КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591884 томов
Объем библиотеки - 897 Гб.
Всего авторов - 235563
Пользователей - 108212

Впечатления

Serg55 про Минин: Камень. Книга Девятая (Городское фэнтези)

понравилось, ГГ растет... Автору респект...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Нежный взгляд волчицы. Мир без теней. (Героическая фантастика)

непонятно, одна и та же книга, а идет под разными номерами?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Велтистов: Рэсси - неуловимый друг (Социальная фантастика)

Ох и нравилась мне серия про Электроника, когда детенышем мелким был. Несколько раз перечитывал.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).
vovih1 про Бутырская: Сага о Кае Эрлингссоне. Трилогия (Самиздат, сетевая литература)

Будем ждать пока напишут 4 том, а может и более

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Кори: Падение Левиафана (Боевая фантастика)

Galina_cool, зачем заливать эти огрызки, на литрес есть полная версия. залейте ее

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Шарапов: На той стороне (Приключения)

Сюжет в принципе мог быть интересным, но не раскрывается. ГГ движется по течению, ведёт себя очень глупо, особенно в бою. Автор во время остроты ситуации и когда мгновение решает всё, начинает описывать как ГГ требует оплаты, а потом автор только и пишет, там не успеваю, тут не успеваю. В общем глупость ГГ и хаос ситуаций. Например ГГ выгнали силой из города и долго преследовали, чуть не убив и после этого он на полном серьёзе собирается

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Берг: Танкистка (Попаданцы)

похоже на Поселягина произведение, почитаем продолжение про 14 год, когда автор напишет. А так, фантази оно и есть фантази...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Русские - собиратели славян [Александр Пересвет] (fb2) читать онлайн

- Русские - собиратели славян (и.с. Неведомая Русь) 2.22 Мб, 371с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Александр Анатольевич Пересвет

Настройки текста:




А. Пересвет
РУССКИЕ — СОБИРАТЕЛИ СЛАВЯН

*
Художник И. Савченко


© Пересвет А., 2013

© ООО «Издательство «Вече», 2013

Введение КАК МОЖНО СОЗДАТЬ ГОСУДАРСТВО?

Во второй книге цикла — «Русские — покорители славян» — было показано, что пи одно из известных славянских племён не могло претендовать на то, чтобы сыграть ту роль, которую сыграли русы. Ни одно из них не оставило после себя характерных археологических следов государствообразующего народа — ни атрибутов власти, ни соответствующего вооружения, ни необходимых для этого богатств. Нет, все славяне живут ровненько, с той или иною формою натурального хозяйства. Хотя, строго говоря, и форма-то у всех, общем, одна: деревянная сошка да деревянная ложка.

Таким оружием не приведёшь к покорности другие народы.

Во-вторых, ни источники, ни та же археология не показывают возвышения какого-либо славянского — или иного восточноевропейского — племени, что говорило бы о начале государственной экспансии. Когда летопись пишет о том, что русский князь «примучил» каких-нибудь радимичей, это никоим образом не означает, что мы найдём кого-то, кто стал бенефициаром этого деяния. Имеются в виду опять-таки местные, нативные племена, в том числе славянские. Все живут ровненько — покуда у всех «примученных» практически одновременно не начинаются процессы, в конечном итоге приведшие их к древнерусской культуре.

Наконец, ни у одного из племён мы не видим и следов того военного потенциала, который необходим как для покорения обширных восточноевропейских пространств, так и для войн на равных с сильнейшим государством тогдашнего мира — Восточной Римской империей. У нас часто называемой Византией. Между тем русы, собственно, и получили имя в истории после того, как едва не захватили византийскую столицу Константинополь — да и не захватили лишь потому, что ромеи выплатили громадные отступные.

В предыдущей книге мы разобрались, кто же такие эти люди, сумевшие добиться таких результатов.

Археологические, исторические, документальные, лингвистические источники в полном согласии друг с другом — и самое главное, в комплексе свидетельств! — говорят о том, что сила эта по происхождению скандинавская. Иначе говоря, это норманны, наводившие как раз в те времена ужас и смерть по всей Европе, забиравшиеся в Африку, на Ближний Восток, на Крайний Север и даже в Америку.

Однако вопреки расхожему взгляду в книге было показано, что русы — не норманны. Это явление посложнее, нежели одно из проявлений набившей оскомину дихотомии «норманны — славяне». Цинготный спор между норманистами и антинорманистами попросту не актуален для получившейся исторической картины, как не актуальна дискуссия о том, кто вносит больший вклад в рождение ребёнка — мужчина или женщина.

Начальные русы действительно демонстрируют очевидные скандинавские культурные признаки. Но присутствие их на восточноевропейском пространстве и — главное! — эксплуатация его экономического потенциала неизбежно требовали взаимодействия с окружающей средою. В итоге получилось, что русы — результат развития военно-торговых сообществ, занимавшихся сначала освоением транзитных речных путей между Скандинавией и арабским Востоком, а затем закрепившихся на них в реперных точках. Будучи первоначально этнически скандинавскими, эти сообщества, действующие на территориях, населённых славянскими, балтскими, финскими, тюркскими и прочими племенами, впитывали их материальные, культурные, этнические импульсы. Благодаря этим воздействиям первоначальные скандинавские находники-иммигранты и стали русами — органическим элементом восточноевропейского этнического калейдоскопа.

А как стали?

И сразу же — второй вопрос: а как — и за счёт чего? — им удалось создать и построить здесь своё государство?

Что ж, тогда в первую очередь напрашивается более глобальный вопрос: как вообще можно создать государство?

При всём разнообразии историй этого процесса основных алгоритмов не так и много. Для исследуемого нами времени мы знаем их три: оккупация, поглощение и вождество.

Точности ради отмечу, что есть ещё несколько вариантов. Это распад государства на независимые провинции (распад империи Карла Великого, например), отделение части государства (даже затруднюсь с примерами, ибо их очень много; но если взять близкую для темы данной книги реальность, то это — отделение Исландии от Норвегии), наконец, преобразование государства из одного в другое (скажем, те же Нейстрии, Австразии во Франции и Германии, хотя это и не чистый случай — всё же без вождества Карла Великого тут не обошлось).

Можно как вариант рассмотреть ещё случай объединения — но, откровенно говоря, ни одного из таких я вспомнить не в состоянии. Всегда, когда несколько провинций — или несколько государств — объединялись в одно государство, в основе лежало или вождество, или поглощение, или оккупация.

Потому эти три основных слагаемых государствогенеза и рассмотрим.

Первый случай — оккупация. Вторгаются франки в Галлию или готы в Италию — и там создаётся государство, где их племя становится ведущей законодательной и политической силой. Оккупационной по сути. Хотя это не мешает оккупантам — по простоте собственного общественного устройства — пользоваться и сложившейся ранее системой власти и врастать в сложившуюся ранее систему культуры.

Второй случай: одно из местных племён усиливается благодаря какому-то обстоятельству, начинает играть заглавную роль, благодаря чему включают в орбиту своей власти народ за народом. Пример: готы, подселившиеся в сложную мозаику народов в Причерноморье, а затем начавшие втягивать их в свою империю, материально олицетворенную в Черняховской археологической культуре.

Ну, или, если угодно, Древний Рим, когда одно племя миром или войною подчиняет и инкорпорирует в своё государство другие племена. И постепенно те и самоидентификацию теряют, становятся римлянами — так, с региональными различиями характеров. И если б не римские хроники, мы бы и имён не знали всех этих самнитов, калабров, этрусков и проч. Гадали бы сейчас, что же это за роскошная цивилизация предшествовала римлянам на равнинах Тосканы?

Третий случай: монголы во главе с Чингисханом. Триумф воли, что называется. Завёлся могучий своей пассионарностью парень, собрал вокруг себя банду отморозков, с её помощью покорил некую территорию, объявил её своим государством — и пошёл расшивать его границы до последнего моря. Причём как только заряд пассионарности вождя и его ближайших потомков исчерпывается, а над покорёнными перестаёт довлеть мрачное очарование их зверств, — всё разваливается. И размеры былой континентальной империи ужимаются до границ Монгольской Народной Республики, к примеру. И монголам ещё повезло. Ибо от гуннов с их Аттилою и вовсе ничего не осталось.

Возможно, конечно, и сочетание этих факторов, но каких-то принципиально иных алгоритмов для того времени я не вижу.

Для того времени. Подчёркиваю. Ибо неких вариантов широкого народного голосования по подготовленной неким учредительным собранием конституции, встречающихся в новом времени, в те эпохи не существовало. Либо же они были политическим прикрытием для одного или комбинации уже рассмотренных вариантов.

А теперь о русах.

Начнём с конца. Ну, никакого Чингисхана среди них, конечно, не было. Легендарный Рюрик потому и легендарен, что ничего, кроме легенды, после себя не оставил. А появление Чингисханов в округе люди обычно замечают. Трудно не заметить силу, покоряющую целые страны.

Рюрика и его завоевание Руси никто из современников в своих хрониках не упомянул…

То есть вождеством в первоначальной истории Руси можно пренебречь. Зверства не выходили за рамки тогдашней нормы так далеко, чтобы навеки прославить их организатора.

Итак, вождества не было.

Тогда, может быть, второй случай — поглощение! Было некое местное — или пришедшее, как готы, неважно, — племя русов, которое постепенно кого-то убедило, кого-то победило, кого-то подкупило, но, в общем, тем или иным способом сумело включить в свою сферу власти.

Но и тут возникают трудности. Победить — нужна армия. Убедить — нужна организация. Купить — нужны деньги. У кого из тогдашних восточноевропейских обитателей всё это было?

У славян? У каких? Древлян, полян, дреговичей, радимичей, вятичей? Нет. Таких материальных свидетельств нет. А исторические — они говорят о том, что к моменту появления русов в Восточной Европе никто никого не поглощал, а все славянские племена жили на собственных территориях и в независимости друг от друга.

У финнов? Нет. По тем же причинам.

У скандинавов? Нет-нет, точно нет! Нет никаких данных, что какой-то из скандинавских народов поглотил хоть одно автохтонное племя на будущей русской территории.

Итак, поглощения тоже не было.

Остаётся третье — оккупация? Особенно если принять за подлинное тот самый текст из «Повести временных лет» о неких варягах из-за моря, которые пришли с миротворческой миссией в свару при-ладожских родов, да и захватили в итоге власть над ними всеми.

Пожалуй, это уже ближе. Если бы не одно обстоятельство.

Оккупация — дело дорогое и хлопотное. Для этого потребны три вещи: наличие органов управления, органов принуждения и органов эксплуатации. То есть — власть, войска и оружие. А они обычно оставляют материальные следы.

Между тем, нет таковых следов от русов! Есть значимые археологические артефакты, оставшиеся от славян. Правда, по ним не видно, чтобы те были организованы во что-то более крупное, нежели родовая община. О, если бы нашлись следы того, что у какого-то из славянских племён наличествовали в то время организация, войска и оружие, достаточные для захвата власти над территорией от Белого до Чёрного моря и от Немана до Волги! Это делало бы историю русских понятной. Во всяком случае — без парадокса, который отравляет всё её начало.

Есть археологические остатки от финнов. Но и среди них мы не находим никого подходящего на роль оккупанта. Финны ко времени появления Древнерусского государства практически все находились на родовой стадии общественного развития. А роду Лисы или Росомахи затруднительно было бы покорить и объединить племена из следующего, например, списка:


Исе суть инии языцѣ, иже дань дают Руси: чудь, весь, меря, мурома, черемись, мордва, пѣрмь, печера, ямъ, литва, зимѣгола, корсь, нерома, либь.


Не говоря уже о племенах славянских. Да вряд ли у финских таёжных охотников получилось бы собрать и вооружить флот и армию, потребные для выполнения боевой задачи по захвату первой столицы тогдашнего мира — Константинополя. А ведь некие русы в 860 году именно что едва не захватили главный город Византии…

Таким образом, на единственный оставшийся вариант — оккупацию — не находится исполнителя.

Оккупанта нет!

Справедливости ради надо отметить, что всё же существуют археологические следы, соответствующие описанной властной роли. Найдены военно-торговые центры, способные обслуживать режим оккупации. Найдено оружие, с которым можно претендовать на успех набега на Ромейскую империю. Найдены следы создания кораблей, способных доставить войско всё под тот же Константинополь. Наконец, найдены богатые захоронения очевидных представителей элиты, способной управлять и покорением племён, и войском, и флотом.

Так, может быть, это искомые русы и есть?

Да, это русы. Но! Найденные места компактного проживания этих людей не годятся для выполнения функций оккупационных центров.

Это по большей части открытые торгово-ремесленные поселения, причём с большой долей местного, автохтонного народа. А в другой части это относительно небольшие укреплённые пункты, больше предназначенные для транзитного, а не постоянного проживания. Без всяких там дворцов гебитскомиссаров, казарм оккупационных войск и тюрем для смелых подпольщиков. Больше похоже на военные лагеря на время летних сборов.

Так что надо вновь развести руками: и на роль оккупантов русы не годятся.

Тогда как же?..

Часть 1
ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ВОЗНИКНОВЕНИЯ РУСИ

Когда мы не можем разобраться в сущности того или иного явления, полезно изучить обстоятельства его возникновения. Таков один из принципов исторического материализма — учения, в последние годы изрядно осмеянного, но вне зависимости от текущего отношения к нему дающего полезную и оправдывающую себя методику.

Так каковы же были обстоятельства возникновения Руси?

Давайте смотреть.

Глава 1.1. Обстоятельства места

Самое сложное для нас сегодняшних — совмещение нашей и древней географии.

Ибо люди тогда мыслили куда менее формализованно, нежели мы. Например, под горами могли подразумеваться и настоящие горы, и какие-нибудь всхолмления в ровной степи — по контрасту. Остатки этого мышления в нашем языке мы видим, например, в сохранении понятий Воробьёвы или, скажем, Жигулёвские горы. Под пустыней понимались не только Кара-Кум с самумом и такыром, а и девственные леса, где не встретишь человека. Тоже примеры сохранились — Оптина пустынь и много подобных. Под морем люди подчас подразумевали озеро, а под островом — и кусок суши, образованный двумя рукавами реки, и настоящий большой морской остров. И даже полуостров, дальнего конца которого не знают просвещённые мореплаватели — как Скандинавия, например, которая долго звалась «островом Скандза»…

И ещё одно обстоятельство мешает нам правильно понимать своих предшественников на этой планете.

Мы — люди карты. Причём карты — ориентированной по сторонам света. Север для нас — там, где белые медведи трутся о земную ось. Запад — там, где высятся Кёльна давно уже не дымные громады, и прочая просвещённая Европа. Восток — это Сибирь, под которой загадочно, но грозно размножаются китайцы. Юг — это… юг.

Но и в географии мы часто оперируем понятиями, унаследованными от предков. Вот, например, «Восток — дело тонкое». Это про Восток мусульманский. Хотя объективно этот Восток для нас — на юге и даже на Западе. Например, в Алжире или Тунисе. А уж когда Франция окончательно омусульманится — так и вообще… И в это понятие востока Китай не входит, хотя лежит куда восточнее Туркестана, природу которого столь исчерпывающе охарактеризовал товарищ Сухов.

А Чукотка для нас — всё равно Север. Хотя является крайним восточным регионом страны. А Африка — Юг. И Индия — Юг.

Это сохранилось с тех пор, когда Восток, Север, Запад и Юг означали не стороны, а — СТРАНЫ света. Когда каждому направлению соответствовала не точка на компасе, а определённый набор стран, которые только там и находились. Даже если следовать к ним надо было в противоположном относительно наименования стороны света направлении. Как и сегодня, вылетая из Шереметьева на запад, попадаешь в восточный мир Марокко.

Словом, чтобы понимать контекст действий тогдашних людей, необходимо немножко подзабыть уроки географии в школе. Нужно всё время вспоминать эту вот относительность направлений, сохраняющуюся и в нашем мировосприятии, чтобы понимать представления наших предков.

Вот, например, как перемещается по миру норвежский король Эйрик Кровавая Секира:


И когда Эйрику было двенадцать лет, дал ему конунг Харальд пять боевых кораблей, и отправился он в военный поход, сначала в Аустрвег, а затем на юг в Данмарк и во Фрисланд и Саксланд, и пробыл в этом походе четыре года. После этого отправился он на запад за море и воевал в Скотланде и Бретланде, Ирланде и Валланде, и провел там другие четыре года. После этого отправился он на север в Финнмарк и вплоть до Бьярмаланда, и была у него там большая битва, и он победил. /126, 157/


Переведём. Аустрвег — это восток. От него, оказывается, на юг лежат западные Дания и Саксония. Британские острова, как и положено, на западе. А вот восточная Финляндия и тем более область вокруг Белого моря оказываются на севере.

Наш выдающийся историк-скандинавист Татьяна Джаксон приводит ещё более яркий пример таких представлений. В «Саге о Хаконе Хаконарсоне», написанной в 1264–1265 годах, описывается следующая география:


Этим летом отправились они в военный поход в Бьярмаланд, Андрес Скьяльдарбанд и Ивар Утвик… И отправились они назад осенью, Андрес и Свейн; а они остались с другим кораблем, Хельги Богранссон и его корабельщики. Эгмунд из Спангхейма тоже остался; и отправился он осенью на восток в Судрдаларики со своими слугами и товаром. А у халогаландцев случилось несогласие с конунгом бьярмов. И зимой напали на них бьярмы и убили всю команду. И когда Эгмунд узнал об этом, отправился он на восток в Холъмгардар и оттуда восточным путём к морю; и не останавливался он, пока не прибыл в Йорсалир.


То есть от Белого моря парни отправились на восток к Суздалю, а оттуда на восток в Новгород, откуда опять-таки на восток в Иерусалим.

Как подытоживает Т. Джаксон, географические представления раннесредневековых норвежцев выглядели так:


«Западная область» — это вся Атлантика (Англия, Исландия, Оркнейские и Шетландские острова, Франция, Испания и даже Африка); «Восточная» — прибалтийские и более восточные земли; «Южная» — Дания, Саксония, Фландрия и Рим. «Северная область» — это по преимуществу сама Норвегия, но также Финнмарк, а иногда и Бьярмаланд (Беломорье). Бьярмаланд оказывается как бы на пограничье восточной и северной четвертей — он принадлежит к восточным землям, но добраться до него можно только по северному пути. /117/


Кстати, о пути в Иерусалим. Эгмунд идёт туда от Новгорода восточным путём, но к морю. Это как? Да просто: море-то, в представлениях скандинавов, — круглое. Вокруг населённой суши разливается. Следовательно, к нему попадёшь любым путём. Ну, разве что выйдешь к разным местам: на одном пути — к Британии или Испании, на другом — к Иерусалиму. Но в данном случае герой саги отправился восточным путём. Который, как становится очевидно, означает тот самый легендарный путь «из варяг в греки».

Соответственно, для древнего скандинава не был путь от Бирки до Каспия или до Константинополя ни длинным, ни запутанным, как это представляется нам при взгляде на географическую карту. Для него это были практически прямые коридоры, для движения по которым необходимо лишь предусматривать разумные предосторожности от таких же путешественников. Да необходимое количество продуктов питания прихватить, чтобы не платить за них лишнего по пути или не драться за них в каждой встреченной деревеньке.

А это приводит нас к следующему пункту в понимании обстоятельств места для наших предков времён начала Руси. А именно: сам путь, его характер, извилистость, сложность — были неважны. Как и для нынешних авиалайнеров, тогда также существовали сквозные рейсы. Только за отсутствием авиации осуществлялись они на кораблях. По морям и — что крайне важно для понимания условии формирования начальной Руси — по рекам.

Мысль, что в России дорог нет, а есть направления, должна была родиться ещё тогда. И дело не в качестве дорожного покрытия. А в том, что тогдашними дорогами служили реки.

Это объясняется очень просто. Люди зависели от рельефа куда сильнее, чем сейчас. Достаточно классического примера: почему, скажем, скандинавы стали отличными мореходами? Не потому, что им очень нравилось ходить по ненадёжной жидкой поверхности под студёными ветрами и тонуть в свинцовой воде. А потому, что чаще всего добраться от одного места до другого было проще на лодке или корабле, нежели пешком через горы и фьорды.

А перед степняком ложился под копыта его коня практически ничем не ограниченный простор. Но в лесу он терялся, ибо не было здесь ни простора, ни даже просто привычного обзора вокруг.

Вот леса-то и заполняли территорию будущей Руси. И именно эта особенность природного ландшафта во многом определила её историю.

Что это были за леса? Не нынешние, ох, далеко не нынешние. Таёжные, можно сказать, были леса. Жуткие. Совершенно непролазные. Попробуйте, пройдитесь по вековечному лесу пару километров! Взмокнете, проклиная эту прозрачную и призрачную зелень, расчерченную вертикалями мощных стволов, горизонталями ветвей, диагоналями лежащих на ветвях товарищей умерших деревьев. А какими словами вы будете говорить про зелень, вцепляющуюся в одежду корявыми пальцами сучков и кидающую под ноги варикозные шишки корней? А про ветки, норовящие розгами пройтись по телу и проверить глаза на текучесть? Про опасность заблудиться в этом однообразном разнообразии я уж молчу.

А ежели надо пройти не пару, а пару сотен километров? И при этом у вас не корзинка для грибов, а настоящий вес путешественника — оружие, вода, пища, мешок с необходимым грузом? Не погулять же, в самом деле, пошли? А протащите телегу с товаром! При этом на грейдер «Комацу» и бульдозер «Катерпиллер» рассчитывать не стоит…

Поэтому когда описывают, будто кто-то в те былинные времена ехал по лесной дороге, — не верьте. Не было таковых. Лишь при князе Владимире, что Красно Солнышко, что-то подобное дорогам наметилось. И когда сын его Ярослав мятеж поднял, —


— рече Володимиръ: «Теребите путь и мосты мостите» — хотяше бо ити на Ярослава, на сына своего…


Но, как видно, даже и в этом упоминании о событиях 1015 года показано повседневное состояние этих самых путей, которые ещё надо «теребить». А во-вторых, княжество Владимира Равноапостольного — это уже достаточно могучее для своего времени, единое государство, которое волевым указанием лидера направляло силы и средства на строительство городов, оборонительных валов, укреплений. Могло себе позволить и дороги проложить.

Которые, правда, при нужде снова «теребить» надобно…

А пока дорог нет. Даже по чисто экономическим причинам: трудозатраты при их прокладке и за сто лет не окупятся ценою перевозимого товара.

Да и нет ста лет на их эксплуатацию. Ибо портятся они. Через 3–5 лет снова лесом зарастают. Сначала кустарником, а затем и деревьями. И приказ «о проведении комплекса мероприятий на дорогах федерального значения по обеспечению бесперебойного и безопасного движения транспорта по дорогам в неблагоприятных погодных условиях» отдать некому — нет тут ещё «Росавтодора»…

Значит, только те «шоссе» сохраниться могли, по которым телеги сновали, как машины с «амр»-номерами по Рублёвке. Но кто ж в здравом уме представить может, что из Ростова, скажем, до Новгорода будет что возить с необходимой регулярностью. Хозяйство практически у всех натуральное ещё, товарной экономики пока не существует. Позже-то всё будет, и дороги торные между городами — но до того пара-тройка веков пройти должны…

Потому в реальности сухопутные пути здесь и тогда представляли собою максимум несколько натоптанных-наезженных колей вокруг больших населённых пунктов и городов. Пути от деревенек-весей, жмущихся к центру округи и его, по сути, обслуживающих. А в ответ землепашцы получали не производимые в деревне товары. Иноземный платок жене, бусы стеклянные — дочке. Ну, и себе рубаху какую — городскую, конечно, ибо такую та же супруга дражайшая сама никогда не выткет… Был смысл в город дорожку протаптывать.

