготовления потребуется от четырех до пяти миллионов рублей (примерно 350 миллионов рублей на 2021 год. — Примеч. переводчика). Это говорит об опыте Дзержинского или Петерса в подобных ситуациях: немедленно согласившись предоставить эту сумму, Локкарт и Гренар автоматически оказались вовлечены в контрреволюционную деятельность. Существуют доказательства, что они были готовы найти десять миллионов рублей [18].

И вот сделан роковой шаг: Локкарт предоставил не одну бумагу, как он пишет в мемуарах, а целых три, чтобы латыши могли проконсультироваться с генералом Пулом: одну для Шмидхена, другую для вымышленного офицера Крыша Кранкля, имя которого Берзин придумал на месте, и третью для Яна Буйкиса, которого Спрогис/Шмидхен рекомендовал Локкарту. Так Буйкис был возвращен в игру, и именно поэтому он смог убедительно написать о последующих поворотах сюжета спустя почти пятьдесят лет.

В конце встречи Локкарт проинструктировал двух латышей: «Больше сюда не приходите» [19]. Это не было трусостью: британец никогда не избегал риска, намеревался следить за заговором из тени и управлять им до последнего. Однако он не был шпионом — и это одна из причин, по которой он поручил Берзину общаться с ним в дальнейшем опосредованно, через Рейли.

Но была и другая причина. Локкарт ожидал, что вскоре будет задержан и выслан, как и генеральный консул Гренар. Это обстоятельство тоже объясняет присутствие Рейли: «Если бы при отъезде дипломатического корпуса все деньги не были переданы, у лейтенанта Рейли <sic!> были бы оставлены векселя, чтобы мы могли осуществить задуманное», — пишет Джордж Хилл, с которым Рейли поддерживал тесный контакт [20].

Ранее Хилл действовал в воздухе, будучи офицером Военно-воздушных сил Британии, консультировал Троцкого по вопросам создания российских военно-воздушных сил и даже помогал создать большевистскую секретную службу, одновременно организовав собственные сети шпионов, курьеров и диверсионных подразделений. Они работали против немцев в Украине и на юге России, иногда в сотрудничестве с большевиками. Кроме того, он устроил сеть из восьми московских конспиративных квартир, а также готовил маскировку и фальшивые паспорта, предвидя, что ему придется уйти в подполье, чтобы работать против нынешнего российского правительства. Это время наступило в начале августа, когда в Архангельск прибыл генерал Пул и большевики начали усложнять жизнь всем союзникам в стране. Рейли тогда тоже залег на дно, поэтому Локкарт называл его «мистером Константином». Теперь Хилл и Рейли должны были вместе работать над заговором, который запустил Локкарт. Рейли возглавил эту операцию, так как Хилл считал, что тот «знает ситуацию лучше, чем любой другой британский офицер в России, а также держит в руках более тонкие нити, поэтому я согласился сотрудничать с ним и оставить ему контроль» [21].

Стоит еще раз процитировать отчет Хилла: «Предлагаемый переход латышских войск на нашу сторону… не мог быть осуществлен без серьезного воздействия на московский и петроградский центры. Одновременные перемены на фронте, в Москве и Петрограде уничтожили бы советское правительство» [22]. Именно так: что бы ни говорили в Уайтхолле тогда или позднее о том, что вторжение в Россию необходимо только для защиты поставок от немцев и открытия Восточного фронта, на самом деле они стремились уничтожить советскую власть с момента высадки Пула из Мурманска, если не раньше.

Что касается Брюса Локкарта, его цель, вне всякого сомнения, была точно такой же. Как только он решил, что контрреволюционные силы растут, о чем говорили его латышские гости, он перестал колебаться: он станет катализатором, как того и хотел (по его мнению) Лондон; он свяжет латышей с генералом Пулом, который с их помощью сможет пойти дальше и захватить Вологду. Это запустило бы все дальнейшие события, потому что Вологда была последней важной остановкой на Сибирской железной дороге перед Петроградом на западе и Москвой на юге. Тот, у кого был контроль над Вологдой, мог угрожать любому из этих городов, а также контролировать доступ России к богатым сибирским месторождениям. Таким образом, именно Брюс Локкарт, а не Сидней Рейли был инициатором «заговора Локкарта», и его целью было уничтожение большевизма. Запустив часовую бомбу, он намеревался теперь отойти в сторону и позволить настоящим людям, работающим под прикрытием, взять дело в свои руки. Вот только ни он, ни они не понимали, что латыши — на самом деле чекисты.

ЧАСТЬ 4 Конец

Глава 14 Заговор Локкарта

В субботу 17 августа, днем, Ян Спрогис вернулся на квартиру, которую делил с Яном Буйкисом и Яном Авотиным. «Сегодня вечером я иду на тайную встречу, — сказал он им. — Локкарт будет покупать латышские винтовки у Берзина». Авотин не принял слова друга всерьез, хотя стоило бы [1]. В семь часов вечера лейтенант Шмидхен (он снова взял это имя) встретился с Рейли и Берзиным (которого по-прежнему считал предателем) в кафе «Трембле» на Цветном бульваре. Почти сразу же Рейли передал 700 000 рублей (около 47 миллионов российских рублей на 2021 год. — Примеч. переводчика) на содержание латышских стрелков. По его словам, это был лишь первый взнос. Из этой суммы полмиллиона поступило от французов, а остаток — от американцев. Подарок в 200 000 рублей точно «соответствовал крупному специальному авансу Каламатиано в этот период» [2]. Локкарт, должно быть, разговаривал в тот день с генеральным консулом Девиттом Клинтоном Пулом, который и санкционировал расходы.

Позже, сперва в том же кафе, а потом во время прогулки мимо знаменитых цветочных киосков и рынка, Рейли объяснил своим спутникам остальную часть плана. Разумеется, этот план принадлежал не только ему: Локкарт и французские коллеги участвовали в его разработке не меньше, а может быть, и больше, чем Рейли, пригласив его к работе только тогда, когда поняли, что могут покинуть Россию, а он останется. В пользу этого говорит тот факт, что Рейли практически сразу отказался от прав на план, и это важно, учитывая, что впоследствии он возьмет на себя полную ответственность за него: «План действий… был разработан одним французским генералом, фамилию которого он мне не назвал», — доложил Берзин ЧК несколько дней спустя [3]. Разумно предположить, что Гренар, с которым Локкарт советовался 15 августа, привлек к заговору главу французской военной миссии в России, генерала Лаверня, и тот предоставил им необходимые военные знания.

План, кто бы ни был его автором, вышел дерзким и безжалостным; его создатели понимали, что хлебные бунты вызвали Февральскую революцию и могут вызвать еще одну. Агенты союзников, которые ранее занимались саботажем против немцев на оккупированных территориях России, теперь выступили против большевиков. Рейли мог и не знать, что генерал Лавернь запросил у Второго бюро в Париже «яд для скота и гниль для зерновых и картофеля в малых пакетах, а также ящики с консервами» [4], но он рассказал латышам о планах разрушить мосты и железнодорожные линии, чтобы остановить поставки продовольствия. Тогда голодные жители Петрограда и Москвы, в том числе латышские стрелки, поймут, что нынешний режим не может их прокормить. Тем временем, утверждал Рейли, другие агенты союзников будут накапливать продовольствие на складах вблизи крупных городов. Сразу после контрпереворота оно будет роздано, а люди накормлены.

Таков был фон и одновременно предпосылка для восстания. Что касается основных планов, то Рейли хотел, чтобы Берзин организовал переброску двух латышских полков из Москвы в Вологду. Там они должны были бы выполнять работу, изначально отведенную Чехословацкому легиону: захватить город и передать его генералу Пулу и его войскам, когда они прибудут. Затем должно было произойти восстание в Москве — либо на заседании Совнаркома, либо на совместном пленарном заседании ЦИК и Московского совета. Ленин, Троцкий и другие лидеры большевиков, которых ожидали на обоих заседаниях, должны быть арестованы небольшой группой отчаянных людей, возглавляемой самим Рейли, но поддерживаемой другой дивизией латышей, якобы охранявших мероприятие. «На случай заминки, — пообещал Рейли, — остальные заговорщики и я будем иметь при себе гранаты» [5]. Одновременно дополнительные латышские полки должны были захватить Московский государственный банк, телефонные и телеграфные конторы и главные железнодорожные станции. Затем руководители переворота объявили бы в столице военную диктатуру до прибытия союзных войск из Вологды.

Заговорщики не полагались полностью на латышей. Как известно, Локкарт и Рейли уже имели связи с подпольными белогвардейцами Московского национального центра. В своей «автобиографии» Рейли утверждал, что 60 000 белогвардейцев под начальством царского офицера — генерала Юденича были готовы выйти из укрытия, как только начнется переворот. На самом деле Юденич в это время был связан с петроградскими, а не с московскими заговорщиками. Позже он будет организовывать против большевиков белые силы в Прибалтике. Возможно, он не играл никакой роли в московских событиях, но московские белогвардейцы точно были в них замешаны. Рейли сказал, что они будут объединены в заранее подготовленные отряды для патрулирования города и поддержания порядка в районах проживания рабочего класса, где можно ожидать сопротивления [6].

Как известно, Локкарт и Рейли имели налаженные связи с Русской православной церковью. Патриарх Тихон, которому они ранее летом передали чемодан с деньгами, организовал публичные молитвы и проповеди в поддержку переворота.

Сам патриарх объявит благодарственный молебен в утро восстания.

Тем временем в штаб-квартиру генерала Пула в Архангельске Рейли передал три бумаги, подписанные Локкартом две ночи назад. На них стояла дата 17 августа. Он также отдал латышам зашифрованное послание Локкарта генералу Пулу — еще один знак того, что шотландец действительно присутствовал, участвовал в заговоре и желал его продолжения.

Одна из рекомендательных бумаг, подписанных Локкартом


По окончании встречи трое мужчин разошлись в разные стороны. Берзин принес сообщение и три письма прямо в ЧК. Впоследствии их будут использовать в качестве улики против заговорщиков.

Шифрованное послание генералу Пулу также должно было попасть в архивы ЧК, однако ни один историк никогда не ссылался на него. Возможно, это было сообщение, просто представлявшее трех латышей британскому генералу. А возможно, ЧК так и не расшифровала его. Во всяком случае, после доклада Петерсу Спрогис/Шмидхен вернулся на квартиру, которую он делил с двумя другими Янами. Вероятно, он был стукачом. А Рейли в свою очередь докладывал обо всем Брюсу Локкарту.

Должно быть, была глубокая ночь, но с Локкартом все еще оставались генерал Лавернь и генеральный консул Гренар. Мура тоже не могла не присутствовать, поскольку жила в той квартире. Просил ли ее Локкарт покинуть комнату, когда явился «король шпионов»? Он не упоминает о ней, рассказывая о том вечере, но, как станет ясно позднее, она почти наверняка знала о роли Рейли в этом деле. В своих мемуарах Локкарт очевидно преуменьшал значение этой встречи: он всего лишь написал, что Рейли вернулся после встречи со Спрогисом/Шмидхеном и Берзиным, чтобы выдвинуть «предложение поднять после нашего отъезда контрреволюционное восстание в Москве с помощью латышей. Проект этот был категорически отвергнут генералом Лавернем, Гренаром и мною…»

Но едва ли стоит этому верить. Во-первых, помощь Латвии в контрреволюции была темой предыдущей встречи на квартире у Локкарта; более того, Локкарт и его коллеги уже давно думали, как вовлечь латышей в контрреволюцию. Почему они должны были категорически отказаться от латышского предложения, переданного Рейли, в такой критический момент? Они бы наверянка приняли его. Во-вторых, через несколько дней Локкарт сообщил секретарю американского посла Норману Амуру, который остался, когда посол бежал в Архангельск, что у него есть «возможность выкупить латышские войска, [и] эта схема известна и одобрена французским и американским консулами» [8}.

В-третьих, когда оба они избежали смерти и благополучно вернулись в Англию, Рейли подарил Локкарту серебряную шкатулку с гравировкой «От преданного лейтенанта, в память о событиях августа-сентября в Москве 1918 года»]9]. Эта надпись вызывает вопросы: «преданного?» «лейтенанта?» Это не слова человека, затеявшего заговор с целью свержения большевиков вопреки желанию своего шефа. О том, что Локкарт был шефом Рейли в России, а тот — его лейтенантом, ясно свидетельствует другой документ Министерства иностранных дел, где утверждается, что молодой шотландец «использовал» старшего коллегу «в каких-то политических целях» 10]. В-четвертых, в конце жизни Локкарт признался своему сыну, что «работал с Рейли гораздо теснее, чем публично заявлял» [11]. И наконец, Рейли сказал двум латышам, что план заговора разработал французский генерал, — почему же тогда генерал Лавернь (единственный претендент на звание «французского генерала») категорически это отрицает? Рейли был далеко не первым человеком, который говорил Локкарту, Лаверню и Гренару о контрреволюционной помощи латышей (как об этом пишет Локкарт в мемуарах), и поэтому невозможно поверить Локкарту, что они втроем категорически отказались от его предложения. Конечно, он и двое французов поддержали инициативу Рейли и велели ему действовать дальше.

Никто не понимал, что их обманули, но большевики вскоре знали о заговоре абсолютно всё. Как только капитан Берзин узнал «о грозившей опасности т. Ленину», он «сейчас же поехал к нему, и доложил о дьявольских планах негодяев, и предупредил быть осторожным. Но Владимира Ильича все эти планы английских мерзавцев только развеселили, он расхохотался и воскликнул: „Совсем как в романах!“» [12]. Однако это не помешало его лейтенантам принять все меры предосторожности. Дзержинский и Петерс внимательно следили за происходящим, получая доклады Спрогиса/Шмидхена и Берзина после каждой встречи с Рейли. ЧК также выделила людей для постоянного наблюдения за квартирой Локкарта, поскольку, как объяснил Петерс, «все подозрительные лица и лица, против которых было установлено, что они являются активными сотрудниками контрреволюционношпионской организации Локкарта, Пула, Гренара и К0, часто посещали эту квартиру» [13].

По словам Яна Буйкиса, у ЧК был еще один способ обмануть заговорщиков. Они знали, что Локкарт захочет следить за латышами — не сам, а через кого-то, кому он доверяет, поэтому Дзержинский дал своим агентам указание сообщать шотландцу, где латыши собираются встретиться. Буйкис так писал об этих местах впоследствии: «Мы встречались с Берзиным только в условленных местах. Обычно ими были Оленьи пруды и территория аттракционов парка „Сокольники"» [14]. Это похоже на сцену из великого фильма Орсона Уэллса «Третий человек» (1949), где фигурирует гигантское колесо обозрения, — только в этом случае британская слежка за парком аттракционов, по словам Буйкиса, «лишь подтверждала нашу „надежность" и еще больше укрепляла его [Локкарта] доверие к нам» [15].

*
Второй раз Рейли, Берзин и Спрогис/Шмидхен встретились (об участии Буйкиса ни в этой, ни в последующих встречах не упоминается) 19 августа, через два дня после встречи в кафе «Трембле». На этот раз собрание проходило в переулке Грибоедова, 4, на конспиративной квартире, снятой Берзиным по предложению Рейли. У Рейли были конкретные задачи для латышских соучастников в дополнение к общим задачам, которые он наметил ранее. Он хотел узнать об орудиях, расположенных вдоль главной железнодорожной линии между станцией Рогожино, находившейся далеко на западе от Москвы на пути к Латвии, и Черкизово, западным пригородом Москвы: в этом промежутке находилось девять артиллерийских батарей пятидюймовых орудий и две батареи восьмидюймовых орудий британского производства. Рейли дал задание: «Желательно узнать, в каком состоянии находятся эти орудия».

Возможно, Рейли хотел знать, какие военные препятствия могут поджидать на железной дороге, если британские части, тайно сформированные в Латвии, направятся на восток, чтобы помочь своим товарищам по антибольшевистскому движению. А может быть, он думал, что оружие может быть украдено, доставлено в Москву и использовано в восстании.

Рейли также хотел получить информацию о железнодорожной станции в Митькино, расположенной к западу от Москвы, где, как ему сообщили информаторы, 700 латышских солдат охраняли несколько вагонов с золотом и банкнотами царского режима. Их необходимо захватить, когда начнется переворот; эти средства могли бы помочь финансировать новое правительство. Затем Рейли перешел к вопросу пропаганды среди латышских дивизий. Согласно этому плану, его латышские коллеги должны получить доступ к печатному станку, организовать издание антибольшевистских и националистических брошюр и прокламаций на латышском языке, а также «найти людей из своей среды, которые могли бы взять на себя труд читать воззвания». Они должны будут сформировать латышский патриотический антикоммунистический комитет [16].

В дальнейшем Рейли еще несколько раз встречался с Берзиным и Спрогисом и продолжал давать им деньги, в общей сложности от 1,2 до 1,4 миллиона рублей [17]. С Берзиным он также обсуждал Якова Петерса («Только пуля излечит его от большевизма», — считал Рейли) и что делать с Лениным и Троцким после ареста. Позже все британские руководители заговора, включая Рейли, заявили, что всего лишь планировали выставить их на посмешище, проведя по улицам Москвы в нижнем белье. Не стоит относиться к этому серьезно. По словам Буйкиса, Локкарт сказал ему: «Если Ленин будет жить, наше предприятие провалится» [17]. По словам Берзина, Рейли заявил: «Лучше расстрелять Ленина и Троцкого в день переворота». Несомненно, так и было задумано.

Локкарт и глазом не моргнул, когда ранее узнал о плане Савинкова расправиться с большевистскими лидерами, — это понимало и Министерство иностранных дел: наивно думать, что кто-то на его месте поступил бы иначе. Можно предположить, что заговорщики сначала унизили бы большевиков, а затем приказали их расстрелять.

Есть еще одна причина полагать, что заговорщики не погнушались бы убийства. И Хилл, и Рейли поддерживали связь с лейтенантом Эрнестом Бойсом, который, по мнению Муры, подозревал ее в шпионаже в пользу Германии. Бойс спросил у «G», другого агента (вероятно, русского), «готов ли он убрать одного или двух видных агентов советского правительства». Неизвестно, было ли это предложение связано конкретно с заговором Локкарта, но «G» пригрозил обнародовать эту информацию, и начальник Бойса, лейтенант Уэбстер, якобы начальник паспортного контроля, «счел целесообразным заплатить ему, чтобы против нас не возбудили новых подозрений» [18].

Рейли часто обсуждал с латышами дату переворота в Москве. Он узнал, что большевистские руководители соберутся вместе только 6 сентября, на неделю позже, чем было запланировано. Это должно было его встревожить: перенос даты давал властям больше времени для подготовки к отражению заговора. Но Рейли этого не понял и подумал, что отсрочка даст ему и его коллегам больше времени для организации переворота.

Докладывал ли Рейли обо всем происходящем тем, кто задумал заговор, так же, как два латыша докладывали Дзержинскому и Петерсу? В своих воспоминаниях и Локкарт, и Рейли утверждали, что нет, но на их свидетельства нельзя целиком полагаться. Берзин в 1938 году принудительно дал показания, что Рейли иногда советовался с Локкартом, прежде чем решить, что Берзину делать дальше. Учитывая обстоятельства, при которых сделаны эти показания, читатель сам волен принять решение, верить им или нет. Но Локкарт в своем «Секретном и конфиденциальном меморандуме о предполагаемом заговоре союзников в России», написанном по возвращении на родину, утверждал: «Я старался видеться с Рейли как можно реже», а затем признался, что встречался с ним по крайней мере два раза за две недели с 15 августа. В первый раз Рейли «выказал большое доверие Берзину — откровенно признаюсь, мы все его разделяли». Затем, «примерно 25 августа», Локкарт видел Рейли еще раз, когда организовал для него встречу с «американским и французским консулами и генералом Лавернем».

Последний факт довольно любопытен и важен, поскольку вечером того же дня решающая встреча действительно состоялась. Возможно, она была проведена для того, чтобы люди на местах могли отчитаться перед начальством. На встрече присутствовало большинство заговорщиков из числа союзников, однако общее число присутствующих определить невозможно. Американский генеральный консул Девитт Клинтон Пул провел ее в американском консульстве, которое считалось более безопасным, чем места, которые могли предоставить британцы или французы. Хотя встреча проходила под эгидой американцев, председателем на ней был Гренар. Присутствовали также Лавернь и главный француз-ский тайный агент и диверсант в России полковник Анри де Вертамон, который ранее занимался «борьбой» против немцев в Украине [19]. Пул позаботился о том, чтобы привезти Каламатиано. Великобританию на этом собрании представляли Рейли и его близкий коллега по шпионажу Джордж Хилл. По словам Петерса, Локкарт тоже присутствовал; согласно другим данным, его там не было, однако фраза самого Локкарта, процитированная выше, позволяет предположить, что он все-таки находился среди участников, и с этим согласен Роберт Сервис — один из самых надежных, знающих и искушенных в этом деле историков [20]. Также в тот день в американском консульстве был один из латышей (мы не знаем, кто именно) и, по словам Петерса, один француз — Рене Маршан, специалист по шпионажу и журналист французской газеты Le Figaro. Почему-то у Гренара сложилось впечатление, что журналистика лишь его прикрытие и что на самом деле он работает на французскую разведку. Однако генеральный консул ошибся. Это был случайный человек.

За две недели до этого Пул собрал подпольщиков Каламатиано, Вертамона и Рейли и сказал, что они должны быть готовы к совместной работе, когда консулы и чиновники, такие как он, Гренар и Локкарт, покинут Россию [21]. Эти трое поверили ему на слово, о чем вскоре узнал Рене Маршан. То, что он услышал, привело его в ужас.

«Я услышал, что английский агент готовится разрушить железнодорожный мост через реку Волхов перед станцией Званка, — писал Маршан. — Достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, что уничтожение этого моста означало бы полное исчерпание ресурсов в Петрограде (выделено курсивом в оригинале. — Дж. III.)». Английским агентом, на которого ссылался Маршан, был Сидней Рейли. Затем, как вспоминал журналист, «французский агент добавил, что он уже пытался взорвать мост в Череповце, что с точки зрения снабжения Петрограда продовольствием будет иметь тот же эффект, что и разрушение моста у Званки». На этот раз, видимо, говорил Вертамон, который продолжил излагать свои планы по подрыву и уничтожению подвижного состава на различных линиях. «Ни на минуту, — писал далее Маршан, — [все это] не нарушило спокойствия Пула или Гренара, для которых этот план, похоже, не был новостью» [22].

Очевидно, что такие меры повредили бы не Германии, с которой воевали Великобритания, Франция и Америка, а «безропотным русским рабочим» [23]. Будучи французским патриотом, Маршан думал, что этот план можно было бы одобрить, если бы русское правительство намеревалось выступить на стороне Германии против союзников и возобновить войну. Однако он не видел никаких доказательств того, что это произойдет: напротив, оккупация Германией различных частей страны только усилила ненависть к ней русских. Планы союзников были не просто аморальными, заключил француз, но и контрпродуктивными.

В какой-то момент вечера один из латышей «поднял вопрос об автономии Латвии». После он доложил Якову Петерсу, что несколько присутствующих посмеялись над ним: «не время заниматься такими пустяками» [24].

В конце собрания слово взял генеральный консул Гренар. «Крайне важно, чтобы большевизм был скомпрометирован в глазах западных социалистов, — продекламировал он. — Несомненно, существует некое соглашение между большевиками и немцами… Телеграмма из большевистского военного комиссариата или другой документ, подтверждающий вышеизложенное предположение, имел бы огромную ценность. Я думаю, что заполучить нечто подобное возможно…» Он имел в виду, что документ, подтверждающий, что Ленин и Троцкий работают на Германию, при необходимости можно сфабриковать. Его наличие сделало бы убедительным обвинение в том, что Ленин получил немецкое золото, чтобы вернуться в Россию, и что большевики подкуплены Германией.

Маршан написал о роли Гренара на этой встрече только после войны; в тот момент он хотел положить конец антибольшевистским махинациям союзников. Первоначальной формой его протеста стало письмо на имя президента Франции Анри Пуанкаре, в котором он осуждал далеко зашедших агентов, однако ни словом не упомянул об аккредитованных представителях союзных правительств, которые их инструктировали. Этот тактический шаг позволил ему сохранить репутацию лояльного француза и независимого репортера. Маршан все-таки не хотел, чтобы его считали подкуплен-ным журналистом большевиков, как не хотели этого и сами большевики. Когда шокированный француз пришел к Ленину и Дзержинскому после встречи в американском консульстве, те посоветовали ему, как лучше поступить: он должен написать президенту Франции и оставить письмо в своей квартире, чтобы чекисты могли изобразить удивление, когда найдут его. Они принесут его начальству, которое лучше знает, что с ним сделать. Так в итоге и произошло, но никто никогда не верил, что Маршан не хотел, чтобы его письмо было обнаружено.

Мы можем представить Дзержинского, который поздней ночью одиноко сидел в своем кабинете на Лубянке, читая отчеты Берзина, Спрогиса/Шмидхена, Буйкиса и Петерса и планируя, что делать. И вот к нему на стол ложится письмо Маршана, и отблеск торжества проскальзывает в его налитых кровью глазах. Не может быть случайностью, что именно в тот день, 25 августа, он вновь возглавил ЧК.

*
Денис Гарстин погиб десятью днями ранее, 15 августа, на следующий день после первой встречи Локкарта с латышами. Его положение в Москве становилось все более шатким к концу весны — началу лета, поскольку большевики настороженно относились к намерениям союзников и накладывали все более жесткие ограничения на граждан и должностных лиц союзных стран в своей стране. Те, кто больше не мог выполнять свои обязанности или не имел настоятельных причин оставаться, пытались планировать выезд. Однако когда большевистский режим перестал признавать их паспорта, вернуться на родину стало еще сложнее.

Как мы видели, еще в январе-феврале Гарстин поддерживал идеалы большевизма, а уже в мае превратился во врага большевистских крайностей. Он, безусловно, одобрял контрреволюционную деятельность Локкарта и, возможно, участвовал в ней в течение июня-июля, однако уже к концу месяца начал искать способ покинуть Москву. Британские власти вызвали его в Архангельск, где он мог продолжить свою миссию под руководством генерала Пула, который прибыл туда 2 августа. Но он не смог это сделать, так как большевики запретили офицерам союзных войск передвигаться по стране.

Судя по всему, Гарстин отправился из российской столицы в Петроград пешком [25], затем каким-то образом добрался до Кеми на западной стороне Белого моря [26] и, наконец, переплыл его, прибыв в Архангельск в первую неделю августа «после многих опасных приключений» [27]. Однако лучше бы его поймали. К тому времени британские и русские войска уже вступили в кровопролитное сражение, и войска генерала Пула оттеснили большевиков к Онежскому озеру. Гарстин «значительно отличился» в военном наступлении на юго-востоке. 11 августа, в ходе, как он думал, «приятной тихой экспедиции», он возглавил отряд, который захватил у противника броневик (большевики теперь использовали их против британских солдат на северо-западе России), а затем попытался захватить еще один. Снова полетели пули, и одна из них попала в капитана Дениса Гарстина. При нем были наручные часы с ремешком, карта региона, карманный дневник, кисет с табаком и пятьдесят шесть рублей разными купюрами. Ему было 28 лет [28].

Его другу Артуру Рэнсому также удалось уехать из Москвы 2 августа — как раз в тот момент, когда генерал Пул прибыл в Архангельск. Причины его отъезда были сложны. Своему редактору в Лондо-не он сказал, что уехал потому, что «интернированный корреспондент или тот, кто без интернирования не может свободно телеграфировать, никому не нужен» [29].

Частично причина была действительно в этом, но сказалось и многое другое. Рэнсом считал, что, когда большевики вводили запреты для граждан союзных государств, они делали это, чтобы выжить и сохранить свой режим. Тем не менее он не думал, что они на самом деле смогут выиграть: если немцам не удастся свергнуть их, как это казалось вероятным в феврале-марте 1918 года, то это сделают союзники, что стало казаться вероятным в мае-июне. Большевики и сами это понимали. Они решили сопротивляться так долго и так яростно, как только возможно, но хотели создать международное бюро прессы в Стокгольме, чтобы оно служило их интересам независимо от того, останутся они у власти или нет. Они считали, что Рэнсом может им в этом помочь.

Эта работа привлекала Рэнсома по разным причинам. Из Стокгольма он мог посылать в Британию независимые статьи о России, как он всегда делал, и иметь эксклюзивный доступ к документам, предоставленным большевиками. Кроме того, он мог дальше помогать своим большевистским друзьям, обеспечивая работу бюро, а как разведчик — передавать информацию, предоставленную бюро, британскому Министерству иностранных дел. Словом, он мог получить все карты в руки. Но было и еще одно обстоятельство. Его отношения с Евгенией Петровной Шелепиной, «дылдой», весной и летом стали более близкими. Он хотел, чтобы она поехала с ним в Стокгольм. 19 июня она согласилась.

Было неясно, выпустят ли ее большевики, но британцы в Мурманске контролировали въезд и выезд. Рэнсом попросил у Брюса Локкарта сделать паспорт, в котором Евгения была бы указана как его жена. Локкарт знал, что у Рэнсома уже есть жена, но жена была и у него самого; у него, как и у Рэнсома, была любовница в России; он тоже думал о том, как ее вывезти. Хотя Локкарт предал Рэнсома в политике, он оказался верным другом. Однако и здесь все было не так просто: Локкарт был уверен, что в Москве скоро произойдет контрреволюция. Рэнсом, вероятно, останется в безопасности, даже если мстительные белые будут прочесывать улицы города в поисках красных, но что делать с любовницей Рэнсома, которая была секретаршей Троцкого? Локкарт хотел защитить ее, хотя и не сказал почему. Он написал в Министерство иностранных дел: «Одна очень полезная дама, которая работала здесь на чрезвычайно конфиденциальной должности в правительстве, желает отказаться от нее. Она оказала мне величайшую услугу… Я хотел бы получить разрешение вписать ее в паспорт мистера Рэнсома как его жену и способствовать их отъезду через Мурманск» [30].

Возможно, в этом решени крылось нечто большее. Не исключено, что ближайший друг Рэнсома в высшем руководстве большевиков, Карл Радек, изворотливый, сардонический и жесткий человек, предупредил его, что тот должен покинуть Россию, пока еще есть возможность. Рэнсом, конечно же, поспешил уехать из Москвы, «не сказав ни слова членам [Британской] миссии», хотя он знал, что «в Советах была партия во главе с Радеком, которая хотела пойти на крайние меры в отношении мис-сии из-за высадки британцев в Архангельске» [31]. Таким образом, если Локкарт ранее предал Артура Рэнсома, отвернувшись от него в политическом плане, то, возможно, Рэнсом отплатил ему за это, вовремя убравшись из Москвы и оставив своего друга наедине с последствиями его действий. В итоге Рэнсом уехал не по британскому паспорту, предоставленному Локкартом (без разрешения Министерства иностранных дел), а по документам, сделанным Радеком. Евгения также не воспользовалась помощью Локкарта: она сопровождала большевистскую делегацию в Берлин, после чего отправилась в Швецию.

*
Во вторник 27 августа Рейли виделся с латышами на конспиративной квартире в переулке Грибоедова в последний раз. Он хотел, чтобы Берзин встретился с контрреволюционерами в Петрограде. Рейли собирался поехать туда в четверг вечером и мог познакомить его с самыми важными фигурами. Берзин согласился — он должен был в любом случае посмотреть Шестой латышский полк в Петрограде как военный инспектор [32]. Он уезжал на следующий день с данным ему Рейли адресом в Петрограде, где они могли спокойно встретиться в четверг между одиннадцатью часами и полуднем. Это была квартира на Торговой улице, где жил Рейли, выдавая себя за женатого бизнесмена Константина Массино, с Еленой Михайловной Богужевской, любовницей, которая маскировалась под его жену.

Что произошло дальше, неясно. Авотин, пересказывая сообщение Спрогиса/Шмидхена, утверждал, что, прежде чем сесть в поезд до Петрограда, Берзин посоветовался с Петерсом и Дзержинским на Лубянке. Возможно, один из людей Локкарта или Рейли заметил его при входе в здание ЧК. Во всяком случае, Рейли узнал об этом и в четверг, перед тем как сесть на ночной поезд, в ярости схлестнулся со Спрогисом/Шмидхеном: «Ваш протеже заигрывает с ЧК и заслуживает пули». Молодой латыш попытался отговориться: мол, командиров латышских стрелков постоянно вызывают на Лубянку по разным причинам. Однако он почти наверняка был сильно обеспокоен и, как только его опасный коллега ушел, быстро связался с Петерсом, несомненно приняв соответствующие меры предосторожности по пути на встречу с ним. Петерс послал телеграмму с предупреждением через Петроградскую ЧК, но она, по-видимому, достигла Берзина слишком поздно, чтобы повлиять на последующие события.