Словом, во времена, о которых сейчас идёт речь, когда до могучей державы Владимира ещё лет двести, покрытые лесом водоразделы представляли собою настолько серьёзное препятствие, что даже разделяли единые этносы.

Вот, скажем, днепровско-бужско-припятские славяне представляют археологически одну культуру — лука-райковецкую. А из истории нам по меньшей мере три племени известны — волыняне, древляне, дреговичи. И границами между ними как раз леса и стали. И в другую сторону условной границы Руси — то же: польские племена генетически один народ с указанными славянскими. Но от «наших» тоже лесами отделены. И, как следствие, — очень скоро стали разделены ментально, а затем и этнически.

Как же перемещались тогдашние люди в тогдашнем пространстве?

Да по рекам и перемещались. Про Степь не говорю, где как раз по незарастающим лесам постоянным шляхам перемещаться было вполне удобно… если бы не молодцы, регулярно наведывающиеся сюда с востока всё новыми и новыми ордами. Не говорю и про Европу по ту сторону лимеса, с проложенными римлянами каменными via, — тоже. Но здесь, в этих огромных лесах, в качестве «шоссе» тогда работали реки.

И тут нужно забыть о географии, так сказать, географической. А держать в мозгу только географию направлений, о которых в самом начале главы речь шла. Ибо как бы ни вились речки физически, на реальной местности, — в сознании тех, кто по ним плавал, они были прямыми дорогами. Кратчайшее расстояние между пунктом А и пунктом Б.

Это можно сравнить с горами. Петляешь по серпантину десятки вёрст, когда напрямую между двумя участками одной дороги — несколько сотен метров. Но преодолеть их ты не можешь, не переквалифицировавшись в альпиниста.

Потому, например, какие-нибудь параллельные — по карте — Днепру реки Уж или Горынь для наших предков были последовательной с ним системой пути. И по отношению к нему были «верхом». Подчеркну ещё раз: именно «верхом» в одной системе. Предки этот путь таки ощущали — как мы ощущаем спуск в метро на эскалаторе. В метро ведь тоже можно спускаться и подниматься на разных эскалаторах разных станций — когда делаешь пересадку. У наших праотцов тоже были подобные пересадки. Они назывались волоками. Но от волока до волока они двигались именно по эскалатору — живому, текучему, то темно-зеленому, то серо-прозрачному, с закатными отблесками, играющими в пятнашки по утрам и вечерам, — но прямому.

И потому расстояния здесь неважны. Точнее, они относительны. Ибо самое главное делает сама река-дорога — несёт твои корабли и тебя. И тебе надо только сообразовываться с вековой скоростью течения и от предков унаследованным «графиком движения»: от сего и до сего — столько-то дней плавания.

Например, древлянский Искоростень лежит близко от Киева. Если по прямой. По карте — полторы сотни километров. На коняжке если выносливой — часов десять полевой рысью, в удовольствие и коню, и всаднику. Или в два раза быстрее при необходимости.

Дорога там, скорее всего, была: судя по косвенным признакам, Искоростень входил в число пунктов большого сухопутного пути с Востока в Европу. Из степи до Киева, а там — лесами до Кракова и далее. Опа там и до сих пор идёт, дорога: Искоростень — Ковель — Люблин. В старину было чуть по-другому — приоритетным являлось направление через Владимир-Волынский и далее на Краков и Прагу, — по главное, что путь, в общем, пролегал где-то в этом направлении.

Но предположим, что его не было, — как не было, скажем, сухопутного пути от Ростова до Киева. И тогда тот же Искоростень лежал от Киева за лесами, за горами, по которым не десять часов, а десять дней топать будешь. В лучшем случае. А это, между прочим, равно расстоянию уже не в 150, а в 600 километров — если взять среднюю дневную скорость перехода торгового каравана, скажем, по степи.

А вот по реке, считая все её прихотливые повороты, — от Искоро-стеня до Киева всего километров 300. И именно — всего. Ибо при средней скорости течения в 2 км/час (разные данные дают скорость течения в Днепре от 0,5 до 1 м/сек) и при 16-часовом дневном плавании это те же 10 дней. При условии, что ты решил совершенно облениться, не грести, а валяться на дне лодки и попивать медовушку, загорая на солнышке. А ежели потрудиться на гребле, то при той скорости, что выдавали тогдашние однодеревки — до 4-х узлов, — от Искоростеня до Киева мы добираемся всего за 5 дней. Быстро и весело. При этом не надо ни плутать, ни дорогу искать, ни проводников нанимать. Ни разбойников опасаться, которые, как показывает история, в этих лесах даже епископов убивали.

Напомню: епископ тогда — не сирый босой монашек, а глава большой округи, способный выставить внушительную дружину для своей охраны.

Таким образом, река в тех географических условиях — это вполне быстрый, вполне прямой и вполне надёжный путь. К тому же, что, может быть, ещё более важно — эта мокрая дорожная сеть очень густа. Добраться по ней можно до самой глухой деревеньки, ежели только она на реке стоит. А в другом месте она стоять и не может — ибо и в самом глухом месте людям нужно пить, стирать и возить грузы.

А потому не только Искоростснь очень близко лежит от Киева, если плыть к нему по Днепру — Припяти — Ужу. И из Овруча по Норини и тому же Ужу до Киева — прямая дорога. И из Смоленска — тот вообще на столбовом пути, на Днепре лежит. И даже Новгород на той же дороге расположен, хотя и с «переходом на Замоскворецкую линию»: чтобы до него добраться, надо в другую речную систему переволочься.

Но это — небольшая проблема. Не сложнее, чем нам на машине поворот на другую дорогу совершить. Конечно, лодку тащить потяжелее, нежели рулевое колесо повернуть, но это различие чисто эргономическое. Тем более что на порогах люди сидят, которые тем и на жизнь зарабатывают, что берут твою лодку и перетаскивают куда надо.

Потому передвигаться по рекам было такой же нормальной работой, как для нас сегодня — безаварийно передвинуться из Питера в Москву.

И здесь надо обратить внимание на ещё одно важное обстоятельство. Точно так же, как и мы сегодня, проезжая по трассе Е95 в Петербург, воспринимаем в качестве сущих лишь придорожные пейзажи, придорожных дэпээсников и придорожные пищевые заведения, а уже, скажем, оказавшийся вне данной трассы Великий Новгород для нас так же далёк, как Париж, —


— так и в давние времена всё, что было вне рек, не было пространством как таковым. Пространством были реки и то, что возле них.


Отсюда: пространство для наших предков — хотя, впрочем, и для нас тоже — не плоско. Я бы сказал — не Евклидово. Пространство — это ты. И то, что ты видишь и ощущаешь.

А всё остальное — это географическая карта с сеткою параллелей и меридианов.

Всё остальное — это рассказы учителя географии и рекламные проспекты туркомпаний.

А теперь представьте, что географической карты нет. Нет учителя. Телевизора пет. Интернета нет.

Поэтому для тебя нет того окружающего мира, к которому мы привыкли в наше время. Ты не видишь репортажа из Германии — и её нет. Ты не имеешь понятия об острове Кипр — его тоже нет. Ты никогда не видел Индии — нет оной. А есть только то, что видел сам. Или твой друг рассказал. Или его знакомый. Или проезжий.

И, значит, нет ничего, о чём они не рассказали.

И с другой стороны: зато есть то, о чём кто-то рассказал.

Например, Соловей-разбойник в Брянских лесах — есть. На девяти дубах сидит. Про то знающие люди вот как говорят:

Как у той ли у Грязи-то у Черноей,
Да у той ли у берёзы у покляпыя,
Да у той ли речки у Смородины,
У того креста у Леванидова
Сидит Соловей Разбойник на сыром дубу…
Река с таким названием — Смородинная — протекает, вроде бы, в Брянской области, недалеко от города Карачева. Того, что и через тысячу лет поминался в характерной народной присказке:

Орёл да Кромы — первые воры,
А Елец — всем ворам отец,
Да Карачев впридачу.
Там же, говорят, находится село Девятидубье. Есть ссылки на —


— один из самых известных атласов России — «Большой всемирный настольный атлас», изданный А. Ф. Марксом в 1905 году… Вот город Карачев Орловской губернии, и в 25 вёрстах на северо-восток от него село Девять Дубов.


Не знаю, не знаю. По карте карте я ни села этого, ни речки не нашёл. И жена моя оных не ведает — что важно, ибо сама она из Брянска. А отец её родной из того самого Карачева.

Правда, есть там, в 25 вёрстах на северо-восток, село Берёзовое. Может, от той самой — от «покляпыя» имя своё несущее. Но вот вместо речки Смородины течёт в тех местах речка Колдобина…

Но это неважно. Важно, что в головах тогдашних людей Соловей-разбойник жил. Был, так сказать, фактом бытия. И отсюда мы ещё раз возвращаемся к важнейшей роли рек в те времена — даже для тех, кто никогда не покидал родной деревни. Ибо —


— есть я. Есть мой дом. Есть моё село. Есть моя вервь. Есть город, куда я езжу на ярмарку.


И есть река, по которой плавают разные гости, они же купцы. Или русы разбойные. Или же могу сплавиться и я — тем паче, что до города на лодчонке-то легче и надёжнее, нежели через леса.

И это именно река связывает меня с внешним миром, хотя иногда будь он и неладен. Это — дорога. Дорога в пространство. В космос.

Via est vita — говорили неведомые нашему обитателю приречной деревеньки римляне. Если бы он владел звучной латынью, то поправил бы: via est fluvius. Запнулся бы, поди, поморщился от невольного пафоса, поправился: fluvius est cursus.

Река есть дорога. Путь. Курс. И если верить римлянам, то в конечном итоге — жизнь. Которая тянется к рекам. Вне их — земля дальняя, неведомая. Край света.

А там свои процессы идут, опять же нашему приречному лесовику не ведомые.

На юге — степи. В них живут разные народы. По большей части они или подчинены Хазарскому каганату или связаны с ним в той или иной мере.

На севере — леса. В них тоже живут разные народы. И они пока не подчинены никому.

Этакие земли свободных племён. Индейские территории. Чингачгуки и Виннету здесь, правда, финно-угорского происхождения. Хорошие лесовики, хорошие охотники. Некоторые — земледельцы. Наверняка хитрые партизаны, если им слишком сильно на горло наступить.

А на большой равнине от Балтики до Волги — тоже леса. Там живут разные племена. Но тянутся, тянутся сюда караваны переселенцев-славян. Занимают они пустующие земли — или с их точки зрения пустующие. Если кто-то из местных имеет на этот вопрос альтернативную точку зрения, то диспут принимает подчас весьма острые формы. В результате чего земли всё равно становятся пустующими.

И садятся там славяне, выстраивают родовые веси-деревеньки, начинают леса корчевать да жечь, чтобы поля под просо очистить.

Прибывают сюда и скандинавы. Оторвавшиеся от родов с их родовой дисциплиной, оторвавшиеся от земли с налагаемыми ею по необходимости обязанностями, оторвавшиеся от племени своего. Из-гои и вы-роды. Изгнанники и выродки, по-нынешнему сказать.

Разные у них на то причины. Кто за длинной гривной подался. Или за длинным дирхемом, коли до далёкого сказочного Востока добраться сумеет. Кто от правосудия родового бежал. Или от мести кровной. Кто от конунга, накладывающего лапу на родовое гнездо под воздействием шепотков зложелателей. А кто — по решению сородичей:


От этих трёх людей впоследствии… население Готланда настолько размножилось, что страна не могла всех прокормить. Тогда они выслали из страны по жребию каждого третьего мужчину, так что те могли сохранить и увезти с собой всё, что имели на поверхности земли. /577/


Вот и всё решение демографической проблемы.

Садятся и скандинавы на здешнюю землю. Ставят свои хозяйства — бю. Традиционным для себя промыслом занимаются — скот разводят, по озёрам-рекам ходят, рыбу добывают, корабельничают, мастерят, ремесленничают.

А заодно и соплеменников своих бывших обслуживают, что на землю садиться не захотели, и по миру рыщут, новые пути-возможности обогатиться ищут.

Такие «искатели» заходят на сии некогда сакральные для себя восточные пути всё чаще. Европа занята, там и без того много ухарей монастыри да города на зуб пробуют, богатств алчущи. Бурлит побережье, исходит стоном, кровью да серебром, от несчастных владельцев насильственно отторгаемым.

А в то же время Восток, этот сказочный, богатый Восток лежит себе там, за лесами, за степями, неги и золота полный. Целая страна шёлка — Сёркланд! Целая страна золота — Грикланд! Целая страна мехов — Бьярмаланд!

И тянутся к этим магнитам скандинавы, уже с конца 700-х годов осваивают транзитные пути к ним…


ИТАК:

Главными дорогами на лесных и степных пространствах Восточной Европы были реки. Они служили транзитными путями между разными землями и даже цивилизациями. И в частности — по ним осуществлялись торговые контакты между Европой, прежде всего Северной, и Востоком.

Глава 1.2. Обстоятельства цели

А для чего, собственно, нужны были тогда реки-дороги? Нет, не вообще, а конкретно — в привязке к тогдашним реалиям?

Вот есть у нас дорога. Перемещаться по ней — дело затратное. Топливо, еда, ночлег, амортизация средства передвижения, откуп от дорожных стражей. То, что деревянная лодка бензина не требует, ничего не меняет: она всё равно требует обслуживания, а значит — и затрат.

Далее. Перемещаться по дороге — дело рискованное. Сейчас, правда, меньше, чем раньше, но каждый из нас легко вспомнит ситуацию 90-х годов, когда на ночь водители с машинами сбивались к посту ГАИ. А кто этого не делал, имел широкие шансы в том раскаяться.

А что уж делалось на дорогах общего пользования в далёкие времена предгосударственного вызревания Руси — и представить сложно. Без хорошей вооружённой ватаги и дёргаться в путь не думай.

Наконец, дорога отнимает время. Ты сидишь в транспортном средстве и, в общем-то, ничего не делаешь — в смысле общественно-полезного труда. Не производишь товар, не рассчитываешь векторы Уиттекера, не добываешь полезное ископаемое. В лучшем случае, с твоею помощью из пункта А в пункт Б перемещается нужный тем или иным гражданам груз. Но и в этом случае ты — затратная статья в бюджете. Накладной расход.

Следовательно, единственной разумной целью для твоего перемещения по дороге, что сейчас, что тогда, является лишь получение материального содержания дельты в формуле «деньги — товар — деньги». Иначе говоря, продажа в другом месте товара за такую сумму, которая поможет тебе окупить расходы на дорогу. Ну и — раз уж ты работал не только для того, чтобы согреться, — хоть немножко обрасти жирком благосостояния.

Конечно, я не беру ситуации, когда ты путешествуешь в отпуск или отправляешься в погоню за экзотическими впечатлениями. Это не экономический аспект вопроса. Да и не был он актуален в ту эпоху, которую мы рассматриваем.



Ареал словен


Значит, цель — заработок.

Но вот тут и начинаются проблемы.

Возьмём опору тогдашнего экономического устройства — крестьянское родовое хозяйство. Вот как оно выглядело у, скажем, — чтобы не удаляться от места действия нашей истории — словен новгородских. Новгорода, правда, нет ещё и нескоро будет, — но словене есть, пришли на северо-западный кусок будущей Руси в VIII примерно веке.

Эти замечательные люди в то время занимали пространство вокруг озера Ильмень, по Волхову до Ладоги и бассейны рек Ловать, Мета и верхнего течения Луги. Основным типом поселений были селища, что стояли вдоль берегов рек и озёр, при впадении ручьев и оврагов, близ мест, удобных для занятий подсечным земледелием.

Их традиционные захоронения — круглые сопки — располагаются на карте в образе повешенной на стену головы лося. С рогами.

Уныло опущенный пос — длинный набор поселений вдоль Ловати, правый рог — вдоль Луги, левый — вдоль Меты и далее на восток к верховьям Мологи:


Основным районом распространения сопок является бассейн оз. Ильмень. Более 70 % могильников, в которых имеются такие насыпи, расположено в этом бассейне. /248/


При этом —


— старое мнение, что сопки в основном сосредоточены на берегах крупных рек, т. е. на торговых путях, связывавших север Европы с арабским Востоком и Византией, не соответствует действительности. Абсолютное большинство сопок находится на мелких речках, не пригодных для древнего судоходства. /412/


Отмстим это крайне важное обстоятельство. Словене — не только не «рекоходды», но и даже стараются забраться куда поглубже — туда, где до них не доберётся чужак на корабле. Интересно, правда? Словно бы и не хозяева они на собственной земле…

При этом, убеждены археологи, их захоронения носят такой характер, что —


— могли принадлежать только большой патриархальной семье— крупному брачно-родственному коллективу, ведшему в сложных условиях лесной зоны Восточной Европы (освоение новых земель, очистка от леса пахотных участков и т. п.) общее хозяйство… В северной полосе Восточной Европы распад таких коллективов был задержан условиями жизни, связанными с переселениями, необходимостью осваивать лес под пашню и т. п. /51/


Какова экономика — если уж мы говорим о торговле — этой семьи?

База се — земля и сё обработка. Рентабельность — крайне низкая: ещё только в X веке словене перейдут от подсечного земледелия к пахотному, а пока что занимались тем, что валили и жгли лес на своих семейных участках и в удобренную золою землю сеяли зерно.

Это означает производительность крестьянского труда на уровне, по разным данным, не более 6–8 центнеров ржи с гектара.

Соответствующий и быт:


Кроме керамики в раскопах найдены глиняные льячки, глиняные пряслица, бронзовые спиральки, часть удил, стеклянные бусы, трапециевидные привески.


В общем, видно, что немного мог предложить обычный смерд для городского рынка. Как и тот — неплатёжеспособному смерду. То есть в условиях господствующего натурального хозяйства обмениваться практически нечем.

Это как в Афганистане далёком, в будущем XX веке: один на рынок с рисом пришёл, лично выращенным, и другой с тем же. Или с арбузом. Или с горшком глиняным, одинаковым с лица с тем, что сосед притащил. Ни продать, ни купить. Максимум — обменять баш на баш… — но ради чего?

И пока не брызнет рядом сизым дымом бээмпэшка и не соскочат с неё торопящиеся шурави, не выкупят у ходившего в Пакистан дуканщика, уважаемого Джалаледдин-сафари, магнитолы японские, не посорят местными купюрами-афошками, — нет денег на рынке, нет ему развития. Все при своих останутся. А вот хотя бы арбуз купит офицер за сто афгани — уже прибыль. Уже Ахмад довольный стоит, важно на Хафизулло смотрит, который свой арбуз обратно понесёт…

Так нужна ли река этому простому смерду из большой патриархальной семьи в качестве дороги? Нет, конечно, ибо нечего ему везти на продажу. А нужен ли он какому торговцу, чтобы отвезти к нему товар? Тоже нет, ибо нет денег у этого смерда. Нет у него и товара, которым он мог бы заплатить за привезённое…

Нет?

Не совсем. Это, скажем, топор смерду не нужен — либо в его веси, либо в соседней кузнец живёт, он выкует. Иное дело — предметы роскоши. Человек есть человек — положено ему выделяться из общества себе подобных. А чем можно выделиться? Правильно, именьицем богатым. А что есть богатство? Это одежда, вышивкой украшенная, из холста доброго, а то и чего потоньше. Это обувь кожаная. Посуда разрисованная. Пояс с набором, да добрые ножны для ножа, не менее доброго. Не каждый день наденешь, ан другое главное: лучше ты выглядишь, нежели соседушка дорогой.

Опять же и женщины. Особенно, когда уж замуж невтерпёж. Красота красотою — что бы ни понималось под нею в каждую отдельную эпоху, — а дополнительно прихорошиться тоже не повредит. Да так, чтобы родители потенциального жениха видели: не золушку в дом берем, не оборвашку какую. Чтобы всё порядком было: височные кольца, стеклянные бусы, звезда во лбу, месяц под косою. Род, значит, у неё справный, позволяет себе девок своих в изобильстве держать.

Вот и находят археологи в той же Ладоге большие количества стеклянных «глазок» для бус. Причём из разных мест, подчас едва ли не из Эфиопии. Есть тут и своё стеклодельное производство. Которое, впрочем, опять же «глазки» делает.


А ещё три мастерские. Самая молодая — кожевенная. Ниже — кузнечно-ювелирная. А между ними — стеклодельная, где по арабской низкотемпературной технологии с 780-х годов варились бусы. Их сейчас в ладожской земле не менее двухсот, а то и трёхсот тысяч. /496/


Насчёт сотен тысяч «глазок» — не преувеличение:


В 1114 году Нестор запишет: «…Поведали мне ладожане, как тут случается. Когда бывает туча велика, находят дети наши глазки стеклянные — и малые, и великие, проверченные. А другие подле Волхова берут, которые выплёскивает вода. От них же взял более ста, и все разные…»


А что такое «глазки»? Не только украшение. Это ещё, по сути — и первые русские деньги. Судя по археологии, именно за них —


— ладожане скупали пушнину.


Вот! Вот и появился тот товар, который был в состоянии наполнить содержанием обменные операции. Меха — это да! Это — спрос. Большой, лютый спрос. Прежде всего, как ни странно, в жарких далёких южных странах. Ну и в европейских — тоже.

А потому вот она, искомая товарная позиция!


Экономика Ладоги во многом строилась на торговых операциях и сборе даней с окрестного финноязычного населения. Отношения7 с этим населением стимулировали развитие в Ладоге бронзолитейного, стеклодельного, косторезного, деревообрабатывающего и судостроительного ремёсел. Здесь скапливалась пушнина, полученная с окрестных земель в обмен, например, на украшения (застежки, бусы, гребни), оружие, ткани, посуду и некоторую бытовую утварь (топоры). /179/


Впрочем, украсить дочу бусами — дело важное, бесспорно. Но ещё важнее — украсить себя тем, что даёт и бусы, и прочие мелкие и крупные блага. То есть деньгами.


На территории Ладоги и тяготеющих к ней поселений и урочищ (Ладожская крепость и поселение, Новые Дубовики) не менее чем в восьми документированных случаях обнаружены в кладах и отдельно арабские монеты, чеканенные в 699/700—786 гг. Эти находки — одни из древнейших среди до сих пор встреченных в Восточной Европе и с поправками на время их распространения и всякого рода случайности свидетельствуют о начале международной «серебряной» торговли, достигшей нижнего Поволховья примерно в 760-е годы.


Ещё одно ключевое слово прозвучало: серебро. По факту — серебро восточное. Арабское. И в этом случае обменные операции, для которых необходимы торговые пути, обретают содержание. Меха обмениваются на серебро и обратно:


Приобретённый таким образом мех, очевидно, продавали купцам уже на дирхемы. Этот вариант обменно-денежного оборота (впрочем, видимо, не единственный) подтверждает существование в Ладоге не только транзитных дорожных станций и гостевых домов для купцов, но и собственного торжища.


Вот мы и нашли ответ на вопрос, для чего использовались реки в качестве путей. Конечно же, не для того, чтобы один смерд мог по весне отвезти другому горсть сбереженного за зиму проса. А прежде всего нужны они были для транзита добытой в лесах прибавочной стоимости к местам, где она могла превратиться в общепризнанный эквивалент товарной ценности.