В своем отчете, составленном неделю спустя, Берзин не упомянул об этом происшествии, но тогда его небрежность не могла сыграть ему на руку. Однако в принудительных показаниях в 1938 году он сказал, что действительно говорил с Петерсом перед самым отъездом в Петроград о том, как лучше служить Локкарту и Рейли; этого и добивались от него на допросе. Тем не менее можно предположить, что он действительно говорил с Петерсом перед поездкой, и в этом случае, возможно, Рейли на самом деле знал о его службе в ЧК, как предполагал Авотин.

В пятницу, 30 августа, Берзин, будучи уже в Петрограде, в 11 часов утра отправился по адресу, выданному Рейли, на Торговую улицу. У консьержа были инструкции впустить «брата господина Массино», но квартира была пуста, так как «жена Массино» ушла на работу, а «сам Массино» еще не пришел. Берзин воспользовался случаем и произвел обыск. В ящике стола в спальне он нашел письмо, адресованное Елене. В конверте он обнаружил визитную карточку Сиднея Джорджа Рейли и адрес: Шереметьевский переулок, дом 3, квартира 85, и несколько нацарапанных цифр. Адрес оказался московской конспиративной квартирой, которую использовал американский агент Ксенофонт Каламатиано. Для ЧК это было еще одно звено в цепи, связавшей секретные службы союзников с заговором Локкарта [33]. Когда Берзин передал карточку Дзержинскому, ЧК смогла сделать первый шаг к тому, чтобы свернуть сеть агентуры Каламатиано и впоследствии арестовать его самого.

Также в конверте была открытка, на которой Рейли написал Елене: «Прими мою нежную благодарность за то, что сегодня ты наполнила „сияющий кубок"». Затем Берзин нашел лист бумаги, на котором было написано: «Центральное управление продовольствия, Иосифу Иосифовичу Хрижановскому». Эта надпись многое говорила человеку, который знал, что союзники и их друзья-контрреволюционеры намеревались сначала заморить голодом, а потом накормить его соотечественников.

Рейли так и не появился в квартире — возможно, к счастью для Берзина. В полдень латыш вышел из дома и случайно заметил «короля шпионов» в конном экипаже, направлявшемся на Торговую улицу. Увидев Берзина, Рейли остановился и объяснил, что поезд прибыл с большим опозданием. Берзин спросил, когда сможет встретиться с лидерами белых. Рейли сказал ему вернуться в квартиру в шесть часов вечера; когда там будет белогвардейский офицер. Что делать в перерыве, не уточнялось, но в машинописном отчете Берзина за 1918 год, который хранится в документах Локкарта в Стэнфорде, сказано следующее: «Далее Берзин описал… свою встречу с заговорщиками, а также с их британским лидером Кроми…» [34] Если такая встреча действительно состоялась, то наиболее вероятным временем для нее был тот же день, 30 августа. Что произошло на ней, остается предметом догадок.

Как бы то ни было, Берзин, как всегда пунктуальный, вновь появился в квартире на Торговой улице в шесть часов вечера, но белогвардейцев там не было. Рейли оправдывался, но похоже, он больше не доверял латышу. Авотин писал, что Берзин «получил отказ, но, к счастью, обошлось без пули». Рейли и Берзин договорились встретиться в Москве в следующий понедельник — к этому времени Берзин уже должен был получить предупреждение Петерса. Однако он больше не увидит Рейли в Москве. Они вообще больше никогда не увидятся. Рейли сыграл свою важную роль в заговоре Локкарта, но дальше ему там не было места, а события вот-вот должны были достичь своей кульминации.

*
Через день или два после 25 августа Маршан рассказал Дзержинскому о собрании в американском консульстве. Дзержинский, только что вновь принявший на себя руководство ЧК, посовещался с Лениным, и вместе они разработали план письма президенту Пуанкаре. Дзержинский послал экстренную телеграмму руководителям всех подразделений ЧК в стране. Он хотел «сосредоточения при ВЧК необходимого количества солдат корпуса для борьбы с поднимающей голову контрреволюцией и охраны революционного порядка в Москве» [35]. Несколькими днями спустя он написал жене: «Мы — солдаты на боевом посту. <.. > здесь танец жизни и смерти — момент поистине кровавой борьбы, титанических усилий…» [36]

С другой стороны, американский генеральный консул Пул отправил шифровку (американские шифры большевики не успели взломать) в Вашингтон. Он предвидел, что заговорщики замышляют саботаж, за которым последует вмешательство союзников, столкновения между белыми и красными и между наступающей армией генерала Пула и красными. В телеграмме, в частности, говорилось следующее: «…необходимо приложить все усилия для удаления союзных функционеров и граждан из той части России, которая контролируется большевиками… эта территория должна рассматриваться как вражеская». Он добавил: «Мистер Локкарт (который, конечно, не отправлял телеграммы домой, потому что большевики могли их прочитать. — Дж. Ш.) согласен с вышесказанным и просит передать это в британский МИД» [37].

В среду, 28 августа, Берзин, как мы уже знаем, сел на поезд до Петрограда. Рейли последовал за ним на следующий вечер. В пятницу, 30 августа, Рейли провел встречи (на улице и на своей квартире) с Берзиным — которому, повторим, он, похоже, больше не доверял. По словам его лучшего биографа, в тот же день он встречался и с капитаном Кроми [38] — как, возможно, и Берзин, что мы предположили выше. Кроми вместе с белогвардейцами Петрограда планировал уничтожение Балтийского флота России, свержение архангельского Совета и поддерживал связь с белогвардейцами в Нижнем Новгороде к востоку от Москвы (как ранее Гарстин) и в Тамбове на юге [39] и, наконец, восстание в Петрограде как аналог восстания в Москве. Предположительно, «король шпионов» и атташе военно-морского флота ввели друг друга в курс своих планов; возможно, Кроми также объяснил суть дела Берзину. То, что произошло в Петрограде дальше, трудно разложить по полочкам.

Напомним, что Кроми спровоцировал заговор Локкарта примерно тремя неделями ранее, когда послал Энгельгардту/Штегельману и Спрогису/Шмидхену записку для британского агента в Москве. Дзержинский и Петерс, однако, нуждались в присутствии Энгельгардта/Штегельмана в бывшей столице — там, где он мог воспользоваться своей связью с Кроми, чтобы проникнуть в контрреволюционное движение. Он был отправлен обратно, а на его место в Москве назначили Берзина. Латышский капитан отправился со Спрогисом/Шмидхеном на первую, знаменательную встречу с Локкартом 15 августа.

Не успел Энгельгардт/Штегельман вернуться в Петроград, как в дверь Кроми постучал еще один большевистский агент. Он назвался лейтенантом Сабиром из русского Балтийского флота и рассказал, что работал под началом адмирала Алексея Щастного, которого большевики казнили за измену двумя месяцами ранее. «На него [Сабира] не обратили внимания», — писал Гарольд Тревенен Холл, которого позже будут считать гражданским лицом, но который на самом деле тоже являлся британ-ским агентом и работал с Кроми [40. Затем, вспоминал Холл, Энгельгардт явился с письмом от Лок-карта, в котором тот просил Кроми «помогать предъявителю во всех его военных операциях». Ни один источник не упоминает о встрече Локкарта и Энгельгардта, но, очевидно, она имела место, что является еще одним доказательством того, что Локкарт продолжал участвовать в деле. Вернувшись в Москву, Энгельгардт поручился за Сабира и, по выражению Холла, «обелил» его [41]. В результате Кроми счел их обоих соучастниками своего заговора и предоставил Локкарту рекомендательное письмо для двух лжезаговорщиков; теперь Локкарт поверил Кроми — любопытный пример взаимной неуместной доверчивости. Результаты были катастрофическими.

Примерно в середине августа, как раз в тот момент, когда Локкарт виделся с латышами в Москве, Кроми вновь встретился в Петрограде с Энгельгардтом/Штегельманом и «обеленным» им Сабиром и привлек их обоих к своему заговору. Они утверждали, что являются лидерами финских белогвардейцев, и были своего рода петроградскими аналогами Берзина и Спрогиса/Шмидхена в Москве — такими же убедительными и лживыми.

Сто лет спустя невозможно сказать, каковы были детали петроградского заговора, руководители которого намеревались сохранить его в тайне, кроме того, что «в планы Кроми могло входить разрушение некоторых мостов» [42], что он был «заинтересован в нескольких [петроградских контрреволюционных] организациях», что «были потрачены значительные суммы денег» [43] и что часть денег, вероятно, была направлена на контрреволюционную агитацию в 1-й стрелковой дивизии Красной армии, расквартированной в бывшей столице [44]. Кроми, который направлял белых в Архангельск в помощь генералу Пулу в его походе на юг, также обещал снабдить его бронированными судами для рек и озер.

Каков бы ни был план, новые знакомые Кроми заявили, что могут помочь с его осуществлением. Сабир утверждал, что является командиром горной дивизии и что у него есть батальон белогвардейцев, готовых помочь захватить Петроград, захватив все броневики большевиков. Кроми дал ему дополнительное задание: взорвать Охтинский мост, который соединял две важнейшие железнодорожные станции Петрограда. Это помешало бы как немецкому вторжению из Финляндии, так и красным, когда они попытались бы подавить восстание. Энгельгардт/Штегельман заявил, что контролирует 60 000 финских белогвардейцев, включая железнодорожных, телеграфных и телефонных чиновников. Он заверил Кроми, что в России есть 25 000 латышских солдат, «которые в нужное время соберутся в условленном месте». Они будто бы как раз ждали сигнала идти на Петроград сообща с солдатами союзников, которые должны были прийти из Мурманска и Архангельска. Кроми решил, что сможет включить и их в свои планы. Он обещал представить своих новых помощников ведущим петроградским белым, включая генерала Юденича: «Штекельман <sic!> и Сабир были очень в этом заинтересованы».

*
Фоном для заговора Кроми в Петрограде служило растущее напряжение и трудности в городе, не в последнюю очередь ощущаемые теми, кто был связан с Великобританией и Францией. Всех могли арестовать в любой момент. Никому не разрешалось пользоваться телеграфом. Люди не могли уехать из страны. Председатель Петроградского совета Григорий Зиновьев угрожал интернировать всех, когда (а не если!) солдаты союзников возьмут Вологду [45]. Он уже собирал бывших царских офицеров и сажал их в тюрьму. В стране почти царил голод; цены на продовольствие на черном рынке продолжали расти. Кроми выглядел худым и изможденным; чтобы избежать ареста, он стал проводить ночи в тайной чердачной комнате в доме преподобного Баусфилда Свон Ломбарда, капеллана британского посольства в Петрограде. Примерно в это время Кроми написал письмо другу, где признавался: «Я устал от политики, лжи и обмана. Я хочу вернуться в Аркадию… и, возможно, обрести покой…» [46] Локкарт считал, что капитан «предчувствовал свою смерть. Он написал мне в письме… что „чувствовал, что уйдет в один из этих дней"» [47].

Дневник преподобного Ломбарда ярко отража-ет напряжение и тревогу, а также шоковую реакцию британской общины в Петрограде. В 1:20 6 августа он сделал такую запись: «Колокол зазвонил. Спустился в халате с револьвером, обнаружил Бобби… Когда он вернулся домой, его ждали красногвардейцы, один у задней двери, другой у передней. Они сказали, что пришли арестовать его… У одного была винтовка, у другого — револьвер. Он повернулся к тому, у которого была винтовка, и ударил его, а другой убежал, и он [Кроми] бросился наутек, прибежал прямо сюда и сейчас удобно устроился в постели в соседней комнате» [481.

Восемнадцать часов спустя Ломбард снова обратился к дневнику: «Сегодня вечером пришло известие, что три баржи с пленными офицерами, которых везли в Кронштадт, затонули. По триста человек в каждой!!!» На следующий день после обеда он отправился в британское посольство и так охарактеризовал атмосферу, царившую там: «…все очень нервные, ожидают высылки». В четверг, 8 августа, он написал: «Друзей со всех сторон обыскивают и грабят. Бедный Хилтон Браунс в беде. Его арестовали сегодня утром. Никто не знает, где он. Джима Максвелла тоже, и Артура Макферсона». Неудивительно, что капеллан в конце концов пришел к выводу: «Если бы Пул с 100 000 человек взял Москву и Петроград, это бы решило русскую проблему и, кроме того, увенчало бы его славой» [49]. Но у Пула не было сотни тысяч солдат. У него не было и десяти тысяч.

Примерно 24 августа Кроми попытался организовать встречу двух своих новых сообщников, Штегельмана и Сабира, с другими главными петроградскими заговорщиками в «Отель де Франс». На встречу явился только лейтенант Сабир. Это было незадолго до того, как Феликс Дзержинский вновь возглавил ЧК. Через день или два новобранцы сказали Кроми, что им нужно «осмотреть свои посты». Гарольд Тревенен Холл сообщил, что «они отсутствовали около трех дней» [50]. Этого времени было как раз достаточно, чтобы съездить в Москву на встречу с вновь назначенным руководителем ЧК и вернуться в Петроград. Предположим, что они встретились с Дзержинским, все обсудили и 30 августа вернулись в столицу с его указаниями. Следовательно, к этому времени в руках Дзержинского было большинство нитей, ведущих к московскому заговору Локкарта, но еще не было всей информации по петроградскому заговору Кроми. Однако у двух агентов ЧК уже были директивы. Но на следующий день два события, почти наверняка не связанные между собой и неожиданные, как гром и молния в ясный день, изменили всё.

Глава 15 Разгром заговора Локкарта

Первое событие произошло в Петрограде. 30 августа там выдалось туманным и сырым. В девять часов утра невысокий симпатичный молодой человек в офицерской фуражке и кожаной куртке нервно сидел в переполненной приемной на первом этаже здания ЧК на Дворцовой площади. У Леонида Каннегиссера были темные волосы, скрытые под фуражкой, полные губы и длинное чувственное лицо поэта. Ему было 24 года и он писал не в меру мечтательные, но талантливые стихи. Его осанка и одежда выдавали в нем ребенка из привилегированной семьи: он родился в семье миллионера. В прошлом он был ярым сторонником Керенского, теперь — антибольшевиком-социалистом, связанным с белыми контрреволюционными группами. Возможно, кто-то из их участников подговорил его на поступок, который он собирался совершить, но никто никогда не нашел доказательств его работы с Кроми или Рейли, не говоря уже о Локкарте. Вероятно, то, что намеревался сделать молодой поэт, он задумал совершенно независимо от их заговора и, с их точки зрения, крайне не вовремя.

В это время года в комнате, полной просителей, ожидавших вестей от арестованных близких, и вооруженной охраны и пулеметчика, было липко и жарко [1]. Молодой поэт вполне мог вспотеть под кепкой и кожаной курткой. Но он их не снимал, оставаясь застегнутым наглухо.

Под курткой был спрятан кольт. Поэт ждал Моисея Урицкого, главу Петроградской ЧК, потому что намеревался его убить.

Леонид Каннегиссер


Моисей Урицкий играл видную роль в организации революции. Теперь, будучи членом Центрального комитета партии большевиков, он руководил петроградской тайной полицией. По общему мнению, начальник Петроградской ЧК не жаждал крови: он был сравнительно мягким, а если бы добился своего, был бы еще мягче. Каннегиссер, однако, считал, что руки Урицкого по локоть в крови, в том числе — одного из его лучших друзей [2]. Молодой романтик верил, что это был безвинно убиенный человек. По словам его отца, именно это стало его мотивацией, а вовсе не политические убеждения [3].

Около одиннадцати часов, как раз в то время, когда капитан Берзин вошел в пустую квартиру «господина Массино» на Торговой улице, Урицкий подъехал к своему штабу на автомобиле с шофером. Он вошел в здание, кивнул собравшимся и направился к лестнице в другом конце помещения. Каннегиссер пропустил его вперед. Возможно, он сделал глубокий вдох. Затем он выхватил пистолет и пустил своей жертве одну пулю в живот, а другую — в голову. Очевидцы закричали. Урицкий упал. Каннегиссер скрылся. Сотрудники ЧК выхватили оружие и побежали за ним, начав стрелять.

Дальнейшее описание напоминает сцену из фильма, но все это происходило в реальности, и на кону стояли реальные жизни. Молодой человек оставил на улице велосипед — вскочив на него, он помчался прочь, яростно крутя педали. На Дворцовой площади раздались выстрелы; пули рикошетили от стен. Когда Каннегиссер мчался сперва вокруг Зимнего дворца, а затем по набережной Невы на Миллионную улицу, с его головы слетела фуражка, и один из преследователей остановился, чтобы подобрать ее. Неужели убийца — а именно им только что стал поэт — на мгновение избавился от хвоста? Ему действительно удалось слезть с велосипеда, и, по одним данным, он бросился в Английский клуб, по другим — в британское посольство. Согласно показаниям самого Каннегиссера, он вбежал во двор дома № 17 по Миллионной улице, а затем метнулся в первую попавшуюся дверь. В одном из первых сообщений о произошедшем говорилось, что это был дом Северного английского общества, где проходили заседания Петроградской английской ассоциации [4]. Рэнсом, пересказывая эти события из Стокгольма несколько дней спустя для газеты Daily News, исправил ошибку: на самом деле в доме № 17 не было никакого Английского клуба, но там находилась «квартира, принадлежавшая членам британской миссии» [5]. Майор Р. Мак-Алпин, который тесно сотрудничал с Кроми при организации переворота в Архангельске, также жил на Миллионной улице в доме № 10. Это единственный намек на «английский след» в этом деле: возможно, совпадение адресов действительно что-то значит, — но может быть, и нет.

Каким-то образом Каннегиссеру удалось найти пальто для маскировки. Однако через несколько минут агенты ЧК выследили его и арестовали. Его опознали, но молодой человек и сам не стал отрицать обвинения. Он достиг своей цели: Моисей Урицкий был мертв.

Второе событие случилось в Москве. Вечером того же дня, 30 августа, Владимир Ленин выступил перед столичными рабочими в цехе ручных гранат оружейного завода Михельсона. Если он и не знал о заговоре Локкарта, то уж точно имел в виду Леонида Каннегиссера, когда говорил рабочим об угрозе контрреволюции, хотя прямо и не упомянул о событиях в Петрограде. Тема его речи: «Ссвобода и равенство», сделанный вывод: «У нас есть только одна альтернатива: победа или смерть». В ответ на это мрачное заявление толпа разразилась «бурными аплодисментами, переходящими в овацию» [6]. После этого лидер большевиков вышел с завода и направился к своему автомобилю. Часть толпы последовала за ним. Одна женщина пыталась рассказать ему о своем племяннике, у которого конфисковали участок. Ленин стоял в окружении поклонников, поставив одну ногу на подножку автомобиля, и терпеливо слушал. Было начало девятого.

(В этот момент в Петрограде Рейли, вероятно, находился с «женой» в ресторане или развлекался с ней на Торговой улице. Берзин думал, как завтра утром вернется в Москву. Кроми направлялся в безопасное место на чердаке у преподобного Ломбарда. А в Москве Локкарт и Мура чуть ли не в последний раз ужинали вместе в Хлебном переулке, 19.)

У выхода с завода, напротив того места, куда подъехала машина Ленина, стояла будка, за которой незаметно спряталась маленькая женщина. Фанни Каплан не присутствовала на выступлении, а ждала снаружи.

Фанни Каплан


Когда она, должно быть, слыла красавицей, но сейчас у нее были спутанные черные волосы, большие черные круги под глазами, большие уши. На ее лице с острым подбородком отпечатались годы лишений. На ней была широкополая белая шляпа, в одной руке она держала портфель, а в другой — зеленый зонтик. Позже говорили, что в портфеле или в кармане она прятала пистолет. Женщину заметило несколько человек, но никто не обратил на нее особого внимания.

Десять лет назад Фанни Каплан была анархисткой. Царская полиция арестовала ее в 1906 году за планирование террористических акций с использованием бомб. Судья приговорил ее к «бессрочным» каторжным работам. Согласно не вполне достоверным записям, собранным большевиками в 1918 году, на каторге она переосмыслила свои идеи, отошла от анархизма и вступила в партию социалистов-революционеров.

Одиннадцать лет сурового заключения почти разрушили тело Фанни Каплан. Она страдала от изнурительных головных болей, оглохла, временно ослепла и восстановила зрение лишь частично. Но она оставалась непокорной, хотя и была нервной, растерянной и меланхоличной. Во время Февральской революции 1917 года ее освободили, и она переехала в Москву, где стала жить у левых эсеров, с которыми познакомилась в тюрьме. Затем произошел большевистский переворот в октябре 1917 года, и Фанни не поддержала большевизм. Через десять месяцев, в августе 1918 года, она, как и другие левые эсеры, считала, что большевики продали крестьянство, пошли на поводу у германского империализма — иначе говоря, предали социализм.

Маловероятно, но вовсе не невозможно, что заговорщики заранее знали о покушении, — в конце концов, и Рейли, и Локкарт поддерживали контакты с эсерами, как левыми, так и правыми. Однако немыслимо, чтобы союзники одобрили этот план за неделю до того, как планировался их собственный переворот.

«Глупцы! Нанесли удар слишком рано», — воскликнул один из собеседников Рейли, когда узнал о поступке Каннегиссера. Узнав о выстреле Каплан, он сказал бы то же самое [7]. Как и убийство Урицкого, покушение на Ленина было в высшей степени несвоевременно и ставило под угрозу план заговорщиков.

Но вернемся в Москву. Теплым летним вечером лидер большевиков стоял у завода среди толпы доброжелателей, разговаривая с женщиной о конфискации муки. Фанни Каплан пряталась в толпе. Щелк, щелк, щелк— как будто машина заглохла — и вот уже Ленин лежит, обмякнув, на земле. Одна пуля прошла сквозь шею и часть легкого; другая, менее опасная, застряла в плече; третья пробила шинель и попала в женщину, стоявшую рядом. Толпа запаниковала и разбежалась.

То, что произошло дальше, стало предметом спора. Один свидетель сказал, что Каплан побежала вместе с остальными; другой — что она осталась неподвижно стоять под деревом. Красногвардейцы арестовали нескольких подозреваемых, включая раненую женщину, и кто-то (скорее всего, это был помощник военного комиссара 5-й Московской стрелковой дивизии Батулин) схватил Каплан, так как она показалась ему странной. Но, обыскав ее, он не нашел ничего подозрительного. «А зачем вам это нужно?» — спросила Каплан, когда Батулин задал ей вопрос; это его насторожило. Он привел женщину в местное отделение милиции и усадил на диван. Вдруг она встала и заявила: «Я стреляла в Ленина» — и замолчала [8].

Тем временем помощники подняли тяжелораненого лидера большевиков в машину и помчались в сторону Кремля. Никто не знал, останется ли в живых архитектор русской революции.

*
Новость об убийстве Моисея Урицкого Леонидом Каннегиссером достигла Лубянки к обеду, примерно за восемь часов до выступления Ленина на оружейном заводе. Феликс Дзержинский беседовал с лидером большевиков: невозможно представить, что они не обсудили возможную связь между Каннегиссером из Петрограда и организацией белых под руководством капитана Кроми, также находившейся в Петрограде, и не отметили, что их агенты, Энгельгардт/Штегельман и Сабир, только что вернулись в этот город. Они также должны были заметить, что Каннегиссер бежал по Миллионной улице, недалеко от британского посольства, Английского клуба и квартир многочисленных посольских сотрудников. Ленин поручил главе ВЧК «найти все ниточки и связи между контрреволюционерами» [9}. Еще до убийства Урицкого «товарищ Дзержинский намеревался выехать в Петербург для расследования», — гласит официальное сообщение [10]. После разговора с Лениным глава ЧК поспешил на вокзал и сел в поезд. Ему предстояло проехать 730 километров — около восьми часов в пути.

Агенты Петроградской ЧК встретили его на вокзале и доставили к заключенному. Уже был ранний вечер 30 августа, Ленин в Москве готовился к выступлению перед рабочими. Дзержинский провел краткий допрос: принадлежал ли молодой поэт к какой-либо группе заговорщиков? принадлежал ли он к какой-либо политической партии? откуда у него револьвер? Хотя данных о том, что Дзержинский спрашивал юного поэта о связях с иностранными конспираторами, нет, он, несомненно, затрагивал этот вопрос. В любом случае Каннегиссер только покачал головой. Он признал, что стрелял в Урицкого. На другие вопросы он отвечать не стал.

Возможно, Дзержинский прервал допрос, чтобы быстро поужинать, и затем вернулся к работе, но вторая беседа с Каннегиссером оказалась не более плодотворной, чем первая. И тут грянул гром: из Москвы пришло известие о покушении на Ленина. Жизнь вождя висела на волоске. Феликс Дзержинский поспешил на ближайший поезд обратно. Должно быть, он всю ночь просидел без сна (он редко спал) с прямой спиной (он никогда не сутулился). Он смотрел в окно, но холодные серо-голубые глаза едва ли видели пейзаж: его быстрый холодный мозг анализировал плюсы и минусы, контекст и историю. Восстания Савинкова в Ярославле, Муроме и Рыбинске; убийство Мирбаха левыми эсерами; развивающаяся Гражданская война с белыми, которым предлагал поддержку грозный Чехословацкий легион — все это финансировалось, по крайней мере частично, союзными дипломатами, чьи хозяева теперь создали три стратегических военных форпоста на русской земле. Как он мог не сообразить, что два недавних выстрела — это часть более крупного плана? Как он мог не поверить, что это происки тех же дипломатов союзных стран? События того дня заставили его пересмотреть свои взгляды. Он контролировал Локкарта и его сообщников, но вскоре возьмет под жесткий контроль и лавочку капитана Кроми.

Дзержинский едет в поезде — он твердо решил, что настало время действовать. Он соберет сведения и составит письмо Маршана о том, что агенты союзников саботируют революцию [11]. Агенты ЧК возьмут Локкарта и капитана Кроми. Они проверят всех британских и французских граждан в Москве и Петрограде, которые могут быть связаны с заговорщиками, включая консулов, вице-консулов и членов военных миссий. Настало время встретить белый террор систематическим и всеохватным красным террором. Когда его поезд прибыл в Москву, Дзержинский опрометью помчался на Лубянку.

В тот вечер Фанни Каплан сидела в подвале под наводящим ужас штабом ЧК. Она была встревожена, растеряна, но в то же время все еще пребывала в состоянии нервной экзальтации. Кто-то назвал ее «юродивой». Она что, правда спустила курок? Если да, то была ли она одна? Может быть, женщина — всего лишь приманка, а настоящий убийца бежал? Трое крепких мужчин, высокопоставленных офицеров ЧК, одним из которых был Яков Петерс, встретились с ней лицом к лицу, но получили так же мало, как Дзержинский от Каннегиссера.

«К какой партии вы принадлежите?»

«Меня задержали у входа на митинг, ни к какой партии не принадлежу».

«Кто послал вас совершить преступление?»

«Я сегодня стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному побуждению».

«Почему вы стреляли в товарища Ленина?»

«Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно»; «Стреляла в Ленина я потому, что считала его предателем революции и дальнейшее его существование подрывало веру в социализм» [12].

Она не сказала, откуда у нее пистолет; как стреляла из него, притом что держала в руках портфель и зонтик. Никто не спросил, как она, уже частично ослепшая, смогла в сумерках разглядеть, куда стрелять. Прошло сто лет, но до сих пор никто не знает наверняка, была ли эта попытка убить Ленина серьезным планом эсеров, и если да, то стреляла ли Каплан сама или взяла ответственность за деяние, которого не совершала.

*
В ту же ночь, пока Дзержинский ехал в поезде, Яков Петерс прочитал его мысли и приказал совершить налет на французское консульство в Москве и на резиденции его сотрудников и агентов. Один отряд ЧК отправился за письмом Рене Маршана. Другой — за полковником Анри де Вертамоном, французским специалистом по подрыву зданий. ЧК держала де Вертамона под пристальным наблюдением [13], но он все равно услышал, как они поднимаются по лестнице, и сбежал через чердачное окно по крышам. Затем отряд обыскал его квартиру, разорвав стулья, диваны и одежду. Нашли шифровальный ключ и шифрованные письма, 28 822 рубля, а также «тонну карт Генерального штаба Мурманска, Одессы, Киева и областей, оккупированных чехословаками». Вдобавок обнаружили тридцать девять капсул для динамита, спрятанных в четырех банках из-под кофе [14].

В Петрограде ЧК схватила британского консула Артура Вудхауса и помощника военно-морского атташе Джорджа Ле Пейджа, когда они отправились на позднюю ночную вылазку, однако снова упустили Кроми, который, вероятно, снова скрывался у преподобного Ломбарда.

*
На следующее утро, в субботу, 31 августа, Кроми направился в посольство — убежище, которое, по его мнению, было защищено дипломатическим иммунитетом и поэтому неприкосновенно. Туда же потянулись и другие сотрудники посольства. Никто не знал, где консул. Зато все знали о смерти Моисея Урицкого.

В то же утро Петроградская ЧК (возможно, после консультации с Феликсом Дзержинским) связалась с лейтенантом Сабиром и Энгельгардтом/Штегельманом [15]. Возможно, у тех были улики, связывавшие убийство Урицкого с англо-французской агентурой [16]. Во всяком случае, большевикам нужно было быстро, безжалостно и скоординированно ответить на вчерашние выстрелы. Настало время уничтожить всех контрреволюционеров и заговорщиков. Несомненно следуя инструкции, Энгельгардт/Штегельман позвонил в британское посольство и сказал Гарольду Тревенену Холлу, что у него есть «очень важные новости» [17].

Холл доложил об этом Кроми, и тот поручил ему все разузнать. Выполняя приказ, Холл «отправился к ним в середине дня», и Энгельгардт сказал, что «очень важно немедленно связаться с другими организациями… пришло время действовать, и нельзя медлить больше двух дней». Холл проглотил наживку: не стал спорить и пообещал организовать встречу. Два большевика (о чем Холл, конечно, не знал) предложили провести собрание в «Отель де Франс». Англичанин предпочел посольство, вероятно думая, что там все будут в большей безопасности, на что русские согласились и обещали приехать в четыре часа дня. Как Сидней Рейли не услышал предупредительных звонков в Москве, так Гарольд Тревенен Холл не услышал их в Петрограде.

Не услышал их и капитан Кроми. Когда Холл вернулся в посольство, военно-морской атташе согласился, что встреча с русскими должна состояться. Согласно автобиографии Рейли, Кроми не явился на встречу в полдень. Возможно, военно-морской атташе был слишком занят. Когда преподобный Ломбард зашел в посольство, чтобы повидаться с ним, Кроми сказал ему, что «дело сдвинулось с мертвой точки». Холл был отправлен за одним из главных заговорщиков, предположительно французом, названным «месье Ле Женераль», другого сотрудника посольства послали за генералом Юденичем. Остальные заговорщики должны были добраться до посольства сами. Позже большевики утверждали, что среди них должны были быть также Савинков и один из его главных помощников, адвокат Максимилиан Филоненко [18].

Стрелки на часах неумолимо шли вперед. Было чуть больше четырех часов дня. Холл вернулся в посольство и сообщил, что «месье Ле Женераля» нет дома. Прибыли несколько контрреволюционеров, включая «известного финансиста» князя Шаховского, чьего присутствия в посольстве, как напишет Рэнсом в Daily News несколько дней спустя, было «вполне достаточно, чтобы оправдать подозрения в антисоветской деятельности» [19]. Еще одним присутствовавшим заговорщиком мог быть некто Муханов, о котором позже ЧК будет расспрашивать свидетелей [20]. К этому времени в здании было многолюдно, что было необычно, учитывая, что после отъезда посла и большинства сотрудников там работало не больше десяти человек. Затем вошли Энгельгардт/Штегельман и лейтенант Сабир.

Несколько минут продолжалась светская бесе-да с Тревененом Холлом. Затем Сабир откланялся: «Наша организация выставила снаружи детективов, и я собираюсь сказать им, чтобы держались настороже». Холл подумал, что это подозрительно, и, вероятно, был прав. Сабир появился снова: он, Энгельгардт/Штегельман, Кроми и Холл нашли комнату на втором этаже здания и «вернулись к разговору». Прошло семь или восемь минут. Двое англичан не знали, что в посольство уже прибыли «товарищ [Семен Леонидович] Геллер», сотрудник Петроградской ЧК, и возглавляемый им отряд тайной полиции и что они уже вошли в здание с оружием на изготовку и заняли первый этаж. Вполне возможно, Сабир выходил на улицу, чтобы дать им отмашку.

Четверо мужчин, заседавших в комнате на втором этаже, услышали шум: кто-то пытался открыть дверь. Холл подумал, что это генерал Юденич, и пошел открывать. Тем временем Кроми подошел к окну. То, что он увидел, должно быть, встревожило его. Холл открыл дверь, увидел незнакомца с пистолетом и немедленно ее захлопнул. Кроми выхватил из кармана револьвер и приказал Холлу: «Оставайтесь здесь и держите дверь» — и выскочил из комнаты. «Выметайся, свинья!» — были его последние слова.