Но тут есть одно «но». Как мы помним, количество серебра на Ладоге, в Поволховьс, вообще на северо-востоке будущей Руси несопоставимо с тем, что с Востока угодило прямо в Скандинавию. Прежде всего — на Готланд. По подсчётам замечательного знатока этой темы Г. С. Лебедева, —


— суммарное количество кладов эпохи викингов в Скандинавских странах (известное сейчас) приближается к 1000 находок; примерно половина из них приходится на долю о. Готланд, вдвое меньше — на остальной территории Швеции… /245/


Всего, констатирует Лебедев, кладов арабского серебра почти вдвое больше, нежели западноевропейского: 632 против 352.

При этом связь этого арабского серебра с восточноевропейским транзитом очевидна:


Самые ранние клады Готланда, появляющиеся в первый период обращения дирхема (770–833 гг., по Янину — Фасмеру), невелики по размеру, состоят из арабского серебра с небольшой примесью сасанидской монеты. Во второй половине IX в. (особенно после 860-х годов) количество и размер кладов резко увеличивается, появляются сокровища, насчитывающие свыше тысячи монет… увеличение «серебряного потока», несомненно, связано с развитием отношений между скандинавами и восточноевропейскими народами. На рубеже IX–X вв. в кладах вместе с арабским серебром появляются характерные восточноевропейские вещи (гривны глазовского типа), известные от Прикамья до Финляндии.


Дальнейший подсчёт по количеству монет (более 160 тысяч), из которых 56 тысяч — арабского происхождения, причём каждая из них в три раза тяжелее западноевропейского динария, приводит нас к выводу, что на долю арабского серебра приходится 180 тысяч весовых частей против 160 тысяч западного. Думаю, можно быть достаточно великодушными, чтобы приравнять эти доли друг к другу.

По подсчётам Г. С. Лебедева, —


Общее количество поступившего в обращение на протяжении эпохи викингов серебра можно определить примерно в 7 млн марок.


Тогда, с учётом серебряного лома (что сопоставимо по весу с монетным серебром), вес привезённого через Русь восточного богатства составит 3,5–3,8 млн марок серебра. При весе марки около 205 грамм выходит, что всего через будущую русскую и русскую территории прошло транзитом 720–780 тонн серебра.

Ничего сопоставимого по весу и количеству на Руси при этом не найдено. Серебряная река оставляла в ней лишь жалкие свои капельки.

Таким образом, мы находим ещё одно подтверждение данным, что основная экономическая роль Руси — служить зоной транзита при перемещении арабского серебра в Скандинавию, причём бенефициариями такого рода хозяйственных взаимоотношений были именно скандинавы.


ИТАК:

Целью эксплуатации рек, если не принимать во внимание не имеющий принципиального экономического значения местный трафик, был транзит товаров между Северной Европой и Востоком. Благодаря этому по рекам будущей Руси был перевезён огромный объём товаров и денег. В этом — важнейшая экономическая роль пространства, на котором позднее сформировалась Русь.

Глава 1.3. Обстоятельства причины

Всё это, понятное дело, хорошо — съездить куда-то за денежкой и привезти её домой. Понятны и механизмы исполнения: прибился к ватажке купцов с каким-нибудь ценным за морем товаром на руках, просквозил по Восточному пути на юг, выручил за свой товар деньги, доставил их в свой дом. В какой-нибудь Страндбигден, где на них можно соорудить хороший кораблик и заняться выгодным дельцем по добыче и продаже рыбы.

А что можно продать, чтобы выручить эти самые деньги? Чем таким особенным владели скандинавы, чтобы их товаром заинтересовались обладатели сказочных богатств Востока?

Рыба, которой богата Скандинавия? Ой, вряд ли. Судя по материалам раскопок в Москве, ещё в XVI веке в Москва-реке люди отлавливали белух по 5 метров длиною. Это такая рыба семейства осетровых, которая ныне включена в Красную книгу. А тогда в Москве-реке плавала! Сам об этом в своё время заметку писал. А в Волге, экстраполированно рассуждая, эта и подобная ей добыча вообще должна была друг у друга по головам ходить!

Отпадает рыба. Да и не довезти её свежей, даже если бы существовал вариант с этим товаром.

По той же причине отпадает и мясо. И прочие сельхозпродукты.

Что ещё имели скандинавы? Корабли. И… Пожалуй, всё. Ну, во всяком случае, из такого, что годилось бы для экспорта.

Драться они ещё умели. Это да. Но драку арабы не заказывали. Разве что гораздо позже, когда по примеру византийцев и русских стали нанимать варягов. Но и эта практика была не слишком распространённой.

Тем не менее мы знаем, что скандинавы привозили домой арабское серебро. А значит, что-то такое ценное арабам продавали. Что же?

Благодаря тем же арабским и — шире — восточным свидетельствам мы знаем — что.

Ибн-Мискавейх:


Мечи их… имеют большой спрос и в наши дни, по причине своей остроты и своего превосходства.


Ибн-Хордадбех:


Они возят меха белок, чёрно-бурых лисиц и мечи из крайних пределов славянства к Румскому морю…


Ибн-Русте:


Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают…Единственное их занятие торговля соболями, белками и прочими мехами, которые они продают покупателям.


Есть ещё свидетельства, но они уже вторичны.

Речь, правда, тут не о «чистых» скандинавах, а о русах. Именно они проделывали такие недобрые вещи. Но, как мы уже знаем, русы — выходцы из скандинавов и в определённые времена от них фактически не отличались. Во всяком случае, на взгляд арабов, для которых и на испанскую Севилью нападали —


— ал-маджус ар-рус —


— хотя уж то были очевидные норманны.

Итак: статьи русского экспорта в ту эпоху — мечи, меха и рабы.

Правда, мой друг и очень хороший знаток древнего холодного оружия rsv_aka_vedjmak тут пожимает плечами:


Знаешь самый интересный вопрос, на который я так и не нашёл ответ?

Где же эти все замечательные мечи, о которых говорит каждый третий восточный источник? В Скандинавии — пожалуйте — несколько тысяч экземпляров, даже на Руси почти полторы сотни, а где на Востоке те знаменитые мечи? А в ответ тишина…


Но даже если оставить мечи под большим знаком вопроса, остальные статьи экспорта сомнений не вызывают. Тем более что они, как мы помним, входили в таможенный кодекс князя Святослава и его святой матушки:


… изъ Руси же — скора, и воскъ, и медь и челядь… челядь, и воскъ и скору, и воя многы в помощь… /353/


То есть и во времена уже вполне себе конституировавшегося Древнерусского государства на внешние рынки оно поставляло рабов, мёд, воск, меха — ну, и воинов.

Да, но всего этого не было в Скандинавии. Кроме мечей, естественно. Разве что меха — но, в общем, далеко на севере. А он был и самим скандинавам — не родной. Самой северной областью их расселения был Халогаланд (Halogaland) — это 69-й градус северной широты, примерно на уровне Мурманска. И прочие обитатели Скандинавии считали халогаландцев суровыми парнями, сделанными из льда и стали, по немного дикими. Набравшихся манер от медведей, которые бродят у них по улицам и с которыми они судятся, как с людьми, за кражу скотины. Во всяком случае, об одном подобном судебном разбирательстве с Топтыгиным в качестве обвиняемого нам саги рассказывают.

Да и было их не много, жителей этой небольшой области, вытянутым вдоль побережья между Намдаленом в Нур-Трёнделаге и Люнгденом в Тромсе.

А рядом с ними лежал —


— Финнмарк — обширная страна. На западе, на севере и повсюду на востоке от неё лежит море, и от него идут большие фьорды. На юге же находится Норвегия, и Финнмарк тянется с внутренней стороны почти так же далеко на юг, как Халогаланд по берегу. /438/


Вот это считался настоящий Север. Хотя, пометим, Финнмарк, то есть «не-область-скандинавов», лежит «с внутренней стороны» — на территории нынешней Швеции восточнее Халогаланда. Далее — Ботнический залив, за которым —


— Ямталанд, затем Хельсингьяланд, потом страна квенов, потом страна карелов.


Это — хорошие земли:


Далеко на север по Финнмарку идут стойбища, одни в горах, другие в долинах, а некоторые у озёр. В Финнмарке есть удивительно большие озёра, а вокруг них — большие леса, и из конца в конец через всю страну тянется цепь высоких гор.


Подавляющее большинство скандинавов жили в местах не столь лесистых — в Дании, на юге Норвегии, в южной Швеции до местностей вокруг нынешнего Стокгольма включительно. Во всяком случае, на товарную заготовку мехов здесь можно было не рассчитывать.

Таким образом, мы обнаруживаем первую и, со всею очевидностью, самую важную причину первоначальных скандинавских визитов на территорию будущей Руси — бесхозные меховые богатства. Ничьи. Не принимать же за хозяина того, кто собрать их может, а защитить — уже нет?

Зато этих сборщиков-охотников защитить можем мы. От таких же, как мы. Ходи, мерянин или Словении, стреляй белок в глаз, лови горностаев. А чтобы не отобрали потом какие-нибудь грабители залётные, отдашь затем шкурки нам. Часть — в качестве дани за защиту, а часть — за всякие блага цивилизации. Мы ж не бсспредельщики какие, мы своему человечку всегда порадеть готовы. Ножик там ему продать за кун сорок. Или глазок стеклянных жене на колье. В общем, договоримся. Как, например, Торольв с лопарями:


Зимой Торольв поехал в горы, взяв с собой большую дружину — не меньше девяти десятков человек…Он вёз с собой много товаров. Торольв быстро назначал лопарям встречи, взыскивал с них дань и в то же время торговал. Дело шло у них мирно и в добром согласии, а иногда и страх делал лопарей сговорчивыми. I43&


Вот так и получалось, что —


— имаху дань варязи, приходяще изъ заморья, на чюди, и на словѣнсхъ, ина меряхъ ина всѣхъ, кривичахъ.


Но «имать дань» хорошо, когда делаешь это по поручению и под защитой твоего конунга. Как то, например, описывается в сагах, упоминающих, что тот-то или тот-то конунг отправляет своего верного ярла походить повзыскивать добра где-нибудь среди лопарей. Ну и самому подкормиться:


А когда он уехал, конунг передал его должность в Халогаланде сыновьям Хильдирид и поручил им также ездить в Финнмарк за данью.

Торольв сказал, что привез дань из Финнмарка, которая принадлежит конунгу…


А если ты — сам по себе? Во главе, скажем, хорошей такой, ярой ватажки сотоварищей, которые с тобою вместе решили приподняться в Гардах. На мехах, на рабах, на торговлишке, если уж совсем на худой конец. Примерно так:


Когда Торольву исполнилось двадцать лет, он собрался в викингский поход. Квельдульв дал ему боевой корабль. Тогда же снарядились в путь сыновья Кари из Бердлы — Эйвинд и Альвир. У них была большая дружина и ещё один корабль. Летом они отправились в поход и добывали себе богатство, и при дележе каждому досталась большая доля. Так они провели в викингских походах не одно лето, а в зимнее время они жили дома с отцами. Торольв привёз домой много ценных вещей и дал их отцу и матери. Тогда легко было добыть себе богатство и славу. /436/


Предположим, приподнялись. А дальше что? Ведь одно дело — викинг: ограбил и забыл. А другое дело — меха. Тут постоянный призор нужен. А откуда его взять? Как бы хороша ни была ватажка, а без конунга за спиною постоянно контролировать доходное место она не сможет.

Во-первых, домой возвращаться надо. К жене-деткам-хозяйству. Деньжат добытых привезти, раба-трэля, в лесах здешних взятого, к полезному делу пристроить — по землице там или за скотом. Девку, неожиданно из просто добычи во что-то большее превратившуюся за время пути до Булгарского рынка. Пускай тоже в Страпдбигден поедет, хоть и деньги за неё пришлось из доли вынуть и товарищам отдать. Да и Хрольву, бонду соседнему, нелишне показать будет, как мудрые люди в руси за сезон поднимаются. А куда да когда следующая русь ляжет, одной только Вёр и известно, богине всеведения. И вернёшься ли ты на место своё прикормленное — тоже только она знает…

Во-вторых, даже если и вернёшься на места прежней добычи — не факт, что застанешь давешних обложенных данью туземцев своими данниками. За это время к ним может пробраться другая банда русингов либо свора колбягов и отобрать приготовленную для тебя добычу. Ибо чем ты можешь обосновать свои права на эту дань? Бересту с рунами оставишь? Да они, находники-то, плевали на неё! И хорошо, если потом повезёт, как нашему знакомому Торольву из «Саги об Эгиле», который —


— разъезжал по всему Финнмарку, а когда он был в горах на востоке, он услышал, что сюда пришли с востока колбяги и занимались торговлей с лопарями, а кое-где — грабежами, Торольв поручил лопарям разведать, куда направились колбяги, а сам двинулся вслед. В одном селении он застал три десятка колбягов и убил их всех, так что ни один из них не спасся. Позже он встретил ещё человек пятнадцать или двадцать. Всего они убили около ста человек и взяли уйму добра.


Примечание про колбягов
Есть в русской истории довольно загадочные персонажи. Колбяги.

Точнее говоря, в русской истории их практически нет. Летописи их не помнят, в каких-либо иных источниках они также не отмечены. Разве что один раз упомянут Климецкой погост «в Колбегах» по реке Сясь, что течёт от Валдая до Ладожского озера. Но это уже писцовые книги XV века — то есть времени, когда от реальных колбягов остались лишь древние топонимы.

Впрочем, есть ещё один источник, где говорится об этих людях. И говорится в весьма обязывающем контексте. Ибо уголовно-процессуальный кодекс — штука именно что обязывающая. А «Правда Русская» для своего XI века как раз и была чем-то вроде УПК — сводом уголовных и процессуальных норм, призванных определять, находить, судить и карать преступников.

И стоят там колбяги равно на той же правовой ступени, что и варяги:


аже будетъ варягъ или колбягь, то полная видока вывести и идета на ротоу.


Иными словами, для русского права XI века что тот, что другой были равны. Что, в общем, если строго внимать начальным летописным сводам, довольно странно. Потому как варяги в них записаны практически в основатели русского государства. И, значит, по логике вещей, колбяги должны иметь не меньше заслуг в начальной русской истории. Раз уж имеют равные процессуальные права с варягами. Но если про последних рассказов и баск написано много, как это мы видим в данной главе, то про первых — ничего. Ноль.

А как мы помним, обе этих социальных группы, согласно правовому уложению, для русского общества не просто равны. Они равноудалены. А значит, и в формировании русского общества принимали одинаковое участие.

Но участие такое, что остались вне общества. В лучшем случае, знакомыми иностранцами. Вроде поляков в советские времена на строительстве газопровода «Уренгой — Помары — Ужгород». Или таджикских «ревшанов» на стройках новейшего времени.

И не стоило бы о них вообще говорить, если б из других источников мы не знали, что колбяги далеко не паиньками были.

Из только что приведённой цитаты из «Саги об Эгилс» мы видим, что они —


— занимались торговлей с лопарями, а кое-где — грабежами.


Что можно заключить из этих слов?

Что — первое — колбяги, по сути, занимались тем же промыслом, что и сами доблестные скандинавы. То есть торговали и грабили.

Тем же, каким, согласно арабским источникам, занимались не менее доблестные русы.

А следовательно, по своему фактическому статусу колбяги тоже должны были доминировать на этих пространствах, подобно русам и скандинавам.

Тогда почему мы о них ничего не знаем? Быть одной из трёх сил в общем-то пустынном регионе, где все друг у друга на глазах, — это как-то не вяжется с практическим информационным вакуумом, когда есть лишь одно, да и то беглое упоминание в судебнике и несколько слов в сагах.

Второе интересное обстоятельство: колбяги приходили в Финнмарк не с Запада, а с Востока. Это ещё больше сужает поле возможностей для существования некоей местной доминанты.

Конечно, «восток» для тогдашних скандинавов — это вообще вся Austrhalfa — «Восточная часть», включая Эстланд, Русь-Гардарики, загадочную Бьярмию и даже Йорсалахейм, то есть Палестину.

Но едва ли неведомые колбяги приходили грабить лопарей из далёкой Палестины. Нет, восток здесь — это территория Руси. А в сочетании с «Правдой Русскою» такая локализация становится неизбежной. Впрочем, Е. А. Мельникова приводит пример и прямого отождествления «земли колбягов» с Гардами:


земля кюльфингров, которую мы называем царством Гардарик (terra kylvingorum, quam vocamus regnum Gardorum).


Но ведь на Руси, насколько мы знаем но комплексу доступных источников, пет и не было какой-то альтернативной доминанты, кроме русов! Они здесь, что называется, правили бал. Покоряли славянские племена, торговали с Востоком рабами, налагали дань на финнов, на тех же лопарей… Кто тут ещё мог злодействовать, кроме них? Ведь не забудем самое важное: брать добычу на чьих-то подданных — это вступать в конфронтацию с их сюзереном. То есть в данном случае — с русскими князьями, шведскими и норвежскими конунгами. А за это обычно убивают, —


— так что ни один из них не спасся…


Лишь в самом лучшем случае — это если брать добычу на неких пока ещё независимых племенах — это означает вступать с этими конунгами в конкуренцию.

И в том и в другом случае такой образ действий требует немало наглости. А наглость по тем временам — как и по нынешним, впрочем, — безнаказанной остаётся только тогда, когда подкреплена силой.

А следов этой силы, силы колбягов, — нет!

На Руси нет.

Но эта сила есть, как оказывается, в… Византии!

В византийских грамотах-хрисовулах среди отрядов наёмников на службе Империи наряду с варягами-варангами указаны и некие Κουλπίγγων:


…рос, варангов, кульпингов, инглингов, франков, немицев, булгар, саракин, алан, обезов, «бессмертных» и всех остальных…


Так, ситуация запуталась ещё больше. Кульфингов знают в Норвегии, в Финляндии, в Византии и на Руси… Их образ действий заставляет думать, что они представляют собою некую силу, сравнимую с дружинами сборщиков дани официальных князей и конунгов.

Но в то же время их — нет!

Может быть, что-то даст анализ их этнонима?

В древнесеверном — первоначальном языке саг — находим ряд родственных форм:


kolf-r, kylf-a, kylf-Ing-ar.


Которые, в общем, сводятся к «родственному» же кусту понятий:


лупить, тузить, жердь, палка, верзила, дубина, верхняя частъ штевня, булава.


В принципе, весьма похоже на подобные смыслообразования вокруг некоего «профессионального» слова: vacringr — варяг — «клятвенник», *rōþеR — русинг — «гребец»… kylfingr — колбяг — «человек с дубинкою»…

Может быть, в этом и кроется объяснение отсутствия кобягов в истории? «Не бойтесь человека с ружьём», — заповедовал в одной из советских революционных пьес вождь всех трудящихся. И ведь прав был! Зачем было бояться человека с ружьём, когда в его время историю определяли люди с пушками, пулемётами и бронепоездами?

А много ли в ней, в истории, могли оставить люди с дубинками, — когда вокруг них в боевые, жадные, агрессивные государства сплачивались люди с мечами, секирами и доспехами? Как образно сформулировала одна из моих любимых собеседниц в Сети Юлия ака vіvvа, —


— напоминает игру Age of Empires: только с трудом взращенные дубинщики начинают потрошить амбар, как появляются конкурирующие всадники в латах и с мечами, и как ни маши дубинкой, а всё равно ляжешь возле этого амбара.


Прямо как Торольв!

На следующую важную мысль о месте кульфингов в «общественном разделении труда» меня навела одна из светлых голов среди моих собеседников и критиков в сети — Альберт Петров.


Скорее всего, «ошкуривали» туземцев, —


— определяет он роль кульфингов, —


— т. е. это некто, занимающий ту же экологическую нишу, что и скандинавы-варяги, но не они.


Так, значит, снова приходим к разговору о доминанте, отвечаю я.

Ею были скандинавы. Но тут не они: скандинавы колбягов от своих — отличают.

Ею были русские. Нет, русские их тоже отделают от своих — даже юридически.

А кто ещё был доминантен в Финляндии?


Ответ здесь можно попытаться, как и в случае с варягами, отрыть в хронологии, —


— предлагает А. Петров. —


— Колбяги появляются после выделения русое, как киевской группировки, так? С этого момента свежие скандинавы — варяги. Но есть ещё какая-то публика на Верхней Волге (Тимирёво, Сарское и т. д.). Они отличаются от скандинавов тем, что достаточно значительно к тому времени должны были ассимилироваться с туземцами, но не со славянской средой, как киевская русъ, а скорее с финской.

Эти верхневолжские ребята и занимались в первую очередь поставками мехов (и рабов) на Восток по Волге. И появление их заготовительной экспедиции в Финнмарке более чем понятно.


Можно только издать знак восклицания!

Ведь действительно, согласно археологическим данным по Северной Фенноскандии, —


— восточноевропейское влияние в регионе становится ощутимым с первой половины XI в.


Заметим: через 150 лет после «призвания русов» в Ладогу!

И это понятно: ранее скандинавские, русские и скандинаворусские находники на север не очень лезли, предпочитая «трясти» более южные территории, населённые преимущественно славянами. Откуда арабы и получали последних в качестве рабов.

Но по мере выстраивания собственного государства русскому руководству становилось просто невыгодно прореживать число собственных данников, продавая их в рабы. Напротив, государство должно было продвигаться — и продвигалось! — во все медвежьи углы, ранее никем не контролировавшиеся, но способные дать меховую рухлядь и прочее богачество.

Но после продвижения государственной власти на подобные территории, появления там постоянной и регулярной военной силы, — перед прежними вольными «трапперами», участниками лихих полуразбойных «русей» на Восток, вставал выбор. Или вливаться в ту русь, которая уже — Русь. Или выбираться из зоны её влияния и контроля, коли есть охота пожить ещё свободным «казаком», промысловиком-добытчиком.

Судя по дальнейшей русской, да и не только русской истории, такой выбор вставал часто и вставал естественно. Перед теми же казаками. Перед улепетнувшими вслед за казаками в Сибирь закрепощаемыми крестьянами. Перед попадающими в периметр государства прежде вольными инородцами.

И решали его люди во все эпохи так же естественно, как этот выбор возникал. Одни шли шли в «под-данные». Другие — в «вольные казаки».

Так вот. Судя по некоторым следам боевых действий, что вела «государственная» русь против «вольной», сарско-тимирёвско-гнёздовской и так далее, о чём мы ещё будем говорить подробнее, многие вольные русинти вовсе не желали «огосударствляться».

Но куда им было деваться? Вариантов — крайне мало. Кому-то — идти в наёмники к хазарскому кагану или византийскому императору. Кому-то — в викинги. А кому-то — в свободный поиск в северные леса, с дубинкою наперевес…

И в этом случае всё потрясающе «цепляется» по времени!

860–960 годы. Русы только обустраиваются на будущей Руси, укрепляются в немногих её городских центрах, покоряют туземные племена, облагают их данью.

А вокруг — вольная чересполосица тоже русов, но только «вольных», самостоятельно русящих по рекам, отлавливающих и продающих туземцев и балующих заезжих ибн-фадланов рассказами про ложе с самоцветами и сорока девушками у их царя.

Затем наступает эпоха 960—1000 годов, когда сперва Ольга, а затем Владимир начинают на этих зыбких ещё территориях настоящее государство обустраивать. Сарские и гнёздовские «вики» утесняют, возле них и в альтернативу, и в грозу им возводятся княжьи города и погосты. Здешние земли «приватизируются», и на них появляется в виде полномочного хозяина либо великокняжеский сын, либо наместник.

И уходят вольные русы… Зато появляется во дворцах окрестных властителей — гвардия из русов и варягов, не имеющих отношения к государству Русь. И никогда не имевших.

А параллельно в ещё не огосударствленных Приладожье и Прионежье появляются первые кульфинги-колбяги. Начинающие, по словам видного их исследователя Д. А. Мачинского, сплавляться —


— из пришлых скандинавов, из приладожских (и иных) финнов, из потомков полиэтничной волховско-сясьской «руси» в занятую сельским хозяйством, промыслами, сбором дани, торговлей и службой в византийских и русских войсках —


— общность.