Что произошло дальше, точно сказать нельзя. Да подробности и неважны. Перед Кроми, с пистолетом в руке, резко возник человек, который пытался открыть дверь. Если бы незваный гость был один, возможно, все закончилось бы благополучно. Но их было много, они поднялись наверх, и кто-то начал стрелять. Кто выстрелил первым, установить невозможно. В большинстве отчетов говорится, что из британцев стрелял только Кроми, но и это неточно. В итоге один или, возможно, двое большевиков погибли; капитана Кроми изрешетили пулями. Преподобный Ломбард попытался помочь умирающему капитану, но чекисты оттащили его. Подбежали две женщины, но чекисты не позволили оказать помощь.

Большевики грубо нарушили международное право, ворвавшись в посольство, сотрудники которого должны были находиться под дипломатической неприкосновенностью. Капитан Кроми вошел в историю как защитник международного права, хотя, планируя антибольшевистский заговор, он нарушал это самое право в течение нескольких месяцев. С этим чекисты покончили. Они конфисковали «массу оружия» и «корреспонденции» и загнали всех сотрудников британского посольства в разные комнаты для допросов. Им предстояло арестовать от тридцати до сорока человек, включая двадцать пять «английских агентов» и пятерых русских «контрреволюционеров» [21]. Для большинства начинался тяжелый период жизни. Согласно отчету британцев, ЧК, как ни странно, по какой-то причине вскоре освободила князя Шаховского [22]. Однако 6 сентября «Петроградская правда» сообщила, что его удерживают в качестве заложника и вместе с другими расстреляют, «если правые эсеры и белогвардейцы убьют еще хоть одного советского чиновника».

*
Полночь в Москве. Восемь часов после смерти Кроми. Улицы пустынны и тускло освещены. Люди, забывшись, спят в своих постелях — или бодрствуют, тревожно обдумывая события дня. Никто точно не знает, что произойдет в городе или в стране дальше, кроме того, что это непременно будут жестокие и кровавые события. «Пусть железная рука поднимающегося пролетариата обрушится на гадюк погибающего капитализма», — только что сказал Яков Свердлов, глава советского ЦК [23]. Никто не сомневался в том, что рука действительно будет железной.

Яков Петерс не спал. Несмотря на поздний час, он сидел за столом в своем кабинете на Лубянке. Ранее он принимал участие в допросе Фанни Каплан. Теперь он потянулся к телефону и попросил оператора соединить его с Павлом Мальковым. Хотя тому был всего 31 год — на год меньше, чем Петерсу тоже, — он был опытным большевиком, дослужившимся до коменданта Кремля, и, несмотря на поздний час, тоже все еще сидел за своим столом.

Петерс произнес: «Приезжайте немедленно, у меня для вас срочная работа». Молодой человек взял в руки трубку, прикрепил к поясу «свой неизменный кольт», вызвал шофера и поспешил к автомобилю. Шофер крутанул ручку, мотор завелся, и двое мужчин запрыгнули в грохочущую машину и понеслись по темным пустым улицам. Мальков вспоминал, что он «быстро взбежал наверх, в кабинет Петерса». Было уже за полночь. Чекист встал из-за стола и протянул Малькову ордер на обыск и арест № 6370 от 1 сентября, «на одни сутки» [24]. «Поедешь брать Локкарта», — приказал Петерс.

Мальков покинул штаб-квартиру ЧК и вернулся в автомобиль, который легко заскользил по тускло освещенному городу и остановился в Хлебном переулке [25]. Мальков и водитель вышли из машины, нашли коменданта, который впустил их в здание и проводил по лестнице, освещая ее фонарями. Мальков постучал в дверь № 24. Это разбудило Муру, но не ее любовника. Она подошла к двери, слегка приоткрыла ее на цепочке, увидела мужчин снаружи и не пустила их внутрь. Однако тут же появился Хикс в халате; он снял цепочку. Все вместе пошли будить спящего посла. «Господи Локкарт, — объявил Мальков, — по постановлению ЧК вы арестованы. Прошу вас одеться» 1261.

Глава 16 Развязка

Чекисты обыскали квартиру и конфисковали «различную корреспонденцию», 369 500 рублей (около 24,5 млн российских рублей на 2021 год. — Примеч. переводчика) и три пистолета. Они арестовали всех присутствующих: двоих слуг, Локкарта, Хикса и Муру. Локкарта и Хикса погрузили в машину, привезли в штаб-квартиру ЧК и посадили в плохо освещенную, почти пустую комнату ожидания под охрану людей с каменными лицами и пистолетами. Еще не рассвело. Локкарт не знал, что стало со слугами, а о Муре знал только то, что ее посадили в другой автомобиль и куда-то увезли. В какой-то момент охранники ввели в комнату ожидания бледную женщину с темными кругами под глазами. ЧК хотела проверить, узнают ли Локкарт и Фанни Каплан друг друга. Женщина молчала и смотрела в окно на серый свет рассвета, понимая, что, возможно, в последний раз видит утро. В конце концов ее увезли [1].

Спустя довольно много времени Петерс вызвал своего главного заключенного на допрос. Было восемь часов утра и все так же пасмурно и тоскливо. «Испуганное лицо Локкарта… я до сих пор помню все, как будто вчера. Он думал, что его обвиняют в убийстве Владимира Ильича» [2]. Заместитель руководителя ЧК написал это в 1924 году [3]. Локкарт тоже описал эту очную ставку в своих воспоминаниях и в отчете для Министерства иностранных дел, составленном сразу после возвращения в Англию [4]. Максимально точное представление о тех событиях мы можем получить, только соединив три эти истории.

Так, мы знаем, что Петерс сказал Локкарту примерно следующее: «В Петрограде произошли серьезные неприятности. В нашем посольстве была арестована группа британских и латышских заговорщиков». Именно тогда Локкарт узнал, что дела в бывшей столице совсем плохи, и это, должно быть, обеспечило ему несколько неприятных минут. Затем Петерс признал, что его пленник имеет право хранить молчание, но все равно задал ему четыре вопроса. Он показал ему пропуск, который Локкарт выписал на имя Крыша Кранкля, и спросил, его ли это почерк. Также он спросил, знает ли Локкарт Шмидхена, Берзина или Константина и не знает ли он «женщину по фамилии Каплан», как утверждает в мемуарах Локкарт.

Локкарт отказался отвечать на все вопросы. Правда была бы самообвинением, о чем прекрасно знал не только он, но и Петерс. Но затем, по словам Петерса, Локкарт сделал важное признание: «После описания его разговора с товарищем Берзиным и других элементов заговора, когда ему показали его письмо от имени капитана латышских стрелков Крыша Кранкля, он признал, что все это правда, но он действовал не по собственной воле, а по распоряжению своего правительства».

Конечно, Петерс хотел, чтобы Локкарт сделал признание, но оно могло быть действительно решающим и разоблачающим, только если он действительно это сказал. Заговор был раскрыт на его глазах. Жалел ли он теперь об этом? Жалел ли о своем циничном решении присоединиться к антибольшевистским заговорщикам? Неужели в глубине души он всегда верил, что сотрудничество англичан и большевиков — наилучший выход? Мог ли он даже сейчас спасти не свое положение, а хотя бы свою совесть? Есть свидетельства того, что он задавал себе такие вопросы. Пять недель спустя, ко-гда он наконец был выпущен из тюрьмы и благополучно прибыл в Стокгольм, Артур Рэнсом ждал его на железнодорожной платформе, чтобы поприветствовать. «Первые слова, которые я услышал от Локкарта, — вспоминал журналист, — были такими: „Знаете, несмотря ни на что, я по-прежнему против интервенции"» [5]. Но когда в тот день на Лубянке Петерс попросил его признаться в том, что он сделал, в письменном виде, Локкарт отказался. По понятным причинам он не сделал этого признания ни в своих отчетах Уайтхоллу, ни в своих мемуарах.

Петерс отправил пленника обратно в приемную. Там Локкарт и Хикс говорили только о несущественных вещах — они оба знали, что нельзя говорить ничего важного, потому что их могут подслушать. В конце концов им сказали, что они могут быть свободны. В девять часов утра они оказались на дождливых московских улицах. Но где Мура?

Она находилась в Бутырской тюрьме, где всего полтора года назад царь держал Дзержинского и где Дзержинский в свое время держал полковника Бриедиса. Во время допроса дознаватель обвинил Муру в «проанглийской ориентации» и требовал, чтобы она раскрыла «секреты», и предупредил, что ее могут расстрелять [6]. Но он был молод, вежлив, неопытен, и она постепенно начала обретать уверенность. Как она позднее рассказывала в интервью, «они были еще очень не обучены строгости в общении… Я чувствовала, что в любой момент могу взять над ним верх» [7]. Обратите внимание, что в этом воспоминании полвека спустя она не сказала, что ей не были известны никакие секреты. Подразумевалось, что как раз были, но она не разглашала их.

В отличие от Локкарта и Хикса, которые вскоре должны были вернуться домой, она не могла претендовать на дипломатический иммунитет. Но если она все это время действительно работала на ЧК, разве ее не освободили бы сейчас? Этого не произошло, что говорит о том, что Мура все-таки не сотрудничала с тайной полицией большевиков. После допроса она очутилась вместе с пятьюдесятью двумя другими женщинами в зарешеченной грязной комнате, слишком маленькой и для двадцати человек. «Тюрьма… опускает тебя до реальности. Ты видишь людей обнаженными, все их страхи, все их настоящие реакции и эмоции», — вспоминала она. Очевидно, свои страхи и эмоции она держала в себе. Из еды заключенные получали только картофельный суп, к тому же очень мало. Спали на полу. Но несмотря на все, Мура смогла это вынести: «В тюрьме было невесело, но я должна сказать, что в целом это замечательная школа жизни». Через несколько дней тюремщики перевели ее в одиночную камеру, куда каждую ночь к ней приходила крыса. Мура утверждала, что ей нравилась ее компания, и уверяла, что никогда не отчаивалась. А позднее она говорила: «Каждый должен на короткое время побывать в тюрьме».

Таковы были воспоминания Муры фон Бенкендорф пятьдесят лет спустя. То, что она обладала необыкновенным самообладанием и стойко переносила физические трудности, несомненно, показала вся ее дальнейшая жизнь. Тем не менее есть свидетельства того, что этот опыт был для нее гораздо более травмирующим, чем она признавалась. Она очень беспокоилась о Локкарте, которого не видела с тех пор, как ЧК вытащила ее из квартиры. Получив карандаш и бумагу, она нацарапала из камеры письмо своему другу на свободе: «Как ты думаешь, можно ли узнать в Министерстве иностранных дел, арестован ли Локкарт?» А на следующий день, ничего не услышав и, возможно, решив, что ее скоро отпустят, она написала: «Малыш… Я должна узнать, в безопасности ты или нет. Пожалуйста, подожди в квартире или оставь сообщение» [8]. Не забывайте, что Мура в это время была беременна.

Локкарт действительно вернулся в Хлебный переулок, 19, вместе с Хиксом. Вечером в день своего освобождения он связался с голландским консулом Уильямом Якобом Удендайком и узнал подробности гибели Кроми. На следующий день он встретился с Девиттом Клинтоном Пулом. Должно быть, им уже было ясно, что их заговор потерпел полное поражение. Его предали, но кто? Латышей они еще не подозревали. Пул считал предателем Рейли, но Локкарт отвергал это обвинение, как и все серьезные ученые впоследствии. Локкарт все больше беспокоился о Муре: хотя он знал, где она находится, ему не было известно, когда она выйдет на свободу.

3 сентября «Известия» напечатали яростный, горький, возможно полный страха, но, по существу, правдивый рассказ о заговоре. В тот же день Дзержинский подписал вместе с Зиновьевым и двумя менее значительными большевистскими деятелями заявление о неповиновении в «Петроградской правде». В нем, в частности, говорилось: «Англо-французские капиталисты через наемных убийц организовали целый ряд террористических покушений на представителей рабочего правительства. Наши родные города кишат англо-французскими шпионами. Мешки с англо-французским золотом используются для подкупа различных негодяев». Не сочтите эти слова за гиперболу — обвинения большевиков были близки к истине. Локкарт должен был предполагать, что ЧК скоро придет за ним. Тем не менее 4 сентября он вернулся к Петерсу: «Когда он меня принял, я сразу набросился на него с заявлениями насчет Муры. <.. > [он] посмотрел мне прямо в лицо. „Вы избавили меня от хлопот, — сказал он. — Мои люди ищут вас в течение целого часа. У меня имеется приказ о вашем аресте. Все ваши английские и французские товарищи уже под замком"» [9]. Локкарт снова оказался на Лубянке, и на сей раз у него были веские причины для страха.

ЧК продолжала задерживать агентов союзников. К ним попали шесть человек де Вертамона, хотя, как мы видели, им не удалось взять в плен самого французского полковника. От Берзина они узнали адрес конспиративной квартиры Ксенофонта Каламатиано, по которому начали выслеживать и американских агентов. По настоянию Девитта Клинтона Пула норвежцы согласились взять американское консульство под свою защиту и подняли над ним флаг своей страны. Это сделало здание неприкосновенным. Большевики по-прежнему соблюдали дипломатические тонкости в отношениях с нейтральными державами: в здание они не вошли, хотя и осадили его. Американское консульство на время стало убежищем для официальных лиц и агентов союзников — конечно, если им удавалось попасть внутрь. Это смогли сделать, в частности, восемь французских чиновников, включая Гренара и Лаверня, однако потом они не смогли оттуда выбраться. Когда генерал Лавернь все же попытался, красногвардейцы, возглавляемые молодой женщиной с двумя револьверами, засунутыми за пояс, преградили ему путь. Лавернь «отступил в сад, красногвардейцы преследовали его до вестибюля консульства, один достал револьвер, угрожая огнем, но другой сдержался» [10].

Несчастный Каламатиано вообще не смог попасть внутрь. В это время он находился в Сибири с миссией по сбору улик. Когда он вернулся в Москву и узнал о случившемся, то тут же бросился к входной двери консульства. Сотрудники ЧК перехватили его и арестовали. Конфисковали даже его трость. Во время обыска Каламатиано то и дело поглядывал на нее: это показалось чекистам подозрительным, и трость внимательно осмотрели. В конце концов обнаружили, что она полая и в ней лежат бумаги, касающиеся передвижения Красной армии. Теперь у них было еще больше улик против конспираторов из числа союзников и еще больше зацепок для дальнейших действий. Каламатиано будут удерживать еще долгое время.

Что касается выслеживания британских агентов, то ЧК вскоре арестовала одну из «девочек» Рейли, Елизавету Оттен, в ее квартире — как раз перед тем, как появилась Мария Фриде с предназначенными для нее документами. Таким образом, чекисты задержали обеих женщин и получили документы, а вскоре арестовали и брата Фриде, Александра. Чуть позже они схватили еще одну «девушку-агента» Рейли, Ольгу Старжевскую. Но ЧК не смогла найти ни самого Сиднея Рейли, ни Джорджа Хилла. 1 сентября «король шпионов» все еще находился в Петрограде. Трагедия Кроми в британском посольстве была свежа в его памяти, но он ничего не знал о событиях в Москве и потому не понимал, что его заговор раскрыт. Он по-прежнему считал, что можно продолжать реализовывать план. Известно, что тогда Рейли составил для Локкарта полный отчет о том, «что, по его мнению, произошло». Это мог быть бы очень интересный документ, но следов его невозможно найти. Если копия и попала в Министерство иностранных дел, кто-то удалил ее или поместил в раздел, закрытый для исследователей [И]. Под одним из своих псевдонимов Рейли тем же вечером сел в мягкий вагон купе первого класса до столицы. Только по прибытии в Москву на следующее утро он осознал весь масштаб катастрофы, с которой столкнулись заговорщики, потому что увидел в газетах свое имя и адрес одной из конспиративных квартир. Его называли главным заместителем Локкарта в заговоре по свержению правительства. Так как адрес был раскрыт, Рейли тут же скрылся в другом логове — «двух комнатах на окраине города».

Джордж Хилл знал о смерти Кроми, потому что в газетах со 2 сентября появлялись статьи об этом. Сначала он предположил, что ЧК арестовала Рейли вместе со всеми остальными в посольстве в Петрограде. Тем не менее на этом этапе Хилл тоже считал, что заговор может быть продолжен. Сам он скрывался, и ЧК понятия не имела, где именно. Более того, они даже не внесли его имя ни в один опубликованный в газетах список заговорщиков. Поэтому Хилл отправил сообщение недавно освобожденному Локкарту: «Я взял все дела лейтенанта Рейли под свой контроль, и если я смогу достать деньги, то можно будет продолжать… многое еще можно сделать» [12]. Но до Локкарта это сообщение так и не дошло: ЧК только что вновь арестовала его. Каким-то образом большевикам не удалось задержать и Хикса, который пробрался в охраняемое здание американского консульства.

К этому времени чекисты пытались арестовать всех, кто мог быть хоть как-то связан с заговором, а также тысячи других людей. Многих из них расстреляли. Началось то, что впоследствии станет известно как красный террор.

*
Четырьмя месяцами ранее решительный и безжалостный Феликс Дзержинский так сказал о ЧК — своем творении и инструменте: «Мы представляем собою организованный террор… Мы терроризируем врагов советской власти, чтобы задушить преступления в зародыше» [13]. Но повсюду белые армии продолжали вербовать и готовить контрреволюцию, союзные армии грозно маячили рядом с ними, а их агенты организовывали, подкупали и подстрекали других. Дзержинский думал, что самые важные иностранные агенты находятся в его власти и под его контролем, но теперь Урицкий мертв, а жизнь Ленина висит на волоске. Железный Феликс, хладнокровный и безжалостный, но сильно потрясенный, сидел и размышлял, пока его поезд мчался сквозь черную ночь из Петрограда в Москву. Теперь он точно знал: выборочный террор должен быть дополнен тотальным террором. Только это может спасти завоевания революции. Человек, который жил, чтобы служить другим, который мечтал создать в России земной рай и который видел себя солдатом, ведущим смертельную борьбу за его создание, теперь должен был помочь открыть шлюзы и пустить целое море крови.

И большевики открыли их, когда увидели, что враги осаждают со всех сторон. То, что произошло в России после 30 августа 1918 года, было хуже, чем все предыдущие события, и стало страшным предзнаменованием, решающим шагом в развитии того, что вскоре станет советским тоталитарным режимом. Красногвардейцы и чекисты пронеслись по городам и весям. В Москве и Петрограде пытались задержать всех британских и французских мужчин в возрасте от 15 до 48 лет. Их держали в ужасающих условиях, взяв в заложники на случай англофранцузской интервенции. ЧК арестовывала не только иностранцев, не только контрреволюционеров, заговорщиков и им сочувствующих, но и целые категории населения. «Значительное число заложников взять из буржуазии и [бывших армейских] офицеров», — приказал нарком внутренних дел Григорий Петровский. — Малейшее противодействие, малейшее движение среди белогвардейцев должно быть встречено массовыми расстрелами» [14]. Мартин Лацис, высокопоставленный чекист, инструктировал своих агентов «не заглядывать в папку с уликами, чтобы узнать, восстал ли обвиняемый против Советов с оружием или словом. Спросите его, к какому классу он принадлежит, каково его происхождение, образование, профессия. Именно эти вопросы определят судьбу обвиняемого» [15]. Кульминацией такого подхода несколько недель спустя станет леденящее душу заявление Григория Зиновьева: «Мы должны увести за собой 90 миллионов из 100 миллионов населения Советской России. Что касается остальных… Их нужно уничтожить» [16].

Газеты начали печатать имена заложников и расстрелянных. Британский генеральный консул, чудом оставшийся на свободе 7 сентября, отправил в Уайтхолл сводный список: «…покойные министры Хвостов, Белецкий и Щегловитов… пятеро великих князей… несколько важных банкиров, множество генералов и офицеров… 512 расстрелянных до настоящего времени». И это только в Москве, и только в первые несколько дней официально санкционированного террора, который начался 5 сентября. Оценки числа задержанных и убитых в течение оставшейся части 1918 года варьируются в широких пределах — от нескольких человек до десятков тысяч.

Каким бы ни было точное число убитых и посаженных в камеры, практика была шокирующей. Девитт Клинтон Пул, которого большевики не арестовали, потому что все еще надеялись, что Америка будет относиться к ним лучше, чем другие союзники, послал язвительный донос Георгию Чичерину, который сменил Троцкого на посту народного комиссара иностранных дел (Троцкий покинул этот пост, чтобы создать Красную армию, что ему удалось сделать вопреки всем ожиданиям) [17]. Дипломаты нейтральных стран также решительно протестовали. В одном необычном случае представители Германии и Австрии даже сопровождали сохранявших нейтралитет, чтобы осудить «во имя гуманности» террор и массовые аресты британских и французских граждан — их врагов в продолжающейся мировой войне [18]. Но, конечно, большевики ответили, что не подобает представителям наций, которые послали многие миллионы на смерть в мировом имперском конфликте, обнаруживать угрызения совести. Правительства делали все, чтобы выжить. Красный террор продолжался.

*
Спорадические перестрелки происходили днем и ночью. Люди с опаской прислушивались к звукам автомобилей, останавливающихся перед их домами после полуночи, а затем к стуку в дверь. Рано утром в среду, 4 сентября, еще одна из «девочек» Рейли привезла Джорджа Хилла извилистым путем через охваченную террором Москву к «королю шпионов». Двое мужчин обсудили дальнейшие действия. Заговор Локкарта был завершен, и теперь они оба это понимали. Имя Хилла по-прежнему не упоминалось в прессе: от него требовалось просто молчать и не привлекать к себе внимания. Как только Россия согласится на репатриацию британских чиновников, он выйдет из подполья, восстановит свою личность и покинет страну под своим именем и с настоящим паспортом. Сложнее обстояли дела с Рейли: он был прямо замешан в заговоре и оставался одним из самых разыскиваемых людей в стране, поэтому мог выбраться из нее только тайно. Он выбрал северный маршрут: Петроград — Финляндия — Стокгольм — Великобритания. Хилл согласился обеспечить своего друга «паспортами, новой одеждой и, поскольку место, где он остановился, было совершенно непригодным, новым жильем» [19].

События, произошедшие далее, лишь укрепили миф о Рейли. В своей автобиографии он утверждал, что на следующие несколько дней укрылся в московском борделе. Хилл написал, что нашел ему жилье «в советском офисе», что кажется de trop [5]. Любое из этих мест было бы характерным укрытием для «короля шпионов». Что касается паспорта, в нем значилось имя Георга Бергмана, прибалтийского немца из Риги. Хилл когда-то намеревался использовать его сам. Паспорт давал право на поездку в Петроград в специальном купе, предназначенном для подданных рейха. Поскольку Рейли каким-то образом получил железнодорожный билет, который изначально предназначался для сотрудника немецкого посольства, он покинул Москву с типичным для него размахом — по крайней мере, так он написал об этом в мемуарах [20].

Что Рейли делал дальше, никто так и не смог выяснить. Его собственные рассказы разнятся, даже те, которые он официально доложил своему начальству в Лондоне. Где он остановился в Петрограде, тоже неясно, как и то, что он там делал, — как и то, под каким именем он это делал, как долго он там оставался и, наконец, как покинул город. Голландский капитан мог доставить его из Кронштадта в Таллин, откуда было достаточно легко добраться до Стокгольма. Равно это мог быть финский капитан или русский контрабандист. Возможно, Рейли был замаскирован под священника. Маршрут и вовсе мог быть совершенно другим. Во всяком случае, наш авантюрист появился в Швеции примерно 20 октября, составив еще одну дезориентирующую главу для своей биографии, которую никто до сих пор не смог восстановить.

*
Нейтральные наблюдатели считали, что Локкарт будет расстрелян. Голландский консул Уильям Удендайк отправился ко Льву Карахану, заместителю наркома иностранных дел Чичерина, вечером того дня, когда британский агент был вновь арестован. Он долго сидел в приемной, ожидая Карахана. «Вы должны что-то сделать, господин Карахан, немедленно, — сказал он, когда наконец увидел его. — Пожалуйста, позвоните [в штаб ЧК]». Карахан позвонил и начал говорить. Затем, по словам Удендайка, он побледнел: «Что?.. Сегодня ночью ничего не предпринимайте. Ждите до завтрашнего утра». Голландский дипломат писал: «Я прибыл как нельзя вовремя. Несомненно, Локкарт был бы расстрелян, если бы меня заставили ждать дольше» [21]. Неделю спустя британский министр все еще предупреждал, что жизнь Локкарта «находится в непосредственной опасности» [22].

По словам датского консула, ЧК сохраняла жизнь своему главному пленнику лишь до тех пор, пока он не оговорил бы себя. Они перевели его из Лубянки в Кремль, где держали «в одиночной камере… Ему не разрешают ни читать, ни писать, ни чем-либо себя занять. Большевики всеми средствами стараются сломить его дух, и англичане здесь опасаются, что в том состоянии, в котором он находится, он может разгласить что-нибудь вредное для Англии» [23]. Вскоре в еженедельнике ЧК появилось совместное письмо начальника и заместителя начальника Нолинского отделения Вятской губернии: «Почему вы не подвергли… Локкарта самым изощренным пыткам, чтобы выбить показания… пыткам, само описание которых могло бы наполнить контрреволюционеров холодным ужасом?.. Пойман опасный негодяй. Выжмите из него все, что можно, и отправьте его на тот свет» [24].

«Это ужасно», — писал чиновник Джордж Клерк из Уайтхолла [25]. Британское правительство отчаянно пыталось вытащить Локкарта — и чтобы спасти ему жизнь, но также и затем, чтобы не дать ему сказать «ничего, что могло бы повредить Англии». Оно не знало всего, что замышлял Локкарт, но опасалось, что это станет известно. По сообщению Рэнсома, Карл Радек подтвердил: у него достаточно улик против Локкарта, чтобы застрелить его. Американские официальные лица предупреждали: у большевиков есть документы Локкарта и Кроми [26]; по словам другого американца, среди этих бумаг были «принадлежавшие Кроми списки русских, подлежащих вербовке, и т. д.» [27] Министерству иностранных дел казалось, что это лишь вопрос времени, когда Локкарт, столкнувшись с большевиками и получив доказательства своей деятельности, расколется и все расскажет. Возможно, это случится на показательном процессе, транслируемом на весь мир.

Как спасти его и других британских граждан, заключенных в тюрьму, которые, по слухам, страдали и медленно умирали от голода? Сэр Ральф Спенсер Пэджет, посол Великобритании в Копенгагене, думал, что знает ответ: «Было бы целесообразно немедленно арестовать определенное количество видных большевиков в [британских] оккупированных [русских] районах и опубликовать их имена… Я бы предложил опубликовать заявление, в котором говорилось бы, что за каждого убитого мирного гражданина союзников будут расстреляны пятеро главных большевиков». Он рекомендовал развернуть британский аналог Красного террора.

*
Тем временем Локкарт томился в тюрьме, но уже не на Лубянке (в этом датский информатор был прав), а в номере Кремля, который ранее занимал бывший министр из правительства Керенского, только что расстрелянный. Каким-то образом Мура, все еще узница Бутырки, узнала об этом переводе. Либо она знала, что ни один пленник, доставленный большевиками в Кремль, не вышел живым, либо испытала огромное облегчение, узнав, что ее любовник еще не погиб. В любом случае, ее реакция должна была быть сильной. Некоторые цинично предполагали, что Мура не испытывала глубокой любви к Локкарту, а заманила его в ловушку по приказу ЧК, а затем шпионила за ним. На самом деле новость о том, что он все еще жив, хотя, возможно, и находится в страшной опасности, оказалась для нее настолько ошеломляющей, что у нее случился выкидыш — ужасное событие, учитывая условия, в которых она содержалась. «Это случилось неожиданно, в тюрьме, когда я узнала, что тебя перевели в Кремль» [28]. Но у нее еще не было возможности рассказать ему об этом.

Переезд в Кремль казался зловещим прецедентом, но на самом деле это был знак того, что момент наибольшей опасности для Локкарта миновал. Новое жилье было гораздо лучше прежнего. Комнаты были небольшие, но чистые; в них не было окон, но они были прилично обставлены; у него была отдельная ванная комната, хотя и без ванны, и слуга, который убирал за ним и готовил еду. Кроме того, пленник мог ежедневно гулять по территории Кремля. Условия были далеки от тех, что можно было найти в Петропавловской крепости в Петрограде, где многие сотрудники британского посольства продолжали испытывать настоящие мучения, или от Бутырки в Москве, где томилась Мура и несколько десятков британских граждан. И конечно, пребывание там не имело никакого отношения к тому, как, по мнению британского правительства, с ним обращались.

По прибытии Локкарт был обескуражен, обнаружив, что будет жить в одном номере с Яном Спрогисом/Шмидхеном, которого он по-прежнему считал своим товарищем по заговору. Об этом он не упомянул в отчете, который подготовил для Министерства иностранных дел, но написал в своих мемуарах: «Мы провели вместе тридцать шесть часов, и я все время боялся произнести слово. Затем его увели, и я никогда не узнал, что с ним сталось» [29]. Но почти наверняка Спрогису/Шмидхену удалось заставить Локкарта говорить, хотя, вероятно, не настолько, чтобы уличить его самого. Ян Авотин записал, что принес своему «заключенному» другу головку голландского сыра: «Мы встретились у Боровицкой башни Кремля, за воротами которого Спрогис прогуливался с Локкартом». Сомнительно, что пара бывших союзников по заговору гуляла и ела в тишине. Сохранилось интересное свидетельство о прекращении их отношений. В конце месяца, когда Локкарта освободили, Спрогис/Шмидхен тоже обрел свободу. Вернувшись в комнату, которую он делил с Авотиным и Буйкисом, агент ЧК с ликованием показал им «рекомендацию, написанную Локкартом на имя спикера английского парламента с просьбой оказать ему в Англии всяческое содействие и помощь». Бумага была украшена большой круглой печатью английского консульства [30].

Любопытно, что, пока Локкарт оставался в заточении, Феликс Дзержинский передал все дела по нему Якову Петерсу. Но поскольку Петерс был чекистом, с которым Локкарт уже был знаком, именно к Петерсу он обращался за новостями о Муре. Еще более любопытно, что Петерс встретил его тревоги с сочувствием. А может быть, это не так уж любопытно: у руководителей ЧК, похоже, была еще одна схема, когда дело касалось Муры и Локкарта, — или, возможно, даже две. Петерс сказал Локкарту, что тот может написать письмо своей возлюбленной.

Чекист принес письмо в Бутырку. Мура вскрыла конверт и начала читать. Петерс дал ей ручку и бумагу, и она быстро набросала ответ: «Мой дорогой, дорогой мальчик, я только что получила твое письмо через господина Петерса. Пожалуйста, не беспокойся обо мне, я вполне здорова, и единственное, что меня беспокоит, это ты». На самом деле она вовсе не была «вполне здорова», ведь у нее только что случился выкидыш. Но она не знала, что опасность в целом миновала, и все еще боялась, что ее возлюбленного могут расстрелять в любой момент — как, возможно, и ее саму. Ее внешний вид выдавал ее тревоги: она выглядела ужасно [31]. Она стояла перед Яковом Петерсом после недели или больше, проведенной в ужасной тюрьме, одинокая, несчастная и напуганная — полностью в его власти. И тогда он предложил освободить ее, позво-лить облегчить положение ее любовника и даже навестить его.

Неужели Яков Петерс и Феликс Дзержинский потребовали от своей беспомощной арестантки «услуги за услугу»? Если когда-либо Мура и согласилась бы на сделку с ЧК, то только в этот момент. Спустя десятилетия она объяснила свое поведение в те годы Уэллсу, который повторил ее слова своему сыну, Энтони Уэсту: «Не сделать того, что нужно, в такой момент — значит отказаться от выживания» [32]. И Мура выжила. Что же ЧК хотело получить от нее в обмен на жизнь? Поскольку признание Локкарта Петерсу было еще свежо в их памяти (если он действительно его сделал), возможно, они думали, что он продолжает мучиться совестью из-за контрреволюционного заговора и его можно убедить дать показания на открытом процессе против заговорщиков. Мура могла бы его уговорить сделать это. А может быть, они просто думали, что она сможет предоставить общую информацию о своем любовнике и его окружении до и во время его ареста, а может быть, и после освобождения.

Мура написала Локкарту: «Мистер Петерс обещал освободить меня сегодня. Я смогу прислать тебе белье и вещи, и, возможно, он договорится о нашей встрече» [33]. Через несколько часов она оказалась на улице, настолько обескураженная неожиданным поворотом ситуации, что сначала пошла не в ту сторону и прошла несколько кварталов, прежде чем осознала, что ошиблась.