Наконец, приходит третья эпоха. Великий князь Ярослав дожигает Псков и прочие оставшиеся вне киевского контроля центры «вольных» русов. Государство Русское простирает мозолистую от обращения с мечом длань на широкие территории, где доживают свой исторический век обломки и осколки прежней русской вольницы.

Как и положено государству, оно включает их в свой уголовно-процессуальный кодекс. Но «бизнесу» их не мешает, коль скоро они творят его на норвежских или ничьих территориях. Но такой бизнес не нравится уже норманнам. Которые и убивают их без суда и следствия.

Так и заканчивается история колбягов как самостоятельной общественной группы. Не потому, что Торольв уложил сотню из них. Тот и соврать мог, недорого взять, на то и сага.

А потому, что места им на земле не осталось.

Разве что уйти в настоящие казаки.

Да вот только до появления казаков они и не дожили…

_____
И ежели ты окажешься менее удачлив, нежели Торольв, то будь любезен — клади зубы на полку или плыви дальше. В места, где живёт ещё не покорённый русами народ. А это значит — снова воевать. И, может быть, голову сложить. Оставив привезённую из Гард конкубину на произвол жены, а жену — на обольстителя Хрольва.

Это неприятно.

Наконец, в-третьих, никто не мешает твоим подданным сняться с прежнего места и удалиться куда поглубже в эти бесконечные леса. А дальше ищи их там! Только теперь они тоже умные-опытные, и ты можешь запросто превратиться в натыканного стрелами ёжика помимо собственного желания. Недаром тема противостояния с лесными северными охотниками бьярмами красной нитью проходит через скандинавские саги. И далеко не всегда в столкновениях с ними удача оказывалась на стороне скандинавов.

Таким образом, остаётся только один выход на тот случай, если ты прибыл пограбить эти места не на один раз, а планируешь делать это систематически. А именно: тем или иным способом обеспечить постоянство своего присутствия здесь.

Опорный пункт тебе нужен. Форт. Фактория.

Которая объявляется frìðland — «мирной землёю»:


Термин friðland использовался викингами, когда они давали обязательство не грабить ту или иную территорию при условии, что им будут гарантированы приют и свободная торговля; это и называлось «мирной землей». /121, 403/


И понятно теперь, отчего русы стали заводить свои открытые торгово-ремесленные поселения возле рек местных: для них это — ворота в мир пушнины. Но во вторую очередь — ворота в большой мир на юге, где за пушнину эту можно получить много серебра!

И потому эти поселения открытые, что — да ведь friðland здесь!

По и местным неплохо с русами дружить. Те и товара подбросят, и серебришком за услуги поделятся. Возвращаются они, к примеру, с добычишкой какой-никакой из дальнего плавания, с рухлядью заморской, с холопками на продажу, с денежкою… А тут ты — с хлебушком, с лодкою новой, с мехами, обратно же. Есть чем в обмен вступать!


ИТАК:

Экономическая необходимость добывать и поддерживать право на добычу заставляли часть скандинавских транзитёров оставаться в ключевых точках транзитного пути, где в условиях «мирной земли» начинался обмен товарами и услугами.

Глава 1.4. Обстоятельства образа действия



Реконструкция корабля викингов


Обстоятельства образа действия проистекают из обстоятельств причины.

Если есть цель пройти по реке, то корабль должен уметь причалить к берегу там, где нужно, а не там, где разрешающие глубины.

Он должен уметь зайти в самую узкую протоку — вдруг именно там располагается то, что ты ищешь? — кстати, как мы знаем, именно там словенские родовые веси и прятались. А ещё на реке есть мели и перекаты. Нередко встречаются пороги. И не на всяком корабле их можно пройти. На морском — уж точно нельзя. Наконец, корабль должен быть достаточно грузоподъёмен и при этом остойчив, ибо у воинов иногда оказывается добыча.

Сегодня неизвестно, насколько полноводным был Волхов в годы пресловутого «призвания варягов». Есть данные, что вплоть до X века вода стояла ещё достаточно высоко, и по этому речному пути могли проходить даже большие корабли викингов. И лишь в X–XIII веках уровень воды снизился на 1,5–2 м, что сильно осложнило судоходство. То есть заставило пересесть на суда более мелкие, так сказать, «каботажно-речные».

Значит, что нужно? Значит, для начала нужен порт в точке «река — море». А при нём — обменный сервис. Оставил драккар, взял снекку речную. Или вовсе плоскодонку. Детали купли-продажи-обмена-проката нам сейчас неважны. Но само наличие оных операций сомнений не вызывает.


А весной собрался он [Харальд Сигурдарсон] в путь свой из Хольмгарда и отправился весной в Альдейгьюборг, взял себе там корабль и поплыл летом с востока…

Калье и его люди пробыли в Хольмгарде, пока не прошел йоль. Отправились они тогда вниз [т. е. к побережью] в Альдейгьюборг и приобрели там себе корабли; отправились с востока как только весной сошел лёд…

Магнус, сын Олава, начал после йоля свою поездку с востока из Хольмгарда вниз [т. е. к побережью] в Альдейгьюборг. Стали они снаряжать свои корабли, когда весной сошел лёд. /122/


Обратим внимание на последнее свидетельство.

Даже если норманны снаряжали свои корабли самостоятельно, все равно они должны были пользоваться местным сырьём — лесом, смолой, пенькою. Мелкий ли, крупный корабль, это — технология. Так что везде по курсу речных русел, в ключевых местах, возникает судостроительная инфраструктура. В начале которой — лесозаготовительное предприятие. Затем лесопилка. Лесосушка. Деревообрабатывающая фабрика. Смоловарня. Металлозаготовка и металлообработка. Далее — склады, логистика, транспорт. Простите за выражение, маркетинг. Подготовка кадров. Квалифицированный — не дрова рубим! — менеджмент. Над ним — руководящий менеджмент. Наконец, питание и социальное обеспечение. Охрана — ибо любой пришедший покоритель речных русел должен отдавать себе отчёт в опасности просто отнять построенный кораблик. Из-за угрозы несовместимого со здоровьем ответного действия.

Вот в этом судостроительном бизнесе наверняка и был один из важнейших экономических смыслов существования Ладоги и других первоначальных русских факторий. Как то и доказывают находки в них корабельных заклёпок.

Заработать на питании-сопровождении-развлечении путешествующих — тоже нужно. Например, кто-то должен был проводку кораблей через пороги обеспечивать. И через волоки. Ведь и на большом судне даже по большой воде можно было пройти лишь немногим дальше Ильменя. Не дальше бассейна этого озера. А из одной речной системы в другую можно было попасть лишь через волок. Вот если брать от Ладоги до Киева: есть путь до озера Ильмень, а далее по рекам Ловати, Кунье, Сереже, волок в Торопу, далее по Торопе, Западной Двине, Каспле, озеру Касплинское, ещё раз волок — в речку Катынь и лишь оттуда — в Днепр.

Как эти волоки преодолеть? Поднять кораблик на плечи и понести? Между прочим, водоизмещение знаменитой ладьи викингов, найденной в позапрошлом веке вблизи фермы Гекстеда (относительно небольшой лодки: длина — 23,8 метра, ширина — 5,1 метра) составляло 28 тонн.

Пусть вес корабля не равен, естественно, водоизмещению, но, в общем, деревянную конструкцию соответствующего объёма тоже на закорках много не потаскаешь. А судно на сорок человек сколько весит?

Значит, катить его? Ну, конечно. Корабли на колёсах, что якобы так изумили греков в Царьграде, наверняка всего лишь — корабли на катках. Не дырки же в бортах под оси пробивали?



Осебергский корабль


Но ведь суда не только переволочь надо. Надо их еще оттуда освободить. А куда деть? В котомку за спиною?

А ведь ещё кто-то охранять всю эту процессию должен. Мало ли людей лихих? Или других таких же воинов мощных и гордых, которые дорогу уступить требуют. А глазом этак на добычу твою косятся…

А покормить — да, покормить! — творящих тяжёлую физическую работу мужчин? Где взять? Отправить кого-то на охоту? Можно представить себе, как быстро сделает ноги любая потенциальная добыча, почуяв запах пота от сорока ворочающих тяжкий груз мужиков и услышав размеренное: «Эх, родимая, сама пойдёт!»

Я ведь почему так подробно эти очевидные вещи излагаю? Потому что в гигантском массиве исторической научной литературы, описывающей материальные следы былых культур и народов, довольно редко можно встретить подобные размышления об инфраструктурной составляющей жизни. Фраза типа «для данной культуры характерны венцевидные что-то там…» — характерно характерна. Или — ещё более — «в 882 году князь Олег собрал большое войско и отправился на Киев».

А чем, например, кормил он это войско, пока оно собирается? Это ж не советский солдат срочной службы. Это мощный профессиональный воин, его на перловке и пустых щах не продержишь. И это не «дух» — его свободное время мытьём туалета зубной щёткой не займёшь. А армия, не имеющая занятия, обычно склонна находить его сама. И если даже и в наши дни матроса, не занятого делом по самые гланды, сравнивают с сорвавшейся с креплений пушкой, то что могли сотворить тогдашние профессиональные убийцы с гипертрофированным самомнением и стремлением к славе?

Правильно, убийства. И прочие уголовные преступления, из которых даже изнасилование становится едва ли не самым извинительным. Всё ж был шанс, что с прибытком девушку оставят…

И это не сальная шутка. Так тогда и верили. Преступлением было то, что посягнули на женского рода собственность мужчины — отца или мужа. А понести дитя от могучего богатыря… Это даже почётно. Да хоть сказки русские вспомните.

Но командиру в любом случае, если он не хочет полной деморализации войска, приходится думать о том, как удержать военных от подобного рода увлекательных занятий. Вон позднее великий князь Ярослав не позаботился об этой стороне дела вовремя и —


— было у него множество варягов, и творили они насилие новгородцам и жёнам их. Новгородцы восстали и перебили варягов во дворе Поромоньем. И разгневался Ярослав, и пошёл в село Ракомо, сел там во дворе. И призвал к себе лучших мужей, которые перебили варягов, и, обманув их, перебил. /353/


Или, например, как переволочь эту массу вооруженных сорвиголов из Волхова, например, в Днепр? Ведь ещё местные люди на волоках сидят! И давно приспособились и обслуживать их, и защищать. И потому у тебя выбор простой: с ними или против них.

Предположим — против. Разметал ты «владельцев» одного волока. Воины у тебя хорошие — могут. Но значит, обратно ты по этому конкретному месту не пройдёшь. Завалы-засеки вместо ровного пути окажутся. Потаскай-ка кораблик на плечах или катках вопреки воле туземцев! Вон князь Святослав попробовал — потом долго чашей для вина печенежскому хану служил. Ну и что, что это случится много позже! Природу порогов и навигации через них время не отменяет. Разве только конкретика другая — конкретика того, как используют твой череп лесные лучники, в отличие от степных…

Да что там говорить, когда совсем недавно — во времена Крымской войны — происходили события, один в один иллюстрирующие то, что могут даже слабо вооружённые туземцы сделать против боевых судов и морской пехоты:


Поморы, вооружённые охотничьими ружьями, обстреливали высаживавшиеся с кораблей десанты моряков-мародёров, не давали им провизии, прятали в лесах скот, не шли на переговоры с врагом, прибегали к тактике партизанской войны. /331/


И ведь так ничего и не добились англо-французские агрессоры на Белом море!

Но даже если в самом лучшем случае ты этих «партизан» отловишь и перевешаешь… А дальше-то что?

Во-первых, опять же получается, что корабли придётся самому тянуть. Плюс — деревья на катки самому рубить-обтёсывать. Плюс груз на закорках перетаскивать.

А во-вторых, свято место пусто не бывает. И на следующий раз, когда ты здесь окажешься, тебя снова встретят стрелами. Ибо репутация у тебя уже будет подмочена. Так что если ты намереваешься ходить здесь не раз и не два — проще и для здоровья полезнее дать мзду малую ватажке местной, которая за то уж на себя все твои транспортные заботы возьмёт…

В общем, хочешь не хочешь, а надо договариваться с кем-то из местных, чтобы оказали содействие как в перевалке грузов, так и в замене плавсредств.

Вот что пишет, например, интересный автор, директор Института археологии Российской академии наук Николай Макаров, исследовавший Ухтомский волок возле Белого озера:


Начало «старому волоку» было положено около X века, когда небольшая группа колонистов построила маленькое, площадью всего 400 квадратных метров поселение на берегу Волоцкого озера.

…Формы керамики говорили о финно-угорском происхождении основателей волока.

…Много лепной керамики найдено на селищах Пиньшино II и III, богатый набор украшений той эпохи извлечен из могильника Погостище северо-восточнее Ухтомского волока. /272/


Украшений богатый набор — значит, не бедовали волочане!


На юго-восточной окраине деревни Волок начинается старая тележная дорога. Она соединяет Волоцкое и Долгое озера. Сначала идём по краю поля, пересекаем ручей. Этот переезд… местные называют «Мостище». Не иначе — был тут крепкий мост. Далее дорога идёт лесом. Её ширина составляет два-четыре метра. На стволах деревьев хорошо заметны старые «грани» — затёсы, отмечавшие повороты и служившие для обозначения основного пути. Сейчас старая дорога разбита тракторами. Но хорошо заметно, что проложена она была по ровным, сухим участкам, без крутых подъёмов и спусков, затруднявших перевозку грузов. Продвигаясь по заброшенному пути, мы пересекаем водораздел Каспийского и Белого моря. И всего через каких-нибудь два километра выходим к Долгому озеру!

Старая колея заканчивается у самой воды. Тут же на берегу лежат долблёные лодки-осиновки, оставленные местными рыбаками и охотниками. Как похожи по своей конструкции эти лодки с набитыми бортами на новгородские однодеревки XII века! Их фрагменты были найдены во время раскопок совсем недавно. Неподалёку от места, где по традиции оставляют лодки жители окрестных деревень, находится единственное на Долгом озере поселение XIII века. Присмотревшись, распознаём в подсыпке разбитой колеи пережжённые печные камни и фрагменты средневековой керамики…


В общем, даже простой переволок — это серьёзная операция, требующая соответствующей инфраструктуры. А значит, волоки тогда обязаны были представлять собой некие комплексы из средств обслуживания переброски кораблей, персонала, который этими средствами владеет, жилых комплексов для персонала, коммунальных служб этих комплексов, финансовых учреждений, которые всё это обслуживали, и, естественно, средств охраны, правопорядка и обороны комплексов. И даже в догосударственный период, до всякой княжеской или прочей власти, эти функции должны были выполняться хоть родом-племенем, хоть деревней, хоть засевшей на волоке ватагой. Когда дело требует организации, организация появится.

Ну и понятно, что смазкой для этой системы, чтобы она на детальки не разваливалась, являются деньги. Скажем, известно, что проход от Новгорода до Ладоги стоил три марки кун или пол-окорока, проезд вниз по Неве и обратно — 5 марок кун или окорок. А уж в глубине сибирских руд… э-э, кривичских лесов!

Вот каковы, к примеру, только налоговые обороты — и только одного волока. Правда, сведения содержатся в относительно поздней — 1585 года — «Писцовой книге ездовых дворцовых волостей и государевых оброчных угодий Белозерского уезда». Но данная картина от эпохи до эпохи принципиально не меняется — пока люди переволакиваются, до тех пор и платят. А государство уж свой алтын с исполнителей заберёт:


…А оброку дают с села Ухтомы 2 рубли да пошлин гривна. Да с Шубацкие волости оброку рубль и 22 алтына 2 деньги да пошлин 3 алтына без деньги. Да с волоцких деревень и починков, что были в пусте, оброку дают полтину да пошлин 5 денег.


Платить, конечно, не хотелось. И —


— …надо думать, новый волок белозерцы устроили, чтобы не платить крестьянам Шубацкой волости, села Ухтомы и волоцких деревень сборы за перевозку судов и товаров или, по крайней мере, уменьшить эти выплаты…


Но куда денешься! Одно дело — крестьяне одних деревень через волоки, принадлежащие другим, не пойдут. Все равны, все сами всё готовы сделать. А ежели большой караван с профессиональными купчинами идёт? Те же, повторюсь, катки под днище — поди их, наруби, обтеши, сучки убери, сам волок расчисти, товар выгрузи, да перевези, да телеги для этого сооруди, да пленников-рабов поохраняй, да оружие наготове держи — не дома находишься…

Да и лоцман нужен. А потому только естественно, когда археологи находят свидетельства того, что, например, на Волховском пути существовала целая корпорация лоцманов, которые переводили суда через пороги. А оплата их услуг проводилась в Гостинополье. Тут же происходила и выплата мыта или проезжей пошлины.

Иными словами, раз уж реки — дороги, то к ним, как к дорогам, стремилось и обслуживание тех, кто по ним передвигается. Via est vita ещё и не в философском, а в чисто утилитарном смысле: чтобы проехать, надо прожить, а чтобы прожить, надо прожевать. Пищу. И запить её. И желательно не только водою из самой речки.

Так что проблема — не добыть шкурок и рабов. Ты сильный, ты сможешь. Проблема — встроить себя и свою добычу в хозяйственный оборот. И желательно так, чтобы тебе за это ничего не было. Кроме прибыли. Иными словами, потребна сила, потребен закон, потребен обменный пункт. Вот в этом экономический смысл такой фактории.

И начальной Руси вообще.

В этом — и её политический смысл. Необходима становится власть, которая в состоянии обеспечить возможность обмена пушнины на орудия или предметы роскоши и защитить этот обмен.

Вспомним: даже Торольв с лопарями не мог себе позволить просто отобрать всё. Ибо понимали находники: вот, скажем, налетел ты на поселение, отнял бунд шкурок. А дальше что? А дальше все другие охотники и торговцы товар от тебя попрятали. И остался ты в дураках.

Но одно дело — оленевод северный. От него и нужно-то всего — мехов красивых, чтобы король порадовался. А на Востоке? На Руси? Где тебе нужно несравнимо больше — и мехов, и кораблей речных, и прохода через волоки, и прочих услуг транзитного и инфраструктурного характера? Здесь услуги местных носят такой характер, что не больно-то их отнимешь, услуги те. Скажем, того же лоцмана для прохода по волховским мелям ты уже не найдёшь, ежели перед тем кого обидел из его братии.

Впрочем, жизнь есть сосуществование взаимно зависимых белковых тел. А потому после пары неизбежных инцидентов взаимоприемлемый модус вивенди обязан был найтись. То есть новички этого транзита наверняка пытались — и не раз — прощупать местное население на податливость к насилию. Отсюда, скорее всего, и это настороженно-враждебное отношение к варягам, что красной нитью проходит через все рассказы о них. А вот ветераны походов за мехами и серебром наверняка вели себя цивилизованнее. И уверен: таких, знакомых, почти своих — их как-то отличали от новичков-чужаков-находников…

Итожим. Для обеспечения прохода через местные реки и волоки к местам, изобильным добычею, а от них — к местам, изобильным серебром, вначале с неизбежностью создаётся портовая инфраструктура. Тогда же у нас появляется судоремонтное и судостроительное производство. А рядом с ним с той же неизбежностью возникает инфраструктура снабженческая, обслуживающая, рекреативная. И вследствие этого появляется главное — обменная инфраструктура. Не за бесплатно же корабли дают! А это значит — обмен товара на товар или деньги, это значит — рынок, это значит — воровство и полиция.

А там — шаг и до политического прикрытия. Ибо не может эта самая инфраструктура быть заложницей настроений любого проплывающего ярла и любой подобравшейся сюда банды. Всякая питательная вещь требует пригляда…

И для этой инфраструктуры нужно место, где она разместится. Вот и возникают около волоков и порогов скандинаво-финно-кривичско-славянские торгово-финансово-охранные поселения. Как, например, у первых порогов на Волхове стоят поселение Пчева и укреплённый пункт Городище, а у вторых, соответственно, — Гостинополье и Новые Дубовики:


…произошло формирование сети поселений вдоль волховского участка системы речных путей с Балтики на Восток. Особая их концентрация наблюдается в зоне Гостинопольских и Пчевских порогов, находящихся выше по течению Волхова. Явно неординарную роль играло городище и селище Любша, расположенные на правом берегу Волхова ниже Ладоги. /226/


Не отсюда ли — возникновение больших посёлков и городищ на концах, так сказать, «мелкого пути»? Типа Гнёздовского.

Риторический вопрос. Именно поэтому. Вот что пишут, например, про поселение в Гнёздово, что как раз в конце важного волока лежит:


Волок был наиболее проходим во время «высокой воды», и именно с этими периодами была связана наиболее интенсивная торгово-ремесленная деятельность в Гнездове. Связь поселения с ближайшей округой не ясна. Зато очевидна ориентация «сезонного» ремесла на обслуживание международного торгового пути. /343/


Более того. Подобное же, хотя и в более поздние времена произошедшее —


— возникновение городов на волоках между реками камского и обского бассейнов достаточно хорошо задокументировано. /541/


Так что всё верно: как во времена оны древнегреческие колонисты расселись по берегам Средиземного и Чёрного морей, словно лягушки вокруг болота, так и населённые пункты на Руси с самого начала кучковались прежде всего около ключевых мест транзитных трасс.

Так у нас возникает Смоленск — и его археологическое «зеркало» Гнёздово. Так у нас возникает (точнее, отнимается у предыдущего автохтонного населения) Псков. Так у нас возникает Полоцк на развилке двух речных систем — Двины — Даугавы и Полоты — Великой — На-ровы. Так возникает Ладога перед входом в восточноевропейские речные системы. Так возникает Рюриково городище на острове в районе не построенного ещё Новгорода. Чернигов с Коровелем-Шестовицами. Тимерёво рядом с будущим Ярославлем.


ИТАК:

Природные и экономические условия эксплуатации восточноевропейских транзитов с неизбежностью принуждали транзитёров опираться на местное население в создании и эксплуатации путевой и обеспечивающей инфраструктуры. А уже это с неизбежностью вызывало необходимость силового и далее политического прикрытия этой инфраструктуры.

Глава 1.5. Обстоятельства времени

Время — самая неудобная философская категория для историков. Как ни парадоксально это звучит.

Читая исторические исследования, не можешь отделаться от мысли, что иной раз для авторов время и не нужно. Нет, не так. Оно для них — вроде елки под Новый год. Нечто вертикальное с ветками, на которых надо правильно разместить игрушки. И отбиться от более слабо владеющих темой коллег, считающих, что того зайку надо повесить повыше, а вон тот шарик — пониже.

Нет, смену культур такие авторы отмечают. Развитие их материальной базы — тоже. Но всё — в некоем физически чистом времени. Оторванном от событий. Это — древнее, это — моложе. Это было раньше, это было позже.

И всё.

Хорошая, простая линеечка.

С нею у историков только одна трудность: правильно разместить находку, событие или культуру на временной шкале.

А между тем время — это не линеечка. Это — всегда ситуация. В которой участвуют несколько событий, каждое из которых находится на отдельном месте в своём собственном времени.

Однажды был у меня на эту тему разговор с одним из интересных русских астрофизиков. Формулы и теоретические выкладки приводить не буду — хотя на самом деле поразительно, насколько современный математический аппарат пригоден и для моделирования исторических процессов! Но смысл воззрений этого учёного на время сводился примерно к тому, что оно — не линейка и не шкала для отмеривания лет. Оно не лифт и не прямая между прошлым и будущим. Время — это пространство событий. Оно — перекрёсток явлений. Вот въехали на него несколько машин, столкнулись. ГАИ приехала, разобрались, оформила протокол. Но растаскивать ничего не стали, просто заровняли, сверху вновь дороги положили. И — вновь авария, вновь заровняли, вновь проложили, вновь авария…

Время — это поднимающаяся гора встретившихся в одном пространстве событий. Если их нет, нет и времени.

А событие, в свою очередь, — единая масса-энергия. Чем больше событий, тем больше — время. Массивнее. Или объёмнее — непонятно пока, что у нас с плотностью времени. В первом приближении представляется, что она — неоднородна. Но до полной ясности надо ещё считать.


Примечание про время
Возьмём, скажем, вакуум. Чистый, абстрактный, так сказать. Нет массы, нет энергии. Нет и времени. Потому что нет событий в вакууме.

В дальнем межгалактическом космосе, где вакуум менее абстрактен, ибо присутствуют излучения, энергии, частицы, — событий мало. И все они — на уровне элементарных частиц. И время там потому — элементарное. Осцилляция нейтрино для него — событие. Только и масса времени этого события столь же мала, как масса нейтрино — которая в сто тысяч раз меньше массы электрона. Пару-тройку электрон-вольт «весит» нейтрино в пространстве — ну, и что-то аналогичное во времени.

А вот на Солнце событий происходит очень много. Очень много, с очень многими нулями после единицы. Соответственно, и время там большое, массивное. Хватает его, чтобы и с планетами поделиться. И с Землёю, в том числе. А уже на Земле оно растекается по её событиям.

Но это только в первом приближении. Для видимой материи-энергии. Ибо есть ещё «тёмная» материя и «тёмная» энергия, и их, на минуточку, — 75 процентов всей массы-энергии Вселенной. Пустота космоса пронзается не ощутимыми для нас полями и частицами неизвестно чего, и что там происходит с событиями — вообще неизвестно. Не исключено, что эти «тёмные» масса-энергия и есть потенциальное время, ещё не реализованное через события в видимой Вселенной.

Дальше в разговоре с физиком шло уже не очень нужное в данной книге углубление в тему — с разрядами времени, например, когда происходят события с разными массами. Как они взаимодействуют, как всё это модерирует массу времени, — это я оставляю. Там уже такие дебри, где уравнение Шредингера — всего лишь кустик на опушке дремучей тайги, в которую соваться можно только с Григорием Перельманом наперевес.

Для нас важно из всего этого одно: и в истории время не абстрактно и не линейно. И в истории оно — масса событий, наехавших друг на друга на одном перекрёстке. И потому все шкалы тут — относительны. Зато сцепления событий — абсолютны. В отличие от нейтрино, массы их достаточно велики, чтобы для фиксирования их осцилляций не нужен был детектор, заполненный 50 тысячами тонн специально очищенной воды.

_____
Так вот, чтобы разобраться во всем этом самим, не ожидая подчас лукавой помощи со стороны летописцев и историков, я и хочу проанализировать обстоятельства времени. Времени — как массы событий в их сцеплении.

В частности, поэтому, в отличие от традиционной истории, мы не будем в качестве первого события русской истории считать так называемое «призвание Рюрика». Ибо даже если был тот призыв, — либо же Рюрик сам возложил на себя «миротворческие» функции, подобно американцам во время межплеменной войны в Югославии или Ливии, — масса этого события достаточно мала, чтобы с него начинать. В конце концов, мы даже не знаем, существовал ли этот Рюрик на деле!

Итак, что же это за события, если взять их по всей массе времени?

Как мы уже знаем, первые фигуранты именно русской истории появляются в нашем будущем пространстве в 500-е годы. То есть как раз в ту эпоху, на пороге которой мы остановили повествование предыдущей книги. Отсюда и оттолкнёмся.

В 500-е годы, в конце, некие кривичи достигают Чудского озера и реки Великой. Там появляются первые «длинные курганы», подавляющим большинством учёных относимые к их культуре.

Каким путём шли эти люди, и что их гнало на север дикий, где ещё Волхов тёк из Ладоги в Ильмень, а не наоборот, как сегодня, — до сих пор не очень ясно. О начальных кривичах мы знаем немного. Примерно вот что.


Примечание про кривичей
Кривичи — народ-загадка. Даже две сразу.

Первая — так и нет единого мнения по поводу того, кто они культурно — славяне, финны или баллы.

Вторая — так и непонятно, откуда они вышли. Дело в том, что когда кривичи в конце VII века вслед за схлынувшей в Балтику водой Ладоги пришли к этому озеру и построили здесь крепость, ныне часто именуемую Любшанской, — то оная крепость оказалась похожей на дунайские образцы. Точнее, на тамошние укреплённые пункты провинциально-римского характера. Значит, тот, кто строил, соприкасался с Империей. То есть — происходил с лимеса, границы с Римской империей. В широком смысле лимеса, конечно, ибо провинциально-римская культура продвинулась довольно широко.

И в то же время во всей оставшейся от кривичей археологии нет ни одного следа римского или византийского влияния.

Но по порядку.

Археология утверждает, что период освоения народом, представленным археологической культурой длинных курганов, Псковского региона относится к VI–VIII векам. Иными словами, славяне пражско-корчакской культуры ещё только образовались, и только начали свою экспансию, — а в бассейне реки Великой, озера Псковского и в верховьях Ловати уже появляются древнейшие кривичи.

Впоследствии территорией этого народа уже была огромная область — верховья Волги, Днепра и Западной Двины, южная часть Валдая, часть бассейна Волхова и часть бассейна Немана. По нынешней географии это вся северо-восточная Белоруссия, Псковская, Смоленская, часть Московской, часть Тверской, часть Новгородской и часть Петербургской областей.



Ареал псковских длинных курганов: а — могильники с длинными курганами псковского типа; б — места находок браслетообразных височных колец середины I тысячелетия н. э.; в — ареал тушемлинско-банцеровской культуры; г — ареал позднедьяковской культуры.

(Цит. по: 421)


Кривичи носят характерный для восточных славян как суперэтноса признак — височные кольца. В данном случае — браслетообразные. Инвентарь явно относится к посткиевской культуре. От неё же ведут своё начало и жилища — небольшие наземные срубные дома размерами 4x4 м.

При этом отмечается —


— своеобразный тип их погребальных насыпей, но также керамика, тип жилищ и целый ряд других признаков. Эта культура, к моменту своего появления на Псковщине, стояла сравнительно на высоком уровне развития по сравнению с предшествующей ей дьяковской культурой. /90/


По этим и по ряду других признаков историки делают вывод, что кривичи — пришельцы в этом регионе.

Откуда же?

Давайте вновь обратимся к археологии.


В третьей четверти I тыс. н. э. почти на всей территории Беларуси располагались города-убежища, известные в археологической науке как памятники типа верхнего слоя Банцеровщины, Тушемли, Колочина. В историографии Беларуси большинство исследователей считают их балтскими. Некоторые относят эти памятники к славянам. Высказано мнение, что это балтославянская культура. /527/


В предыдущей книге мы уже определялись с этим вопросом. Так называемые балто-славянские культуры, по поводу атрибуции которых по-прежнему ломается много копий, — это следы венедского населения. То есть выходцев из тпеворской культуры, постоянно подпитываемых и разбавляемых волнами эмигрантов из лесо-степного региона. Те, в свою очередь, возникали после очередного нападения очередного врага, от которого уходили в леса.

Похоже, что само перемещение предков кривичей связано с гуннским нашествием и всеобщим хаосом на юге Восточной Европы после распада гуннской конфедерации:


События каким-то образом затронули и население лесной зоны Восточной Европы: городище Демидовка в верховьях Днепра возникло в конце IV в. и основано, вероятно, выходцами из зоны киевской культуры, —


— как раз время вторжения гуннов в область проживания «киевцев», в результате чего какая-то часть их отходит в леса —


— а погибает оно, как и ряд укреплений Прибалтики, в середине V в., когда гунны вернулись в Причерноморье… Приблизительно в этом же интервале происходят такие процессы, как формирование культуры Восточно-Литовских курганов с их княжескими погребениями типа Таурапилса, длинных курганов Псковщины, трансформация среднетушемлинской культуры в позднетушемлинскую, конец мощинской культуры и пр. /528, 515/


Оно и понятно:


Ситуация после Недао опять создала шайки грабителей —


— а от тех, в свою очередь, сорвалось с мест и побежало в леса немало носителей различных культур. В том числе и таких, которые уже были заметно «одухотворены» римским соседством и влиянием.

Не из таких ли — та «европейская» часть кривичских предков, которая передала ставшим частью нового этноса потомкам секреты строительства крепостей?

Кстати, еще одно обстоятельство обращает на себя внимание: печи кривичей имеют свои прототипы в регионе верхнего течения Вислы. И вот тут тянет ещё раз вспомнить уже приводившуюся цитату Иордана:


У левого их склона, спускающегося к северу, начиная от места рождения реки Вистулы, на безмерных пространствах расположилось многолюдное племя венетов. Хотя их наименования теперь меняются соответственно различным родам и местностям, все же преимущественно они называются склавенами и антами.


Не от венедов ли непосредственно вышли наши кривичи, если верить этому свидетельству? И не потому ли для латышей славяне — krievs, ибо с их точки зрения кривичи оказались частью веками живших рядом венедов?

Кое-кто из археологов на базе имеющихся кривичских древностей полагает, что начальным пунктом миграции было Прикарпатье. Тот регион, где расплёсканные гуннским колесом посткиевские культуры бурно перемешивались с осколками соседних с Римской империей народов. Одним из результатов чего стало, в частности, появление славянских этносов и их безудержная экспансия по всем азимутам.

И таким образом, непротиворечивое объяснение этим археологическим свидетельствам одно: после V века, скорее всего, в VI веке, кривичский этнос складывается в Белорусском Подвинье на базе пришлого европейского народа и местного элемента, близкого к киевской культуре, то есть венедов.

Вот всё и сходится — и крепость, и провинциально-римскость, и княжеские погребения, которых не было у «киевцев», и в то же время отсутствие прямых римских влияний…

Двинулись кривичи в свой дальний путь на север где-то в VI веке. В Белоруссии и Смоленской области они останавливаются, садятся на землю. И сразу теряют «самость» — ведь процесс движения не отделяет их больше от остающихся на обочинах народов. Начинаются контакты с местными, притирки друг к другу — в результате которых горят Демидовки и прочие городища-селища, которым не повезло. В результате с кем-то смешиваются, кто-то уходит — вот и образуются новые культуры, а балтский массив оказывается разорван на две части.

Затем под чьим-то давлением — очевидно, шедших за ними по пятам словен будущих новгородских — часть кривичей сдвинулась на север и дошла через Псков до Ладоги. Здесь они получили ряд финских импульсов, что даёт части археологов основания сближать кривичей с финнами.

Другая часть кривичей направилась на восток, где пришельцы получили дополнительный заряд венедства и стали заметно для окружающих отличаться от своих псковских сородичей. Эти отличия воплотились в культуре смоленских длинных курганов.

Частью же эти люди остались на месте и стали полоцкими кривичами. И подпали под балтское влияние.

Рассевшись наконец на новообретённых землях окончательно, кривичи начали довольно мощно развиваться:


У кривичей-полочан в IX в. существовали хорошо укрепленные пункты Полоцк, Витебск, Лукомль, вероятно, Браслав и другие, на основе которых потом сформировались города в социально-экономическом их понимании. /527/


Дополню этот список городами других ветвей этого народа: Смоленск у смоленских кривичей, Изборск — у псковских. За ними, кроме того, как мы знаем, — крепость в Любше и селение в районе будущего Новгорода, которое впоследствии превратилось в один из его концов.

Далее с кривичами, однако, тоже что-то происходит. ВIX веке они начинают отказываться от прежнего обряда погребения, и после этого времени захоронений в длинных курганах не найдено:


В IX веке в области расселения смоленско-полоцких кривичей длинные курганы сменяются круглыми (полусферическими), по внешнему виду не отличимыми от синхронных насыпей других восточнославянских земель. /248/


Объяснения этому у меня нет. Даже не спишешь на христианизацию — не пришёл тогда ещё её срок. Разве что остаётся предположить очень быструю ассимиляцию кривичей словенами и другими народами.

В летописях кривичи упомянуты в последний раз под 1128 годом (в Ипатьевском списке). А сам этот этноним пропадает после 1162 года, когда полоцкие князья были ещё названы «кривичскими».

Слабоват оказался корень у кривичей? Или просто отжил своё этнос, тихонько ушёл на покой, растворившись в новом, которому вскоре доведётся стать древнерусским?

Не знаю…

_____
И вот в конце 600-х годов мы видим кривичей как раз в далекой северной Ладоге, где сразу же возникает поселение с крепостью и святилищем Велеса.

В это же время появляется жизнь в Изборске. Не ах себе, правда, поселение, несмотря на упоминание в эпизоде призвания варягов: первоначальное городище расположено на треугольной площадке размером 90 на 70 м. Тем не менее считается, что это тоже был один из городских центров кривичей.

Итак, уже 600-е. В это время мы видим первые исторически зафиксированные набеги скандинавов на прибалтийские земли. Между 600 и 625 годами шведские викинги нападают на эстонские острова и саму Эстонию. При этом гибнет сын конунга Швеции Эйстейна Ингвар. Справедливости ради необходимо отметить, что поход был ответом на нападения и грабежи со стороны эстов.

Это, правда, далеко не предки тех, кого мы сегодня называем эстонцами. У нынешних и самоназвание другое, от крестьянской самоидентификации пошедшее. В те годы здесь обитали другие эсты — впервые упомянутые ещё Тацитом и большинством историков относимые к изначально финским народам. Которые затем культурно смешались с венедами, образовав балтские этносы.


Примечание о балтах
Носителей «арийской» гаплогруппы R1a среди балтов довольно много: у латышей 41 %, у литовцев — 34 %. Это почти столько же, что и представителей «финнов»: и у литовцев, и у латышей 40–42 процента составляет гаплогруппа N3a.

Получается страшная вещь — нет балтской генетики! Зато есть финская и славянская. Практически в равных пропорциях.

Выходит, что нет под балгами собственного генетического фундамента. И являются они в таком случае только одним: плодом культурного взаимодействия финнов и славян в зоне их пограничья. Они — попросту метисы, плод контактов двух сторонних массивов. Да и то не до конца: ливы финского происхождения до сих пор себя от латгалов отличают. А у тех происхождение до издевательства славянское — относятся они к тем самым не поймёшь какой археологической принадлежности восточно-балтским народам, а сформировались вообще на глазах у истории — в VI веке.

То есть балты есть финнизированная часть славян и славянизированная часть финнов. Образовавшие на стыке собственные культуры. Которые как раз и появляются там, где существовали финно-славянские контакты — в Прибалтике, Подвинье, верхнем Поднепровье, верхнем Поволжье, Волго-Окском междуречье.

Осталось понять, что это могли быть за славяне, которые стали одним из двух ядер балтов. Но та же история, собственно, однозначно на таковых указывает. Римский историк Тацит в работе «О происхождении германцев и местоположении Германии», написанной в 98 году н. э., застаёт и описывает такую этническую ситуацию в Центральной и Восточной Европе:


Здесь конец Свебии. Отнести ли певкинов, венедов и фен-нов к германцам или сарматам» право не знаю» хотя певкины, которых некоторые называют бастарнами» речью» образом жизни» оседлостью повторяют германцев… Венеды переняли многие из их нравов» ибо ради грабежа рыщут по лесам и горам» какие только ни существуют между певкинами и феннами. Однако их скорее можно причислить к германцам» потому что они сооружают себе дома» носят щиты и передвигаются пешими» и притом с большой быстротой; всё это отмежёвывает их от сарматов» проводящих всю жизнь в повозке и на коне. У феннов — поразительная дикость» жалкое убожество; у них нет ни оборонительного оружия, ни лошадей» ни постоянного крова над головой; их пища — трава» одежда — шкуры» ложе — земля; все свои упования они возлагают на стрелы, на которые из-за недостатка в железе насаживают костяной наконечник…


В отличие от Тацита, мы сегодня знаем, кого к кому отнести. Певкины/бастарны — народ археологически германского происхождения, выходцы из кельтизированного пограничья германской ясторфской культуры. Фенны — видно по описанию — это финские лесовики-охотники. Ну, а венедов традиция — в том числе германская — относит к славянам.

Балтов, как видим, нет. Не знает их Тацит. Более того! Он знает неких эстиев, которые занимают прибалтийское побережье и у которых римские купцы берут янтарь. То есть — внимание! — эстии, имя которых затем перешло к генетически финским эстам, проживали тогда на территории нынешней Калининградской области!

При этом понятно, кто отодвинул эстиев на север. Тот же Тацит фиксирует, что на южном побережье Балтики уже высадились новые германские племена из Скандинавии: от рутов на левобережье Одера до готонов (будущие готы) на правобережье Вислы. Южнее почти всю территорию Центрально-Европейских равнин между Одрой и Вислой занимают лугии. Это опять-таки германцы. А в лесах между Вислой и южной границей нынешней Эстонии бродят банды неких венетов, всеми их соседями позднее прочно ассоциируемых со славянами. И при всём различии между будущими славянами и будущими балгами мы видим, что половина всего у них — если не общее, то из одного корня произрастает. И язык, и археология, и культура. А всё необщее вполне объясняется накопленными различиями, когда одна часть венедов впитала в себя финнов, а вторая — всех тех, кто в конечном итоге и развился вместе с ними в будущих славян.

А таких — впитанных — было немало. Считаем:

— напали бастарны на скифов-пахарей — часть покорилась, образовав зарубинецкую культуру, часть ушла в леса;

— напали сарматы на людей зарубинецкой культуры — часть разбежалась, образовав постзарубинецкие культуры, часть ушла в леса;

— напали гунны на людей постзарубинецкой киевской культуры — часть разбежалась, образовав посткиевские славянские образования, часть ушла в леса.

И каждый раз археологи фиксируют в этих лесах появление всё новых и новых «балтских» культур, которые складываются из-за того, что вновь пришедшие что-то от них, балтов, всё впитывают и впитывают… Причем подчас так мощно впитывают, что неотличимы становятся. Или вовсе: даже те, кто балтов оттесняет — как «киевцы» «юхновцев», — всё равно что-то от них «впитывают» — как в данном случае элементы штрихованной керамики. Так покажите мне биологических носителей этого мощного балтизма! Покажите мне их мощные дома, их могущественную технику, их ошеломляющие дизайн-бюро, от которых из поколения в поколение с такой радостью запитывались пришельцы! Да не какие-нибудь там дикари — а те же «зарубинцы», триста лет из Македонии культурные ценности вывозившис. Или не же «киевцы», в ареал искуснейшей Черняховской культуры входившие! Откуда взялись эти балты, что так всех облагодетельствовали?

Оказывается, ниоткуда! Оказывается, не было прото-балтов. Были прото-славяне — венеды. Были прото-финны — эстии. А этих, от которых все якобы влияния принимали, — не было!

Это многое объясняет. И сходство в археологии. И параллели в славянских и балтских языках. И постоянные провалы точной идентификации тех или иных племён на славяно-балтской «меже».

В общем, спасибо тебе, генетика, которая помогла поставить здесь всё с головы на ноги…

_____
Далее у нас начинаются очень конструктивные 700-е годы.

В 753 году (это достоверно датируется по дендрохронологии) к устью Волхова приходят скандинавы. По соседству с кривичской (ставшей, впрочем, уже межплеменной) крепостью в Любше возникает город Ладога или Альдейгьюборг, как его называли в позднейших скандинавских сагах.

Подчеркну один принципиальный момент. Уже в самом начале генезиса Руси, когда на её территорию ещё только приходили племена, что лягут впоследствии в этнический фундамент русского этноса, не было здесь никакого единого парода!


Верхнерусские археологические комплексы включают вещи балтского, финского и скандинавского облика. Костяные и роговые изделия типологически связаны с ремесленными традициями североморских торговых центров Фрисландии, откуда они распространились как в Скандинавию, так и в земли поморских славян, а далее — в Новгородскую землю. /433/


Оно и понятно. Пришли в местность, населённую финнами, два разных племени, одно с Карпат, другое с Одера, принесли две разных культуры, расселились по разным ареалам, испытали разные влияния. Что из того, что они говорили на похожих языках, если они, как мы знаем из истории, с самого начала своего соседства жестоко враждовали друг с другом, и надо отдать им должное — пронесли это страстное чувство через века? И даже став уже одним русским народом, отмечались в кулачных битвах друг с другом на мосту через Волхов в Новгороде. Где, замечу, опять же поселились в разных концах, стараясь не смешиваться…

Как бы то ни было, поселение Ладога начинается с вещей скандинавского облика, в том числе набора скандинавских ремесленных инструментов. То есть минимум один гражданский скандинав жил в Ладоге в самом её начале. А следовательно, была и его семья, было и окружение (как же в те времена без него), были и его военные. Но главное — была его культура!


Отмечается наличие фонда эпических сюжетов, складывавшегося в смешанной славяно-варяжской среде в зоне наиболее интенсивных славяно-скандинавских контактов, прежде всего Верхней Руси. Это оставило следы прежде всего в новгородских летописях и в «Повести временных лет», вошло в состав саг — таких, как «Сага о Тидреке Бернском», «Сага о Хервор», «Сага о Вёльсунгах», «Сага о Хальвдане, сыне Эйнстейна» и других. /121/


То есть Северная Русь — это уже смешанное в культурном отношении славяно-балто-финно-скандинавское общество! И в этом смысле будущие русские — не славяне изначально. Они уже и складываются как симбиотный народ на скандинаво-финно-славянском пограничье. Может, и мешают друг другу немножко… Но следов жертв и разрушений нет.

Примерно до конца 760-х — начала 770-х годов.

А дальше случилось вот что:


Смена построек I яруса постройками II яруса связана с появлением… новой группы населения. Изменение домостроительных традиций и планиграфии застройки, прекращение работы кузнечно-ювелирной мастерской, выпадение и не изъятие «клада» инструментов подчёркивают отсутствие преемственности в жизни поселения на этом этапе. По всей вероятности, не позднее рубежа 760—770-х гг. скандинавская колония прекратила существование в связи с продвижением в Нижнее Поволховье носителей культурных традиций лесной зоны Восточной Европы…Есть все основания связывать группу нового населения Нижнего По-волховья с продвигавшимся в VII–VIII вв. на север с историческим славянством. /226/


Как умеют приходить славяне, мы уже знаем.


…Отсутствие преемственности в жизни поселения —


— что уж там. Вплоть до нынешних археологов остались лежать в мастерской, погибшей в это время, два кресала — скандинавское и кривичское. И девичье кривичское височное кольцо.

Любша тоже горела два или три раза — и каждый раз от славян! Так что кто агрессор на Руси, а кто её исконный житель — вопрос далеко не бесспорный.

Но хоть и не бесспорный, а точно — праздный. Не народ славян приходил искоренять народ ладожских скандинавов. А какая-нибудь дружина Мордяты во главе рода своего, рода Серого Бобра, без всяких националистических побуждений пришла на понравившееся местечко. Но встретила там гардр, защищаемый фрэндрами под руководством уважаемого одальсбонда Хрольва Щетины. Не стерпев такой наглости, люди Мордяты гардр разнесли и сожгли, фрэндров и карлов, кто уцелел, перерезали, Хрольва Щетину посадили на кол. И стали жить-поживать и добра наживать.

После чего потихоньку все снова уравновесилось в этих местах. Значит, надо пахать землю, делить угодья, умыкать любушек у воды— а затем договариваться с их сородичами о свадебке доброй, широкой… А ещё надо обмениваться продуктами с охотниками-финнами, самим охотиться. Обслуживать суда проезжие — скандинавы-то тоже никуда не делись, приплывают, уплывают, возвращаются с добычей и товаром, подселяются, живут, умирают.