Положение Локкарта сразу улучшилось. Мура ходила в тюрьму дважды в день, хотя видела его не каждый раз. Она приносила ему много книг, всевозможные продукты: фрукты, овощи, сыры, сгущенное молоко, а также множество других предметов роскоши, включая «бархатный табак», игральные карты, ручки и бумагу, ножницы, бритву и мыло. Такие предметы в революционной Москве были редкостью и стоили очень дорого. Их можно было купить только на черном рынке, за посещение которого обычных людей в те годы расстреливали. И все же она каждый день писала ему об этих вещах, бесстрашно перечисляя их в письмах, которые проверял Петерс. Это еще раз говорит о том, что Мура достигла какого-то взаимопонимания с властями.

Ее письма к Локкарту того времени мало что раскрывают, кроме ее неистовой любви. Она заботилась о нем, беспокоилась о его здоровье, постоянно спрашивала, что нужно прислать, чтобы облегчить его страдания, снова и снова писала, что любит его. Достаточно двух примеров: Пятница [13 сентября]: Мой малыш, мой любимый малыш, я наконец-то увидела тебя, и мое сердце обливается кровью при мысли о том, что ты все время один, все время. Малыш, малыш, ты считаешь меня трусихой, потому что я заплакала? Я ничего не могла с собой поделать… мое сердце разрывалось.

Вечер среды [18 сентября]:…Ты — вся моя жизнь. Ты мое счастье, вся радость моего существования. Я хожу, дышу, притворяюсь, что живу, но моя душа, мое сердце все время с тобой.

К их большому разочарованию, Петерс разре-шал им побыть вместе только в его присутствии и сопровождении.

22 сентября Мура и Петерс посетили Локкарта уже не в первый раз. Чекист и британский агент сидели за маленьким столиком лицом друг к другу, а Мура стояла чуть поодаль. Петерс погрузился в воспоминания: это был его день рождения. Пока чекист рассказывал о своей молодости и путях, приведших его к социализму, Мура поймала взгляд Локкарта, показала ему записку и сунула ее в книгу. Петерс не мог этого видеть, так как женщина стояла позади него.

Это более важное событие, чем может показаться на первый взгляд. Локкарт написал в своих мемуарах, что в записке было всего шесть слов: «Ничего не говори — все будет хорошо» [34]. Возможно, так действительно и было, но интересно, почему Мура просила его молчать? Боялась ли она, что он этого не сделает? Говорил ли он ей, что его мучают угрызения совести? Может быть, он собирался признаться? Хотела ли она уберечь его? Или, что еще проще, она только что узнала, что его скоро освободят?

В отчете, который Локкарт подготовил для Министерства иностранных дел после возвращения в Великобританию, он не упоминает о записке Муры, а говорит о другом: «Я получил секретное сообщение в принесенной мне книге, что Рейли в безопасности» [35]. Кто мог принести ему такое сообщение? Кроме Муры и красногвардейцев, которые следили за ним, только четыре человека могли это сделать. Павел Мальков — человек, арестовавший его — будучи комендантом Кремля, ежедневно навещал Локкарта, но никогда бы не принес своему узнику книгу [36]. Генеральный консул Швеции посетил его один раз, но не поставил бы под угрозу свое положение, передав книгу с секретным посланием внутри. Петерс и Карахан не раз приходили к нему сами, но немыслимо, чтобы они несли ему сообщения в книгах: они могли бы передать их устно, что гораздо менее рискованно.

Остается только Мура. Вероятно, именно она принесла ему книгу с сообщением о Рейли. Можно предположить, что она сделала это непреднамеренно, но это означало бы, что кто-то подверг ее смертельной опасности, что кажется маловероятным. Однако если она согласилась отнести книгу или сама написала записку после разговора с Джорджем Хиллом (что выглядит гораздо более правдоподобным), то это значит, что она все-таки была посвящена в более глубокие тайны, чем новости о Рейли, включая секретную информацию о заговоре Локкарта. Это также свидетельствует о том, что Локкарт посвящал ее в детали своей деятельности не только до начала заговора, но и после. Следовательно, Мура была вовлечена в заговор больше, чем ей приписывают биографы. Наконец, если она и пришла к соглашению с Петерсом и ЧК, то в первую очередь она оставалась верна любовнику.

Итак, мы знаем о двух эпизодах, когда Мура могла передать Локкарту информацию в книге. Возможен и третий случай передачи информации — вероятно, устно. 16 сентября Локкарт записал в своем дневнике ряд малайских слов. В переводе они означают примерно следующее: «он [она?] сказал мне однажды, что все письма тайно отнесли в большой голландский дом в городе» [37]. По-английски это звучит непонятно, но можно предположить, что Локкарт здесь ссылается на собственные документы, которые каким-то образом попали под защиту Нидерландов и теперь находятся в голландском консульстве или посольстве. Кто мог принести ему такие новости, кроме Муры, которая, как мы знаем из более поздних писем, имела дело с Удендайком? Это совпадение вновь наводит на мысль, что она знала гораздо больше о делах своего любовника, чем принято считать. Для Локкарта было бы облегчением узнать, что документы в безопасности; кроме того, такое предположение может объяснить, почему Министерство иностранных дел было уверено, что на самом деле большевики получили бумаги не Локкарта, а только Кроми. Частично это может объяснить, почему большевики не привлекли Локкарта к суду: он успешно спрятал доказательства своего участия в заговоре и мог успокоить свою совесть, давая показания.

Но мы имеем дело с тайнами давних времен и потому можем только предполагать, что Мура знала некоторые секреты Локкарта; что Петерс и Дзержинский предложили ей шанс выйти на свободу, заплатив определенную цену; что она согласилась ее заплатить, чтобы спасти себя и своего любовника; что она оставалась верной ему, даже работая на ЧК; наконец, что она приносила ему сообщения, спрятанные в книгах. Это правдоподобная интерпретация событий, но это лишь могло произойти. Доказательств нет.

23 сентября Локкарт записал в дневнике, что получил от Муры «очень печальные вести». Таким могло быть только письмо о ее выкидыше, и он воспринял его тяжело: «Я очень расстроен, — писал он в своем дневнике, — и думаю, чем все закончится». В ответ он написал ей: «Все наши иллюзии были напрасны». Должно быть, он имел в виду их планы на совместную жизнь с ребенком. Мура успешно уладила свои дела в России и теперь думала, что, когда Локкарт будет репатриирован, он будет ждать ее в Стокгольме, где она вскоре присоединится к нему. Но теперь он писал, что они должны изменить этот план, и она не понимала, в чем причина. «Почему это меняет твои планы в отношении Швеции? — спрашивала она. — Я хочу, чтобы ты понял: если ты не хочешь, чтобы я ехала с тобой, я не настаиваю и готова ждать, но почему твои планы изменились после того, как ты узнал, что произошло? Я так боюсь, что твоя любовь ко мне стала меньше» [38].

«Не переживай», — умоляла она его во втором письме; ей будет труднее перенести выкидыш, если он будет грустить. — Не нужно горевать. Я молю Бога, чтобы я снова забеременела».

Мура оставалась отчаянно влюбленной женщиной, но, возможно, Локкарт уже начал представлять себе будущее, в котором для нее не было места. Возможно, он чувствовал меньше обязательств перед женщиной, у которой случился выкидыш, чем перед той, которая ожидала рождения его ребенка. Возможно, он начал думать, что должен покинуть Муру после освобождения из тюрьмы, — так же как он покинул когда-то Аман и «мадам Вермель».

*
В тюрьме Локкарт довольно часто виделся с Петерсом или Караханом наедине. С последним он вел удивительно приятные, даже шутливые политические дискуссии, и у него сложилось впечатление, что заместитель Чичерина пытается выяснить, как побудить Великобританию прекратить интервенцию. Об этом Локкарт доложил Бальфуру, когда вернулся на родину.

А вот взаимодействие с Петерсом было для Локкарта психологически более тяжелым, о чем он напишет только в мемуарах. Петерс показал ему, что Особый отдел охранки сделал с его руками. По мнению Локкарта, это помогло объяснить его преданность большевизму: «Он говорил мне, что каждое подписание смертного приговора причиняло ему физическую боль» [39]. Локкарт поверил этим словам. У него сложилось мнение о Петерсе как об идеалисте-пуританине, очарованном марксизмом и борящемся за дело социализма во враждебном мире. Хотя Локкарт никогда не был большевиком, он симпатизировал их желанию обновить и перестроить Россию. Петерс, помня о двойственном отношении Локкарта к заговору и, возможно, с подачи Муры мог сказать ему, чтобы тот хорошенько обдумал свое положение и что молодой шотландец может искупить вину. Он пытался убедить Локкарта начать новую жизнь с Мурой в Москве: «Ваша карьера окончена. Ваше правительство вас никогда не простит. Почему вы не останетесь здесь? Вы можете прекрасно устроиться. Мы можем дать вам работу. Капитализм обречен на гибель», — заверял Локкарта Петерс [40].

Локкарт писал: «Соблазн был велик, но на этот раз я услышал сигнальный свисток» [41]. Был ли соблазн велик потому, что он все еще испытывал муки совести, которые мог бы заглушить, оставшись в России и тем самым исправив ошибки, причиненные заговором? Мура с радостью отправилась бы с ним хоть на край света, а он получил возможность сделать для нее то, что она сделала бы для него. Но кто же подал сигнал? Был ли это Артур Бальфур, выразитель британского образа жизни, которому Локкарт был искренне и нерушимо предан? Заставил ли он Локкарта покинуть не только Россию, но и Муру? Или мысли о его жене Джин, отвечавшей за семью и британские ценности? Пятнадцать лет спустя он писал, что, если бы не арест, он навсегда остался бы в России [42~. В этом признании можно усомниться. Если бы у Муры не случился выкидыш и она все-таки родила ему ребенка, а шотландца действительно мучила совесть, возможно, он бы остался, хотя это звучит сомнительно. Все, что мы знаем про Локкарта, свидетельствует о том, что он охотно игнорировал власть имущих, когда это было ему выгодно, и нарушал правила игры в угоду корыстным интересам. Но он никогда не ставил все с ног на голову. А ведь именно к этому вынудила бы его жизнь с Мурой в России.

Когда российское правительство наконец согласилось отпустить Локкарта, Петерс попросил его об одолжении. «Когда вы доберетесь до Лондона, передадите это письмо моей английской жене?» Он отдал Локкарту запечатанный пакет, а также свою фотографию с автографом на память. Локкарт, вернувшись в Лондон, действительно передал пакет. Его окончательный вердикт о чекисте был таким: «Ничто в его характере не обличало бесчеловечного чудовища, каким его обычно считали» [43].

Годы спустя Петерс писал о пребывании Локкарта в Кремле куда менее благожелательно. «Он напоминал осла, стоявшего между двумя пучками сена — с одной стороны, британский и мировой империализм, с другой — новый зарождающийся мир. И каждый раз, когда ему говорили о новом мире… и о его, Локкарта, неправильном положении в том мире, которому он служит, — он брался за перо, набирал воздуха в грудь, но через несколько минут бедный осел тянулся к другому пучку и ронял перо» [44]. По сравнению с ласковым тоном Локкарта такие слова звучат резко. Но шотландец разочаровал своего тюремщика, который, как и большинство мужчин, мог испытывать симпатии к Муре и поэтому ревновать к человеку, к которому она благоволила. Возможно, он не одобрял того, как Локкарт с ней обошелся.

*
Беспокоясь о том, что Локкарт «скажет нечто вредное для Британии», но не зная, что именно, поскольку детали заговора были неизвестны, и опасаясь, что ему грозит казнь, все Министерство иностранных дел Великобритании работало денно и нощно, пытаясь добиться его освобождения. Первым импульсом были «решительные действия, которые, к сожалению, в настоящее время ограничиваются угрозами» [45]. На самом деле, на одно решительное действие правительство все-таки смогло решиться: оно арестовало Максима Литвинова — того самого человека, который девятью месяцами ранее написал Локкарту рекомендацию к Троцкому в Lyons Corner House на Трафальгарской площади. Вместе с ним были арестованы его русские помощники, а также не было разрешено покидать Великобританию еще двадцати пяти российским гражданам, которые были на грани возвращения домой. С заложниками в руках Министерство иностранных дел начало переговоры с Георгием Чичериным.

Захват заложников перечеркнул сотни лет европейской дипломатической практики, поскольку содержал скрытую угрозу: Британия собиралась поступить со своими невинными заключенными так же, как большевики поступили со своими. Было ли это так на самом деле? Один чиновник из Министерства иностранных дел вскоре будет утверждать, что «г-н Литвинов и его друзья не представляли большой ценности в качестве заложников, поскольку никто из них не нес прямой ответственности за преступления, совершенные в России» [46]. Возможно, в Лондоне победило бы хладнокровие и ясный рассудок, даже если бы в Москве случилось худшее. Была ли эта тактика выигрышной — вопрос остается открытым. Большевики в будущем расстреляют множество своих заложников.

Возможно, понимая, что время работает против них, Бальфур и Чичерин уточнили детали официального обмена. Литвинов и его соратники должны быть освобождены из лондонской тюрьмы одновременно с Локкартом и британскими чиновниками в России. Затем группа Литвинова и двадцать пять российских граждан должны отплыть на британском корабле из Абердина в Берген, Норвегия, как раз в то время, когда британцы отправятся поездом из России к финской границе. Литвинов и одна партия заложников должны будут высадиться в Бергене, но оставаться на месте до тех пор, пока Локкарт и другая партия не пересекут границу, после чего русские продолжат свой путь домой. Вопрос о британских подданных будет решаться отдельно.

По ходу дела британскому правительству пришлось решать ряд мелких проблем, которые могли испортить все дело: например, забастовка на железной дороге и судно, оказавшееся непригодным для плавания [47]. Однако с задачей они справились, попутно сумев удовлетворить своих крайне подозрительных заложников. В конце концов Литвинов согласился, что «ему было удобно и хорошо, и ему не на что жаловаться», за исключением того, что пропало несколько его учетных книг. По-видимому, это была не слишком значительная потеря [48].

У другой стороны все прошло гораздо более гладко. В шесть часов вечера в субботу, 28 сентября, Яков Петерс с улыбкой вошел в маленький номер люкс в Кремле, снова в сопровождении Муры (она тоже улыбалась, но, вероятно, горькой улыбкой), чтобы объявить, что Локкарта освободят через три дня, во вторник, 1 октября. В этот и следующий день у него будет время собрать вещи, а в среду вечером он отправится в Великобританию на поезде. «Реакция, — писал Локкарт, — была изумительной» [49]. А что же Мура? У нее была температура под сорок градусов, на которую она не обращала никакого внимания.

Во вторник двое красногвардейцев привезли Локкарта из Кремля обратно в Хлебный переулок, 19. Мура приехала к нему. В квартире царил хаос: в поисках компрометирующих документов после его второго ареста чекисты разрезали обивку кресел и диванов, сорвали обои, украли жемчужные шпильки, серебряные запонки и деньги и даже выпили все вино. Локкарт написал жалобу Петерсу, и тот предложил компенсацию, но шотландец отказался. Хотя он не мог покинуть дом, ему разрешили принимать гостей, среди которых были шведский консул, а затем русская невеста Хикса, которая оказалась племянницей Челнокова, старого друга Локкарта. Девушка попросила британца обратиться к Петерсу, чтобы тот разрешил ей в тот же день выйти замуж за Хикса, который находился под защитой американского консула, чтобы она могла сопровождать его в Англию в статусе законной супруги. Локкарт выполнил ее просьбу, а Петерс совершил человечный поступок — как предположила бы Бетти Битти. Он ускорил процесс заключения брака, чтобы Хикс и его возлюбленная могли пожениться и вместе покинуть страну.

В среду вечером, в 21:30, небольшой отряд охранников, во главе которого был Яков Петерс, привезли Локкарта и Муру на Николаевский вокзал. Там пара попрощалась. Его поезд, пыхтевший в темноте, ждал на грузовой платформе примерно в полусотне метров. Он был хорошо виден, так как платформа освещалась масляными фонарями. От самого вокзала к поезду двигалась вереница фигур. Некоторые были в форме, так как на посту стояли красногвардейцы. Было прохладно: мокрый снег, падавший днем, превратился в ледяные кристаллы. Мура все еще мечтала о скором воссоединении; возможно, о том же мечтал и Локкарт. Он обнял ее и прошептал: «Каждый день приближает нас к тому дню, когда мы встретимся снова» [50]. Она будет повторять про себя эти слова еще долго — гораздо дольше, чем он.

И затем он покинул ее. Под охраной британский подданный направился к паровозу. «Дорогу, дорогу», — кричали охранники. На платформе у поезда он прошел мимо Джорджа Хилла — тот был снова в форме, в безопасности и на пути из России. Локкарт «подмигнул и усмехнулся. „Увидимся через минуту, Хилл“. Охранники провели его мимо меня в вагон» [51].

Мура прождала на станции еще час, пока не раздались свистки и клубы пара не окутали перрон. Затем она с грустью смотрела, как «поезд скрылся из виду в темноте», — написала она Локкарту уже на следующий день [52]. Что же будет дальше?

Глава 17 Эпилог

После того как заговор Локкарта был раскрыт, перспектива действенного контрреволюционного вмешательства союзников в дела России исчезла навсегда. Возможно, это всегда оставалось несбыточной мечтой. Когда 11 ноября на Западе согласились прекратить боевые действия, союзникам уже не нужно было открывать Восточный фронт. Таким образом, исчезло само основание для интервенции в Россию. Исчезло и сопутствующее обоснование для хранения запасов из Германии во Владивостоке, Мурманске и Архангельске. Остались только антибольшевистские настроения, которые, как и прежде, были сильны в умах власть имущих союзников, но явно шли на спад среди простого народа. Даже те представители французского, британского и американского населения, которые в целом были настроены к большевикам враждебно, не испытывали особенного желания продолжать войну.

Однако союзники не сразу вывели войска из России. Столкновения между большевистскими и союзными войсками происходили еще более года по всей огромной территории Евразии. Тем не менее к концу 1919 года большинство иностранных войск было выведено, хотя Чехословацкий легион покинул страну только в 1921 году, а некоторые японские солдаты оставались на Дальнем Востоке до 1925 года.

Западные державы по-прежнему симпатизировали белым и продолжали финансировать их контрреволюционные усилия, но эти финансовые вложения были явно недостаточны для успешного сопротивления большевикам. Локкарт, Робинс и Рэнсом были правы с самого начала: Белое движение, направленное против большевиков, было слабым, неорганизованным и склонным к расколам, в то время как о новой власти можно было сказать прямо противоположное. Стоило только исключить массированную помощь белым и серьезное военное вмешательство союзников после заговора Локкарта — и тогда Ленин и Троцкий, скорее всего, в скором времени разгромили бы всех контрреволюционеров.

Или, если быть точными, не сами Ленин и Троцкий, а выстроенное их силами правительство, ведь Ленин через несколько лет будет уже мертв, а Троцкий пустится в бега. Очень кратко резюмируя все дальнейшие события, скажем только, что бесспорный лидер большевиков оправился от ран, ответственность за которые взяла на себя Фанни Каплан, хотя одна пуля, пробив легкое, навсегда осталась в его ключице, а другая — в основании шеи. Говорят, что через две недели после покушения, когда Ленин пришел в себя и смог говорить, его первыми словами были: «Остановите террор», и террор тогда действительно прекратился. Однако историки отмечают, что ранее Ленин высказывался в пользу систематического террора и мог бы сделать это снова [1]. Более того, режим, который уже успешно использовал такие методы, часто находит причины для их повторного применения. Точно так же поступили и большевики.

Доподлинно неизвестно, от чего именно умер Владимир Ленин. В 1919 году он вроде бы полностью восстановился, но затем его здоровье резко стало ухудшаться: поднялся уровень холестерина, развился артериальный тромбоз. В 1922–1923 годах он перенес несколько инсультов, паралич и, наконец, умер от обширного инсульта в январе 1924 года — вероятно, в результате всех своих болезней. Некоторые считают, что его отравил Сталин. Был дан приказ не проводить токсикологический анализ тканей вождя — так что этот вопрос навсегда останется открытым [2].

Что касается второго помощника Ленина, то Лев Троцкий проявил чудеса сперва организации, чтобы создать Красную армию, а затем мастерства, чтобы привести ее к победе над контрреволюционерами, что сопровождалось иногда огромными трудностями. Троцкий заслуженно стал легендой, но это не означает, что он выступал против Красного террора, развязанного правительством. На самом деле он бесчеловечно отстаивал террор как часть революционного процесса в знаменитом споре с левыми эсерами в начале 1918 года, когда предсказывал массовые повешения в ближайшем будущем, и более полно в книге «Терроризм и коммунизм» (1920). О том, как Сталин, который, очевидно, также верил в силу террора, превзошел в нем Троцкого после смерти Ленина, написано много книг. Изгнанный из России, Троцкий некоторое время жил в Турции, затем во Франции, потом в Норвегии, пока в 1937 году не оказался в Мексике. Там один из сталинских агентов убил его в 1940 году.

Главные британские противники Ленина и Троцкого в годы революции, начальство Локкарта — Ллойд Джордж, лорд Милнер, Артур Бальфур и Роберт Сесил — жили и умерли в гораздо более легких условиях. Все они продолжали оставаться ведущими политическими фигурами, за исключением Альфреда Милнера, который вышел из Кабинета министров вскоре после завершения Парижской мирной конференции (1919–1920), на которой обсуждались итоги Первой мировой войны. В 1925 году он умер дома после поездки в Южную Африку, где заразился сонной болезнью. Ему был 71 год. Артур Джеймс Бальфур продолжал более или менее активно служить своей партии и правительству до 1929 года, получил множество почетных званий, степеней и председательских должностей и умер в возрасте 82 лет в 1930 году. Его двоюродный брат Роберт Сесил прожил еще двадцать восемь лет, став после Первой мировой войны ведущим британским участником Лиги Наций. Дэвид Ллойд Джордж, переизбранный премьер-министром в 1918 году, потерял власть в 1922 году и больше никогда не занимал этот пост, хотя оставался влиятельной политической фигурой до конца своей жизни. «Гигант без работы», он продолжал строить идеи и планы. Соблазнившись на время харизмой и энергией Адольфа Гитлера, он вскоре пришел к мысли, что только англо-советский союз удержит фюрера от войны и поможет Великобритании победить, если она все-таки начнется. Ленин улыбнулся бы, услышав это, — возможно, улыбнулся бы и Троцкий. Ллойд Джордж умер незадолго до окончания Второй мировой войны; англо-американо-советский альянс, за который он выступал, спас его страну.

*
Суд над предполагаемыми участниками заговора Локкарта начался 29 ноября 1918 года. Перед судом предстали 20 обвиняемых, главными из которых были Ксенофонт Каламатиано и полковник Александр Фриде. Судили и нескольких «девочек» Рейли: в зале суда находились Мария Фриде, Елизавета Оттен и Ольга Старжевская. По меньшей мере восемь агентов Каламатиано сидели на скамье подсудимых. Среди обвиняемых были также квартирная хозяйка полковника де Вертамона; французская учительница, в комнатах которой нашли взрывчатку; человек, который поставлял автомобили для Рейли; мистер Хиггс из фирмы «Камбер-Хиггс и компания». Последний был британским бизнесменом, который обменивал чеки Локкарта в фунтах стерлингов на рубли наличными и оказывал аналогичные услуги Рейли и Каламатиано.

Локкарт, Рейли, де Вертамон и Гренар — основные зачинщики заговора не предстали перед судом: они находились в безопасности в своих странах. Их будут судить заочно, и их вина и смертный приговор будут предрешены.

Мура, которая все еще верила в скорое воссоединение с Локкартом, вырезала газетные заметки о суде и отправляла их своему возлюбленному в Лондон, иногда сопровождая их своими заключениями, например, «Отчет П[етерса] довольно мягкий и туманный в отношении Вас» [3]. Это еще одно свидетельство того, что Локкарт хорошо замел следы. В начале августа, когда большевики впервые начали серьезно преследовать союзников в России, он уничтожил все свои шифровки; в критический период, предшествовавший перевороту, он не посылал телеграмм; вероятно, у него было время на следующий день после покушения на Ленина сжечь все опасные документы или, возможно, передать их на хранение голландцам. В результате у Петерса было мало улик против него, но это не повлияло на его требование заочного смертного приговора: «Он признался, что все показания, котрые ему удалось собрать против меня, были ничтожны. Я был либо глуп, либо чересчур хитер», — сказал он Локкарту перед тем, как отпустить его на свободу [4]. Локкарт, конечно, не был дураком. В конце концов, Дзержинский и Петерс смогли уничтожить его заговор, но не его самого.

Ксенофонт Каламатиано был не так умен, как Локкарт. Документы, изъятые из его трости, помогли ЧК выйти на многих его агентов. Трибунал приговорил Каламатиано к смертной казни. Но он был гражданином страны, с которой Россия все еще надеялась иметь дело. По этой причине его не стали расстреливать, но чекисты сделали все возможное, чтобы превратить его жизнь в мучение: ему не раз сообщали, что день казни настал, и выводили из камеры. Но в 1921 году Каламатиано наконец освободили. Вернувшись в Соединенные Штаты, он получил сильное обморожение во время охоты и рыбалки в Миннесоте, что привело к развитию инфекции. Она и стала причиной его преждевременной смерти в 1923 году.

Полковник Александр Фриде признался, что работал на Каламатиано и Рейли, за что получил пулю в затылок. Остальные семеро агентов Каламатиано были приговорены к пяти годам принудительных работ. Сестра Фриде, Мария, и Елизавета Оттен были освобождены. Ольга Старжевская, которая, как и две другие жены Рейли, утверждала, что не знала о деятельности своего супруга, получила трехмесячный срок и пожизненный запрет на работу в правительстве. Российский поставщик автомобилей — британский бизнесмен мистер Хиггс и французская хозяйка де Вертамона были оправданы.

Адвокат Каламатиано хорошо защищал своего американского клиента. Он хотел допросить Рене Маршана, чьи показания имели сокрушительную силу, но Маршан тоже покинул страну. Адвокат хотел знать, кто же такой Шмидхен и где он скрывается? Но на этот вопрос обвинение даже не попыталось ответить, так как ЧК была полна решимости защитить своего агента и Петерс не позволил ему дать показания. Он так и не сказал Берзину, что Спрогис/Шмидхен работал с ним, а не против него.

Дальнейшая судьба Яна Спрогиса неизвестна. Он принес Феликсу Дзержинскому письмо от палаты общин, которое передал ему Локкарт, и глава ЧК посоветовал латышу воспользоваться этим письмом. ЧК предложила ему средства «на покупку дома и автомобиля для беззаботной жизни в Англии в роли советского тайного агента». Спрогис решил посоветоваться с двумя другими Янами, но те отказались дать ему совет и больше никогда его не видели. Возможно, он был расстрелян в 1921 году как контрабандист и польский шпион. А может, это была дезинформация, призванная полностью стереть его прежнюю личность и облегчить ему путь в Британию. Если же он все-таки попал туда, то кто знает, какие дела он там проворачивал? [5]

*
Поначалу Яков Петерс не одобрял то, что он назвал «истерическим террором» в ноябре 1918 года, хотя он собственноручно подписал множество смертных приговоров [6]. Даже несколько лет спустя, когда он дал интервью американской журналистке Луизе Брайант, он скажет, что молит бога никогда больше не видеть и не использовать оружие [7]. К тому времени он разведется со своей британской женой и снова женится, рассказав Мэй Фримен о своем поступке только после того, как она и ее дочь появятся в России, ожидая воссоединения. Остаток жизни Петерс проведет, усердно работая на ЧК.

Партийная траектория Петерса была в целом схожа с путем Дзержинского. Но хладнокровие и усидчивость не спасли его от Иосифа Сталина, который в 1937 году обвинил Петерса в том, что он латышский националист, а не настоящий большевик-интернационалист. К этому времени Сталин прочитал в переложении мемуары британского агента Локкарта 1932 года о его пребывании в России и даже подчеркнул особенно заинтересовавшие его фрагменты, в том числе признание Петерса в 1918 году, что подписание смертных приговоров причиняло ему физическую боль [8]. Возможно, эти угрызения совести звучали для диктатора признанием слабости или даже вины. Во всяком случае, после допроса, суть которого так никогда и не была описана, Петерс признал все обвинения. Да, он всегда был агентом Великобритании. Да, он помогал Сиднею Рейли в 1918 году, потому что англичане обещали освободить Латвию. Народный комиссариат внутренних дел (НКВД), возможно, расстре-лял его тотчас же; в противном случае это сделали немцы в 1942 году, когда захватили лагерь, в котором предположительно отбывал срок Петерс. Слухи о том, что он пережил войну, не вполне достоверны. В конце концов он был реабилитирован как «герой Октября» [9].

В 1919 году капитан Эдуард Берзин покинул Латышскую стрелковую дивизию и тоже вступил в ЧК. Через несколько лет его выбрали для наблюдения за строительством Вишерского исправительно-трудового лагеря, Вишлага, где производили бумагу и целлюлозу; в 1926 году Берзин его возглавил. Очевидно, он успешно справлялся с работой, не прибегая к ужасным методам, которые обычно ассоциируются с системой ГУЛАГа. В 1932 году Сталин направил его на освоение Колымского края на северо-востоке Советского Союза. Там Берзин снова показал себя успешным и, по-видимому, не жестоким руководителем. Его описывали как любящего мужа и заботливого отца. Однако, как и Петерс, он попал в тиски сталинского террора, причем в то же время и по той же причине. В декабре 1937 года во время допроса он тоже признался в том, что был латышским националистом и пытался помочь заговорщикам в 1918 году. Говорят, что его пытали; возможно, сначала он отказывался признаться в настолько очевидной неправде. Его расстреляли в тюрьме на Лубянке в августе 1938 года.

Из большевиков, участвовавших в борьбе с заговором Локкарта, Дзержинский не дожил до встречи со Сталиным. Из тех, кто дожил, Петерс — получил пулю (вероятно, русскую) в затылок, то же — Берзин и, возможно, Спрогис. Из большевиков, которых мы уже встречали на предыдущих страницах, но которые не принимали активного участия в раскрытии заговора, Чичерин умер в 1930 году до начала чисток, Троцкий был убит, Карл Радек расстрелян после чистки 1938 года, как и Карахан, как и лидер левых эсеров Мария Спиридонова. Их судьба вполне иллюстрирует сталинский план в отношении «старых большевиков» и их союзников по Октябрьской революции.

Был ли Борис Савинков убит или покончил с собой — этот вопрос остается открытым. Великий заговорщик бежал из России в 1919 году сначала во Францию, затем в Польшу. Однако он всегда оставался полон решимости вернуться в родную страну и свергнуть большевиков: для этого он общался с лидерами мировых держав и особенно впечатлил Уинстона Черчилля, который хотел помочь ему «задушить большевизм в колыбели». Некоторое время Савинков и его движение процветали, оставаясь значительной угрозой для Советов.

Однако Феликс Дзержинский оказался еще более хитрым, изворотливым и изобретательным, чем Савинков. Один великий заговорщик противостоял другому, и, как и следовало ожидать, победил большевик. Под эгидой Дзержинского в 1923 году была создана целая подложная антибольшевистская организация, известная как «Трест», с фальшивым вспомогательным органом под названием «Либеральные демократы» (ЛД) [6]. Представители ЛД установили контакт с Савинковым и со временем убедили его в своей «контрреволюционной добросовестности». Затем ему предложили возглавить фиктивную группу и заманили на квартиру, где его тут же схватила тайная полиция. Двухдневный публичный судебный процесс над Савинковым, проходивший в Москве в августе 1924 года, стал сенсацией. На нем известный заговорщик признал не только то, что большевики победили, но и то, что он с самого начала был не прав, выступая против них. Его приговорили к смертной казни, которую затем заменили на десять лет за решеткой. Вскоре после этого Савинков либо выбросился из окна и погиб, либо кто-то вытолкнул его.

*
Выбравшись из России неизвестным путем, Сидней Рейли объявился в Англии в ноябре 1918 года и почти сразу же написал Локкарту: «Я считаю, что существует очень серьезная обязанность продолжать службу… в вопросе о России или большевизме… Я мечтаю служить под Вашим началом» [10]. Локкарт больше не был заинтересован в этой деятельности, но британская секретная служба — была. Рейли и Джорджа Хилла послали прямо в пасть льва (или, скорее, медведя): на этот раз в район Черного моря в поисках информации, которая могла бы пригодиться на Парижской мирной конференции. Рейли продолжал выступать за британскую военную помощь белым в этом регионе.

Когда Рейли вернулся в Англию, то вступил в несколько антисоветских организаций, а также установил тесные связи с Борисом Савинковым. Он продал свою непревзойденную коллекцию памятных вещей эпохи Наполеона, чтобы финансировать усилия Савинкова. Он поддерживал контакт с Локкартом и с сотрудниками SIS, которых знал в России, особенно с Джорджем Хиллом. Однако все больше внимания он уделял отчаянному положению белых в подполье. Как всегда, Рейли жил на широкую ногу: у него была целая вереница женщин, и в 1923 году он вступил в очередной, четвертый по счету, брак с актрисой Нелли Луизой «Пепитой» Бертон.