Во всяком случае, мы знаем как факт, что Ладога развивалась как город преимущественно словенский, но! — с элементами других этнических групп. Археологически доказано наличие здесь с самого начала «власти золотых поясов» — то есть возникновение олигархических семейств по новгородскому в дальнейшем типу.

793 год. С ещё не существующей, но вызревающей Русью он напрямую не связан, но в этом году случилось нападение викингов на монастырь на острове Линдисфарн около Нортумбрии. Считается, что этим событием и начался период яростной норманнской экспансии.

Что послужило её причиною — внятно, пожалуй, не сформулирует никто. Некоторые исследователи видят за этим даже некий ответ языческих патриархов на экспансию христианской церкви на подконтрольное тем пространство. Эта экспансия осуществлялась на копьях франков, и потому у множества европейских языческих народов накопился к тем значительный объём не только религиозных вопросов. И потому «морских королей», нацеливавших свои удары на франков, покорённое теми население поначалу встречает как освободителей. Саксы и фризы указывают лучшие подходы к замкам ненавистных покорителей, к укреплённым монастырям и аббатствам, открывают изнутри ворота городов.

Поначалу. Ибо довольно скоро стало выясняться, что северных воинов ведёт в бой далеко не жажда восстановить идеалы древней веры. А обыкновенная любовь пограбить.

Тем не менее в начале — середине IX века побережья Европы вокруг Северного моря являются ареной ожесточённого ристалища между северным германским язычеством и ещё некрепким здесь христианством.

Параллельно происходит постепенная колонизация Северной Руси скандинавами. В 800-х годах твёрдо устанавливается наличие скандинавоморфного поселения в Рюриковом городище. Появляется изначально смешанное балто-славяно-скандинавское поселение в Гнсздово. Сюда же можно отнести Тимерёво и Сарское городище возле Ростова. В IV ярусе Ладоги (810—830-е годы примерно) исследователи отмечают симбиоз «североевропейского» интерьера и «восточноевропейской» техники домостроительства. А где дом, там и погост:


Несомненен определённый демографический подъём и определённая устойчивость развития поселения в 810-х—830-х гг. (IV ярус). Очевидно, это время следует считать нижним хронологическим рубежом сложения особой культуры, вобравшей в себя как севера-, так и восточноевропейские элементы. Часто её именуют «культура сопок», но более сложное соотношение поселений IX в. с «культурой ладожского облика» и монументальных курганов, именуемых сопками, заставляют рассматривать такую культуру шире, как прото- или преддревнерусскую. /226/


В каком-то смысле Северная Русь — идеальное место, чтобы совмещать специализацию и интересы разных племен: охоту финнов, зсмлсдсльчсство славян, тороватость русов. Нет, девку зазевавшуюся попортить, коровок чужих к себе отогнать, драки по праздникам — этого, конечно, не отпять. Но, в общем, русам не обойтись без финнов и славян: велик риск, не поделив интересы, самим в лесу надолго задержаться.

То есть, наоборот — не надолго.

До конца жизни.

А для славян и финнов, как мы уже видели, русы полезны тем, что придают их экономикам серебряный цвет. То есть приравнивают бесполезную дотоле меховую живность к всеобщему ценностному эквиваленту и превращают натуральное хозяйство в товарное.

А в это время, в первое десятилетие 800-х годов, на юге, влиятельный иудей Обадия берет власть в Хазарии и превращает раввинистский иудаизм в государственную религию. После этого началась гражданская война, где на стороне повстанцев действовали угры, а на стороне иудеев — нанятые печенеги. Константин Багрянородный пишет:


Когда у них произошло отделение от их власти, и возгорелась междоусобная война, первая власть одержала верх, и одни из восставших были перебиты, другие убежали и поселились с турками (венграми) в печенежской земле (в низовьях Днепра), заключили взаимную дружбу и получили название кабаров.


Вот что там творилось.


Примечание про революцию в Хазарии
Государство хазар в ту эпоху — эпоху перед его драматическими изменениями — было устроено так.

Основным правящим классом были всадники — наследники древних тюркских родов. Арабский автор Истахри писал, что хазары делятся на белых и чёрных. По аналогии с другими тюрками можно заключить, что это означало две социальные категории. Чёрные хазары — плебс, народ, податной слой. Белые — родовая и служилая аристократия.

Именно аристократы первыми оседали на землю, превращая временные поначалу зимовища в постоянные укреплённые пункты. Их окружали стенами, сложенными из белого камня. А вокруг этих уже фактически крепостей постепенно сгущалось и «чёрное» население, рассчитывая обменивать свои услуги на безопасность.

Затем часть особенно популярных и, следовательно, окружённых большими поселениями замков перерастали в города.

Но родовая аристократия и вела себя как аристократия, предпочитая утруждать себя охотами, битвами, вином и девками. А кому-то надо и работать, государство блюсти! И источники закономерно свидетельствуют о наличии в Хазарии довольно мощного класса государственных чиновников. Например, ибн-Фадлан рассказывает, что —


— царя замещает муж, называемый кундур-хакан, а этого также замещает муж, называемый джавшигыр.


Премьер, вице-премьер, министр, начальник департамента и т. д.

Была и мощная «третья власть» — судебная. Причём —


— судей было много, и судили они по разным законам: христиан — по христианскому, мусульман и иудеев — по Корану и Торе, язычников — по «обычному» праву, т. е. по законам общины.


А роль полиции, полагают историки, играла наёмная гвардия кагана, состоявшая из мусульман, переселившихся из прилегающих к Хорезму земель. Назывались они лариссии, или ал-арсии. По поводу чего видный хазаровед С. А. Плетнёва делает остроумное предположение, что —


— очевидно, это остатки аорсов-алан, обитавших, по словам Бируни, в нижнем течении Амударьи. /348/


Это тоже немножко к вопросу о поисках русских предков где угодно, только бы не в Скандинавии. Уж аорсов-то в древние русы не записывал только ленивый…

Во главе этого общества находился каган. Он был, как это ныне принято говорить, представителем богов на Земле. Не только его власть, но и персона была сакральной. Ещё бы! — правитель в самом прямом смысле обязан был поначалу побывать у самой кромки смерти, чтобы там и получить божественные качества:


Когда они желают поставить кого-нибудь хаканом, то приводят его и начинают душить шелковым шнуром. Когда он уже близок к тому, чтобы испустить дух, говорят ему: «Как долго желаешь царствовать?» Он отвечает: «Столько-то и столько-то лет».


И всё — никто больше на эту власть не претендовал. Но горе было кагану, ежели выяснялось, что он то ли приврал о своем божественном озарении, когда шнурок давил шею, — то ли Тенгри-бог отказался от своих слов впоследствии. А такое, как известно, случается, особенно в степях, — то засуха, то арабы шальные из-за Кавказа вырвутся, то еще какое несчастье приключится. И тогда, по свидетельству того же источника — арабского автора ал-Истахри — народ —


— чернь и знать —


— приходили к царю и заявляли ему:


Мы приписываем своё несчастье этому хакану, и его существование нам приносит несчастье. Убей его или отдай его нам — мы его убьём, /348/


И уже бесполезно было топать ногами, наподобие великолепного филатовского царя, крича:

Энто как же, вашу мать,
Извиняюсь, понимать?
Мы ж не Хранция какая,
Чтобы смуту подымать!
Та самая удавка на шею и — здравствуй, Тснгри-хан!

А теперь необходимо понять фразу:


— они приходили к царю —


— и требовали убить кагана. Что это за царь такой, который мог распорядиться священной сокровищницей жизни представителя Тенгри на Земле?

Началось всё, скорее всего, от самых прагматических соображений. Поскольку всякое негативное развитие событий могло вызвать всяческие неприятные последствия — например, вплоть до вынужденного убийства национального лидера, — то оно было ни для кого не желательно. Потому кагана предпочитали ограждать от неправильных решений и поступков. Ничего не делал, ничего не знал. Не он виноват в возникновении проблемы.

А как только такую парадигму исполнения государственного долга признали конституционной, то уже вскоре возникла плотная цепь всевозможных запретов. Которую было не разорвать.

А все решения — и, естественно, ответственность за них — доставались на долю только что упомянутого «царя».

Скорее всего, полагает С. А. Плетнёва, власть кагана и пошатнулась-то во время арабских войн, —


— когда ему пришлось бегать по степи, спасаясь от арабских конных разъездов, и в конце концов принять под угрозой лишения власти религию врагов — мусульман. Вот тогда и выдвинула жизнь соправителя кагана из среды наиболее дееспособных и богатых (не разорённых войной) донских болгарских ханов. Вполне возможно, что в те годы болгары просто могли сбросить кагана с полуразрушенного трона, однако они сделали более мудрый шаг к достижению власти в государстве: кагана полностью табуировали, а соправителю, который в арабских источниках называется царь, каган-бек, бек или шад, фактически предоставили право устранять (убивать) неугодного владыку. Носитель древних, освящённых традицией обычаев остался на троне, окончательно связанный этими обычаями по рукам и ногам, а свободный от всяких условностей царь единолично правил Хазарским государством.


И вот его-то власть была и реальной, и огромной.


У хакана власть номинальная, его только почитают и преклоняются перед ним при представлении… хотя хакан выше царя, но его самого назначает царь.


По словам Ибн-Русте, —


— царь не дает отчёта никому, кто бы стоял выше его, сам распоряжается получаемыми податями и в походы свои ходит со своими войсками.


Царю же подчинялась и армия. Она состояла из двух частей— собственных его войск и феодальных дружин, выставляемых аристократами в качестве вассальной повинности. Таким образом, делает вывод С. А. Плетнёва, царь был уже настоящим феодальным сюзереном. Войско его представляло собой регулярную наёмную армию, соединённую с феодальным ополчением. Он собирал подати — и для этого при нём существовали чиновники.

Он мог решать даже такие вопросы, как перевод всей страны в новую веру!

Об этом свидетельствует сам каган — правда, из более позднего времени:


Рассказывая о принятии иудаизма хазарами, Иосиф писал, что хазарский каган Булан заверил ангела, который явился ему во сне, в том, что сам он, безусловно, перейдёт в иудаизм, но «народ, над которым я царствую, — заметил Булан, — люди неверующие. Яне знаю, поверят ли они мне… Явись к такому-то главному князю их, и он поможет мне в этом деле…» Только после вмешательства этого царя (князя), новая вера была якобы одобрена народом. /347/


Вот тут как раз мы и подошли к тем драматическим событиям, которые едва не сломали хребет Хазарскому государству.

В начале IX века по до сих пор так и не получившим внятного объяснения причинам хазарская верхушка решила принять иудаизм в качестве государственной религии.

Уж чем там иудеи улестили кагана — неизвестно. Местный иудаизм базировался в основном в среде дагестанских «горных евреев». Правда, есть сомневающиеся, что те тогда уже существовали, а не были как раз продуктом хазарской имматрикуляции в иудеев. Нос другой стороны, «Электронная еврейская энциклопедия» уверяет, что царя впервые обрезали именно там:


Упомянутые при этом долина Тизул и горы Варасана позволяют соотнести место, где происходило обращение хазарского царя, с регионом Северного Приморского Дагестана, районом древнейшего обитания евреев на хазарской территории около хазарского города Самандар. Основная миграция евреев на территорию Северного Дагестана произошла в 451–456 гг. из области Арминия (включала, кроме Армении, Грузию и ряд прикаспийских областей), входившей в состав сасанидского Ирана, в результате насильственного насаждения зороастризма в Закавказье.


Так или иначе, но у горных евреев вряд ли было достаточно золота и сил, чтобы каган так соблазнился первым и столь опасался последних, чтобы сменить идеологическую систему государства. Так что, вполне возможно, у Обадии принятие новой религии было действительно вопросом совести. Или долгом дедушке Булану, который во время оно сам принял иудаизм.

Но ещё скорее, что было это изменение культа продиктовано другими, внешними силами. К такому варианту могло подтолкнуть наличие христианства в Византии. Ведь христианство довольно настырно насаждалось в Хазарии — особенно из тех причерноморских областей, что со времён Митридада Евпатора оказались в лоне римской цивилизации. И, соответственно, христианизированы были уже давно.

А империя не может подчиняться империи. Хотя бы и духовно.

И ислам принять было невозможно из-за предельно враждебных отношений с арабами. И очень непростых — с персами.

Так, во всяком случае, считает большинство историков.

Но я бы сюда добавил ещё два фактора. Постоянное бегство евреев, регулярно подвергаемых гонениям в Византии и арабских халифатах. И многообразные деловые отношения между ходящими по Великому шёлковому пути иудейскими купцами-радхонитами и чиновничеством лежащей у них на пути империи.

Первый пункт очевиден: при всей ксенофобии иудаизма в Хазарии иудеям открылся веротерпимый мир наивного почитания Тснгри. Обрати государственную верхушку в свою веру — и во мраке рассеяния появляется светлое пятно, хоть какая-то замена земли обетованной. Страна, где ты уже не будешь гонимым и преследуемым чужаком.

Очевиден и второй пункт: как в России нет больших западников, чем таможенники и внешторговцы, так и в Хазарии местные чиновники не могли не иметь взаимовыгодных связей с еврейскими транзитёрами. Соединились эти два обстоятельства — и дело пошло…

Иными словами, не горные евреи и уж точно не палестинские иудеи, ещё императором Титом разгромленные и львам-тиграм на аренах скормленные, обладали достаточными ресурсами, чтобы сменить идеологию такого государства, как Хазария. Зато ими обладали те самые воспетые Львом Гумилёвым евреи-радхониты, что «держали» торговлю между Европой и Азией.

Сначала новую религию принял сам Обадия и его окружение. Как писал позднее каган Иосиф, —


Воцарился из сыновей его сыновей царь по имени Обадья. Он поправил царство и утвердил веру надлежащим образом и по правилу. Он выстроил дома собрания и дома учения и собрал мудрецов израильских, дал им серебро и золото, и они объяснили ему 24 книги священного писания, Мишну, Талмуд и сборники праздничных молитв.


«Дал им серебро и золото» — прекрасный мотив для любого идеолога! Совсем недавно мы это видели в собственной стране. Где рядом с директором завода, знающим и отвечающим за дело, такие же деньги получал и партсекретарь, не отвечающий ни за что…

Как бы то ни было — а скорее всего, тоже за серебром и золотом — после принятия иудаизма Обадией и его окружением —


— стали стекаться к нему иудеи из разных мусульманских стран и из Рума.


К сожалению для Хазарии, далеко не все из её граждан согласились с такой модернизацией идеологической структуры общества. Что, в общем-то, можно понять. При всей теоретической прогрессивности единобожия по сравнению с язычеством, иудаизм оставался религией сугубо ксенофобской. По сути, Бог Израилев на деле отличается от языческих божков только одним — наличием себя в единственном числе. И как всякий племенной божок, веротерпимостью он не отличался.

А потому в Хазарии иудейские талмудисты оказались перед крайне непростой проблемой. Хазары, что ни говори, — гои. А следовательно, —


И не роднись с ними: дочери своей не давай его сыну и его дочери не бери для сына своего. Ибо он отвратит сына твоего с пути моего, и будут служить они божествам чужим; и воспылает гнев Господа на вас, и истребит он тебя немедля. (Втор. 7: 3,4)


И тому подобное. Там много — даже если не обращаться к антисемитским толкованиям вырванных из контекста цитат из Талмуда.

Для кагана и его окружения проблему разрешили просто: «доказали» их еврейское происхождение. Теперь они стали «своими». Но для грязных кочевников из «чёрных» хазар такой способ не годился. И до каменных сердец консервативных провинциальных баронов особо не достучишься прозелитическим глаголом. Даже если бы хотелось. А хочется не очень, ибо возвращаемся к пункту первому: пи к чему всякого встречного-поперечного лишний раз в состав избранного народа вводить. Иегова ведь не Санта-Клаус, может за подобное так одарить, что и не мечтать лучше…

Вот если бы они все сделали гиюр… Но эти… …צקש

шекецы… Не хотят!

А тогда вступают в дело другие правила — типа:


У тебя нет обязанности помочь нееврею выжить. (Псахим 216)


Но есть и противоположная сторона вопроса. И мысль, что —


— Земля Израиля пьёт вначале, а весь остальной мир — потом, —


— в качестве генерального принципа вряд ли могла нравиться степным корсарам. Когда одна часть народа — «Израиль», а другая — нет, такая идея на «чёрных хазар», кочевников в засушливой степи, должна была действовать не особенно одухотворяюще…

Вот и получилось в итоге, что вместо объединения многочисленных хазарских народов и верований под одной надёжной Б-жественной крышей вышло разъединение всего и вся. И отделение правящей верхушки от собственного народа осуществилось, как в России после 1991 года: не социально и даже не национально, а — чуть ли не по всем мыслимым параметрам общественной стратификации.

Разве что мигалок тогда ещё не изобрели.

А дом, разделившийся в себе, не устоит, как однажды поведало знакомое всем учение.

Десять лет продавливал своё решение Обадия, но когда, похоже, взял за живое каких-то серьёзных беков, оные беки оное живое ему не дали. А наоборот, подняли в 810 году восстание.

Практически все, кто не принял новой религии, в том числе христиане и мусульмане, объединились против правительства. Мятеж назвали впоследствии «восстанием кабаров» или «фрондой».

Ареной гражданской войны, как и в наши недавние времена, стала вся степь. И, как и в начале XX века, на противостояние между «красными» и «белыми» наложился всеобщий раздрай. Венгры, печенеги, аланы, хазары белые, хазары чёрные, гузы…

Батьки Ангелы всех пошибов упоительно резались среди ковы-лей, добывая себе чести… ну и лишним дирхемом тоже никто не пренебрегал.

А с юга всех науськивала друг на друга тогдашняя Антанта — Византия. Сама под шумок занимавшаяся всяческими гуманитарными миссиями в виде захвата портов и крымских владений Хазарии. Не зря даже и больше чем через сто лет помнили эту войну в Константинополе:


Когда у них произошло отделение от их власти и возгорелась междоусобная война, первая власть одержала верх, и одни из восставших были перебиты, другие убежали и поселились с турками —


— то есть венграми —


— в нынешней печенежской земле, заключили взаимную дружбу и получили название кабаров.


Впрочем, некоторые умные люди — один из великолепнейших исторических лингвистов, выступающий в Интернете под ником wiederda, — указывают, что гражданская война не обязательно должна была быть следствием обращения хазар в иудейство:


Версия эта от безрыбья. Типа, вот было обращение, потом гражданская война, следовательно — война связана с обращением. А это ни из чего не следует. Lapsus logicae.


При этом учёный напоминает про материалы раскопок погребения в сербском местечке Челарево, где были обнаружены могилы хазар с весьма показательными предметами иудейского религиозного культа.

А никаких хазар, кроме ушедших с венграми кабаров, здесь, считает исследователь, быть не могло. Или нужны слишком существенные допуски…

Но в любом случае главное, что в ходе этой войны Хазария ослабла настолько, что в контролируемые ею степи — в основном на севере — проникли орды венгров и печенегов.

Венгры — по-тогдашнему лучше говорить «угры» — жили на окраине каганата и, судя по следам в языке, — в близком соседстве со славянами. Только этим можно объяснить ранний слой заимствований славянских слов в венгерском языке, наиболее вероятно датируемый VIIІ—IX веками. Судя по тому, что прародиной венгров считается территория примерно нынешней Башкирии, то нахвататься славянских слов они могли лишь от «именьковцев» и «волынцевцев». А это территория Волжской Булгарии.

Поначалу отношения венгров и хазар трудно было характеризовать как враждебные. Без борьбы поначалу, вероятно, не обошлось, коли одним пришлось подчиниться другим. Но, во всяком случае, вассалитет должен был оказаться достаточно лояльным, раз венгерскому воеводе Леведии дали в жёны знатную хазарку:


… дал в жёны первому воеводе турок, называемому Леведией, благородную хазарку из-за славы о его доблести и знаменитости его рода. /208/


Всё испортил, как водится, квартирный вопрос. Степь — штука хотя и широкая, но как производительная сила совершенно недостаточная для слишком большого количества кочевников. А тут в неё возьми и пожалуй печенеги. В и без того перенаселённую коммуналку ввалились новые гости.

Охарактеризовать их сколько-нибудь лояльно я, честно говоря, затрудняюсь. Дикие, примитивные, злобные. Что называется, не бросившие векам ни мысли плодовитой, ни гением начатого труда… —


— да ничего не бросившие векам.


И вот эта орда, жадная и злая, появляется в приволжских степях из пересохшей местности между Аральским морем и рекой Урал.

Они бы и так создали проблемы. Но хазары — или теперь уже иудсо-хазары? — по-видимому, эти проблемы удвоили.

То ли они поначалу натравили печенегов на угров, то ли наоборот — но в результате недовольными остались все. Печенеги Волгу перевалили — а угры, если и хотели их остановить, то безуспешно, В итоге откатились к Днепру. И хотя именно в это время Леведии-угру и дали в жены ту знатную хазарку, было, судя по всему, поздно. То ли печенеги продолжали досаждать — это наверняка, — а каган не сумел оградить своих союзников, то ли сама выдача хазарки была попыткою загладить некую прежнюю вину… Но факт, что угры в религиозной гражданской войне хазар заняли сторону «фрондёров».

Кабары вошли в венгерскую орду как равные, а в силу своего происхождения из метрополии вскоре, судя по всему, заняли командные высоты. Отчего война вспыхнула с новой силой. Барон Врангель пошел на Мелитополь, и судьба мировой революции должна была решиться под Каховкой…

Роль Каховки сыграла в те годы крепость Саркел.

Точнее, сначала эту роль сыграло другое укрепление — лежавшее на правом берегу Дона и контролировавшее брод на перекрестье степного караванного и речного пути. Кто-то — а то и угры же, ведущие уже собственную войну с каганатом после окончательной победа иудейской общины в 822 году, — разнёс её по камушку.

И тогда хазары обратились к византийцам с просьбой соорудить новую фортецию — уже на левом берегу. Похоже, для защиты от тех же угров.

Вот как рассказывает про это через сто с лишком лет император Византии Константин Багрянородный:


Ибо известно, что хаган и пех Хазарии, отправив послов к этому василевсу Феофилу, просили воздвигнутъ для них крепость Саркел. Василеве, склоняясь к их просьбе, послал им ранее названного спафарокандидата Петрону [по прозванию Каматира] с хеландиями из царских судов и хеландии катепана Пафлагонии. И так сей Петрона, достигнув Херсонеса, оставил хеландии в Херсоне; посадив людей на транспортные корабли, он отправился к месту на реке Танаис, в котором должен был строить крепость. Поскольку же на месте не было подходящих для строительства крепости камней, соорудив печи и обжёгши в них кирпич, он сделал из них здание крепости, изготовив известь из мелких речных ракушек.


Тогда же хазары построили и те укрепления, что так смущают наших нынешних адептов «Русского каганата». Получается, что крупнейшее и мощнейшее на тот момент государство Степи вынуждено было в пожарном порядке строить целый ряд крепостей. У Хазарии, похоже, появился враг, с которым она была вынуждена считаться.

Кто он?

А мы его уже знаем.

Зададимся вопросом: а отчего мы сейчас знаем, что наши генералы всегда готовятся к прошедшей войне? А в отношении средневековых стратегов убеждены в их прозорливости и стратегическом даре? Отчего, наоборот, зная о медленности тогдашних коммуникаций, не предположить, что и в те времена генералы и политики гораздо позже реагировали на возникавшие геополитические вызовы, чем оно желательно было?