В 1925 году «король шпионов» тайно отправился в Россию, чтобы встретиться с лидерами антибольшевистского сопротивления. Его поездка не была такой уж тайной, потому что люди, с которыми он встречался, принадлежали к той же фиктивной организации, которая за год до этого обманула Бориса Савинкова. Арест Рейли последовал быстро, но суда не было: семь лет назад его судили заочно, и приговор уже был вынесен. Оставалось только привести его в исполнение.

Рейли держали на Лубянке, допрашивали днем и ночью, угрожали немедленной смертью. Дошло до того, что вызвали палача и заставили его зарядить пистолет. Для какой-то непонятной цели Рейли вел краткий тюремный дневник: писал заметки карандашом мелким почерком на папиросных бумажках. Конечно, он знал, что его дневник найдут. Он писал: «Я рад, что могу показать им, как англичанин-христианин выполняет свой долг» [11]. Рейли не был ни англичанином, ни христианином — и он не выполнил свой долг, который заключался в молчании. Напротив, он написал письмо Феликсу Дзержинскому, предлагая рассказать все, что он знает о британской SIS, и даже работать на Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) в обмен на свою жизнь. Дзержинский не ответил на это предложение, возможно поняв, что Рейли будет соблюдать условия сделки только до тех пор, пока это его устраивает. «Короля шпионов» расстреляли 5 ноября 1925 года.

Джордж Хилл прожил достаточно долго, чтобы написать биографию своего друга-авантюриста, хотя так и не смог ее продать [12]. В период между войнами, имея ряд не приносящих удовлетворения работ, он все же сумел опубликовать два воспоминания, расширив — то есть приукрасив — свои подвиги в России в годы войны. С началом Второй мировой войны SIS вернула его на службу в Москву для координации шпионской деятельности в оккупированной Европе с НКВД. Историки считают, что эта миссия была Хиллом провалена. После войны он стал директором принадлежащей Великобритании немецкой компании по производству минеральной воды. «Странный финал для человека, который, как известно, никогда не отказывался выпить», — пишет его биограф [13]. Джордж Александр Хилл умер в 1968 году.

Из ближайших друзей и соратников Локкарта в России двое заслуживают отдельных рассказов. Первый из них, Раймонд Робинс, не смог изменить американскую политику в отношении Советов, когда вернулся домой в июне 1918 года: оставаясь по-прежнему сильным, энергичным человеком с хорошими связями, он утратил свою значительную политическую роль. Однако в 1920-е годы Робинс приобрел некоторое влияние в Чикаго. В этот период он также стал апостолом всемирного разоружения. В 1932 году, в ходе поездки на встречу с президентом Гувером, который вел кампанию Красного Креста по обеспечению поставок в голодающую Россию, Робинс бесследно исчез и объявился три месяца спустя в пансионе в Уиттиере, Северная Каролина, с амнезией.

После этого странного опыта он полностью поправился, но остаток его жизни был печальным для бывшего доверенного лица Ленина и Троцкого, близкого друга Тедди Рузвельта, прогрессивного кандидата в Сенат США от штата Иллинойс. И все же Робинсу довелось пережить последний миг под солнцем: именно он помог убедить Франклина Рузвельта официально признать Советский Союз и обменяться послами. На победном ужине в Waldorf Astoria в Нью-Йорке Робинс произнес речь, которую Локкарт назвал «речью года». Однако самого Локкарта в момент ее произнесения не было: Робинс отказался приглашать человека, который, по его словам, «сдал интервентов после отъезда из Москвы». Когда Локкарт отправился в турне по Америке после публикации своей книги «Британский агент», они отужинали вместе, но, по воспоминаниям шотланда, это была неприятная встреча [14].

Неудачи преследовали Робинса. Когда он пилил дерево в своем поместье во Флориде, то упал на землю и повредил позвоночник. После этой травмы он уже не оправился и умер инвалидом в 1954 году.

Жизнь Артура Рэнсома после 1918 года была гораздо более насыщенной, а после развода с первой женой и женитьбы на «дылде» Евгении Шелепиной в 1924 году — гораздо более счастливой. Когда ЧК раскрыла заговор Локкарта, Рэнсом находился в Стокгольме, руководил большевистской службой новостей (о которой говорилось в главе 14), передавал в лондонскую газету Daily News сообщения о российских событиях и посылал отчеты о России в Министерство иностранных дел. В своих газетных заметках он сомневался в том, что заговорщики могли быть так глупы, чтобы строить подобные планы. Еще он писал, что назначение Дзержинского и Петерса для расследования этого дела практически гарантировало справедливое отношение к обвиняемым. Он все же написал Радеку личное письмо, призывая не причинять вреда заговорщикам и освободить их всех; любые другие действия привели бы к ужасной для революционеров огласке. Британские чиновники в Швеции завалили Министерство иностранных дел телеграммами с вопросами о том, что делать с этим британским журналистом, который показывает себя почти большевиком.

Министерство иностранных дел, да и сама Секретная разведывательная служба не знали, что делать с Артуром Рэнсомом, потому что они всегда оставались двоякого мнения о нем. Досье S.76 (таким было кодовое имя Рэнсома в SIS) пестрит противоречивыми оценками его характера и лояльности власти. Вот, пожалуй, самая точная, но не самая типичная характеристика: «У него, я думаю, нет особых политических взглядов. Но благодаря своей связи с большевиками в Москве он сильно заинтересовался их идеализмом, некоторыми аспектами их работы, а также некоторыми личностями… S.76 можно считать абсолютно честным: он сообщает о том, что видит, но он не видит совсем прямо» [15].

Рэнсом до конца жизни оставался в хороших отношениях с Брюсом Локкартом, хотя они виделись нечасто. Весной 1919 года он обратился к нему с просьбой помочь его возлюбленной переехать в Великобританию, и во второй раз Локкарт поступил правильно по отношению к ней и к своему другу [16]. Однако его старания до времени были безрезультатны: власти не разрешали паре жить в Англии еще пять лет. За это время Рэнсом несколько раз ездил в Россию и обратно вместе с Евгенией или для встречи с ней, часто подвергаясь большой опасности и избегая тяжелых последствий лишь благодаря большой удаче. Он ушел из Daily News в Manchester Guardian, для которой до 1930 года был иностранным корреспондентом в нескольких странах, хотя Россия всегда интересовала его прежде всего. В ноябре 1932 года он написал для этой газеты рецензию на книгу Локкарта «Британский агент», и тот немедленно написал ему: «Вы осыпаете меня горящими углями, и я благодарю Вас от всего сердца. Никто не мог бы написать эту рецензию лучше, чем Вы. Никто, я уверен, не будет и вполовину так добр, как Вы» [17].

Еще до возвращения в Великобританию с невестой в 1925 году Рэнсом проводил каждую свободную минуту на рыбалке, под парусом, наблюдая за птицами, или писал об этих занятиях, пока, наконец, не начал писать серию детских книг «Ласточки и амазонки», которая сделала его еще более знаменитым. К тому времени он уже оставил политическую деятельность, журналистику и написание памфлетов. Рэнсом заметно пополнел, потом растолстел, но оставался жизнерадостным. У него был коттедж в Озерном крае, где он прожил свою жизнь без лишнего шума и приключений со своей русской любовницей, ставшей его женой. Шелепина ухаживала за ним во время его последней болезни, от которой он в 1967 году умер. Сама она дожила до 1975 года.

Осенью 1918 года Феликс Дзержинский был истощен и болен. В начале октября — как раз когда Локкарт садился в поезд на финской границе — глава ЧК отправился в Швейцарию, чтобы восстановить силы и увидеться с женой и сыном. Существует легенда, что он и Локкарт встретились лицом к лицу на озере Лугано: рассказывают, что бывший британский агент стоял на палубе парохода, подходившего к пристани, а Дзержинский с семьей как раз собирался пересесть на другое судно. «Феликс Эдмундович почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд и оглянулся. С палубы смотрел на него… Локкарт» [18^. Это пикантная, но маловероятная история: Локкарт почти наверняка в это время находился в Лондоне.

Феликс Дзержинский, его жена и сын


Возможно, поездка в Швейцарию была для Дзержинского оздоровительной, но она не смогла восстановить его силы. Он не изменил ни своего образа жизни, ни мировоззрения. В 1919 году он писал сестре: «Я — вечный скиталец — нахожусь в движении, в гуще перемен и создания новой жизни… Я вижу будущее и хочу и должен сам быть участником его создания — быть в движении, как пущенный из пращи камень, пока не достигну конца — отдыха навеки» [19]. Задолго до своей смерти, фактически всего через несколько месяцев после возвращения в Россию, он разослал инструкции чекистам по всей стране. В них, в частности, говорилось следующее: «1. Составить список всего населения, из которого можно взять заложников, а именно: бывших помещиков, купцов, фабрикантов, промышленников, банкиров, крупных владельцев недвижимости, офицеров старой армии, крупных чиновников царского и Керенского режимов, родственников лиц, воюющих против нас… 2. Прислать эти списки…» [20] Он оставил за собой и другими высшими чинами ЧК право решать, кто достоин жизни, а кто — смерти. Возможно, это была его попытка контролировать красный террор. Если и так, то это не могло успокоить многих.

Чуть позже Дзержинский был поставлен руководить преобразованием ЧК сначала в Государственное политическое управление (ГПУ), а затем, после создания Советского Союза в 1922 году, в ОГПУ. Будучи якобы подчиненным Совету народных комиссаров, ОГПУ на самом деле представляло собой расширенную тайную полицию, наделенную полномочиями по надзору и координации разведки и контрразведки по всему Советскому Союзу. Но вот другая сторона необыкновенного человека, который руководил этим страшным механизмом до самой смерти: ведя беспощадную войну против белых и других врагов государства, он одновременно создавал национальную программу по уходу за всеми сиротами Гражданской войны.

Железный Феликс умер в 1926 году, через два года после смерти Ленина, выступив с важной речью, в которой защищал экономическую политику сталинского большинства в Политбюро и резко нападал на ее критиков во главе с Каменевым и Троцким. Это было шумное мероприятие, и когда Дзержинский отвечал на вопросы ораторов, его лицо покрылось капельками пота и побледнело. «Я никогда не щажу себя… никогда, — вызывающе отвечал он. — Если я вижу, что что-то идет не так, я обрушиваюсь на это со всей силой». Но сил у него больше не осталось. Когда он закончил свою речь, ему помогли выйти из зала и вернуться в квартиру в Кремле, где он упал в обморок. Врачи не смогли его откачать.

Большевики пытались создать культ вокруг мертвого героя. Поэт-футурист Владимир Маяковский писал в своей поэме «Хорошо!» (1927):

Юноше,
обдумывающему
житьё,
решающему —
сделать бы жизнь с кого,
скажу
не задумываясь —
«Делай её
с товарища
Дзержинского».
ОГПУ поместило тело своего главы, одетое в форму, со смертной маской на лице и на руках, в стеклянный гроб в офицерском клубе, — как своего рода святыню. Лубянская площадь в Москве была переименована в площадь Дзержинского. Через сорок лет после того, как Железный Феликс разгромил заговор Локкарта, хрущевский режим установил на площади его статую. Но еще через тридцать лет после этого жители Москвы снесли ее. Однако Россия еще не покончила с Феликсом Дзержинским: в 2015 году Московская городская избирательная комиссия согласилась провести референдум о том, нужно ли восстанавливать памятник [7].

*
Наконец, Мура Бенкендорф и Брюс Локкарт. Она с грустью наблюдала, как его поезд ушел с Николаевского вокзала, а затем вернулась в пустую квартиру. Он с каменным лицом сидел среди только что освобожденных и ликующих британских и французских чиновников. По словам Джорджа Хилла, он тоже бесстыдно улыбался. Но сам Локкарт писал, что, когда паровоз медленно отъехал от станции, он чувствовал «свинцовую тяжесть в груди» — ту же самую, что и Мура [21].

И все же между ним и ей была большая разница: она продолжала жить в стране, охваченной Гражданской войной и террором, страдая от нехватки всего необходимого для достойной жизни. Он возвращался в страну, которая собиралась пожинать плоды победы в великой войне, где порядок поддерживали нормы гражданского общества. Конечно, он столкнулся с трудностями: его карьера и брак были под угрозой, а может быть, и вовсе разрушены, — но Муру в советской стране ждали гораздо более серьезные испытания.

Было между ними и еще одно большое отличие. Она отдала ему свое сердце навсегда. Он же думал, что отдал ей свое, говорил ей об этом, и она верила ему. На самом деле он был не способен на такую преданность, о чем свидетельствовали и его предыдущие истории, и вся его дальнейшая жизнь. Более того, поезд вез его прямо к жене, которая вскоре узнает об этом романе (если слухи уже не дошли до нее), и Джин, несомненно, сделает все возможное, чтобы помочь ему забыть об этом. Ослепленная любовью Мура не оценила характер своего возлюбленного, не осознала, что он не способен противостоять искушениям и отвлекающим факторам, с которыми он вскоре столкнется, и не предвидела того, что произойдет.

После того как Локкарт узнал о выкидыше, он сказал, что Мура должна остаться в России. По прибытии в Англию, когда воспоминания о романе были еще свежи, а с женой не заладилось, Локкарт, вероятно, передумал и предложил Муре немедленно приехать к нему. Но слишком поздно: теперь это было невозможно. Мать Муры была тяжело больна. Мура запланировала встретиться с Локкартом в Стокгольме, однако по ряду обстоятельств ее план сорвался.

Несколько лет она писала ему почти каждый день. Сначала он регулярно отвечал, хотя почта в России была ненадежной и письма приходили пачками — сразу за несколько дней или недель. Иногда их передавали доверенные люди, чтобы избежать перлюстраций. Но письма стали пропадать все чаще; через два года они перестали приходить вообще.

Локкарт сохранил письма бывшей возлюбленной, а Мура в какой-то момент уничтожила те, что ей прислал он. Три письма, написанные ею в 1918–1921 годах, являются знаковыми для их отношений. Первое она написала 9 мая 1919 года, когда еще была жива надежда на их воссоединение. Это было незадолго до смерти ее матери. В этом письме она сообщила ему, что произошло нечто ужасное. «Моего мужа убили… какие-то эстонцы… В какую безнадежную, бесконечную путаницу противоречивых эмоций я погружена» [22]. Когда через несколько недель умерла ее мать, она осталась совсем одна. Думая, что это создаст меньше препятствий для их встречи, она ошибалась. Его письма приходили все реже.

Второе знаменательное письмо она написала 24 июня 1921 года, через два года после последней весточки от него. За это время она начала устраивать свою жизнь без него, но продолжала мечтать, что они снова будут вместе. Однако когда он наконец прервал молчание, то сообщил ей сокрушительную новость и получил ответ: «Бесполезно спрашивать тебя, почему, как и когда, не так ли? На самом деле… это письмо вообще бесполезно, просто во мне есть что-то, что болит так сильно, что я должна крикнуть об этом. Ваш сын? Прекрасный мальчик?.. Я думала, что забыла, что такое плакать». Теперь она знала, что он покинул ее навсегда. Но все же не могла перестать любить.

Третье письмо датировано началом августа 1924 года: именно тогда он наконец набрался смелости и сказал ей в лицо, что они расстались навсегда. Им все же удалось встретиться (в Вене), но Мура, должно быть, желала, чтобы этого не произошло. Что ей сказал Локкарт в ту встречу, восстановить невозможно, хотя он писал об этом в одном из мемуаров (конечно, смягчив все углы). После этого он писал ей, что «трепет ушел, его не вернуть», что живет «другой жизнью, не так, как шесть лет назад». Она ответила: «Я не стану говорить о чувстве всепобеждающей любви, которая была сильнее смерти. Все это отныне принадлежит только мне».

Она была права. Локкарту только казалось, что он испытал чувство любви на пике их романа. В конце концов в 1933 году она переехала в Лондон. Они снова стали регулярно встречаться, обедать, ужинать, пить, сплетничать и предаваться воспоминаниям. И все же она никогда не переставала любить его. В письмах она называла его «малышом», а он подписывал письма ей с той же нежностью. Но роман прекратился, и, поняв, что его уже не воскресить, потому что Локкарт не любит ее так, как она любит его, Мура решительно открыла новую страницу своей жизни.

*
Локкарт больше никогда не переживал таких головокружительных драм, как в России 1918 года. Его падение было стремительным. Вскоре он понял, что Министерство иностранных дел не позволит ему снова подняться по служебной лестнице, и после нескольких лет работы коммерческим секретарем в Праге он переключился на международное банковское дело. Это навевало скуку. Но обаяние, быстрый ум и удивительная способность дружить с важными людьми остались при Локкарте. В Праге он сошелся с Томасом Масариком, первым президентом Чехословакии, и его сыном Яном, который стал послом страны в Великобритании, а также с Эдуардом Бенешем, который впоследствии стал президентом и премьер-министром Чехословакии.

С другой стороны, в Праге Локкарт начал приобретать репутацию человека, склонного к тратам, обильным возлияниям и волокитству. Он нанимал цыган на вечер по несколько раз за неделю. Он проводил ночь, посещая ночные клубы и кабаре. Он слишком много пил, клялся бросить и тут же нарушал клятвы. Он влезал в долги, сначала небольшие, но со временем становившиеся все более крупными, и не мог придумать, как из них выбраться. Он страдал от приступов депрессии. Он часто чувствовал себя больным или «убогим», как писал в своем дневнике. Он не ладил со своей женой, даже после того, как она родила ему сына, однако и нечасто с ней виделся.

Роберт Брюс Локкарт обладал необыкновенным талантом: ему все давалось легко. Его природные способности были соразмерны со способностями великих людей, которых он знал, и он не чувствовал себя рядом с ними незначительным и ничтожным. Возможно, он считал, что и сам мог бы стать великим, — наверное, это действительно так. Ведь в 1918 году он почти перевернул мир! Однако его карьера застопорилась, и он не видел способа ее спасти, и разгульное поведение выдавало его разочарование и несчастье. В своих воспоминаниях он стал своим самым суровым критиком, но и этого было недостаточно. Локкарт уже не мог изменить свой образ жизни, и он это знал. Его самопознание иногда обращалось в ненависть к себе.

Чтобы увеличить свой доход, он снова начал писать, что привлекло к нему внимание Макса Эйткена, лорда Бивербрука, владельца сети газет. Бивербрук, с которым он впервые встретился после возвращения из России в 1918 году, был легендарным политическим реформатором, непорядочным, безжалостным, амбициозным и хитрым, склонным к риску. Положась на интуицию, он нанял Локкарта вести колонку «Дневник лондонца» в его лондонской газете Evening Standard. Как это часто случалось с Бивербруком, интуиция оказалась верной, по крайней мере с его точки зрения: Локкарт умел писать, очаровывать и легко входил практически в любой круг. Его колонка стала обязательным чтением для тех, кто интересовался людьми из высшего общества и политическими верхами Великобритании конца 1920-х — начала 1930-х годов.

Локкарт занимался и более серьезной журналистикой. Например, он стал первым английским журналистом, взявшим интервью у бывшего кайзера Германии и у министра иностранных дел Германии Густава Штреземана. Он описал многих руководителей для Standard и других газет Бивербрука. Но журналистика ему никогда по-настоящему не нравилась, и после успеха книги «Британский агент» (1932), где он в основном рассказывал о своих приключениях в России, он бросил это занятие, возвращаясь к работе время от времени. Вместо этого он писал книги: о своей жизни и дальнейших приключениях, о любимой рыбалке (как и Артур Рэнсом), о политике и делах Центральной Европы. Он продолжал иногда консультировать Министерство иностранных дел, хотя больше не имел с ним формальной связи. Однако несколько человек в Уайтхолле все еще знали достаточно, чтобы использовать его глубокие знания не только о России, но и о Центральной, Восточной и Южной Европе. Министерство иностранных дел консультировалось с ним по мере ухудшения международной ситуации в течение этого десятилетия.

Его брак распался. Жена, такая же экстравагантная, как и он, страдала от того, что тогда называли «нервами». Он начал проводить много времени с Верой Мэри (Томми) Росслин, красавицей и третьей женой беспутного Гарри, пятого графа Росслина. Двадцать лет назад он подумывал принять ислам, чтобы облегчить жизнь Аман в Малайе. Теперь под влиянием Томми он перешел в католичество. Таким образом, он присоединился к церкви, которую в юности оставил Феликс Дзержинский.

Томми имела доступ к более высоким кругам британского общества. Через нее он познакомился с принцем Уэльским, который вскоре стал Эдуардом VIII. Они играли в гольф и общались. Лондон 1930-х годов был для Локкарта похож на Москву в золотые предвоенные годы: финансовые, промышленные, научные, художественные, литературные, политические и аристократические львы и львицы наслаждались его обществом. Ему они также нравились, и если он не сравнился с Сиднеем Рейли по количеству адюльтеров, то, по крайней мере, завел их немало.

Но за всем этим его талант растрачивался впустую, и он знал об этом. В Москве до войны его связи позволяли ему формировать политику Британии в отношении России. В Лондоне он вел, по сути, колонку о сплетнях. К тому времени он перебарщивал с пьянством и с экстравагантностью, осуждая себя раз за разом в дневнике и решая исправиться, он нарушал свои клятвы. Мура тоже понимала, что он растрачивает себя. Однажды на одно из его писем она ответила так: «Только что показала конверт с Вашим письмом одному человеку, который является прекрасным графологом». Эксперт обнаружил «черствость» в почерке Локкарта и сказал Муре: «У этого человека развилось такое безразличие к морали, что эта черствость напоминает бороду, которую не удалит ни одна бритва» [23].

После продолжительной раздельной жизни Локкарт и Джин развелись в начале 1937 года. Он переехал к Томми, когда умер ее муж. Но они поссорились из-за денег и вскоре разошлись, так и не поженившись. В 1942 году он женился на своей секретарше, Фрэнсис Мэри (Молли) Бек. Похоже, это был брак по расчету. Своему сыну Локкарт сказал, что брак не помешает ему продолжать встречаться с Мурой — а вероятно, и с другими женщинами.

Вторая мировая война вернула Локкарта на государственную службу, и он снова оказался в центре событий. Это было своего рода воскрешение. Поскольку он был знаком с Бенешем и Яном Масариком, он некоторое время служил представителем Великобритании при чешском правительстве в Лондоне. Что еще более важно, он стал генеральным директором Управления политической борьбы, отвечающего за пропаганду во вражеских странах. Эта работа могла стать испытанием даже для его способностей: он руководил отделом из 8000 человек. Хотя его работа была важной, интересной и захватывающей, в ней все-таки не было той остроты, опасности и романтики, которые он чувствовал в России за четверть века до этого. После войны он сразу же дал понять, что больше не хочет работать в правительстве [24].

Затем наступила печальная развязка. Вместе со второй женой он уехал на пенсию в Эдинбург, но тамошний климат оказался ему не по душе. Супруги переехали в Фальмут в Корнуолле, но там Локкарт стал чувствовать себя изолированным, сентиментальным, подавленным, ему было трудно даже писать. Он продолжал встречаться с Мурой всякий раз, когда приезжал в Лондон, и та всегда пыталась его успокоить. В 1960-х годах он начал страдать от старческой деменции. В 1970 году Локкарт скончался.

*
Мура оказалась выносливее своего возлюбленного. Она не просто перенесла лишения революционных лет в России, но и смогла их преодолеть. Где-то в 1919 году ей удалось добиться знакомства с величайшим из живущих писателей России, Максимом Горьким, другом Ленина и критиком большевистских «перегибов». Горький жил в огромной квартире в Петрограде. Люди приходили туда и оставались или уходили, как им было угодно: это было что-то вроде коммуны хиппи еще до того, как был изобретен сам термин «хиппи». Мура, дочь крупного украинского помещика и вдова русского дипломата и аристократа, переехала туда жить. Она стала музой и возлюбленной Горького, а поскольку еще в детстве выучила английский, французский и немецкий языки, то вскоре стала его переводчицей и агентом по зарубежным правам. Она больше не была богата; большевики лишили ее собственности, как лишили богатства и имущества весь ее социальный класс, но она получала достаточный доход как переводчик.

Вероятно, в сентябре 1918 года она договорилась с Яковом Петерсом и ЧК, чтобы выйти из Бутырской тюрьмы и спасти своего любовника. ЧК, по-видимому, дала Муре новое задание, как только она познакомилась с Горьким.

Главный писатель России еще не принадлежал к большевистской партии и в глазах партийцев был настоящим дикарем, принципиальным и неуправляемым, а также неприкасаемым благодаря давней дружбе с Лениным. ЧК поручила Муре шпионить за Горьким и его окружением и докладывать им. Но, узнав поближе великого человека, она не смогла этого сделать, поскольку Горький очаровывал и притягивал ее. «Он был целым миром», — говорила она. Она призналась ему в том, чего от нее добивалась ЧК. Горький пошел к Ленину и убедил его оставить Муру в покое.

Кроме того, в этот период Мура вышла замуж за молодого эстонского дворянина, барона Будберга. Любовь здесь ни при чем: брак с ним обеспечил ей эстонский паспорт, что, в свою очередь, позволило совершать зарубежные поездки для работы. Сам барон переехал в Южную Америку, где провел остаток жизни за игрой в карты. Они виделись крайне редко.

Когда Горький уехал из России — сначала в Центральную Европу, а затем в Сорренто, где прожил много лет, — Мура присоединилась к нему, путешествуя по эстонскому паспорту. Она закупала рукописи для фирмы, которая публиковала иностранные произведения на русском языке. Сорренто был ее базой, но она не раз пересекала весь континент, встречалась с ведущими европейскими писателями — и не только с ними. Как и Брюс Локкарт, она обладала талантом привлекать мужчин, облеченных властью. Многие из них были ее любовниками.

Она часто путешествовала по России и за ее пределы. Зачем? Как? Ходили слухи, что Мура Будберг работала и на российскую, и на британскую, и на немецкую разведки. Возможно, у нее все еще была связь с НКВД, но веских доказательств тому нет. Однажды она виделась с Муссолини, которому пожаловалась на слежку за Горьким. «Мы не следим за ним, — ответил итальянский диктатор. — Мы следим за вами». Когда Горький умер в 1936 году, она вернулась в Россию на его похороны. Существует видеозапись, на которой она стоит рядом со Сталиным у гроба Горького. Это дало новую пищу для слухов, которые в отношении Муры никогда не прекращались. Когда в 2010 году Ник Клегг, лидер либерально-демократической партии, стал заместителем премьер-министра в коалиционном правительстве Дэвида Кэмерона, газетчики вскоре обнаружили, что его бабушка была сводной сестрой Муры. Газетчики в Daily Mail тут же поспешили назвать Клегга внучатым племянником русской Маты Хари [25].

В 1920 году великий английский писатель Герберт Уэллс посетил Россию и остановился у Горького в его огромной квартире в Петрограде. Там он встретил Муру (возможно, он уже встречался с ней однажды, в 1914 году), которая очаровала и заинтересовала его. Однажды ночью она пришла к нему в комнату, и они занялись любовью. Он вернулся в Англию к своему полиаморному существованию, но не забыл красивую и интригующую русскую женщину. «Она была великолепна», — вспоминал он впоследствии.

В 1931 году Мура отправилась по делам в Великобританию, и отношения между ней и Уэллсом возобновились. В 1933 году Горький вернулся в Россию, надеясь защитить писателей от все более жестоких репрессий, однако Мура не поехала с ним: Горький запретил ей, потому что не был уверен, что сможет защитить ее от сталинистов. (А возможно и потому, что она все еще имела с ними какие-то связи.) Но по настоянию Уэллса она переехала в Великобританию, а вскоре и в Лондон.

Мура больше не питала иллюзий в отношении Брюса Локкарта, хотя теперь могла часто видеться с ним. С переменой в их отношениях она вскоре примирилась. Наконец-то она смогла принять его, «существо, наделенное мудростью и детскими комплексами» [26]. Она знала, что Локкарт восхищается ею и чувствует себя пристыженным, и находила их встречи крайне важными. Однако именно с Уэллсом у нее теперь были главные романтические отношения. Ради нее Уэллс бросил всех своих женщин и не раз предлагал ей выйти за него замуж. Она заботилась о нем во всех смыслах этого слова, как и о Локкарте, вплоть до самой смерти Уэллса в 1945 году, но так и не согласилась стать его женой. Обычно в отношениях с женщинами Уэллс доминировал, однако с Мурой все было наоборот.

В ее круг в довоенной Великобритании входило большинство представителей художественной, театральной и литературной элиты, а также важные политики. После войны она продолжала окружать себя разнообразными людьми: писатели, поэты, музыканты, актеры, режиссеры, композиторы, журналисты, важные политики, шпионы — она очаровывала их всех и многих из них укладывала в постель. Однако, кроме Локкарта, Горького и Уэллса, никто, кроме семьи, не мог теперь по-настоящему прикоснуться к ней.

Она всегда была при деле, путешествовала, писала, редактировала, переводила, давала консультации, развлекала других и развлекалась сама. Она могла выпить любое количество джина совершенно без последствий. Локкарт разбил ей сердце, но не уничтожил ее волю к жизни. В конце концов, никто не жил более полной жизнью, чем Мура Будберг, — даже Локкарт, для которого излишества стали именем нарицательным.

*
В мае 1918 года она сказала Локкарту, что будет любить его вечно и беззаветно. В феврале 1970 года он умер. Его семья организовала похороны, а два дня спустя, более чем через пол века после признания в любви, Мура, старая, грузная, в морщинах, назначила поминки в величественной русской православной церкви в Кенсингтоне, на Эннисмор Гарденс. Под золотыми люстрами, висевшими высоко над нефом, хор исполнял неземную музыку; священник тряс золотым кадилом; ароматный дым струился по огромному помещению. Мура была единственной скорбящей под этим огромным куполом — одна, в окружении горя и воспоминаний. Какие мысли проносились тогда в ее голове?

Когда служба закончилась, она встала и вышла на Бромптон-роуд. Ей предстояло встречаться с людьми, посещать вечера, театры, кино и концерты, планировать путешествия, читать книги — вести свою увлекательную жизнь. Она прожила еще четыре года, и ее похороны состоялись в той же церкви. На этот раз в здании было полно людей.

Глава 18 Заключение

Это история о любви, романтике, идеализме — и об их крушении. В 1918 году Брюс Локкарт знал, что сотрудничество британцев и русских будет полезно для обеих сторон. Дружба России была выгодна Британии не только в войне против Германии, но и после нее — по экономическим причинам. Великобритания полезна России не только сейчас, когда страна испытывала жестокую нехватку средств, но и в будущем, когда она могла бы помочь преодолеть мировую изоляцию. Локкарт также понимал, что российское контрреволюционное движение было разобщенным, реакционным, неэффективным, недостойным, но игнорировал это понимание.

После возвращения Раймонда Робинса в Америку Локкарт не смог устоять перед возможностью сделать карьеру, присоединившись к лагерю интервентов. Не смогли устоять ни Кроми, ни Рейли, ни кто-либо другой из окружения Локкарта, за исключением Артура Рэнсома (но он работал в газете, а не в правительстве). Большевистские эксцессы облегчили оппозицию режиму, но больше всего Локкартом и его коллегами двигала возможность собственного продвижения. Жажда власти — великий афродизиак. В конечном итоге для Локкарта это был даже более сильный афродизиак, чем Мура фон Бенкендорф. Но чего это стоило! Как сказал Рейли, заговорщики победят только в том случае, если будут использовать методы «такие же скрытые, тайные, загадочные, свирепые и бесчеловечные», как те, что применяли их противники. Именно это они и собирались сделать [1].

С другой стороны, Феликс Дзержинский и Яков Петерс олицетворяли вырождение большевизма. Дзержинский — наиболее ярко. Пожалуй, из всех бывших идеалистов, о которых шла речь в этой книге, он был максимально далек от падения. Он видел, что величайшее завоевание того движения, которому он посвятил жизнь — Советское государство — со всех сторон изолировано, подвергается осаде и вскоре может исчезнуть. Не было ничего, чего бы он не сделал для его спасения. Но он выбрал развязать систематический террор — защищать свой рай, создавая ад для других. То же можно сказать и о Петерсе: человек, чьи глаза когда-то лучились человеческой нежностью, стал, по словам голландского журналиста, «самой ужасной фигурой русского Красного террора, человеком, который взял на душу большинство убийств» [2].

История заговора Локкарта — это история разложения, страха, цинизма, оппортунизма и тщетности. Даже романтика в этих условиях оказывалась бессильна. Мужчины и женщины сами творят свою историю — но в условиях, которые они сами не выбирают, и редко так, как им хотелось бы. Локкарт и его коллеги надеялись, что их заговор станет поворотным пунктом российской и даже мировой истории, но этого не произошло. Дзержинский и его коллеги думали, что строят рай на земле, но это не осуществилось. История не познается в процессе ее создания.

Конечно, «Заговор Локкарта» — это нечто большее, чем обычный исторический триллер. Этот сюжет превосходит все элементы жанра: здесь есть саспенс, предательство, насилие, любовь и желание, великие личности — все, что нужно, чтобы донести до читателя более важную мысль. В тот исторический момент, когда буквально все в России было в плавильном котле, противники с обеих сторон понимали, сколь многое было поставлено на карту. Однако никто из них не понимал собственной несостоятельности. Возможно, Ленин догадывался об этом, когда сказал о заговоре, что он «совсем как в романах!» — настолько произошедшее было фантастично и нереально. Возможно, Ленин понимал, что силы, действовавшие в России в 1918 году, были слишком огромны, чтобы кто-то мог их обуздать или направить, не говоря уже о том, чтобы увести их в другое русло, как это хотел сделать Локкарт. Под руководством Ленина большевикам удалось справиться с бушующим потоком, — но, как они сами прекрасно знали, это было в известной степени случайно.

И все же план Локкарта действительно мог осуществиться, и тогда все было бы иначе. Хотя об этом мы можем только догадываться. Но Дзержинский и Петерс одержали верх, и последствия нам известны: наиболее очевидны длительное недоверие советской власти к западным державам и менталитет находящихся в осаде, который привел к созданию полицейского государства. Трудно представить, что именно к этому они стремились — конечно, не только заговор Локкарта привел их к этому. Но когда чекисты, желая сохранить жизнь Ленину и право России на самоопределение, захлопнули дверь, которую хотели открыть заговорщики, они также увеличили вероятность тех катастрофических последствий, которые были непредвиденными и неизбежными. Спустя сто лет мы все еще можем услышать, пусть и слабые, отголоски заговора Локкарта.

Благодарности

Путь, который привел меня к заговору Локкарта, был долгим и непрямым. В апреле 1981 года я встретил Джона Григга в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Тогда я был ассистентом профессора современной истории Великобритании в Йельском университете. Он был историком, удостоенным премии, бывшим лордом, отказавшимся от своего титула ради демократических принципов, известным обозревателем ведущих британских газет, тори-радикалом, который однажды раскритиковал в печати даже молодую королеву Елизавету за то, что она не ладит со своими подданными. Когда мы познакомились, у него были редеющие белые волосы, румяное лицо, неизменная улыбка — казалось, он всегда приглашает посмеяться вместе с ним. Но он относился ко мне серьезно, когда мы обсуждали историю или политику, даже в ту первую встречу. Он не понаслышке знал, что такое британский политический мир, и казалось, был знаком со всеми важными людьми. Я был ошеломлен. По какой-то причине он проявлял ко мне доброту и интерес. Хотя он был старше меня на двадцать пять лет, мы стали друзьями.

Обычно, когда я ездил в Лондон, я останавливался во временно незанятом доме одного или другого ученого, который тоже уезжал в командировку. Но летом 1986 года никто из моих друзей не уехал из Лондона и не мог предложить жилье кому-либо еще. В отчаянии я написал Джону. К тому времени я жил в Атланте, штат Джорджия. Был июнь, невыносимо жаркий и влажный. И вот однажды в душный и знойный полдень на кухне зазвонил телефон. В это время я, обливаясь потом, стоял у плиты и бездумно варил спагетти для двух своих маленьких сыновей, которые в это время энергично размахивали пластмассовыми бейсбольными битами в гостиной. Это был Джон. «У меня есть для вас жилье в центре Лондона, — бодро объявил он. — Но прежде чем связаться с новой хозяйкой, прочтите ее книгу». На следующий день я пошел в библиотеку и нашел ее: «Всего понемножку: Эстонское детство», автор — Таня Александер. Читая, я понял, что мой друг оказал мне большую услугу.

Хотя книга была задумана как мемуары, на самом деле ее предмет — не собственная жизнь Тани, хотя она была замечательной и (как я потом понял) продолжает оставаться таковой, а жизнь ее матери, еще более замечательной женщины. Конечно же, ее матерью была Мура.

Начиная с того лета и на протяжении почти двадцати пяти лет, когда я приезжал в Лондон, я останавливался в маленьком доме Тани в Найтсбридже. Мы стали друзьями. Я слышал о заговоре Локкарта еще до того, как познакомился с ее книгой, но после ее прочтения я узнал о нем гораздо больше. Из общения с Таней за многие годы я почерпнул столько информации, сколько не было во всех когда-либо опубликованных работах. Однако только в 2015 году, спустя несколько лет после смерти Тани, во время чтения первого тома планируемой многотомной биографии Иосифа Сталина Стивена Коткина, мне пришло в голову, что я могу написать об этом книгу. Заговор Локкарта казался мне важным предметом исследования; кроме того, он был драматичным, романтичным, захватывающим; более того, через Таню я был связан с ним по касательной.

Я знал, что русские источники труднодоступны. От Тани я знал, что Мура не оставила никаких документов. Я также знал из огромного количества опубликованных работ, в которых упоминается этот сюжет, что британские правительственные источники умалчивают о некоторых его неудобных аспектах и что, вероятно, кто-то изрядно прорядил документы. Но это меня не остановило. Сегодня я должен поблагодарить многих людей за то, что они помогли мне тянуть этот плуг.

Начнем с того, что я не смог бы сделать это без финансовой поддержки моего родного института, Технологического института Джорджии. Особая благодарность должна быть выражена Джеки Ройстер, декану Колледжа свободных искусств имени Айвана Аллена, которая выделила мне грант на исследования. А также Стиву Уссельману, председателю Школы истории и социологии, который нашел пути и средства для поддержки моей работы. Они заслуживают особой благодарности не только за то, что помогли мне лично, но и за то, что сделали все возможное для создания благоприятной и человечной атмосферы в Georgia Tech.

Другие люди также заслуживают упоминания. Прежде всего, это Андрей Шляхтер, докторант, изучающий историю России, который к моменту публикации этой книги получил степень в Чикагском университете. Андрей не просто перевел для меня многие сотни страниц с русского на английский (хотя и за это он заслуживает отдельной благодарности!), но он также помог мне найти русские источники, о которых я даже не подозревал. Когда я пытался выяснить, работала ли Мура на ЧК, он свел меня с ведущими сотрудниками исторического факультета Академии ФСБ в Москве; когда я пытался выяснить, была ли Мура связана с украинской разведкой, он познакомил меня с ведущими украинскими учеными в Киеве. Он творческий, находчивый, усидчивый ученый, и мне очень повезло, что он мне помог.

Мне также посчастливилось встретиться и познакомиться с Джейми Брюсом Локкартом, внучатым племянником «злого дяди Берти», как он его называл. Джейми был литературным душеприказчиком своего дяди, Робина Брюса Локкарта, сына моего главного героя. Робин, который унаследовал бумаги своего отца, был биографом Сиднея Рейли. Он стал экспертом по заговору Локкарта, но так и не написал о нем книгу. То же самое можно сказать и о Джейми.

Джейми был щедр, он делился со мной всем, что знал о заговоре и о своем великом дяде, за обедом и в длительной переписке. Он читал и комментировал черновой вариант этой рукописи. Я был потрясен, когда узнал, что он умер в октябре 2018 года, и я так и не успел отдать ему дань уважения.

Затем мне снова повезло завязать эпистолярное знакомство с Ричардом Спенсом, автором важных работ о Сиднее Рейли и Борисе Савинкове. Несмотря на то что он был занят работой над собственной книгой, Ричард нашел время ответить на мои вопросы и, что самое прекрасное, нашел документы, которые собирал в России много лет назад, сделал фотокопии и отправил мне. Я поблагодарил его тогда и пользуюсь возможностью поблагодарить его еще раз, в печатном виде.

Два друга, Питер Димок и Марк Яффе, оба — независимые редакторы, помогли мне подумать о том, как должна выглядеть эта книга. Своей окончательной формой она во многом обязана их стараниям. И еще три человека также заслуживают особого упоминания. Аспирант по истории России, Исаак Скарборо, провел для меня исследования в архивах РГАСПИ и ГАРФ в Москве; Грейс Сегран в кратчайшие сроки перевела тюремные размышления Локкарта с малайского языка на английский; Мюррей Фрейм, с которым я был едва знаком, сфотографировал и отправил мне по почте из Национального архива заявление Локкарта о приеме на работу в консульскую службу Великобритании.

Во время исследования и написания книги я переписывался с различными экспертами в своей области. Каждый из них отвечал на мои вопросы с изяществом, терпением и добротой. Я поблагодарю поименно: российских ученых Владимира Хаустова и Александра Здановича, связанных с Академией ФСБ; украинцев Тамару Вронскую и Владимира Сидака; живущего в Великобритании канадца Джеймса Харриса; американцев Дэвида Ширера, Александра Рабиновича, Арча Гетти и Хиораки Куромия.

Я также хочу поблагодарить множество работников архивов в Великобритании и США, с которыми мне приходилось иметь дело. Они делали все возможное, чтобы помочь мне. Особую благодарность следует выразить сотрудникам Национального архива в Кью, где я проводил большую часть исследований для этой книги. Я, должно быть, утомил их, поскольку день за днем просил приносить мне книгу за книгой (без сомнения, их счет шел на сотни), где бы они ни хранились. Иногда я вспоминал о томах, которые отправлял обратно всего за день до получения. Но они все равно их запрашивали.

Друзья и коллеги обсуждали со мной проект на протяжении многих лет, читали главы, а в некоторых случаях даже целые черновые версии того, что в итоге стало этой книгой. Я благодарю в алфавитном порядке: Дэниела Амстердама, Криса Кларка, Джона Друкера, Мюррея Фрейма, Роба Хардинга, Кена Кноспела, Джона Крига, Дэвида Ларджа, Терри Макфадьена, Линн Олсен, Роуз Розиелло, Пола Роу, Сета Шнира и Питера Шизгала. Они помогали мне думать и переосмысливать, спасали от многочисленных ошибок и стилевых небрежностей. Если они упустили из виду какую-то ошибку, то она точно принадлежит мне.

Три анонимных читателя из издательства Оксфордского университета прочитали то, что я считал окончательным вариантом моей рукописи, и внесли много замечательных предложений по ее улучшению. Я сделал все возможное, чтобы последовать их советам, и пользуюсь возможностью поблагодарить их за это. Я также благодарен за эффективный и отзывчивый подход моего редактора из OUP Мэтью Коттона.

Мои агенты, Питер Робинсон в Лондоне и Джордж Лукас в Нью-Йорке, давали советы, поощряли и даже поддерживали. Спасибо вам обоим.

И наконец, я хочу поблагодарить свою жену Маргарет Хейман. Как только я начинаю заниматься исследованием и написанием книги, у меня развивается туннельное зрение. Это неприятно, но она никогда не жалуется, потому что знает: мне нравится бродить в туннелях, чтобы потом возвращаться к ней.

Джонатан Шнир

Атланта, штат Джорджия,

5 февраля 2019 года

Примечания

Список сокращений
CUL–Cambridge University Library

HLRO — House of Lords Record Office

KCLHC — King’s College, Liddle Hart Centre

LUBL–Leeds University, Brotherton Library

OUNBL — Oxford University, New Bodleian Library

SUHI — Stanford University, Hoover Institute

TNA — The National Archives, London

UILL — University of Indiana, Lily Library

WSHS — Wisconsin State Historical Society


[1] Авторская неточность: Василий Ефимович Урнов — деятель русской революции, видный эсер, в 1917 г. председатель Совета солдатских депутатов г. Москвы. Примеч. ред.

[2] В большинстве источников указана иная дата — 7(20) декабря. Примеч. редактора.

[3] Около 94 млн рублей на 2021 год. Примеч. ред.

[4] К слову, двоюродный брат Леонида Каннегиссера. Примеч. ред.

[5] Слишком (фр.}. Примеч. ред.

[6] Эта чекистская операция известна под названием «Синдикат-2». Примеч. ред.

[7] В 2021 году этот вопрос был поднят вновь, однако власти Москвы пока решили оставить Лубянскую площадь в неизменном виде. Примеч. ред.

Глава 1
[1] SUHI. Lockhart Collection. Box 1.

[2] New York Times. 1970. 28 февр.

[3] Локкарт — Шортеру, 16 января 1914 г. (LUBL, Russian Archive Shorters Collection).

[4] Уильям Сайм, первый работодатель Локкарта в Малайе (TNA, CSC 11/161).

[5] Lockhart R. Н. В. Return to Malaya. London, 1942.

[6] TNA, CSC 11/161. Судьей был А. Макгрегор.

[7] SUHI, Lockhart Collection. Box 10. «Свидетельство», 31 марта 1911 г.

[8] Мальков П. Записки коменданта Кремля. 3-є изд. М., 1968. Мальков писал о Локкарте, что «он свободно говорил по-русски без малейшего акцента» (Там же. С. 269). Ян Буйкис согласился с этим (Буйкис Я. Просчет Локкарта // Особое задание: воспоминания ветеранов-чекистов: Сб. / Сост. И. Е. Поликаренков. 3-є изд., доп. М., 1988. С. 81).

[9] Локкарт — Бьюкенену, 11 июня 1917 г.// British Documents on Loreign Affairs: Reports and Papers from the Loreign Office Confidential Print. Part I, Prom The Mid-nineteenth Century to The First World War. Series F, Europe, 1848–1914 / Ed. by K. Bourne, D. Stevenson, D. C. Watt. University Publications of America, 1989. P. 111. Doc. 55.

[10] Локкарт — Бьюкенену, без даты (судя по внутренним свидетельствам, в августе-сентябре 1915 г.)// Ibid. Р. 92. Doc. 125.

[11] Локкарт — Бьюкенену, 27 сентября 1915 г. //Ibid. Р. 184. Doc. 204.

[12] Локкарт — Бьюкенену, 22 января 1916 г. // Ibid. Р. 282. Doc. 263.

[13] Локкарт — Бьюкенену, 22 января 1916 г. // Ibid. Р. 281. Doc. 263.

[14] Локкарт — Бьюкенену, 23 июля 1917 г. // Ibid. Р. 166. Doc. 92.

[15] Локкарт — Бьюкенену, 22 января 1916 г.// Ibid. Р. 283. Doc. 263.

[16] Там же, Локкарт — Бьюкенену, 1 мая 1917 г.// Ibid. Р. 63. Doc. 13.

[17] Там же, Локкарт — Бьюкенену, 8 мая 1917 г. // Ibid. Р. 74. Doc. 22.

[18] Протокол Г. Клерка, 23 сентября 1915 г. (TNA, FO 371/2454/136408).

[19] Протокол Г. Клерка, 16 октября 1915 г. (TNA, FO 371/2455/149/853).

[20] Противоположную точку зрения см.: McMeekin S. The Russian Revolution: A New History. New York, 2017. P. 93–94. Автор утверждает, что ни на фронте, ни дома условия не были такими ужасными, как утверждали предыдущие истории.

[21] «Приложение № 1 к депеше исполняющего обязанности генерального консула Локкарта № 36 от 23 марта 1917 года» (UILL, Lockhart Collection).

[22] Среда, 22 марта [1917 г.] (HLRO. Дневники Локкарта. Том 1).

[23] McDonald, D., Dronfield J. A Very Dangerous Woman. London, 2015. P. 39.

[24] Я благодарен Мюррею Фрейму за помощь в поиске этой информации.

[25] Я благодарен Ричарду Спенсу за то, что он сделал мне это предложение. Он услышал его от Льва Безыменского, российского журналиста, которого в 1980-х и 1990-х годах КГБ периодически нанимал писать о нем. Поэтому он имел доступ к документам спецслужб и часто копировал их. Но он пустил слух об этом только через профессора Спенса и доказательств не предоставил.

[26] Локкарт Р. Б. История изнутри: мемуары британского агента / Пер. с англ. М., 1991. С. 174.

[27] Джорджина Бьюкенен — Джин Локкарт, 18 февраля 1918 г. (UILL, Lockhart Collection, X/33).

[28] Самый полный рассказ об этом эпизоде см. в книге: Мэрридейл К. Ленин в поезде: путешествие, которое изменило мир / Пер. с англ, под ред. А. Турова. М., 2021.

[29] McMeekin S. The Russian Revolution. P. 132–136.

[30] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 183.

[31] Там же.

[32] Меморандум о статусе миссии г-на Локкарта в Россию (TNA, FO 395/184).

[33] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 183.

[34] Occleshaw М. Dances in Deep Shadows: The Clandestine War in Russia, 1917–1920. New York, 2006. P. 184.

[35] См. например, Пул — Макалпайну, 25 апреля 1918 г. (TNA, WO 106/1150) Локкарт дал указание Макалпайну, последний выразил протест Пулу, который в этой телеграмме попытался подтвердить свое влияние.

[36] OUNBL, Selborne Papers, 80/285.

[37] Пятница, 4 января 1918 г. (HLRO. Дневники Локкарта. Том 3).

[38] В команде были капитан У. Л. Хикс, эксперт по ядовитым газам, который недавно вернулся из России, хорошо знал эту страну и хотел туда вернуться; Эдвард Бирс, предприниматель британского происхождения; Эдвард Фелан из Министерства труда.

[39] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 192.

Глава 2
[1] SUHI, Edgar Browne Collection, Russian Revolutionary Pamphlets.

[2] SUHI, Gessin Collection. Reminiscences. Vol. 2. P. 32.

[3] Ibid. P. 31.

[4] Вудхаус — Лондону, 29 января 1918 г. (TNA, FO 369/1017).

[5] Выдержка из письма Моргана Филлипса Прайса к неизвестному (TNA, KV 2/566). Без даты, но, по внутренним свидетельствам, относится к январю 1918 г. Британская разведка перехватила это письмо.

[6] Walpole Н. Denis Garstin and the Russian Revolution: A Brief Word in Memory // The Slavonic and East European Review. 1939. Vol. 17. No. 51. April. P. 598.

[7] Ibid. P. 600.

[8] Ibid. P. 600.

[9] «Special Correspondence of the Chicago Daily News», 13 января 1918 г. (SUHI, Edgar Browne Collection).

[10] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 202.

[11] 30 января 1918 г. (HLRO, Дневник Локкарта).

[12] Локкарт — Джин, 2 января 1918 г. (UILL, Lockhart Collection, Box 1).

[13] 3 февраля 1918 г. (HLRO, Дневник Локкарта).

[14] SUHI, Browne Collection, «Petrograd, December (?) 25, 1917…».

[15] Sisson E. One Hundred Red Days: A Personal Chronicle of the Bolshevik Revolution. New Haven, 1931. P. 182.

[16] Ibid.

[17] The Autobiography of Arthur Ransome / Ed. by R. Hart-Davis. London, 1976. P. 231.

[18] Friendly Russia (1915), The Shilling Soldiers (1918) — обе доступны онлайн. См. также: Garstin D. The Cavalryman’s Tale: Stories From The First World War. Amazon Digital Editions, 2014.

[19] Cm.: Tovey D. Cornish Artists and Authors at War (1914–1919). https://www.stivesart.info/cornish-artists-and-authors-at-war-1914-9/

[20] Walpole H. Denis Garstin and the Russian Revolution. P. 587–605.

[21] О Кроми см.: Bainton R. Honoured by Strangers. London, 2002.

[22] Кроми — адмиралу Холлу, 14 августа 1918 г. Цит. в: Cromie F. N. Letters, March 27th to July 11th, 1917 / Comp, and ed. by D. R. Jones // Canadian-American Slavic Studies. 1974. Vol. 8. No. 4. Winter. P. 561.

[23] Кроми — контр-адмиралу Филлимору, 29 ноября 1917 г. Цит. по: Bainton R. Honoured by Strangers.

[24] Francis Allen Newton Cromie (TNA, ADM 196/42).

[25] LUBL, Ransome Collection, Box. 14, телеграммы, Daily News, London, 33.2.

[26] Кроми — в Адмиралтейство, 8 мая 1918 г. (TNA, ADM 137/1731).

[27] Steinberg M. The Russian Revolution, 1905–1921. Oxford, 2017. P. 95.

[28] 18 марта 1918 г. (TNA, FO 371/3283).

[29] А. Дж. Плотке утверждает, что это был повод для вмешательства. В Архангельске не было больших запасов, и риск, что немецкие агенты купят их у большевиков, был мал, не говоря уже о риске того, что немецкие войска захватят порт (Plotke A. J. Imperial Spies Invade Russia: The British Intelligence Interventions, 1918. Westport, 1993. P. 58–65).

[30] 9 февраля 1918 г., встреча Русского комитета (TNA, WO 106/1560).

[31] 22 февраля 1918 г. (Ibid.)

[32] См, например: Сесил — Бальфуру, 13 мая 1918 г. (TNA, FO 800/205). После того как он отверг возможность прорыва союзников на Западном фронте, он написал: «Я вижу ответ только в реанимации России».

[33] 33-е собрание Русского комитета 22 февраля 1918 г. (TNA, WO 106/1560).

[34] Интересно отметить, что на самом деле победившие союзники вели себя в Версале как «пираты-империалисты» после победы над Германией. Германия склонила голову, но сжала кулак — и какое-то время держала фигу в кармане, за что потом мир заплатил огромную цену.

[35] 12 февраля 1918 г. (HLRO, Дневник Локкарта).

[36] Локкарт — Бальфуру, 13 февраля 1918 г. (TNA, FO 371/3284).

[37] Бальфур — Локкарту, 15 февраля 1918 г. (Ibid.)

[38] SUHI, Edgar Browne Collection, газетная вырезка без даты и названия, но внутренние свидетельства указывают на то, что она была написана в начале января 1918 г.

[39] 15 февраля 1918 г. (HLRO, Дневник Локкарта).

[40] Локкарт — Бальфуру, 16 февраля 1918 г. (TNA, FO 371/3284).

[41] 9 марта 1918 г. (HLRO, Дневник Локкарта).

[42] 20 февраля 1918 г. (Ibid.).

[43] 22 февраля 1918 г. (Ibid.).

[44] Локкарт — Бальфуру, 3 марта 1918 г. (OUNBL, Milner Collection, Деп. 109).

[45] 30 марта 1918 г. (TNA, FO 371/3283).

[46] 6 апреля 1918 г. (Ibid.).

[47] См.: Siegel J. British Intelligence on the Russian Revolution and Civil War — a Breach at the Source // Intelligence and National Security. 1995. Vol. 10. Iss. 3. July. P. 468–485.

[48] «Задержка на востоке», генерал Нокс, 18 марта 1918 г. (TNA, FO371/3283).

[49] 3 марта 1918 г. (TNA, FO 371/3283).

[50] Ibid.

[51] Локкарт — Бальфуру, 10 марта 1918 г. (OUNBL, Коллекция Милнера, Деп. 109).

[52] 18 марта 1918 г. (TNA, FO 371/3283).

[53] 21 марта 1918 г. (Ibid.).

[54] 22 марта 1918 г. (TNA, FO 371/3313).

[55] Сесил — Бальфуру, 7 марта 1918 г. (TNA, FO 800/739/205).

[56] Локкарт — Бальфуру, 21 марта 1918 г. (Ibid.).

[57] Локкарт — Бальфуру, 31 марта 1918 г. (OUNBL, Milner Collection, Деп. 109).

[58] Липер — Локкарту, 12 февраля 1918 г. (UILL, Lockhart Collection, Box 11).

[59] Как раз в это время он обещал отдать часть Палестины арабским националистам, еврейским националистам и турецким лидерам, если они предложат выгодные условия сепаратного мира. При этом он намеревался сохранить Палестину для Великобритании. См.: Schneer J. The Balfour Declaration: The Origins of the Arab-Israeli Conflict. New York, 2010.

[60] Цит. no: Siegel J. British Intelligence on the Russian Revolution and Civil War — a Breach at the Source. P. 472.

[61] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 266.

Глава З
[1] «Му Europe», р. 7 неопубликованного черновика книги с тем же названием (SUHI, Lockhart Collection, Box 4).

[2] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 224.

[3] Benckendorff Paul and Grieco Steve, «The Memoirs of a Balt», p. 21. Это неопубликованная книга, которая хранится в Британском музее: Lf. 3l.b. 10168.

[4] Цит. по: Alexander Т. A Little of All These. London, 1987. P. 31.

[5] Benckendorff P., Grieco S. The Memoirs of a Balt. P. 21.

[6] Берберова Н. Железная женщина. М., [1981]/1991. С. 22 и далее. Однако в: Rappaport H. Caught in the Revolution: Petrograd, Russia, 1917. New York, 2016. P. 7–8 утверждается, что леди Джорджина организовала «британскую колонию-госпиталь для раненых русских солдат» в крыле Покровской больницы на Васильевском острове. Поскольку Мура работала с Мэриэл Бьюкенен, возможно, это та больница, с которой она была связана.

[7] McDonald D., Dronfield J. A Very Dangerous Woman. P. 29.

[8] Hill G. A. Go Spy the Land: Being the Adventures of IK8 of the British Secret Service. London, [1932]/2014. P. 87.

[9] CUL, Boyle Collection.

[10] Центральный правительственный (специальный) архив, отдел Российского государственного военного архива (РГВА). Ф. 7. Оп. 2. Д. 3529. Здесь хранится досье на Муру, которое вела французская секретная служба. Немцы украли его из Парижа в 1940 г.; русские украли его из Берлина в 1945 г. Я благодарен Ричарду Спенсу за предоставленную мне копию.

[11] West A. H. G. Wells: Aspects of a Life. London, 1984. P. 75–77.

[12] Hill G. A. Go Spy the Land.

[13] McDonald, D., Dronfield J. A Very Dangerous Woman.

[14] CUL, Boyle Collection, Алексис Щербатов — Кайсерлингу, 9/24/80.

[15] McDonald, D., Dronfield J. A Very Dangerous Woman. P. 35.

[16] Alexander T. A Little of All These. P. 37.

[17] Хикс — неуловимая фигура, чью роль (если она вообще есть) в заговоре Локкарта просто нельзя определить. Локкарт выбрал его в Лондоне и сделал частью небольшой команды, сопровождавшей его в Петроград. Они жили в одной квартире сначала в Петрограде, а позже в Москве. Однажды Хикс отправился в Сибирь, чтобы доложить о ситуации там и поддержать Локкарта в его противостоянии японской интервенции. Я не думаю, что Локкарт посвятил его в детали заговора. Хикс женился на русской женщине буквально в день своего возвращения домой в составе свиты Локкарта. Они и его жена дружили с Локкартом; они присутствовали при первой встрече Локкарта с Мурой в 1923 г.

[18] Дневник Раймонда Робинса, запись от 6 марта 1918 г. (WSHS, Raymond Robins Papers, Box 42).

[19] Записи от 17, 23 февраля, 8, 12, 15 марта (HLRO, Дневник Локкарта).

[20] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 224–225.

[21] Локкарт — Джин, 22 января 1918 г. (UILL, Lockhart Collection).

[22] Локкарт — Джин, 28 февраля 1918 г. (Ibid.).

[23] Мура — Локкарту, без даты (SUHI, Lockhart Collection, Box 1).

[24] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 248.

[25] Локкарт — Джин, 9 апреля 1918 г. (UILL, Lockhart Collection).

[26] 16 апреля 1918 г. (Ibid.).

[27] Дневник Робинса, запись от 24 февраля 1918 г. (WSHS).

[28] 22 апреля 1918 г. (Ibid.).

[29] «Russia» выжимка из телеграмм Локкарта. P. 3 (TNA, WO 106/1186).

[30] Локкарт — Бальфуру, 25 апреля 1918 г. (TNA, FO 371).

[31] Локкарт — Бальфуру, 4 мая 1918 г. (Ibid.).

[32] Локкарт — Бальфуру, 26 мая 1918 г. (TNA, FO 371/3286).

[33] 23 мая 1918 г. (Ibid.).

[34] 23 мая 1918 г. (Ibid.).

[35] 30 апреля 1918 г. (Ibid.).

[36] 25 мая 1918 г. (Ibid.).

[37] 27 мая 1918 г. (Ibid.).

[38] 28 мая 1918 г. (Ibid.).

[39] Дневник Робинса, запись от 3 апреля 1918 г. (WSHS).

[40] 11 мая 1918 г. (Ibid.).

[41] Lockhart R. H. B. Friends, Foes, and Foreigners. London, 1957. P. 148.

[42] Локкарт — Бальфуру, 11 июня 1918 г. (TNA, FO 371/3286).

[43] Локкарт — Уордропу(?), 10 июля 1918 г. (TNA, FO 175/3).

[44] Reilly S. The Adventures of Sidney Reilly (Edited and Completed by His Wife). London, 1931. P. 20.

Глава 4
[1] Дзержинский — А. Э. Булгак, 8 октября 1901 г. // Дзержинский Ф. Э. Дневник заключенного. Письма. М., 1977. С. 24.

[2] Цит. по: Там же. С. 46.

[3] Дзержинский — А. Э. Булгак, 3 июня 1913 г. // Там же. С. 181.

[4] Дзержинский написал отчет о побеге. Впервые он появился в Cerwony Sziandart. 1902. № 1. Этот рассказ опубликован в книге: Дзержинский Ф. Тюремные дневники и письма. М., 1977. С. 43–52.

[5] Дзержинский — С. С. Дзержинской, 1 августа 1912 г. // Дзержинский Ф. Тюремные дневники и письма. С. 178.

[6] Дзержинский — Софье, 24 февраля 1913 г. // Там же. С. 180.

[7] Цит. по: Рейфилд Д. Сталин и его подручные. М., 2017. С. 85.

[8] Цит. по: Blobaum R. Feliks Dzerzhinski and the SDKPiL. New York, 1984. P. 215.

Глава 5
[1] Bryant L. Mirrors of Moscow. Westport, CT, 1973. P. 59; Beatty B. The Red Heart of Russia. New York, 1918. P. 134.

[2] Beatty B. The Red Heart of Russia. P. 135.

[3] Эта информация о Якове Петерсе взята из статьи в русскоязычной Википедии. https://ru.wikipedia.org/wiki/neTepc, ЯковХристофорович.

[4] Beatty В. The Red Heart of Russia. P. 136.

[5] Sheridan C. Mayfair to Moscow: Clare Sheridan’s Diary. New York, 1921. P. 37.

[6] International Institute voor Sociale Geschiedenis, Archief Sawinkow, Box 37, p. 12. См. также: Spence R. B. The Tragic Fate of Kalamatiano, America’s Man in Moscow // International Journal of Intelligence and Counterintelligence. 1999. Vol. 12. Iss. 3. P. 346–374, сноска 87.

[7] New York Times. 1918. 1 дек.

[8] Съянова E. Под предлогом // Известия. 2003. 14 окт.

[9] Daily Express. 1918. З окт. (TNA, KV2/1025).

[10] Beatty В. The Red Heart of Russia. P. 137.

[11] Досье Якова Петерса (TNA, KV2/1025).

[12] Там же.

[13] Rumbeloyv D. The Houndsditch Murders, and the Siege of Sidney Street. London, 1988.

[14] Частная переписка автора книги с Ричардом Спенсом, 17 мая 2017 г.

[15] Досье Якова Петерса (TNA).

[16] Daily Express. 1918. 24 сент.

[17] Beatty В. The Red Heart of Russia. P. 224.

Глава 6
[1] Цит. по: Рейфилд Д. Сталин и его подручные. М., 2017. С. 88. (В настоящее время историки сходятся во мнении, что эта фраза не принадлежала Дзержинскому, а впервые появилась в книге Н. И. Зубова «Феликс Эдмундович Дзержинский: краткая биография» (1941). Примеч. редд)

[2] Цит. по: Тишков А. В. Феликс Дзержинский. 4-е изд. М., 1985. С. 232.

[3] Авотин А. Шмидхен: затянувшийся маскарад. Темные страницы истории. Саарбрюккен, 2012. С. 8.

[4] Свидетельство Петерса цит. по: Satter D. It Was a Long Time Ago, and it Never Happened Anyway. New Haven, 2012. P. 15.

[5] Авотин А. Шмидхен: затянувшийся маскарад. С. 12.

[6] Рейфилд Д. Сталин и его подручные. С. 76.

[7] Цит. в: Steinberg I. N. In the Workshop of the Revolution. New York, 1953. P. 222.

[8] Ibid. P. 223.

[9] Дзержинский — С. С. Дзержинской, 27 мая 1918 г. // Дзержинский Ф. Тюремные дневники и письма. С. 257.

[10] Beatty В. The Red Heart of Russia. P. 302.

[11] Bryant L. Mirrors of Moscow. P. 51.

[12] Daily Express. 1918. 24 сент.

[13] Мальков П. Записки коменданта Кремля. С. 163.

[14] См.: Gerson L. The Secret Police in Lenin’s Russia. Philadelphia, 1976. P. 30–31.

[15] Gerson D. L. The Shield and the Sword: Felix Dzerzhinsky and the Establishment of the Soviet Secret Police. PhD Thesis. George Washington University, 1973. P. 118.

[16] Felix Dzerzhinsky, a Biography / Trans, by N. Belskaya et al. Moscow, 1988. P. 93.