А как только мы это предположим, всё станет ясно.

Уже около 30 лет по степям носятся полевые вожди и их банды. Понятно, что тогдашние средства производства не позволяли вести настоящую гражданскую войну на протяжении нескольких лет. Но стычки, набеги, перемирия, новые бои могли продолжаться достаточно долго. Вспомним хоть Столетнюю войну. А Степь к тому же — сама по себе постоянная война. Пришла весна, отъела лошадка брюшко на свежей травке, собрались джигиты храбрые — и айда соседа грабить, на место ставить.

А тут ведь кавары да угры с печенегами больше двадцати лет не успокаивались. Вот и решили, наконец, стратеги итильские крепость на Дону поставить. Во избежание и назидание. Да и на Северском Донце — тоже.

Кстати, очень похоже, что за постройку крепости (или крепостей) византийцы получили весомую прибавку к территории: Хазария смирилась с потерей готского Крыма, а Херсонес окончательно вошёл в состав Ромейской империи. Во всяком случае, по словам Константина Багрянородного, спафарокандидат Петрона ведет себя по отношению к Херсонесу, как Рома Абрамович, по случаю выкупивший у США Аляску и передающий сё президенту России:


Затем этот выше названный спафрокандидат Петрона, прибыв к василевсу после постройки крепости Саркел, сказал ему: «Если ты хочешь всецело и самовластно повелевать крепостью Херсоном и местностями в нём и не упуститъ их из своих рук, избери собственного стратига и не доверяй их протевоинам и архонтам». Ведь до василевса Феофила не было стратига, посылаемого [туда] из этих мест, но управителем всего являлся так называемый протевоин с так называемыми отцами города. И так василевс Феофил, размышляя при сём, того или этого послать в качестве стратига, решил наконец послать вышеозначенного спафарокандидата Петрону, как приобретшего знание местности и понимания дел отнюдь не лишённого, которого он избрал стратигом, почтив чином протоспафария, и отправил в Херсон, повелев тогдашнему протевоину и всем [прочим] повиноваться ему. С той поры до сего дня стало правилом избирать для Херсона стратигов из здешних.


Но несмотря на постройку Сарксла, война всех против всех в степи продолжалась. Угры с печенегами воспылали друг к другу настолько нежной любовью, что хазары, собственно, уже ничего сделать с этим не могли, даже если и хотели. Как поётся в красивой песне великих А. Пахмутовой и Н. Добронравова, —

.. И дружбу мою с тобою
Одна только смерть прервёт…
Ну, не одна, а очень много смертей потребовались для прекращения войны между венграми и печенегами.

Но самое главное — все эти десятилетия анархии оказали самое серьёзное влияние на развитие здесь русского государства с центром в будущем Киеве.

_____
Именно в эти годы — 807, 808, 811 годы — в районе Ладоги и Волхова оставляются клады: под Рюриковым городищем, второй клад (арабского серебра) в укреплённом поселении в Ладоге и третий — снова под Рюриковым, в Холопьем городке (последняя остановка перед городом со стороны Невы).

Эти арабские дирхемы могли быть взяты только у хазар — у византийцев была своя валюта. Значит, клады оставили те, кто только что вернулся из Хазарии. Нагрел руки в качестве бойца-наёмника.

С другой стороны, зарыть денежки в землю — это, повторимся, явно не от хорошей жизни делалось. Следовательно, кто-то разбогатевший в хазарах лёг здесь, на Волхове, из-за чего не смог вернуться за своим кладом. Не будет излишне большою смелостью предположить, что что-то серьёзно заварилось тогда и возле Ладоги. Не исключено, что эти клады связаны с набегами скандинавов, в ходе которых их дружины осваивали восточные территории и образовывали вики. В это время случались локальные нападения, в том числе и на Ладогу.

А в 813 году начинается замятня и в Византии. Болгарский хан Крум доходит до стен Константинополя. В том же году начинается правление императора Льва V Армянина. Он, в частности, способствовал возрождению иконоборчества.

А дальше начинается крайне загадочная и многозначащая эпоха.

В конце 830-х годов истончается и пропадает первая волна восточного серебра в Бирке. И до середины IX столетия, как свидетельствует в своей великолепной книге «Эпоха викингов в Северной Европе» Г. С. Лебедев, наступает спад в поступлении арабских монет.

В эти же годы — 836–839 — возникают серьёзные трения между Византией и Дунайской Болгарией. Болгарский хан Персиан, зная, что византийцев бьют в Малой Азии, в 837 году напал на имперские владения в Македонии и захватил несколько крепостей.

В эти же годы венгры, подталкиваемые новыми волнами степных кочевников, занимают Причерноморье. Впрочем, они признавали сюзеренитет хазар и, что называется, тогда ещё «ходили под их рукою».

И еще одно в эти годы происходит примечательное событие, о котором мы уже упоминали в предыдущей книге.

Осенью 838 года некие русские послы обнаруживаются у византийцев в весьма миролюбивом состоянии, говоря, что они посланы от хакана (кагана) русов. Что, впрочем, может быть и не должностью, а именем. Хакон, например.

Послы ведут себя необычно. Они после окончания посольства не возвращаются к своему повелителю, ссылаясь на то, что пути назад отрезаны дикими племенами, а вместе с византийцами прибывают в Ингсльхсйм, столицу Франкского королевства. Где их, идентифицированных «свеонами», задерживают как шпионов.


Примечание про то ли Штирлицев…
Надо полагать, послы тщательно подбирали слова в разговоре с императором франков. Слава о норманнах в Европе была уже вполне одиозная, обстоятельства появления при дворе в Ингельхейме достаточно подозрительные, рекомендательное письмо императора Константинополя нужного действия не оказало или даже насторожило франков… Настоящих верительных грамот тоже нет — иначе их не посчитали бы за разведчиков. В общем, раскалённые щипчики на интимные части тела — это была реальная перспектива.

Так что слова свои шведы явно хорошо продумывали. Потому и заявили, что —


qui se, id est gentem suam, Rhos vocari dicebant —


To есть: «Нас только называют росами», — говорят они.

Любопытна и вторая часть фразы.


quos rex illorum chacanus vocabulo —


— кого король тех, хакан именуемый…

На этой основе нетрудно восстановить общую канву происшедшего расследования.

— Кто вы, господа?

— Мы представляем народ, который принято называть русами.

— Кто вами правит?

— Хакан.

— Что-то вы нам очень шведов напоминаете…

— Так и есть.

— Какой у шведов император, что вы нам вкручиваете?

— Так это мы по крови шведы, а наш народ называют русами.

— И хакан вами правит?

— Хакан правит многими народами…

В общем, как со Штирлицем — вроде и его пальчики на самых неожиданных предметах, но ведь действительно стояли там какие-то чемоданы…

Как бы то ни было, в остатке находим, что послы русские проинформировали франков примерно вот о чём:

— мы не представляем славян, потому как в ином случае об этом сказали бы, поскольку франки славян знают;

— мы не представляем шведов, поскольку представляем другой народ и совершенно другого властителя;

— мы не имеем вражды ни с Византией, ни с франками, ибо без боязни прибыли к ним в Ингельхейм в составе византийской делегации;

— нам пришлось возвращаться кружным путем через земли вас, с кем враждуют наши единокровные, но чужие государственно шведы, поскольку на прямом пути образовалась некая война с нашим каганатом, вам не враждебным.

А что мы ещё можем заключить из этого эпизода, если рассматривать только информемы?

Что франки народа или рода «рос» не знают. Им недостаточно такого названия, они требуют дальнейшей идентификации. Что византийцы, напротив, его знают, но в целом за росов не «вписались», предоставив тех своей судьбе и расследованию франков. То есть всерьез их не воспринимают. Но — хоть и не союзники, однако и не враги: объявление о дружбе от кагана к императору Феофилу было принято, и благосклонно (написал же он письмо-рекомендацию!).

Таким образом, мы видим:

— шведы по национальности образовали новый народ (род), не имеющий ничего общего со Швецией;

— этот (на)род следует называть «Рос», поскольку его так всё равно называют;

— новый народ лоялен Византии настолько, что ей не показалось неприемлемым включить русов в состав собственной делегации, направляемой к немцам, — хотя византийцы, надо полагать, были не глупее последних и также проверили послов на национальную принадлежность;

— государство, от которого прибыли послы, франкам-немцам крови не портило, потому совершенно не боится, что к его представителям, по национальности шведам (т. е. норманнам), будет проявлена враждебность;

— это государство за время поездки послов вступило с кем-то в жестокую войну, которая помешала им вернуться на родину по пути, по которому они прибыли в Византию;

— то есть оно не граничило с Византией, зато воевало с кем-то, кто граничил с Византией прямо или через территорию кого-то ещё.

Дальше расследование заходит в тупик. После опроса византийцев франки могут установить, что хакан — это величина в варварских пространствах Скифии. Стоит он на уровне императора. Народов у него под скипетром действительно много. И народы, входящие в это государство, знают лишь одно: они ходят под каганом и ему платят дань.

Такой же каганат, могли напомнить византийцы франкам, мы с вами уже видели. То был Аварский. Серьёзные ребята, если помните, ещё батюшка Карл Великий с ними ратился.

О чём после такой информации должны были размышлять оперативники императора Людовика? Только об одном: могли ли хорошо известные члены организованной преступной группировки норманнов-шведов, ходящие под конунгом Эйриком, назваться ходящими под крупным международным авторитетом хаканом? Вопрос второй: мог ли за недавнее время появиться в Скифии новый международный авторитет уровня кагана или данные шведы лгут?

Не знаю, что могли на эти вопросы ответить испытуемые императору Людовику. Но относительно каганата русов, о котором так любят рассуждать национально ориентированные публицисты, у нас есть вполне компетентная информация.

Вспомним византийские источники. Как Фотий обзывал русов до того, как те напали на Константинополь? А определял он их как народ неизвестный, убогий, едва ли не рабского состояния:


Народ незаметный, народ, не бравшийся в расчёт, народ, причисляемый к рабам, безвестный — но получивший имя от похода на нас, неприметный — но ставший значительным, низменный и беспомощный — но взошедший на вершину блеска и богатства; народ, поселившийся где-то далеко от нас, варварский, кочующий, имеющий дерзость оружия, беспечный, неуправляемый, без военачальника…


А теперь скажите, положа руку на сердце — у «презренных» полурабов мог быть какой-либо собственный каганат за двадцать лет до описанных Фотием событий? Иными словами — у них могла быть империя, о которой Римская империя с полуторатысячелетней историей политических игр и разведки слыхом не слыхивала?

Добавлю: вопросы титулатуры в тогдашнем мире стояли очень серьёзно, даже остро. Князь Даниил Галицкий полжизни — и какой жизни! — короны королевской добивался. А тут некая группка презренных шведов величает своего властителя двух долин и трёх горок аж каганом-императором? И осмеливается посольство своё направить к настоящему императору первой империи того мира.

А затем — и к еще одному признанному всем миром императору? Да тем послам нос задранный тут же укоротили бы вместе с головой — и вся недолга!

Не потому ли и скромность такая в словах послов? Rhos ѵосаrі dicebant — так называют нас…

Но — те события вокруг Константинополя ещё впереди. Пока же из того, что сказано до и в Ингельхеймс, очевидно: росы-русы самостоятельной политической силой не являются и служат какому-то кагану. Та же их скромность о том говорит.

В различных изданиях звучит довольно мощный хор, мотив которого: неважно, кто послы по национальности, важно, кому они служили.

Это верно. Непонятно только, с какой такой радости немедленно после этого звучит утверждение, что служили эти шведы славянам.

Нелепость такой постановки темы выявляется только одним вопросом: а каким славянам?

Веем? Так в 800-е года славяне сидели от Крита до Ладоги и от Эльбы до Волги. Вот так прямо всем им шведские послы и служили?

Ладно, снимаем эту нелепость. Вслед за авторами этой гипотезы предположим, что русы служили не всем славянам, а некоему славянскому каганату. Были его послами.

И тут же немедленно попадаем в следующую логическую ловушку: если каганат славянский, — то отчего послам его не поведать и в Константинополе, и в Ингельхейме, что служат они некоему давно известному всем народу? Славян знают, отношение к ним куда более лояльное, нежели к норманнам. И потому если бы «рос» были народом славянским, послам куда проще было — особенно в виду обстоятельств, когда их заподозрили в шпионаже, — назваться либо славянами, либо послами славянского лидера или парода. В общем, в соответствии с элементарной логикой выживания — а дело ведь шло о выживании, не меньше, поскольку у франков к норманнам претензий накопилось к тому времени ох как немало! Словом, послам следовало привести ситуацию как раз к знакомому франкам аналогу. При всех претензиях их к славянам это были все же совершенно другие отношения, нежели с норманнами.

Однако наши «Штирлицы» к спасительному славянскому имени не апеллируют. Они упрямо твердят: «Нас надо называть русами».

Почему Штирлиц опять забыл отстегнуть парашют?

А куда ему — им — деваться было?

Ибо франки должны были сказать в таком случае: «Оп-па! Славяне уже каганат создали! Где? Какой? Кто правит? Велико ли войско? И дайте хоть монетку посмотреть!»

И действительно, зададим мы тот же вопрос энтузиастам славянского каганата, — может, хоть монетку предъявите? Чтобы император — да без собственного профиля на аверсе? Да и вообще — что-нибудь предъявите из вещественных доказательств! Вон Черняховская культура, даром, что не каганат ни разу, — а сколько археологии даёт! Аварский каганат — тож. Не говоря уж о Хазарском. Ведь каганат, как мы уже знаем, — империя. Предъявите империю, господа!

Но тут нам в лучшем случае предъявляют салтово-маяцкую культуру. Которая, конечно, хороша по-своему. Но отчего-то так и остаётся не более чем археологической культурой. Черепки, бусы, ножички. А от империй остаются множественные документальные следы. Потому что империи обычно начинаются со зверств — а это не та тема, которую окружающие их грамотеи склонны обходить молчанием. Вон русы, даром что ещё в 839 году их никто не знал — а уже двумя десятилетиями спустя какого страху на главную столицу тогдашнего мира навели?! Жаль, что не взяли — вот была бы эпика!

Но забавно не это. Забавно, что салтово-маяцкая культура археологами признаётся за вполне… хазарскую! В смысле — культуру населения каганата. Со всем многообразием укладов, но явными взаимовлияниями в силу общего пространства под единой политико-силовой крышей. Или «крышей», как угодно. Вот как, по мнению известного хазароведа Плетнёвой, эту культура возникла и что она означает:


Длительная война с арабами тяжелее всего отразилась на экономике молодого Хазарского государства. Арабы неоднократно… вторгались на его территорию, разоряли и грабили города, жгли поселения, вытаптывали нивы и виноградники, угоняли скот с зимовищ, а население, как правило, забирали в плен и обращали в рабство. Поэтому уже в период войн началось постепенное, но настойчивое переселение алан, болгар и самих хазар на север — на широкие и обильные пастбища волжских, донских и донецких степей…

Появление в донских и приазовских степях населения, занимавшегося на Северном Кавказе земледелием, причем развитым, орошаемым земледелием, привело к тому, что донские и приазовские болгары стали активно оседать на землю.

Вот это массовое оседание на землю, переход к новому способу ведения хозяйства — земледелию, а вместе с тем и к ремесленному производству положили начало сложению культуры, названной салтово-маяцкой.

. .

Единство культуры на всей указанной территории свидетельствует, по нашему мнению, о том, что это была культура не столько этническая, сколько государственная. Границы её распространения совпадают с границами Хазарского каганата, о которых писал каган Иосиф, перечисляя пограничные с каганатом племена, страны и народы.


Так что получается, что в поисках неведомого, но великого славянского каганата приходят энтузиасты последнего к каганату… иудейскому!

Тогда откуда прибыли к франкам русские послы?

Давайте взглянем на карту. В Ингельхейм они попали по Дунаю. Оттуда перевалили в Рейн. Дальше перед ними были Северное море и Балтика. Если исключить экзотическую версию, что послы представляли Англию, — а что они не представляли скандинавских королей, это столь же очевидно, — то дальнейший их маршрут может упираться только в Ладогу. А оттуда — куда угодно по будущему русскому пространству. Значит, их родиной можно предполагать любое географическое место от балтийской границы Германии до Степи.

Остаётся определить только место, где в этом пространстве мог пребывать хакан-каган.

Если мы не говорим об имени Хакон — а мы про него не говорим, ибо о подвластности русов какому-то кагану рассказывают и ряд других, в частности, арабских источников, — то на этом пространстве каган с каганатом локализуется только один.

Хазарский.

Вот у него как раз всё необходимое и есть. Имперский статус — конечно! Признание другими империями? Да, списываются византийский и франкский император как раз по поводу русов: знаем хазарский каганат, аварский знаем, русского — нет, русского не знаем. Оно и понятно: русы неким образом входят в состав Хазарской империи.

О чём нас любезно информируют арабо-персидские источники:


Что же касается язычников, находящихся в стране хазарского царя, то некоторые племена из них суть Славяне и Русы.

… Они живут в одной из двух половин этого города —


— Итиля —


Русы и Славяне же, о которых мы сказали, что они язычники, составляют войско царя и его прислугу.


И что не так? Не вижу, отчего бы представителям русов, бывших в составе каганата и служивших его главе в качестве воинов — а это было почётно до тех времён, пока воинов не сменили солдаты, — не вижу, отчего бы им не съездить в Константинополь. И не сказать там: мы не какие-нибудь не берущиеся в расчёт, мы в состав империи входим и от самого императора вам мирные заверения передаём.

Интересно также, что эти росы были достаточно богаты, чтобы в отсутствие пособий от своего руководства, а также банковской системы оплачивать длительное незапланированное путешествие. Во время которого им, как послам, на хлебе и воде сидеть не полагалось. Зато полагалось иметь хотя бы по одному слуге.

И здесь появляется ещё одно очень интересное продолжение наших «Семнадцати мгновений весны» 839 года. Его дают результаты раскопок в… Гнездове! О них рассказывает в своей интересной работе «О времени кургана 47, исследованного у д. Гнёздово в 1950 г.» С. С. Ширинский из Москвы.

Говоря о возможности уточнения времени погребения по найденным там вещам, автор не только указывает на подвеску-солид Феофила — то есть превращённую в сувенир монету того самого императора, к которому ездили наши послы. По её поводу легендарный Г. С. Лебедев говорил, что не исключено, будто она — большая редкость — как раз и свидетельствует о возможности захоронения в данном кургане одного из тех самых послов. С. С. Ширинский идёт ещё дальше и называет ряд предметов, которые могут подтвердить такое предположение:


Одной из них является медная портупейная скоба, состоящая из щитка-основания с изображением крылатого единорога и крюка, представленного фантастическими животными, одно из которых заглатывает второе. Уши этих существ воспроизведены в виде поставленных на ребро колечек. Подобная манера их изображения не характерна для Скандинавии… Крылатый единорог на щитке скобы идентичен его изображению на каролингских копоушках и соответствует характеру сюжетов на литых вещах позднеаварского круга памятников конца VIII — первой трети IX вв…

Не определённые ранее обломки дугообразного предмета массивного серебра представляют… части каролингских шпор…Времяраспространения подобного типа шпор — первая половина IX в. /509/


Конечно же, само по себе такое сочетание ничего не доказывает. Но в то же время даёт вес предположению, что император Людовик выполнил обещание позволить русам вернуться домой, если те окажутся —


— людьми вполне благожелательными.


Похоже на то, что послы таковыми и оказались, несмотря что шведы. И в качестве извинения император одарил их портупеями с серебряным шитьём и серебряными шпорами. Вполне адекватный наряд для рыцарей, каковыми, надо полагать, Людовик гостей и признал.

И благодаря этому мы снова видим, что послы наши служили не какому-нибудь северскому князьку с ржавой хазарской сабелькою. И не какому-нибудь самозваному скандинавскому конунгу. Ибо, повторюсь, шпоры — это рыцарь. А рыцари самозваными не бывают. И список тех, кто имел право произвести человека в рыцари, был такой короткий, что достаточно было только назвать имя и должность благодетеля, чтобы тебя распознали и тебе поверили.

И этот благодетель, конечно же, тоже не мог быть самозваным.

Таким образом, если в кургане № 47 покоится один из тех послов, то он мог либо доказать своё рыцарство ссылкой на хакана, императорский статус которого признан франкским императором, либо был оным императором возведён в рыцарское достоинство.

Но и в том и в другом случае он не мог оказаться ни простолюдином из северян, где рыцарей не было, ни викингом, которые права на шпоры не имели.

В общем, хватит топтаться у открытой двери. Скажем прямо. Заявление, что-де «есть такой народ!» следует расценивать совершенно однозначно: как заявку на собственную идентификацию, не связанную ни со славянами, ни со скандинавами.

_____
В следующее десятилетие — 840–850 — происходит вспышка норманнской экспансии в Европе. Одна из очевидных причин — серебряный «голод» из-за пресечения восточного транзита, о чём мы говорили чуть раньше, когда упоминали отлив первой волны восточного серебра в Бирке. В 840 году снова сгорает Ладога, и частично даже превращается в пустырь. Она лежит в начале восточного транзита, но приток серебра в Швецию не возобновляется. Значит, дело не в Ладоге, а где-то дальше. А дальше — это, собственно, Булгар и… Хазария. Каганат Хазария.

Похоже, скандинавы, потеряв путь на восток, отправляются, с одной стороны, грабить на западе, с другой — пытаются вернуть утраченное, прибегнув к интервенции в Гарды. И подкрепили своё желание, как водится, убедительной аргументацией, оставившей свой след в слоях 840-х годов:


Около 840 г. поселение гибнет в пожаре и на нём отчетливо фиксируется новая группа населения, определённо скандинавского происхождения… /226/


У этого «населения, определённо скандинавского происхождения» есть и палочки с рунической надписью, и подвески «молот Тора», и игральные шашки. И даже деревянные игрушечные мечи, копирующие форму боевых каролингских клинков. Их, кстати, немало: археологи говорят об «особой концентрации» их в этом ярусе. Словно кадетское училище с собою привезли.

А мы ведь можем, пожалуй, узнать, кто такие эти нехорошие люди, что сожгли Ладогу в 840 году!


Примечание про тех,
кто стал изгнанными варягами
Оговоримся, правда, сразу, что нападали на ладожских жителей не шведы. Не только потому, что в Бирке самой отмечается спад поступления восточного серебра. А потому, во-первых, потому, что нападали и датчане, и норвежцы. А во-вторых и главных потому, что не было ещё ни шведов, ни датчан. Ни норвежцев. В нашем нынешнем понимании. А были семьи, роды, фюльки. Кои идентифицировали себя иногда по месту проживания, иногда по имени предводителя-главы-хёвдинга, иногда — по имени ярла, власть которого распространяется на данное место. А ярлов тогда в Скандинавии было много. В Норвегии едва ли не на каждом фьорде собственный ярл сидел. А фьордов в Норвегии мно-ого!..

Вот они и начали однажды так называемую «эпоху викингов», эпоху нападений скандинавов на окружающий мир.





Поскольку поначалу шло всё довольно удачно, то начавшее приходить во фьорды европейское серебро стало вступать в бурную реакцию с мозгами сидевших здесь ярлов. И к 840—850-м годам эта реакция выплеснулась уже в масштабную экспансию викингов по всем азимутам.

В это время они нападают на всё, чего только могут достигнуть на своих драккарах.