[17] Тишков А. В. Феликс Дзержинский. С. 224.

[18] Gerson D. L. The Shield and the Sword. P. 32.

[19] Цит. по: Там же. P. 95.

[20] Бердяев H. Самопознание (Опыт философской автобиографии) / Сост., предисл., подг. текстов, комм, и указ, имен А. В. Вадимова. М., 1991. С. 240.

[21] Maximoff G. Р, The True Reasons For The Anarchist Raids [Moscow 1918] (Analysis and Conclusions). http://www.katesharpleylibrary.net/brv25k.

[22] Дневник Робинса, запись от 9 апреля 1918 г. (WSHS); Hard W. Raymond Robins’ Own Story. New York, 1920. P. 76–77.

[23] Cm.: Avrich P. The Anarchists and the Bolshevik Regime // Avrich P. The Russian Anarchists. Princeton, 1967. http://www.ditext.eom/avrich/russian/7. html.

[24] Локкарт — Бальфуру, 12 апреля 1918 г. (OUNBL, Milner Papers, Dep. 109).

[25] Мальков П. Записки коменданта Кремля. С. 189.

[26] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 222.

[27] Цит. по: Chamberlin W. Н. The Russian Revolution, Volume 1: 1917–1918: From the Overthrow of the Tsar to the Assumption of Power by the Bolsheviks. Princeton, 1987. P. 423.

[28] Serge V. Year One of the Russian Revolution / Ed. and Trans, by P. Sedgewick. London, 1992. P. 216.

[29] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 289.

[30] Об этой операции см.: Мальков П. Записки коменданта Кремля. С. 188–199.

[31] Дневник Робинса, запись от 12 апреля 1918 г. (WSHS).

[32] Цит. по: Salzman N. V. Reform and Revolution: The Life and Times of Raymond Robins. Kent, 1991. P. 260.

[33] Воспоминания Локкарта об этой операции см.: Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 237–238.

Глава 7
[1] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 296.

[2] Spence R. Reilly, Sidney George [formerly Shlomo ben Hersh Rozenbluim] // Oxford Dictionary of National Biography, https://www.oxforddnb.eom/view/10.1093/ref: odnb/9780198614128.001.0001/odnb-9780198614128-e-40834.

[3] Spence R. B. The Tragic Fate of Kalamatiano.

[4] Хилл — Локкарту, недатированная записка (SUH1, Lockhart Collection, Box 11).

[5] Норман Твейтс, ассистент сэра Уильяма Уайзмана. Цит. по: Andrew С. Her Majesty’s Secret Service. London, 1987. P. 214.

[6] Hill G. A. Go Spy the Land, радиопостановка по книге Хилла, часть 6 (SUH1, George Hill Collection).

[7] Описывая подробности жизни Рейли в апреле-октябре 1918 г., я опираюсь на: Spence R. Trust No One: The Secret World of Sidney Reilly. Los Angeles, 2002; Lockhart R. Reilly, Ace of Spies, London, 1992 (Локкарт P. Б. Сидней Рейли: шпион-легенда XX века. М., 2001) и Cook А. Асе of Spies, Gloucestershire, 2002 (Кук Э. Сидней Рейли: подлинная история «короля шпионов». М., 2017).

[8] Reilly S. The Adventures of Sidney Reilly. P. 12.

[9] 4 апреля 1918 г. (TNA, WO 62/5669).

[10] «Situation in Russia», 1 октября 1918 г. (TNA, WO, 62/5669).

[11] Отчет STI от 14 июня 1918 г. (TNA, FO 175/6).

[12] Локкарт — в Министерство иностранных дел, 26 июня 1918 г. (TNA, FO 370.3300).

[13] Lambeth Palace Library, Davidson Papers, Box 476. Я благодарен Адриану Грегори, моему знакомому, который прислал мне эту полезную цитату.

[14] SUHI, Lockhart Collection, Box 10, Robin Lockhart, «Notes on Sidney Reilly». Роберт Сервис пишет, что Рейли и Джордж Хилл передали более £200,000 в российских рублях (Service R. Spies and Commissars: The Early Years of the Russian Revolution. New York, 2012. P. 122). Кажется справедливым написать, что они доставили их в чемодане.

Глава 8
[1] Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis, 1890 to 1928. Oxford, 2017, особенно p. 161–196. Для получения более подробной информации о Гражданской войне в России см. также: Sinclair R. The Spy Who Disappeared: Diary of a secret mission to Russian Central Asia in 1918. London, 1990; Dunsterville L. C. The Adventures of Dunsterforce. London, 1932; Барон H. Король Карелии: полковник Ф. Дж. Вудс и британская интервенция на севере России в 1918–1919 гг.: история и мемуары / [Пер. с англ. А. Голубева]. СПб., 2013.

[2] Очень хорошо план и контекст освещены в: Swain G. The Origins of the Russian Civil War. London, 1996. P.127–186.

[3] Гарстин — неизвестному лицу, 18 января 1918 г. Цит. по: Walpole Н. Denis Garstin and the Russian Revolution. P. 598.

[4] Ransome A. On Behalf of Russia: An Open Letter to America. New York, 1918. P. 27.

[5] Дневник Робинса, запись от 14 мая 1918 г. (WSHS).

[6] Hard W. Raymond Robins’ Own Story. Глава 5. http://net.lib.byu.edu/estu/wwi/memoir/Robins/Robins5.htm

[7] Локкарт — в Министерство иностранных дел, 10 мая 1918 г. (OUNBL, Milner Collection, Dep. 109, Box В).

[8] Walpole H. Denis Garstin and the Russian Revolution. Цит. письма, датированные 15 мая 1917 г., 14 февраля 1918 г. и 17 июля 1918 г.

[9] Foglesong D. S. Xenophon Kalamatiano: An American Spy in Revolutionary Russia? // Intelligence and National Security. 1991. Vol. 6. Iss. 1. P. 162.

[10] Poole DeWitt C. An American Diplomat in Bolshevik Russia / Ed. by L. Lees and W. Rodner. Madison, 2014. P. 142.

[11] Carley M. J. The Origins of the French Intervention in the Russian Civil War, January-May 1918: A Reappraisal // The Journal of Modem History. 1976. Vol. 48. No. 3. September. P. 413–439.

[12] Serge V. Year One of the Russian Revolution. P. 231.

[13] Lockhart B. The Counter-Revolutionary Forces. P. 3 (UILL, Lockhart Collection).

[14] Churchill W. Great Contemporaries. London, 1937. P. 103.

[15] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 268.

[16] Churchill W. Great Contemporaries. P. 103.

[17] Собрание телеграмм из России (TNA, WO 106/1186). Более общую информацию о Савинкове см.: Spence R. В. Boris Savinkov. Boulder, 1991. Об обещании, данном Нулансом Савинкову, см.: Lockhart В. The Counter-Revolutionary Forces. Р. 4 (UILL, Lockhart Collection). О том, каким сложным был этот контрреволюционный мир, см.: Smele J. The «Russian» Civil Wars, 1916-26: Ten Years That Shook the World. London, 2015.

[18] Локкарт — в Министерство иностранных дел и сопутствующие заметки, 17 мая 1918 г. (TNA, FO371/3332).

[19] Локкарт — в Министерство иностранных дел, 23 мая 1918 г. (TNA, FO 371/3313).

[20] Lockhart В. Secret and Confidential Memorandum on the alleged «Allied Conspiracy» in Russia. 1918. November 5.P. 1 (TNA, FO 371/3348).

[21] Они утверждали это на суде над правыми эсерами в 1922 г. См.: Крыленко Н. В. Судебные речи: избранное. М., 1964. С. 157–158.

[22] Чаплин Г. Е. Два переворота на Севере (1918) // Белое дело: летопись Белой борьбы: материалы, собранные и разработанные бароном П. Н. Врангелем, герцогом Г. Н. Лейхтенбергским и Светлейшим Князем А. П. Ливеном / Под ред. А. А. фон Лампе. Берлин, 1928. Т. 4. С. 14. Это отрывок из автобиографии на русском языке Г. Е. Чаплина, который принимал участие в событиях, о которых шла речь выше. См. также: Wells В. The Union of Regeneration: The Anti-Bolshevik Underground in Revolutionary Russia, 1917–1919. PhD thesis. University of London, 2004. P. 62.

[23] Кроми — в Адмиралтейство, 14 июня 1918 г. (TNA, ADM 137/1731).

[24] Меморандум Дугласа Янга et passim (LUBL, Douglas Young Papers, Ms 1275/1).

[25] Ibid.

[26] Локкарт — в Министерство иностранных дел, 25 мая 1918 г. (TNA, FO 371/3286).

[27] Во время Революции происходила инфляция: рубль каждый день терял в цене. Поэтому сложно точно перевести рубли 1918 г. в фунты стерлингов 1918 г. Проведя расследование, я обнаружил конвертер валюты за 1918 г., где 1 фунт в первой четверти 1918 г. равнялся 45 рублям; 60 рублям во второй четверти года; 80 рублям в третьей и 150 рублям в четвертой. Другой конвертер валюты приравнивает 1 фунт в 1918 г. к 55 фунтам на 2019 г. В тексте я пользуюсь этими значениями.

[28] Подразделение военной разведки — военному подразделению, без даты (TNA, FO 371/3327).

[29] Локкарт — в Министерство иностранных дел, 1 июня 1918 г. (TNA, FO 371/3323).

[37] См.: Ullman R. Н. Intervention and the War: Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Princeton, 1961. P. 51.

[38] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 166.

Глава 9
[1] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 266.

[2] Мура — Локкарту, без даты (SUHI, Lockhart Collection).

[3] Дневник Локкарта, запись от 12 мая 1918 г. (HLRO).

[4] Мура — Локкарту, Пасха, 1919 г. (SUHI, Lockhart Collection).

[5] Дневник Локкарта, запись от 19 мая 1918 г. (HLRO).

[6] Липер — Локкарту, 13 мая 1918 г. (UILL, Lockhart Collection).

[7] Секретарь — Джин Локкарт, 17 мая 1918 г. (Ibid.).

[8] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 258.

[9] Мура — Локкарту, без даты. Из дневника Локкарта мы знаем, что Мура вернулась в Петроград 20 мая, поэтому письмо, вероятно, было написано 21 мая 1918 г. (SUHI, Lockhart Collection, Moura to Lockhart).

[10] Мура — Локкарту, 29 мая 1918 г. (SUHI, Lockhart Collection).

[11] Мура — Локкарту, без даты. В книге: McDonald, D., Dronfield J. A Very Dangerous Woman авторы утверждают, что дата письма, «возможно, 31 мая 1918 года» (р. 353, сноска 36), и внутренние свидетельства подтверждают их правоту (SUHI, Lockhart Collection, Box 1).

[12] Дневник Локкарта, запись от 4 июня 1918 г. (HLRO).

[13] CUL, Andrew Boyle Collection, Add 9429/2B/125. Эндрю Бойль брал интервью у Зиновьева 5 сентября 1980 г.

[14] (Спец)архив Центрального правительства СССР. Деп. 3. Ф. 7. Оп. 2. Д. 3529. Я благодарен Ричарду Спенсу за то, что он предоставил мне этот источник и сообщил, что он был среди документов, украденных немцами при захвате Франции в 1940 г., а затем похищенных русскими при завоевании Германии в 1945 г.

[15] TNA, KV2/979/1.

[16] Ibid.

Глава 10
[1] О левых эсерах см.: Cinnella Е. The Tragedy of the Russian Revolution: Promise and Default of the Left Socialist Revolutionaries // Cahiers du Monde Russe. 1997. Vol. 38. No. 1–2. P. 45–82.

[2] Дневник Локкарта, запись от 5 июля 1918 г. (HLRO).

[3] Walpole Н. Denis Garstin and the Russian Revolution. P. 603.

[4] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 276.

[5] Дневник Локкарта, запись от 4 июля 1918 г. (HLRO).

[6] Пятый Всероссийский съезд Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов: стенографический отчет. М., 1918. С. 28, 58.

[7] Philips Price М. Му Reminiscences of the Russian Revolution. London, 1921. P. 319.

[8] Jarausch К. H. Cooperation or Intervention? Kurt Riezler and the Failure of German Ostpolitik 1918 // Slavic Review. 1972. Vol. 31. Iss. 2. June. P. 387.

[9] Сейчас эту интерпретацию разделяет большинство историков. См.: Ibid.; Rabinowitch A. Maria Spiridonova’s «Last Testament» // The Russian Review. 1995. Vol. 54. No. 3. July. P. 426.

[10] Локкарт — в Министерство иностранных дел, 7 июля 1918 г. (TNA, FO 371/3287).

[11] Локкарт Р. Б, История изнутри. С. 276.

[12] Там же. С. 276–277.

[13] Французский агент предоставил гранаты убийцам. «Меня уверяют из нескольких мест, что последняя [французская военная миссия] снабдила убийц гранатами, которые были использованы в немецком легате» (Serge V. Year One of the Russian Revolution. P. 270). На суде Савинков утверждал то же самое (The Trial of Boris Savinkov. Berlin, 1924. P. 19).

[14] Локкарт — в Министерство иностранных дел, 7 июля 1918 г. (TNA, FO 371/3287).

[15] Lockhart В. The Counter-Revolutionary Forces. Р. 4 (UILL, Lockhart Collection).

[16] The Trial of Boris Savinkov. P. 20.

[17] Swain G. The Origins of the Russian Civil War. P. 171–172.

[18] Цит. no: Intervention, Civil War and Communism in Russia, April-December 1918 / Comp, by J. Bunyan. Baltimore, 1936. P. 193.

[19] Локкарт — в Министерство иностранных дел, 13 июля 1918 г. (TNA, FO 371/3287).

[20] 16 июля 1918 г. (Ibid.).

[21] Questionnaire (SUHI, Lockhart Collection, Box 10).

[22] Локкарт — в Министерство иностранных дел, 14 июня 1918 г. (TNA, FO 371/3324).

[23] Swain G. «Ап Interesting and Plausible Proposal»: Bruce Lockhart, Sidney Reilly and the Latvian Riflemen, Russia 1918 // Intelligence and National Security. 1999. Vol. 14. Iss. 3. P. 86.

[24] Ibid. P. 81–102. См. также: Swain G. The Disillusioning of the Revolution’s Praetorian Guard: The Latvian Riflemen, Summer-Autumn 1918 // Europe-Asia Studies. 1999. Vol. 51. No. 4. June. P. 667–686.

[25] Mangulis V. Latvia in the Wars of the 20th Century. Princeton Junction, 1983. P. 12. http: Zwww.historia.lv/raksts/v-october-1917-October-1918.

[26] Локкарт — в Министерство иностранных дел, 6 июня 1918 г. (TNA, FO 371/3333).

[27] Линдли (Lindley) — в Министерство иностранных дел, 13 августа 1918 г. (однако Линдли ссылается на более ранние организационные усилия). (TNA, FO 175/1).

[28] Reilly S. The Adventures of Sidney Reilly. P. 21.

[29] Доклад комиссара Латышской стрелковой советской дивизии К. А. Петерсона председателю ВЦИК Я.М. Свердлову и председателю Революционного военного совета Л. Д. Троцкому о заговоре Р. Локкарта и участии латышских стрелков в его ликвидации // Гвардейцы Октября. Роль коренных народов стран Балтии в установлении и укреплении большевистского строя: Сб. документов и материалов, 1915–1938 / Сост. В. А. Гончаров, А. И. Кокурин, под ред. М. Е. Колесовой, В. В. Нехотина. М., 2009. С. 147.

Глава 11
[1] Большинство думают именно так, но не Юрий Фельштинский, см.: Felshtinsky Yu. Lenin and his Comrades: The Bolsheviks Take Over Russia 1917–1924. New York, 2010. P. 115.

[2] Дело Локкарта. Работа т. Петерса об истории возникнования дела Локкарта // Архив ВЧК: Сб. документов / Отв. ред. В. Виноградов и др., сост. В. Виноградов, Н. Перемышленникова. М., 2007. С. 490.

[3] Авотин А. Шмидхен: затянувшийся маскарад. С. 14.

[4] Буйкис Я. Просчет Локкарта. С. 77–78.

[5] Неординарная личность, Энгельгардт, очевидно, продолжал работать в ЧК (сменившей название сначала на ГПУ, в 1923 — на ОГПУ, а в 1934 — на НКВД. — Примеч. ред.} до 1941 г., потом перешел на сторону немцев, а после Второй мировой войны каким-то образом перебрался в США, где и умер в 1960 г. См. о нем: http://swolkov.org/2_baza_beloe_ dvizhenie/pdf/Uchastniki_Belogo_dvizhenia_v_Rossii_26-EE.pdf.

[6] См.: Bainton R. Honoured by Strangers. P. 228.

[7] Буйкис Я. Просчет Локкарта. С. 78–79.

[8] Там же.

[9] Авотин А. Шмидхен: затянувшийся маскарад. С. 16.

[10] Зданович А. А. Латышское дело: нюансы раскрытия «заговора послов» // Военно-исторический журнал. 2004. Т.З. № 57. С. 25–32.

[11] Отчет капитана Берзина, 1918 г. Архив ФСБ, документы Безыменского. Д. 302330. Берзин говорит, что полковник Бриедис познакомил его со Спрогисом/Шмидхеном, см.: «Май/Июнь» 1918 г. Я благодарен Ричарду Спенсу за то, что он направил меня к этому документу. Он получил его от Льва Безыменского, российского журналиста и историка, который писал о КГБ и имел доступ к материалам ЧК.

[12] Зданович А. А. Латышское дело. С. 27.

[13] Зданович А. А. Тема «Заговор Локкарта» в исторической литературе: нерешенные вопросы и воспроизведение мифов // Клио. 2017. № 8. С. 73–91.

[14] Зданович А. А. Латышское дело. С. 28.

[15] Авотин А. Шмидхен: затянувшийся маскарад. С. 17.

[16] Робин Локкарт — Ф. Р. X. Райту, 9 февраля 1967 г. (SUHI, Lockhart Collection, Box 11).

[17] БуйкисЯ. Просчет Локкарта. С. 80.

[18] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 289.

[19] Pipes R. The Russian Revolution, New York, 1990. P. 654–655.

[20] Отчет капитана Берзина, 1918 г. Архив ФСБ, документы Безыменского. Д. 302330.

Глава 12
[1] Янг — заместителю секретаря, без даты (LUBL, Douglas Young Papers, MS 1275/1).

[2] Отчет капитана Хилла о проделанной работе с сентября 1917 г. по октябрь 1918 г., р. 30 (KCLHC, General Poole Collection).

[3] Дневник Ломбарда, записи начала августа 1918 г. (LUBL, MS 1099, Lombard Papers).

[4] Мура — Мэриэл Бьюкенен, 13 октября 1918 г. (UILL, Lockhart Collection).

[5] Локкарт — в Министерство иностранных дел (через Париж), 3 августа 1918 г. (TNA, FO 371/3287).

[6] Details of Allied Forces on Russian Territory 19.8.18. (TNA, WO 106/1155).

[7] A History of the White Sea Station, 1914–1919. P. 31 (TNA, ADM 137/1731).

[8] Мура — Локкарту, Пасха 1919 г. (SUHI, Lockhart Collection, Box 1).

[9] Мура — Локкарту, 29 ноября 1918 г. (UILL, Lockhart Collection).

[10] Мура — Локкарту, без даты (SUHI, Lockhart Collection, Box 1).

[11] Сегодня этот «архитектурный шедевр в престижном районе Москвы перепроектирован в элитное жилье». См.: https://hleb-dom.ru/.

[12] Мура — Локкарту, 16 декабря 1918 г. (UILL, Lockhart Collection).

[13] Ibid. 24 октября 1918 г.

[14] Мура — Локкарту, 10 марта 1919 г. (SUHI, Lockhart Collection, Box 1).

[15] Poole DeWitt C. An American Diplomat in Bolshevik Russia. P. 169.

[16] Lockhart R. H. B. Retreat from Glory. London, 1934. P. 5–6.

[17] Мура — Локкарту, 28 мая 1918 г. (SUHI, Lockhart Collection, Box 1).

[18] Мура — Локкарту, без даты (Ibid.).

[19] Мура — Локкарту, 25 января 1919 г. (Ibid.).

[20] Мура — Локкарту, без даты (Ibid.).

[21] «Баронесса Будберг…» (TNA, KV 2/979/1).

[22] Мура — Локкарту, без даты (SUHI, Lockhart Collection, Box 1).

[23] Мура — Локкарту, без даты (Ibid.).

[24] BenckendorffP., Grieco S. The Memoirs of a Balt. P. 8.

[25] Все эти заметки из Иенделя см.: SUHI, Lockhart Collection, Box 1.

[26] Мура — Локкарту, 3 июля 1918 г. (SUHI, Lockhart Collection, Box 1). Неясно, узнала ли Мура об этом из петроградских газет или из разговоров со шведами в Петрограде.

[27] Ibid. 28 мая 1918 г.

[28] Мура — Локкарту, без даты (Ibid.)

[29] Мура — Локкарту, без даты (Ibid.).

[30] Мура — Локкарту, 3 июля 1918 г. (Ibid.).

[31] Мура — Локкарту, 28 мая 1918 г. (Ibid.).

[32] Lockhart R. Н. В. Retreat from Glory. P. 5.

[33] Ibid.

Глава 13
[1] Сводка Секретной службы № 18 за период до 2 сентября, р. 3 (TNA, WO 106/1184).

[2] Situation at Moscow. 1918. July 9 (TNAFO 371/3310).

[3] Лучшее резюме отношения историков к заговору Локкарта см.: LongJ. W. Plot and Counterplot in Revolutionary Russia: Chronicling the Bruce Lockhart Conspiracy, 1918 // Intelligence and National Security. 1995. Vol. 10. Iss. 1. January. P. 122–143.

[4] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 319.

[5] Локкарт всю жизнь вел одновременно три дневника, однако два личных недоступны исследователям. Возможно, они содержат откровенную информацию (TNA, FCO 12/121, Denning to Child, 2/23/71). Однако Ричард Спенс приобрел копию «частного» тюремного дневника Локхарта за сентябрь 1918 г. и поделился ею со мной. Эти записи почти, но не полностью идентичны дневнику, хранящемуся в HLRO.

[6] Буйкис Я. Просчет Локкарта. С. 80–81. На самом деле Буйкис не присутствовал на этой первой встрече, хотя и утверждал обратно, но он будет иметь дело с Локкартом позже, и поэтому его описание вполне уместно.

[7] Возможно, Спрогис рассказал об этом Буйкису, который оставил впоследствии свой «мемуар» об этой встрече.

[8] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 289.

[9] Отчет капитана Берзина, 1918 г. Архив ФСБ, документы Безыменского. Д. 302330.

[10] Доклад комиссара Латышской стрелковой советской дивизии К. А. Петерсона председателю ВЦИК Я. М. Свердлову… С. 148.

[11] Все, что мы знаем о заявлении Петерса, это дату — 27 декабря 1937 г.

[12] Эти три историка — Арч Гетти (Arch Getty; Калифорнийский университет, Лос-Анджелес), Хироаки Куромия (Hiroaki Kuromiya; Университет Индианы Блумингтон) и Джеймс Харрис (James Harris; Лидский университет).

[13] Личное письмо автору книги.

[14] К тому времени, когда он вернулся в Лондон в конце года, британское правительство хотело только одного — забыть о заговоре. Это был позор, поэтому британские министры всегда отрицали, что он когда-либо имел место. Локкарт составил отчет в соответствии с настроениями Уайтхолла. Однако много лет спустя он признался своему сыну: «В то время, когда „Британский агент“ был опубликован, для меня было неполиткорректно говорить всю правду» (SUHI, Lockhart Collection, Box 11. Робин Локкарт цитировал записи своего отца в письме к Ф. Р. X. Райту от 30 декабря 1966 г.). Через тридцать лет после этого в дневниковой записи «он еще раз подчеркнул, что полная история [заговора] не была рассказана» (SUHI, Lockhart Collection, Box 10, Robin Lockhart — редактору Sunday Times, 9 сентября 1983 г.). А в конце 1960-х гг. Локкарт вновь заявил, что русская версия событий была более правдивой, чем его собственная (SUHI, Lockhart Collection, Box 11, Робин Локкарт — Ф. Р. X. Райту, 9 февраля 1967 г.). Все это не относится конкретно к описанию той первой встречи, хотя мы должны читать его с учетом этих предостережений.

[15] Пул — Военному подразделению, 13 августа 1918 г. (TNA, WO 106/1165).

[16] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 290.

[17] Там же.

[18] Петроградская правда. 1918. 3 сент.

[19] Авотин А. Шмидхен: затянувшийся маскарад. С. 21.

[20] Отчет капитана Хилла. Р. 36 (KCLHC, Poole Collection).

[21] Ibid. Р. 25.

[22] Ibid. Р. 37.

Глава 14
[1] Авотин А. Шмидхен: затянувшийся маскарад. С. 22.

[2] Spence R. В. The Tragic Fate of Kalamatiano. P. 354.

[3] Отчет капитана Берзина, 1918 г. Архив ФСБ, документы Безыменского. Д. 302330.

[4] Occleshaw М. Dances in Deep Shadows. P. 204.

[5] Reilly S. The Adventures of Sidney Reilly. P. 30.

[6] Ibid. P. 21.

[7] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 290.

[8] Сэр Роберт Клайв — в Министерство иностранных дел, 7 сентября 1918 г. (TNA, FO 371/3336).

[9] Надпись на серебряной шкатулке, подаренной им Локкарту «в память о событиях в Москве в августе и сентябре 1918 года» (SUHI, Lockhart Collection, Box 9).

[10] Франция — Кэмпбеллу, 10 октября 1918 г. (TNA, FO 371/3319).

[11] SUHI, Lockhart Collection, Box 11.

[12] Доклад комиссара Латышской стрелковой советской дивизии К. А. Петерсона председателю ВЦИК Я. М. Свердлову… С. 148.

[13] Дело Локкарта. Работа т. Петерса об истории возникнования дела Локкарта. С. 513.

[14] БуйкисЯ. Просчет Локкарта. С. 82.

[15] Там же.

[16] См. показания Берзина и Петерса в: Дело Локкарта. Работа т. Петерса об истории возникнования дела Локкарта. С. 553 и далее.

[17] Буйкис пишет, что Локкарт подчеркивал необходимость убийства Ленина: «При живом Ленине наше дело будет провалено» (Буйкис Я. Просчет Локкарта. С. 81).

[18] Доклад Джорджа Хилла (KCLHC, Poole Collection. Р. 46).

[19] Его настоящее имя — Марциал-Мари-Анри де Вертамон, см.: Brook-Shepherd G. Iron Maze: The Western Secret Services and the Bolsheviks. London, 1998. P. 41. Почти во всех вторичных источниках его называют Вертемоном.

[20] Service R. Spies and Commissars. P. 155.

[21] Mahoney H. Th. The Saga of Xenophon Dmitrivich Kalamatiano // International Journal of Intelligence and Counterintelligence. 1995. Vol. 8. Iss. 2. P. 184.

[22] Памфлет Рене Маршана: MarchandR. Why I Support Bolshevism. London, 1919. P. 46.

[23] MarchandR. Allied Agents in Soviet Russia. London, 1918. P. 4.

[24] Разговор с товарищем Петерсом // Известия. 1918. 5 сент.

[25] Walpole Н. Denis Garstin and the Russian Revolution. P. 587.

[26] Телеграммы Министерства иностранных дел, февраль — октябрь 1918 г., Торнхилл — Пулу, 30 июля 1918 г. (OUNBL, Milner Collection, Dep 143).

[27] Walpole H. Preface to Garstin D. The Shilling Soldiers. Moscow, 1919. P. vi.

[28] TNA, WO 339/13569.

[29] Signalling from Mars: The Letters of Arthur Ransome / Ed. by H. Brogar. London, 1997. P. 76. Ransome to A. G. Gardiner, August 11, 1918.

[30] Локкарт — в Министерство иностранных дел, 21 июня 1918 г. (TNA, KV2/1903).

[31] Удендайк — Рэнсому, 15 октября 1918 г. (TNA, KV2/1903).

[32] Это следует из вынужденного признания Берзина в 1938 г., но кажется слишком незначительным, чтобы быть правдой.

[33] Spence R. В. The Tragic Fate of Kalamatiano. P. 354.

[34] SUHI, Lockhart Collection, Box 11.

[35] Тишков А. В. Первый чекист. M., 1986. С. 29.

[36] Дзержинский — С. С. Дзержинской, 29 августа 1918 г. // Дзержинский Ф. Тюремные дневники и письма. С. 258.

[37] Пул — Вашингтону, 26 августа 1918 г. (TNA, FO 371/3336).

[38] Spence R. Trust No One: The Secret World of Sidney Reilly. Los Angeles, 2002. P. 227.

[39] Петроградская правда. 1918. 5 сент.

[40] Финдлей (Findlay) — в Министерство иностранных дел, 17 сентября 1918 г. (TNA, FO 371/3336). Автор письма ошибочно считает Холла «мирным гражданином».

[41] Отчет Холла, переданный из Стокгольма в Лондон 9 ноября 1918 г. (TNA, ADM 223/637).

[42] Линдли (Lindley) — в Министерство иностранных дел, 6 сентября 1918 г. (TNA, FO 371/3326).

[43] Lockhart В. Secret and Confidential Memorandum on the Alleged «Allied Conspiracy» in Russia. November 5, 1918 (TNA, FO 371/3348).

[44] Кроми — в Адмиралтейство, 5 августа 1918 г. (TNA, ADM 137/1731).

[45] Кроми и Вудхаус (Woodhouse; Британский консул в Петрограде) — генералу Пулу в Адмиралтейство, 9 августа 1918 г. (TNA, ADM 223/637).

[46] Цит. по: Buchanan М. Ambassador’s Daughter. London, 1958. Р. 195.

[47] Secret and Confidential Memorandum. Отчет Локкарта от 6 ноября 1918 г. (TNA, FO 371/3348).

[48] Дневниковая запись от 6 августа 1918 г. (LUBL, Lombard Additional, MS 1099).

[49] Дневниковая запись от 13 июля 1918 г. (Ibid.).

[50] Кроми и Вудхауз (Woodhouse; Британский консул в Петрограде) — генералу Пулу в Адмиралтейство, 9 августа 1918 г. (TNA, ADM 223/637).

Глава 15
[1] Описание зала ожидания см.: Oudendyk W. J. Ways and By-Ways in Diplomacy. London, 1939. P. 278.

[2] Об Урицком см.: Rah ino\vitch A. The Bolsheviks in Power. Bloomington, 2007, passim.

[3] Информация по убийству Урицкого Каннегиссером в основном взята из: Mitrokhin V. Chekisms tales of the Cheka: A KGB Anthology / Trans, by H. Spinnaker. [London], 2008. P. 43–64.

[4] Уордроп (Wardrop) — в Министерство иностранных дел, 30 августа (TNA, FO 371/3336).

[5] Рэнсом — Daily News, без даты (LUBL, Ransome Collection).

[6] Известия. 1918. 1 сент.

[7] Reilly S. The Adventures of Sidney Reilly. P. 32.

[8] Цит. no: Mitrokhin V. Chekisms tales of the Cheka: A KGB Anthology. P. 66. Судя по этому тексту, два разных человека утверждали, что они арестовали Каплан. Но есть и доказательства того, что ответственность взял на себя третий человек (Lyandres S. The 1918 Attempt on the Life of Lenin: A New Look at the Evidence // Slavic Review. 1989. Vol. 48. No. 3. Autumn. P. 439).

[9] Цит. no: Rabinowitch A. The Bolsheviks in Power. P. 329.

[10] Известия. 1918. З сент.

[11] Маршан написал письмо 6 сентября, согласно сведениям Джорджа Хилла (King’s College, Poole Collection, Hill Report. P. 50).

[12] Показания Каплан цит. по: Фанни Каплан, или Кто стрелял в Ленина? Сб. документов / Сост. В.

К. Виноградов, А. А. Краюшкин, В. И. Крылов, А. Л. Литвин. Казань, 1995. С. 123.

[13] Галкина Ю. М. К вопросу о французском следе в «деле Локкарта»: кто такой Анри Вертамон? // Клио. 2018. № 3 (135). С. 181.

[14] Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). 1467/1/806. Л. 6.

[15] Известия. 1918. 3 сент.

[16] Вот что «комендант Петрограда» Шатов сказал голландцам: Финдлей (Findlay) — в Министерство иностранных дел, 17 сентября 1918 г. (TNA, FO 371/3336).

[17] TNA, ADM 223/637.

[18] Известия. 1918. 3 сент.

[19] Рэнсом — Daily News, 6 сентября 1918 г. (LUBL, Ransome Collection).

[20] Отчет Натали Букнэлл (Bucknail), 1 сентября 1918 г. (TNA, FO 371/3336).

[21] Петроградская правда. 1918. 3 сент.

[22] Финдлей (Findlay) — в Министерство иностранных дел, 17 сентября 1918 г (TNA, FO 371/3336). Список арестованных, заключенных и отпущенных на свободу.

[23] Уордроп (Wardrop) — в Министерство иностранных дел, 30 августа (TNA, FO 371/3336). Лидером большевиков был Яков Свердлов.

[24] Ордер № 6370 от 1 сентября 1918 г. См. в: Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки. М., 2001. С. 172.

[25] Мальков П. Записки коменданта Кремля. С. 222.

[26] Там же. С. 228.

Глава 16
[1] Арест в описании Локкарта см.: Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 291–294.

[2] Перевод «Reminiscences of the Cheka in the First Year of the Revolution» Петерса. Часть 4: дело Локкарта. (UILL, Lockhart Collection). Предложения, которые я процитировал, не встречаются в моих переводах соответствующих фрагментов Виноградова, приведенных в следующей сноске, но я думаю, что они должны быть из той же работы.

[3] Дело Локкарта. Работа т. Петерса об истории возникнования дела Локкарта. С. 513.

[4] Lockhart В. Secret and Confidential Memorandum… P. 8 (TNA, FO 371/3348).

[5] The Autobiography of Arthur Ransome. P. 262.

[6] Мура — Мэриэл Бьюкенен, 13 октября 1918 г. (UILL, Lockhart Collection).

[7] Интервью с Джеймсом Моссманом (Mossman), 4 февраля 1970 г. (British Library Recording, С1398/05404)

[8] Мура — Локкарту, без даты (UILL, Lockhart Collection).

[9] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 298.

[10] Берингер — депеша в Reuters, 8 октября 1918 г. (TNA, KV2/566).

[11] Отчет Хилла. Р. 44 (KCLHC, Poole Collection).

[12] Ibid. Р.41.

[13] Цит. по: DziakJ. J. Chekisty: A History of the KGB. Lexington, 1988. P. 28.

[14] Цит. no: Intervention, Civil War and Communism in Russia, April-December 1918. P. 240.

[15] Цит. no: TolczykD. See No Evil: Literary Cover-ups and Discoveries of the Soviet Camp Experience. New Haven, 1999. P. 19.

[16] Цит. no: Legget G. The Cheka: Lenin’s Political Police. Oxford, 1981. P. 114.

[17] Poole DeWitt C. An American Diplomat in Bolshevik Russia. P. 165.

[18] Удендайк — Финдлей (Findlay), 6 сентября 1918 г. (TNA, FO 371/3336).

[19] Отчет Хилла. P. 44–45 (KCLHC, Poole Collection).

[20] Reilly S. The Adventures of Sidney Reilly. P. 66.

[21] Oudendyk W. J. Ways and By-Ways in Diplomacy.

[22] Финдлей (Findlay) — в Министерство иностранных дел, 11 сентября 1918 г. (TNA, FO 371/3336).

[23] Паджет — в Министерство иностранных дел, 20 сентября 1918 г. (Ibid.).

[24] Цит. по: Gerson L. The Secret Police in Lenin’s Russia. P. 132.

[25] TNA, FO 371/3333, 151517.

[26] Клайв (Clive) — в Министерство иностранных дел, 19 сентября 1918 г. (TNA, FO 371/3339).

[27] Клайв (Clive) — в Министерство иностранных дел, 7 сентября 1918 г. (TNA, FO 371/3336).

[28] Мура — Локкарту, без даты (UILL, Lockhart Collection).

[29] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 302.

[30] Авотин А. Шмидхен: затянувшийся маскарад. С. 26.

[31] Мура — Локкарту, без даты (UILL, Lockhart Collection). В этом письме она упоминает «свой ужасный вид» и приписывает его беспокойству за Локкарта.

[32] West А. Н. G. Wells: Aspects of a Life. Р. 141.

[33] Мура — Локкарту, без даты (возможно, 6 сентября 1918 г.; UILL, Moura to Lockhart).

[34] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 309.

[35] Lockhart В. Secret and Confidential Memorandum… (TNA, FO 371/3348).

[36] Мальков LL Записки коменданта Кремля. С. 239–240.

[37] За этот перевод я благодарен Джейми Локкарту, который получил его от сотрудника пресс-службы Верховной комиссии Малайзии. Грейс Сегран перевела этот отрывок следующим образом: «Письма, взятые в подполе важного голландского дома в городе».

[38] Мура — Локкарту, без даты (UILL).

[39] Локкарт Р. Б. История изнутри. С. 301.

[40] Там же. С. 311.

[41] SUHI, Lockhart Collection, Box 4.

[42] Lockhart R. H. B. Retreat from Glory. P. 5.

[43] Локкарт P. Б. История изнутри. С. ЗОЇ.

[44] SUHI, Lockhart Collection, Box 11.

[45] Записка лорда Хардинга (Hardinge), 4 сентября 1918 г. (TNA, FO 371/3333/151517).

[46] Военный кабинет 472, 13 сентября 1918 г. (TNA, FO 371/3336). Выступал Рекс Липер, который организовал первый разговор Локкарта и Литвинова и хорошо знал Литвинова.

[47] Поскольку Национальный союз железнодорожников объявил забастовку, они не могли привезти русских в Абердин на поезде, а затем сразу отплыть в Берген, как первоначально сказали Литвинову. Вместо этого группа должна была взять судно в Тилбери, в 42 километрах вниз по Темзе от Лондона. Была организована доставка в Тилбери на автобусе (и отдельном лимузине для Литвинова). Русские возражали, и их пришлось убеждать, что это не ловушка. Затем, когда группа добралась до Тилбери, выяснилось, что ожидающее их судно не может плыть в Норвегию, а только в Абердин, откуда второе судно доставит их на остаток пути.

И снова русские заподозрили, что дело нечисто, и отказались подниматься на борт. Они настаивали на первоначальном плане, но из-за забастовки никак не могли добраться до Абердина поездом. Потребовался целый день, чтобы уладить все возникшие препятствия, и власти наконец смогли найти поезд, который должен был отправиться с Кингс-Кросс в 7 часов вечера того же дня. Однако в этом поезде не было спальных купе. Русские снова стали возражать, и каким-то образом Литвинову удалось заполучить одно купе; остальным пришлось сидеть всю ночь. К счастью, переезд из Абердина в Берген на борту «Юпитера» компенсировал эти трудности: русские наслаждались первоклассными номерами и отличной едой.

[48] Aall N. Report on my journey to Aberdeen 25–28 September 1918 and M. Litvinoffs departure. 30 сентября 1918 г. (TNA, FO 371/3337).

[49] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 311.

[50] Мура — Локкарту, 3 октября 1918 г. (UILL, Lockhart Collection).

[51] Hill G. A. Dreaded Hour. London, 1936. P. 24.

[52] Мура — Локкарту, 3 октября 1918 г. (UILL, Lockhart Collection).

Глава 17
[1] См., напр.: Gerson L. The Secret Police in Lenin’s Russia. P. 135.

[2] New York Times. 2012. 27 мая.

[3] Мура — Локкарту, 30 ноября 1918 г. (UILL, Lockhart Collection).

[4] Локкарт P. Б. История изнутри. С. 311.

[5] АвотинЯ. Шмидхен: затянувшийся маскарад. С. 27–28.

[6] См.: сообщение Рэнсома для Daily News, 9 октября 1918 г. (LUBL, Ransome Collection, Box 1).

[7] Bryant L. Mirrors of Moscow. P. 260.

[8] Я благодарен Андрею Шляхтеру за эту информацию, которую он обнаружил в цифровом архиве: https://www.stalindigitalarchive.com/fron-tend/sda_viewer7nM 11409.

[9] Rumbelow D. The Houndsditch Murders, and the Siege of Sidney Street. London, 1988. P. 191.

[10] Рейли — Локкарту, 25 ноября 1918 г. (SUHI, Lockhart Collection, Box 11).

[11] Sidney Reilly’s Lubianka «Diary» 30 October — 4 November 1925 / Ed. and Annotaded by R. B. Spence // Revolutiona-ry Russia. 1995. Vol. 8. Iss. 2. December. P. 182.

[12] Я благодарен Ричарду Спенсу за эти сведения.

[13] Kitchen М. Hill, George Alexander // Oxford Dictionary of National

Biography, https://www.oxforddnb.eom/view/10.1093/ref: odnb/9780198614128.001.0001/odnb-9780198614128-e-67487.

[14] Lockhart R. H. B. Friends, Foes, and Foreigners. P. 148.

[15] Memorandum from S. 8 re Arthur Ransome (S. 76). 17 марта 1919 г. (TNA, KV 2/981).

[16] Локкарт — Грэгори, 2 мая 1919 г. (Ibid.).

[17] Локкарт — Рэнсому, 2 ноября 1932 г. (LUBL, Ransome Collection).

[18] Тишков А. В. Дзержинский. С. 248.

[19] Дзержинский — А. Э. Булгак, 15 апреля 1919 г. // Дзержинский Ф. Тюремные дневники и письма. С. 260.

[20] Intervention, Civil War and Communism in Russia, April-December 1918. P. 264–265.

[21] Lockhart R. H. B. Retreat from Glory. P. 6.

[22] Мура — Локкарту, 9 мая 1919 г. (SUHI, Lockhart Collection).

[23] Там же. Без даты.

[24] В опубликованных дневниках Локкарта и во введении к ним содержится информация о его последующей жизни. См.: The Diaries of Sir Robert Bruce Lockhart, 1915–1938 / Ed. by K. Young. London, 1973; The Diaries of Sir Robert Bruce Lockhart, 1939–1965 / Ed. by K. Young. London, 1980.

[25] Daily Mail. 2011. 26 марта.

[26] Мура — Локкарту, «четверг, 1933» (SUHI, Lockhart Collection, Box 1).

Глава 18
[1] Reilly S, The Adventures of Sidney Reilly. P. 11.

[2] Daily Chronicle. 1918. 1 окт.

Библиография

I. Источники

Архивные документы
Великобритания
British Library

Paul Benckendorff (неопубликованная рукопись)

Moura Budberg Interview (British Library Recording C1398/05404)

Cecil of Chelwood Papers

Harold Williams Papers

Cambridge University

CU Library: Hardinge Papers, Andrew Boyle Papers

Churchill College: Alexander Leeper Papers

House of Lords Record Office

Lockhart Diaries

Imperial War Museum

C. Budden Papers

Kings College, London, Liddell Hart Centre,

Spiers Papers, General Poole Papers

Leeds University (Brotherton Library)

Francis Lindley (неопубликованная автобиография)

R. H. Bruce Lockhardt <sic!> Papers

Reverend Lombard Papers

Arthur Ransome Papers

Douglas Young Papers

The National Archive at Kew

Admiralty: ADM 12, 137, 196, 223

Civil Service: CSC 11

Foreign and Commonwealth Office: FCO 12

Foreign Office: FO 175, 369, 370, 371, 395, 566, 800

MI5: KV 2

War Cabinet: CAB 24

War Office: WO 32, 62, 106, 339

Oxford University

New Bodleian Library, Milner Papers

Соединенные Штаты Америки

Stanford University, Hoover Institute

Edgar Browne Papers

Georgy Chicherin Papers

I. V. Gessin Papers

George Hill Papers

R. H. B. Lockhart Papers

Marvin Lyons Papers

Eugene Prince Papers

Isaac Nachman Steinburg Papers

University of Indiana

Lockhart Papers

Wisconsin State Historical Society

Raymond Robins Papers

Россия
Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Документы Дзержинского

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Документы ЧК

Частная коллекция, собранная профессором Ричардом Спенсом

Досье французской разведки на Муру Будберг

Заявление Берзина 1918 года о заговоре Локкарта

Признание Берзина 1938 года

Признание Петерса 1937 года

Сборники документов

Архив ВЧК: сб. документов / Отв. ред. В. Виноградов. М., 2007.

Гвардейцы Октября. Роль коренных народов стран Балтии в установлении и укреплении большевистского строя: сб. документов и материалов, 1915–1938 / Сост. В. А. Гончаров, А. И. Кокурин, под ред. М. Е. Колесовой, В. В. Нехотина. М., 2009.

Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки. М., 2001.

Фанни Каплан, или Кто стрелял в Ленина?: сб. документов / Сост. В. К. Виноградов, А. А. Краюшкин,

В. И. Крылов, А. Л. Литвин. Казань, 1995.

British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print. Part I, From The Mid-nineteenth Century to The First World War. Series F, Europe, 1848–1914 / Ed. by K. Bourne, D. Stevenson, D. C. Watt. University Publications of America, 1989.

Intervention, Civil War and Communism in Russia, April-December 1918 / Comp, by J. Bunyan. Baltimore, 1936.

Mitrokhin V. Chekisms tales of the Cheka: A KGB Anthology / Trans, by Harry Spinnaker. [London], 2008.

Газеты и журналы (1917–1918)
Daily Express (UK)

Daily News (UK)

Manchester Guardian (UK)

New York Times (USA)

Известия (Россия)

Петроградская правда (Россия)

Памфлеты
MarchandR. Allied Agents in Soviet Russia. London, 1918.

Philips P. M. The Old Order in Europe and the New Order in Russia. New York, 1918.

Philips P. M. The Soviet, the Terror and Intervention. New York, 1918.

Ransome A. The Truth about Russia. New York, 1918.

Ransome A. On Behalf of Russia: An Open Letter to America. New York, 1918.

Мемуары, дневники, письма
Барон Н. Король Карелии: полковник Ф. Дж. Вудс и британская интервенция на севере России в 1918–1919 гг.: история и мемуары / [Пер. с англ. А. Голубева]. СПб., 2013.

Белое дело: летопись Белой борьбы: материалы, собранные и разработанные бароном П. Н. Врангелем, герцогом Г. Н. Лейхтенбергским и Светлейшим Князем А. П. Ливеном: В 6 т. / Под ред. А. А. фон Лампе. Берлин, 1926–1928.

Буйкис Я. Просчет Локкарта // Особое задание: воспоминания ветеранов-чекистов: сб. / Сост. И. Е. Поликаренков. 3-є изд., доп. М., 1988. С. 75–84.

Дзержинский Ф. Э. Дневник заключенного. Письма / Пер. с польского. М., 1977.

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте: мемуары / Пер. с англ. Г. Шахова. М., 1993.

Локкарт Р. Г. Б. История изнутри: мемуары британского агента / Пер. с. англ. М., 1991.

Мальков П. Д. Записки коменданта Кремля. 3-є изд. М., 1968.

Beatty В. The Red Heart of Russia. New York, 1918.

Bonch-Bruyevich M. From Tsarist General to Red Army Commander / Trans, by V. Vezey. Moscow, 1966.

Buchanan M. Ambassador’s Daughter. London, 1958.

Buchanan M. Recollections of Imperial Russia. London, 2015.

Churchill W. Great Contemporaries. London, 1937 (Черчилль У. Мои великие современники / [Пер. с англ. Е. Д. Браун]. М., 2013).

Dunsterville L. С. The Adventures of Dunsterforce. London, 1932.

Francis D. Russia from the American Embassy. New York, 1921.

Garstin D. The Cavalryman’s Tale: Stories From The First World War. Amazon Digital Editions, 2014.

Garstin D. The Shilling Soldiers. Moscow, 1919.

Hard W. Raymond Robins’ Own Story. New York, 1920.

Hill G. A. Dreaded Hour. London, 1936.

Hill G. A. Go Spy the Land: Being the Adventures of IK8 of the British Secret Service. London, [1932]/2014.

Hoare S. The Fourth Seal. London, 1930.

Lockhart R. H B. Friends, Foes, and Foreigners. London, 1957.

Lockhart R. H B. Memoirs of a British agent: Being an account of the author’s early life in many lands and of his official mission to Moscow in 1918. New York; London, 1974.

Lockhart R. H. B. My Scottish Youth, London, 1937.

Lockhart R. H B. Retreat from Glory. London, 1934.

Lockhart R. H B. Return to Malaya. London, 1942.

Lockhart R. H B. The Two Revolutions, London, 1967.

Lockhrt R. H B. British agent / With an introd, by H. Walpole. London, 1933.

Noulens J. Mon ambassade en Russie sovietique, 1917–1919. Paris, 1933.

Oudendyk W. J. Ways and By-Ways in Diplomacy. London, 1939.

Philips Price M. My Reminiscences of the Russian Revolution. London, 1921.

Poole DeWitt C. An American Diplomat in Bolshevik Russia / Ed. by L. Lees and W. Rodner. Madison, 2014.

Reilly S. The Adventures of Sidney Reilly (Edited and Completed by His Wife). London, 1931.

Savinkov B. Memoirs of a Terrorist. New York, 1931 (Савинков Б. Воспоминания террориста. М., 1991).

Serge V. Year One of the Russian Revolution / Ed. and Trans, by P. Sedgewick. London, 1992.

Sheridan C. Mayfair to Moscow: Clare Sheridan’s Diary. New York, 1921.

Signalling from Mars: The Letters of Arthur Ransome / Ed. by H. Brogar. London, 1997.

Sinclair R. The Spy Who Disappeared: Diary of a secret mission to Russian Central Asia in 1918. London, 1990.

Sisson E. One Hundred Red Days: A Personal Chronicle of the Bolshevik Revolution. New Haven, 1931.

The Autobiography of Arthur Ransome / Ed. by R. Hart-Davis. London, 1976.

The Diaries of Sir Robert Bruce Lockhart, 1915–1938 / Ed. by K. Young. London, 1973.

The Diaries of Sir Robert Bruce Lockhart, 1939–1965 / Ed. by K. Young. London, 1980.

Thwaites N. Velvet and Vinegar. London, 1932.

II. Литература

Диссертации
Gerson D. L. The Shield and the Sword: Felix Dzerzhinsky and the Establishment of the Soviet Secret Police. PhD Thesis. George Washington University, 1973.

Wells B. The Union of Regeneration: The Anti-Bolshevik Underground in Revolutionary Russia, 1917–1919. PhD thesis. University of London, 2004.

Статьи

Галкина Ю. M. К вопросу о французском следе в «деле Локкарта»: кто такой Анри Вертамон? // Клио. 2018. № 3 (135). С. 176–186.

Зданович А. А. Латышское дело: нюансы раскрытия «заговора послов» // Военно-исторический журнал. 2004. Т. 3.№ 57. С. 25–32.

Зданович А. А. Тема «Заговор Локкарта» в исторической литературе: нерешенные вопросы и воспроизведение мифов // Клио. 2017. № 8. С. 73–91.

Сидней Рейли: материалы к биографии / Публ. П. Аврича // Из глубины времен. 1999. № 11. С. 282–291.

Avrich Р. The Anarchists in the Russian Revolution // The Russian Review. 1967. Vol. 26. No. 4 October. P. 341–350.

Avrich P. Russian Anarchists and the Civil War // Russian Review. 1968. Vol. 27. No. 3. July. P. 296–306.

Carley M. J. The Origins of the French Intervention in the Russian Civil War, January-May 1918: A Reappraisal // The Journal of Modem History. 1976. Vol. 48. No. 3. September. P. 413–439.

Chamberlin W. H The Evolution of Soviet Terrorism // Foreign Affairs. 1934. Vol. 13. No. 1. October. P. 113–121.

Cinnella E. The Tragedy of the Russian Revolution: Promise and Default of the Left Socialist Revolutionaries // Cahiers du Monde Russe. 1997. Vol. 38. No. 1–2. P. 45–82.

Cromie F. N. Letters, March 27th to July 11th, 1917. Comp, and ed. by D. R. Jones // Canadian-American Slavic Studies. 1973. Vol. 7. No. 3. Fall. P. 350–375; January 19th to August 14th 1918. Comp, and ed. by D. R. Jones // Canadian-American Slavic Studies. 1974. Vol. 8. No. 4. Winter. P. 544–562.

Debo R. K. Lockhart Plot or Dzerzhinskii Plot? // The Journal of Modern History. 1971. Vol. 43. No. 3. September. P. 413–439.

Foglesong D. S. Xenophon Kalamatiano: An American Spy in Revolutionary Russia? // Intelligence and National Security. 1991. Vol. 6. Iss. 1. P. 154–195.

Goldstein E. The Foreign Office and Political Intelligence 1918–1920 // Review of International Studies. 1988. Vol. 14. No. 4. October. P. 275–288.

Hafner L. The Assassination of Count Mirbach and the «July Uprising» of the Left Socialist Revolutionaries in Moscow, 1918 // The Russian Review. 1991. Vol. 50. No. 3. July. P. 324–344.

Jarausch К. H. Cooperation or Intervention? Kurt Riezler and the Failure of German Ostpolitik 1918 // Slavic Review. 1972. Vol. 31. Iss. 2. June. P. 381–398.

Long J. W. Plot and Counter-Plot in Revolutionary Russia: Chronicling the Bruce Lockhart Conspiracy, 1918 // Intelligence and National Security. 1995. Vol. 10. Iss. 1. January. P. 122–143.

Long J. W. Searching for Sidney Reilly: The Lockhart Plot in Revolutionary Russia, 1918 // Europe-Asia Studies. 1995. Vol. 47. Iss. 7. November. P. 1225–1241.

Lyandres S. The 1918 Attempt on the Life of Lenin: A New Look at the Evidence // Slavic Review. 1989. Vol. 48. No. 3. Autumn. P. 432–448.

Mahoney H. Th. The Saga of Xenophon Dmitrivich Kalamatiano // International Journal of Intelligence and Counterintelligence. 1995. Vol. 8. Iss. 2. P. 179–201.

Pares B. Review of Delo Borisa Savinkova (The Savinkov Case) by K. Radek, V. Milyutin, A. MacManus, A. Lunacharsky 11 The Slavonic Review. 1926. Vol. 14. No. 12. March. P. 760–769.

Rabinowitch A. Maria Spiridonova’s «Last Testament» // The Russian Review. 1995. Vol. 54. No. 3. July. P. 424–446.

Sidney Reilly’s Lubianka «Diary» 30 October — 4 November 1925. Ed. and Annotaded by R. B. Spence // Revolutionary Russia. 1995. Vol. 8. Iss. 2. December. P. 179–194.

Siegel J. British Intelligence on the Russian Revolution and Civil War — a Breach at the Source // Intelligence and National Security. 1995. Vol. 10. Iss. 3. July. P. 468^185.

Spence R. B. The Tragic Fate of Kalamatiano, America’s Man in Moscow // International Journal of Intelligence and Counterintelligence. 1999. Vol. 12. Iss. 3. P. 346–374.

Swain G. «An Interesting and Plausible Proposal»: Bruce Lockhart, Sidney Reilly and the Latvian Riflemen, Russia 1918 //Intelligence and National Security. 1999. Vol. 14. Iss. 3. P. 81–102.

Swain G. The Disillusioning of the Revolution’s Praetorian Guard: The Latvian Riflemen, Summer-Autumn 1918 // Europe-Asia Studies. 1999. Vol. 51. No. 4. June. P. 667–686.

Tynan K. The Astonishing History of Moura Budberg: A Flame for Famous Men // Vogue. 1970. October 1. P. 162, 208-11.

Walpole H. Denis Garstin and the Russian Revolution: A Brief Word in Memory // The Slavonic and East European Review. 1939. Vol. 17. No. 51. April. P. 587–605.

Монографии, сборники статей
Авотин А. Шмидхен: затянувшийся маскарад. Темные страницы истории. Саарбрюккен, 2012.

Берберова Н. Железная женщина. М., [1981]/1991.

Крыленко Н. В. Судебные речи: избранное. М., 1964.

Кук Э. Сидней Рейли: подлинная история «короля шпионов». М., 2017.

Лацис М. И. Два года борьбы на внутреннем фронте: попул. обзор двухгодич. деятельности Чрезвыч. комис. по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. М., 1920.

Локкарт Р. Б. Сидней Рейли: шпион-легенда XX века. М., 2001.

Мэрридейл К. Ленин в поезде: путешествие, которое изменило мир / Пер. с англ, под ред. А. Турова. М., 2021. Рейфилд Д. Сталин и его подручные. М., 2008.

Стейнберг М. Великая Русская революция 1905–1921 / Пер. с англ. Н. Эдельмана под научи, ред. М. Гершзона. М, 2018.

Тишков А. В. Дзержинский. 4-е изд. М., 1985 («Жизнь замечательных людей»).

Тишков А. В. Первый чекист: [Ф. Э. Дзержинский]. М., 1968.

Фицпатрик Ш. Русская революция / Пер. с. англ. Н. Эдельмана. М., 2018.

Abraham R. Alexander Kerensky: The First Love of the Revolution. New York, 1990.

Alexander T. A Little of All These. London, 1987.

Andrew C. Her Majesty’s Secret Service. London, 1987.

Andrew C, Mitrokin V. The Sword and the Shield: The Mitrokhin Archive and the Secret History of the KGB. London, 1999.

Avrich P. The Russian Anarchists. Princeton, 1967.

Bainton R. Honoured by Strangers. London, 2002.

Beatty B. The Red Heart of Russia. New York, 1918.

Blobaum R. Feliks Dzerzhinski and the SDKPiL. New York, 1984.

Brogan H. The Life of Arthur Ransome. London, 1984.

Bromage B. Man of Terror. London, 1956.

Brook-Shepherd G. Iron Maze: The Western Secret Services and the Bolsheviks. London, 1998.

Bryant L. Mirrors of Moscow. Westport, CT, 1973.

Chamberlin ffl. H. The Russian Revolution, Volume 1: 1917–1918: From the Overthrow of the Tsar to the Assumption of Power by the Bolsheviks. Princeton, 1987.

Chambers R. The Last Englishman: The Double Life of Arthur Ransome. London, 2009.

Day P. The Bedbug: Klop Ustinov: Britain’s Most Ingenious Spy. London, 2015.

Deacon R. A History of the Russian Secret Service. London, 1975.

Deutscher I. The Prophet Armed: Trotsky 1879–1921. New York, 1985 (Дойчер И. Троцкий: Вооруженный пророк, 1879–1921 / [Пер. с англ. Т. М. Шуликовой]. М., 2006; Троцкий: Безоружный пророк, 1921–1929 / [Пер. с англ. Л. А. Игоревского]. М., 2006; Троцкий: Изгнанный пророк, 1929–1940 / [Пер. с англ. А. С. Цыпленкова]. М., 2006).

Discussing Stalinism: Problems and Approaches / Ed. by M. Kangaspuro, V. Oittenin. Helsinki, 2013.

Dukes S. P. The Story of ST 25. London, 1938.

DziakJ. J. Chekisty: A History of the KGB. Lexington, 1988.

Engelstein L. Russia in Flames. New York, 2017.

Felshtinsky Yu. Lenin and his Comrades: The Bolsheviks Take Over Russia 1917–1924. New York, 2010.

Felix Dzerzhinsky: A Biography / Trans, by N. Belskaya. Moscow, 1988.

Gerson L. The Secret Police in Lenin’s Russia. Philadelphia, 1976.

Hardyment Ch. The World of Arthur Ransome. London, 2012.

Hingley R. The Russian Secret Police: Muscovite, Imperial Russian, and Soviet political security operations. New York, 1970.

Hughes M. Inside the Enigma: British Officials In Russia, 1900-39. London, 2003.

Jaxa-Roniker B. Red executioner Dzierj inski (the good heart) London, 1935.

Kennan G. Russia Leaves the War: Soviet-American Relations, 1917–1920. Princeton, 1956.

Kennan G. The Decision to Intervene. Princeton, 1958.

Legget G. The Cheka: Lenin’s Political Police. Oxford, 1981.

Lerner W. Karl Radek: The Last Internationalist. Palo Alto, 1970.

Levytsky B. The Uses of Terror: The Soviet Secret Police 1917–1970 / Trans, by H. A. Piehler. New York, 1972.

Libby J. K. Alexander Gumberg and Soviet-American Relations, 1917–1933. Louisville, 1977.

Liberman S. Building Lenin’s Russia. Chicago, 1945.

Lynn A. Shadow Lovers: The Last Affairs Of H. G. Wells. Boulder, 2001.

Mangulis V. Latvia in the Wars of the 20th Century. Princeton Junction, 1983.

Marchand R. Why I Support Bolshevism. London, 1919.

Maximoff G. P. The Guillotine At Work: Twenty Years of Terror in Russia (Data and Documents). Chicago, 1940.

McDonald, D., Dronfield J. A Very Dangerous Woman. London, 2015.

McFadden D. W. Alternative Paths: Soviets and Americans, 1917–1920. New York, 1993.

McMeekin S. The Russian Revolution: A New History. New York, 2017.

Milton G. Russian Roulette: A Deadly Game: How British Spies Thwarted Lenin’s Global Plot. London, 2013.

Neilson K. Strategy and Supply: The Anglo-Russian Alliance, 1914–1917. London, 1984.

Occleshaw M. Dances in Deep Shadows: The Clandestine War in Russia, 1917–1920. New York, 2006.

Orlov A. The March of Time: Reminiscences. London, 2004.

Pipes R. The Russian Revolution, New York, 1990 (Пайпс P. Русская революция: В 3 т. / Авториз. пер. с англ. М., 1994).

Platt D. С. М. The Cinderella Service: British Consuls since 1825. Lancaster, 1971.

Plotke A. J. Imperial Spires Invade Russia: The British Intelligence Interventions, 1918. Westport, 1993.

Rabinowitch A. The Bolsheviks in Power. Bloomington, 2007 (Рабинович А. Революция 1917 года в Петрограде: Большевики приходят к власти / Пер. с англ. М., 2003).

Rappaport Н. Caught in the Revolution: Petrograd, Russia, 1917. New York, 2016.

Rosenstone R. Romantic Revolutionary: A Biography of John Reed. New York, 1975.

Rothstein A. When Britain Invaded Soviet Russia: The Consul Who Rebelled. London, 1979.

Rumbelow D. The Houndsditch Murders, and the Siege of Sidney Street. London, 1988.

Sadoul J. Notes sur la Revolution Bolchevique. Paris, 1971.

Salzman N. V. Reform and Revolution: The Life and Times of Raymond Robins. Kent, 1991.

Satter D. It Was a Long Time Ago, and it Never Happened Anyway. New Haven, 2012.

Service R. Spies and Commissars: The Early Years of the Russian Revolution. New York, 2012.

Sinclair R. The Spy Who Disappeared: Diary of a secret mission to Russian Central Asia in 1918. London, 1990.

Smele J. The «Russian» Civil Wars, 1916-26: Ten Years That Shook the World. London, 2015.

Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis, 1890 to 1928. Oxford, 2017.

Spence R. B. Boris Savinkov. Boulder, 1991.

Spence R. B. Sidney Reilly, Master Spy: A Reappraisal of his Role in the Lockhart Plot // A Weekend with the Great War: Proceedings of the Fourth Annual Great War Inter-Conference Seminar / Ed. by S. Weingartner. Wheaton, 1996. P. 126–144, 276–280.

Spence R. Trust No One: The Secret World of Sidney Reilly. Los Angeles, 2002.

Steinberg I. N. In the Workshop of the Revolution. New York, 1953.

Sunderland W. The Baron’s Cloak: A History of the Russian Empire in War and Revolution Ithaca, 2014.

Swain G. The Origins of the Russian Civil War. London, 1996.

The Soviet Secret Police / Ed. by S. Wollin and R. Slusser. New York, 1957.

Tolczyk D. See No Evil: Literary Cover-ups and Discoveries of the Soviet Camp Experience. New Haven, 1999.

Ullman R. H. Intervention and the War: Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Princeton, 1961.

Van der Rhoer E. Master Spy: A True Story of Allied Espionage in Bolshevik Russia. New York, 1981.

West A. H. G. Wells: Aspects of a Life. London, 1984.



Оглавление

  • Джонатан Шнир Заговор Локкарта Любовь, предательство, убийство и контрреволюция в России времен Ленина
  • Действующие лица
  • К читателю
  • ЧАСТЬ 1 Локкарт до падения
  •   Глава 1 Становление Брюса Локкарта
  •   Глава 2 Обучение Брюса Локкарта
  •   Глава 3 Искушения Брюса Локкарта
  • ЧАСТЬ 2 Вероотступники
  •   Глава 4 Железный Феликс Дзержинский
  •   Глава 5 Человечный Яков Петерс
  •   Глава 6 ЧК
  • ЧАСТЬ 3 Перед концом
  •   Глава 7 «Король шпионов»
  •   Глава 8 Первые шаги к контрреволюции
  •   Глава 9 Загадка Муры
  •   Глава 10 Почему Локкарт обратился к латышам?
  •   Глава 11 Расчеты Дзержинского
  •   Глава 12 Интриги и любовь в революционной России
  •   Глава 13 Заговор Локкарта обретает форму
  • ЧАСТЬ 4 Конец
  •   Глава 14 Заговор Локкарта
  •   Глава 15 Разгром заговора Локкарта
  •   Глава 16 Развязка
  • Глава 17 Эпилог
  • Глава 18 Заключение
  • Благодарности
  • Примечания
  • Библиография
  •   I. Источники
  •   II. Литература