Хотя точнее говорить не о драккарах — а о целых флотах в 100–150—200 кораблей. А это 6—15 тысяч воинов — необоримая сила для той феодально-раздробленной Европы, где и армия в 3 тысячи профессионалов — большое войско богатого короля. В эти годы викинги оккупируют Англию с Ирландией, захватывают или сильно разрушают Париж, Шартр, Гамбург, Дурестад, Бремен, Бордо, Севилью, города в Италии. Добираются аж до Африки!

И они не просто захватывают — они уже поселяются! Становятся, к примеру, конунгами Ирландии. Или графами Шартрскими во Франции. Или фактически оккупируют Англию.

Вот и на Ладогу кто-то из них внезапно обрушился.

Можно примерно предположить — кто. В сочинении исландского поэта Снорри Стурлусона «Хеймскрингла» («Круг земной») есть упоминание о типге — народном собрании, которое состоялось 15 февраля 1018 года в Упсале.


Некий Торгнир сказал тогда: «Торгнир, мой дед по отцу, помнил Эйрика Эмундарсона, конунга Уппсалы, и говорил о нём, что пока он мог, он каждое лето предпринимал поход из своей страны и ходил в различные страны и покорил Финланд и Киръялаланд, Эйстланд и Курланд и много земель в Аустрленд».


Не исключено, что именно Эйрик нападал и на Ладогу в это время, который —


— ходил с боевым щитом повсюду в Гардарике.


Во всяком случае, следующим Эйриком был только Эйрик Победоносный (умер в 994 году).

Про Эйрика первого мы знаем мало. Но считается, что он умер в 882 (или в 871) году в преклонном возрасте. То есть по времени — подходит. Хотя и не будем отрицать всей гадатель-пости этой конструкции. Тем более, что замечательный историк valdemarus также замечает:


840-й — это все же не Эйрик, его правление начинается позже — в 867-м. Это как раз те датчане, которых его отец Анунд/Эймунд с помощью прорицателей умело перенаправил на Ладогу. Сделали своё дело и ушли, а в технологии застройки Ладоги ничего нового не появилось, большие дома построены абсолютно так же, как и до нападения.


Вот оно, это свидетельство. В «Житии святого Ансгария», составленном Римбертом (гамбургский и бременский архиепископ 865–888 гг. и ученик Ансгария) записано:


И выпал жребий, что им следует идти к какому-то городу, находящемуся далеко оттуда, в пределах славов. Они, то есть даны, веря, что это приказано им как бы по определению богов, ушли из упомянутого места и прямым путём поспешили к указанному городу. Напав на ничего не подозревавших и безмятежных жителей, они с помощью оружия внезапно захватили этот город и, взяв в нём добычу и много богатств, возвратились к себе.


Судя по замечаниям из «Жития», речь идёт о периоде между 845 и 852 годами. К безмятежным жителям датчане кинулись от шведской Бирки, что находилась примерно в 30 км западнее нынешнего Стокгольма. Какой город стал их жертвой — непонятно. Ведь «в пределах славов» — это и к южному побережью Балтики относится, к землям ободритов. А можно ли говорить о пределах славян именно в отношении полиэтнической и лежащей, в общем, среди финских земель Ладоге? Сомнительно. Не подходит она под образец чистой славянскости.

С другой стороны, —


— в отношении привязки сообщения Римберта к определённому географическому пункту немаловажно и следующее археологическое наблюдение, к тому же дополняющее и уточняющее один из сюжетов «Сказания о призвании варягов». Во время раскопок на Земляном городище в Старой Ладоге выделен горизонт Еу датированный 842–855 гг. Постройки горизонта погибли в тотальном пожаре, который можно приурочить не к расписанным в «Сказании о призвании варягов» междоусобиям среди славян и финнов, а к датскому нападению 852 г. Таким образом, «Житие св. Ансгария» и свидетельство варяжской легенды определённым образом дополнили друг друга. Если в нашем сопоставлении есть доля истины, то можно предположить, что именно в 852 г. после разграбления Ладоги славяно-финская племенная конфедерация была, может быть, впервые обложена варяжской данью и возникла коллизия, которая в дальнейшем привела к призванию заморских правителей. /179/


Впрочем, оно и неважно. В смысле — неважны имена нападавших. Важно, что появляются у нас —


— варязи, приходяще изъ заморья.


Надо полагать, жившие здесь уже век местные скандинавы тоже не были в восторге от поступившего предложения. Потому как, повторимся, в симбиозе жили не шведы и славяне, а конкретные Gude, Добрынѧ, Нуvärі. И стояли за ними их роды, а не народы. И если надо, защищали от норманнских агрессоров свой город вместе Ulfr, Волъчии Хвостъ и Hukku. И вполне могли —


— изгпаша варягы за море, ине даша имъ дани, иночаша сами в собѣ володѣти…


А последовавшее затем —


—.. и въста родъ на род, и бьппа усобицѣ в них, и воевати сами на ся ночаша —


— тоже вполне логично. Ибо, конечно же, лично из тех людей никто и не думал ни о каком симбиозе и создании нового народа. До XX века с его открытием либеральных ценностей и толерантности было еще далеко. И тогдашнее согласие было продуктом не взаимного непротивления сторон, а вовсе даже наоборот. Чтобы кто-то кому-то начал рубить корабли, заказчик в те времена первым делом не кошель открывал, а занимался тем, что в летописи сформулировано блестящим понятием «примучить». И чтобы отучить этого «купца» от подобной нерыночной практики, — так же как от того, чтобы дальше он, высадившись у дальнего селища в лесу, не отнимал шкурки попросту, да вместе с дочерью («.. а девок заодно в Булгаре продадим»), — должно было состояться немало кровавых схваток. Покуда не вырабатывался подписанный кровью симби… э-э, договор: я тебе столько-то шкурок, а ты мне столько-то денег. Идочку — ни-ни!

Не мир, но меч несли тогда друг другу люди. И уж затем мечами выковывались компромиссы, приводившие к симбиозам, а затем — и к новым, объединённым этносам…

_____
Так что иллюзий питать мы не будем: тогдашние соглашения строились на крови и силе. И лишь затем, ради сокращения количества этой крови, возникали некие межплеменные тинги, вече, советы. А уж на этом базисе и складывались народы.

А дальше наступают времена и совсем лютые.

В 860 году какие-то русы на 200 судах нападают на Византию. Они неожиданно — не на кораблях ли, поставленных «на колёса»? — входят в бухту Золотой Рог и осаждают Константинополь, опустошая его окрестности. Русы грабят монастыри на Принцевых островах. Однако скоро они внезапно для византийцев уходят от Константинополя и «с несметным богатством» возвращаются домой.

Далее есть сообщение не столь достоверное. Но примечательное тем, что очень хорошо совмещается с другими свидетельствами о постигшем всю Восточную Европу несчастье — голоде. Вроде бы после 860 года киевский князь Аскольд ведёт не очень удачную войну с печенегами. В результате в Киеве —


— голод и плач великий, /306/


И как раз к этому примыкают свидетельства 864 года о начавшемся по востоку Европы страшном голоде. А он, как известно, обостряет противоречия, имеющиеся в обществе.

И в 865 году на Руси продолжается голодный мор. И вот тут в Ладоге, судя по материалам раскопок, начинается то ли война, то ли та усобица, к которой наша летопись и привязывает призвание Рюрика и рождение Руси.

Происходит пожар (около 865 года), соотносимый с той гражданской войной, которая, повторюсь, совершенно естественна в условиях голода. Или же это было просто военной интервенцией в условиях, когда можно воспользоваться беспомощным состоянием соседа. Потому что история подсказывает: какое-либо призвание внешней военной силы может случиться лишь только и лишь в результате того, что местный аппарат государственного насилия и принуждения отказал. Или его вовсе не было.

По этой причине только как довольно низкую можно оценить вероятность указанных в летописях межнациональных столкновений. Потому как в таких столкновениях подобный аппарат только организуется, укрепляется и оттачивается. Что, например, прекрасно иллюстрирует вообще история распада СССР. Если бы кривичи, чудь, славяне и прочие действительно дрались друг с другом — то не было бы нужды во внешней силе: каждое племя с удовольствием отвоевало бы себе собственную землю, вырезав иноплеменных, и не нуждалось бы ни в какой форме нового с ними объединения. Но войска Рюрика сыграли роль 20-й Красной армии в Закавказье в 1920–1921 годах, когда после армяно-азербайджанских войн и резни снова внешняя сила навязала им жизнь в рамках единого государства.

Об этом, скорее всего, свидетельствует ещё и такой факт.

По карте могильников судя, племена, упомянутые в сказании о призвании, — не смешиваются! Каждое живёт на своей земле. Между массивами захоронений словен и кривичей проходит довольно внятная граница. Тем более внятная, что только но ней и встречается некоторая чересполосица. Точно так же нет мерянских памятников в землях словен. В IX веке археологические следы, отличные от словенских и кривичских и относимые к мерянским, присутствуют довольно далеко от Ладоги. Даже если считать позднедьяковские захоронения мерянскими — все равно от них до Ладоги как от Москвы до… до Ладош. Представляете эти пространства, где якобы люто резались род на род? Примерно как из-под Мюнхена до Парижа добираться, чтобы там правду свою устанавливать…

Таким образом, сказание о призвании варягов при всех разноречиях отражало, скорее всего, реальные события, связанные с появлением в Ладоге норманнского конунга с его окружением. Тем самым скандинавы гарантировали себе устойчивость транзита, благодаря которому именно через Русь в Скандинавию поступало более половины бывших в обращении материальных ценностей.

Но самое поразительное знаете что?

Что, судя по следам жесточайшей двадцатилетней войны, Рюрик столкнулся здесь в борьбе за это право с… —


— русами!


К этому выводу приходишь, изучая вопрос о том, как чисто скандинавское мероприятие по захвату контроля над транзитом привело к возникновению государства Русь…


ИТАК:

Главный экономический ресурс будущей Руси состоял в наличии транзитных путей на богатый серебром и золотом Восток. Вторым по значимости — но таким, без которого первый теряет 90 процентов смысла — было наличие здесь крупных меховых богатств. Объединение этих двух составляющих и привело к тому, чем и известны стали русы в исторических источниках. А известны они стали в качестве людей, собирающих меха и обменивающих их на серебро.

И вот здесь мы приходим к главному. Эксплуатация как местных богатств, так и местных рек, игравших роль дорог, не была возможна без взаимодействия с местными элитами. Конечно, команда среднего норманнского корабля была в состоянии захватить любую местную деревеньку, а то и городище. Перебить мужчин, захватить женщин, повязать молодёжь и продать в рабы. Разжиться тем, что можно было захватить из материальных ценностей.

Да, это она могла. Но на перспективу такая практика не срабатывала.

Захватить меха можно было один раз. Ради постоянного бизнеса с ними необходимо было налаживать постоянное и взаимовыгодное сотрудничество с местными охотниками. Либо самому таковым становиться — но тогда прощай, суперприбыльная торговая деятельность на Востоке.

И захватить рабов можно один раз. Ведь в дальнейшем ты просто лишаешься бизнеса, ибо воспроизводство человеческого ресурса происходит довольно медленно.

И пройтись по другим «хлебным» местам через местные леса, реки, пороги и волоки, оставляя после себя огонь и кровь, также можно один раз. Ибо на следующий ты рискуешь в самом лучшем случае не найти лоцмана или волоковую команду. В худшем ты можешь не найти себя в списке живых.

И значит, тебе, пришельцу, необходимо либо вести тотальную войну против всех — на что у тебя нет ресурсов, а у местного населения — мотивации оставлять тебя в живых. Либо искать взаимодействие с местными элитами, чтобы покупать у них меха и избыточное население — а таковое нередко возникало в результате неурожаев и голода.

Были и другие привязывающие к здешнему обществу обстоятельства, вызванные экономической деятельностью в данных условиях. Например, обмен и ремонт кораблей, пропитание, наличие безопасных гаваней и мест для стоянок, место для покупки необходимого в пути снаряжения, одежды, продуктов питания, складских помещений и так далее. Словом, возникала необходимость всей той сложной инфраструктуры, что и сегодня характеризует торгово-транспортный бизнес.

Ну а дальше всё просто. С необходимостью и неизбежностью возникали вдоль транзитных рек пункты, где сосредотачивалась такая инфраструктура. В этих пунктах с необходимостью и неизбежностью концентрировался персонал, эту инфраструктуру обслуживающий. К этому персоналу примыкал обычный в таких случаях человеческий элемент — от членов семей до воришек и искателей приключений.

А поскольку такие пункты с необходимостью и неизбежностью носили внеплеменной, надплеменной, внеэтнический и мультикультурный характер, то и население их становилось носителем именно таких качеств такой культуры. Инокультуры, можно сказать.

И концентрировалась она вокруг заказчика и одновременно силового элемента описанного вида бизнеса — русов. Изначально норманнского происхождения, но с каждым годом и поколением становившихся важнейшим элементом именно местной человеческой и культурной среды. Иными словами, становившихся русскими — как становились русскими все прочие обитатели и действующие фигуры названных факторий. Независимо от того, происходили они из славян, финнов, болтов или кого-либо ещё.

И именно этот наднациональный элемент постепенно покорял и впоследствии покорил местные племена, тем самым делая их русскими — опять же независимо от изначального этнического их происхождения.

И вот здесь мы выходим на главную тему второй части данной книги. Ведь покорить население — этого для создания государства мало. Государство всегда является плодом согласия элит. И затем — результатом согласования этого плода согласия — с населением, с массами. Оно может быть сколько угодно кровавым, это согласование. Либо наоборот, мирно-договорным. Но оно так или иначе обязано быть. В ином случае государство либо крайне недолговечно, либо его вообще не возникает.

А ведь России, между прочим, 1150 лет, и она по древности суверенного существования находится в первой тройке государств Европы. Значит, что-то такое делали русские тех факторий, чтобы суметь закрепиться во главе огромных масс людей громадного количества и разнообразия родов и племён? Как-то они обеспечили своё право повелевать ими?

Часть 2
НАЧАЛО РУСИ

А начнем мы с небольшого эссе. Оно посвящено событию, которое летописи наши признают ключевым в истории образования государства Русь — того пресловутого призвания варягов Рюрика, с которого будто бы оно и началось.

Правда, как было сказано в предыдущей работе, ничего особенно ключевого в этом событии не было. Так, очередное вторжение скандинавов в Приладожье, после которого началось очередное правление пришлых норманнов на Руси. Ничего особенно не изменившее в тех раскладах отношений между русскими факториями и между русскими факториями и местным населением, что уже существовали до Рюрика. Гораздо более «государствообразующим» было вмешательство неких русов в степную войну между венграми, печенегами, болгарами и хазарами, что бушевала в конце IX века. Ибо именно тогда русы — точнее, уже начальные русские — реально подчинили себе первые местные племена и стали собирать с них дань. Иными словами, от более или менее справедливого обмена при факториях перешли к прямому государствостроительству путём захвата земель с их населением.

Но коли уж Рюрик с подачи летописей стал сакральной фигурой русской истории — рассмотрим в полухудожественном-полудокументальном осмыслении, как могли протекать начальные со-

бытия государственного генезиса на Руси. С комментариями, конечно. После чего, надеюсь, мы сможем увидеть, что никакой сакральности в «призвании варягов» не было. Это именно лишь одно из событий в долгой судьбе России. Через подобные мы сами не так давно прошли. А частью — и проходим…

Итак, скандинавы прибыли в места, где жили финны и кривичи, нашли с ними какой-то модус вивенди и стали вести себе мирную жизнь ремесленников и земледельцев. Ну, насколько в те времена вообще можно было говорить о мирной жизни.

Идиллией ту полную тревог и обороны действительность вряд ли можно назвать. Но, судя по археологическим следам, нападения, грабежи и даже уничтожение Ладоги — например, словенами в конце VIII века — ничего не могли изменить ни в географическом, ни детерминированном им экономическом положении города. Да, удачное место, где есть ход — и выход — к арабскому серебру, а местное население верхом богатства считает раскрашенные стеклянные «глазки», не могло не привлекать внимания «реальных пацанов». Нет, они, конечно, тоже прекрасно понимали разницу в ощущениях от прикосновения к шее куньей шкурки — и острия стрелы. Просто в сложившееся разделение труда они предлагали включить собственное торговое предложение. Не отличающееся, впрочем, уникальностью: «Делиться надо».

Но эту-то ситуацию мы с вами — кто уже что-то соображал в 1990-х годах — наблюдали своими глазами. Да, чтобы убедить некоего упрямца, ему могли и спалить его торговую палатку. Но это было нерационально. Проще было упрямца завалить, а прибыльное предприятие — вместе с разбитной хохлушкой в качестве менеджера по продажам — оставить за… под собой. Так что и в древности, как и сейчас, сначала приходили глупые бандиты — те же словене, что не нашли ничего лучшего, как Ладогу сжечь и вырезать. А потом глупые умирали — и далеко не всегда от старости, — а приходили бандиты умные. Которые хоть тоже без пожаров и разрушений не обходились, но кадровую и производственную базу не разрушали. Да и «хохлушки», надо полагать, научились в дни смены эффективных собственников уходить на больничный в леса и болота.


ИТАК:

Хотя мы и знаем, что образование Руси не было одномоментным событием, а длительным процессом, хотя мы и знаем, что «призвание варягов» хотя и возможно, хотя и не противоречит имеющимся научным данным, на деле было, скорее всего, агрессией каких-то скандинавов в рамках межнорманнской борьбы за обладание Ладогой как входом в транзитное и товарное пространство будущей Руси, хотя мы и понимаем, что сам Рюрик, вероятно, является позднейшей выдумкой, а его призвание — политически мотивированной вставкою… — хотя мы всё это и знаем, но принимаем данную легенду в качестве отправной точки…

Глава 2.1. Нежданный визит

..И ладно бы вчера что серьёзное праздновали! А то так, в Бирку съездили…

Не до визитов сейчас было. Тем более — не до визитов чужаков. Но именно в самое это время Хрёрекру донесли, что некие послы из Альдейгьюборга желают-де сообщить ему нечто важное.

— Пошли их!.. — угрюмо рыкнул измочаленный головной болью ярл.

Трэль, что принес известие, нерешительно потоптался на пороге.

— Вообще-то они сказали, что это принесёт тебе много серебра, — растягивая звуки, прогнусавил он.

В хорошей реакции парню не откажешь — осколки кружки разлетелись аккурат за его головой. Если б не успел наклониться, могло быть интересно…

Хотя нет. Такому черепу…

Слуга с упрямой покорностью продолжал топтаться в дверях. Трэль был из Смоланда — земли, которая неизвестно кому принадлежала, хотя датские конунги думали, что им. Пару лет назад он похитил девку у крепкого бонда. По согласию или нет, неизвестно. Но факт, что свадьбу сыграть не успели: девка возьми и помри. Может, любви слишком бурной не выдержала. Или простудилась. Скорее, последнее. Какая уж там буря — у этих смоландцев…

Отец девушки обвинил парня сразу и в похищении, и в убийстве. Тому доказать свою правоту не удалось, а денег заплатить виру не было. Так что он, не дожидаясь вполне предсказуемого продолжения, дал тягу. И в конечном итоге прибился к роду Хрёрекра.

Хрёрекр ему, правда, никаких гарантий не давал — ради чего связываться с кровниками? Но парень предпочёл остаться, угнетая своей верностью. Похоже, тихонько приворовывает, собирая на виру. Но с этим приходилось мириться — трэлъ был бойцом неплохим, а подмоченная биография позволяла хорошо держать его в руках.

Так что если он сейчас упирается, значит, есть у послов что-то действительно любопытное…

— Локи тебя забери, — безнадёжно пожелал слуге Хрёрекр, снова берясь за кувшин. — Только пускай ждут, пока я оклемаюсь…


Тут необходимо первое пояснение.

Понятно, что всё вышеизложенное — не более чем художественная картинка, призванная… А вот что призванная?

В принципе, только к тому, ради чего и пишется эта книга — показать историю на уровне здравого смысла. Описывать черепки да фибулы, выдавать концепции и теории — на то у нас уважаемая корпорация есть, историки. Но в силу невозможности экспериментальной проверки своих положений эти замечательные люди вынуждены творчески подходить к их обоснованиям и доказательствам. И уже как все творческие люди — влюбляются в свои построения. После чего сосредотачиваются на их защите, охране и обороне.

В результате история в изложении историков приобретает наукообразные признаки, на которых мы останавливаться не будем, ибо в идеале профессиональная терминология тогда хороша, когда её посторонний и понять не может. Но при этом история теряет главное — понимание, что субъектами её выступают не атомы, микробы, производные функции или клетки, а — люди. Не производители черепков для археологических культур и не статистические массы, так удобные для конструирования исторических закономерностей.

Нет, люди. С их чувствами, желаниями, волями, проблемами, страхами. С похмельями — в том числе. Ведь подумать только, сколько роковых — или, наоборот, победных — решений было принято под воздействием паров алкоголя. В той же Античности, например, когда вино дули, как воду, и вместо воды. А сегодня учёные видят в этом проявление исторических закономерностей и даже детерминированности исторического развития!

Так что я здесь буду пытаться смотреть на известные события иначе. Видеть закономерности там, где за них — статистика. И видеть случайные флуктуации там, где события вполне могли сложиться в иной узор, нежели известен нам.

И отделять одно от другого при помощи здравого смысла.

И сразу обнаруживаются первые несоответствия между ним и им и историей.

Давайте вспомним канонический текст летописи, описывающий те события. Возьмём его в самом «ветхом», самом древнем варианте — в Лаврентьевском списке:


] [6370 (862)] Изъгнаша Варѧги за море и не дата имъ дани, и почата сами в собѣ володѣти. ине бѣ в нихъ правды, и въета родъ на родъ, [и] быша в ни* усобицѣ. и воевати почаша сами на сѧ [и] рѣша сами в себѣ. поищемъ собѣ кназѧ. иже бы володѣлъ нами, и судилъ по праву, [и] идаша за море къ Варѧгомъ к Русі. сице бо сѧ звахуть и. варѧзи суть, аско се друзии зъвутсѧ Свое, друзии же Оурмане. Анъглѧне друзіи Гъте. тако и си рѣша. Русь. Чюдь [и] Словѣни. и Кривичи, всѧ землѧ наша велика и wбилна. а нарѧда в ней нѣтъ. да поидѣте кнѧжигь и володѣти н*ми. и изъбращасѧ. ŗ. братьœ, с роды своими, [и] поœша по собѣ всю Русь, и придоша старѣишии Рюрикъ [сѣде Новѣгородѣ]. а другим Синеоусъ на Бѣлѣwзерѣ. а третий Изборьстѣ. Труворъ, [и] ω тѣхъ [Варѧгь] прозвасѧ Рускаœ землѧ Новугородьци ти суть людьe Нооугородьци ω рода Варѧжьска. преже бо бѣша Словѣни. по дву же лѣту. Синеоусъ оумре. а братъ его Труворъ. и приæ власть Рюрикъ, и раздаæ мужемъ своимъ грады, ωвому Полотескъ ωвому Ростовъ другому Бѣлоозеро. и по тѣмъ городомъ суть находн*ци Варѧзи а перьвии насельници в Новѣгородѣ Словѣне. [въ] Полотьски Кривичи. в Ростовѣ Мерѧ. в Бѣлѣωзерѣ Весь. в Муромѣ Мурома, и тѣми всѣми ωбладаше Рюрикъ.


Даже и без археологического подтверждения данный летописный отрывок любопытен. Ибо в деле изучения начальной русской истории он подобен месту крупной, ожесточённой и, похоже, вечной битвы. Этакий Мамаев курган в Сталинграде — пункт столь же решающий, сколь и переходящий из рук в руки в схватках едва ли не рукопашных.

А дерутся вокруг этого летописного Мамаева кургана потому, что он непонятен.

Точнее, непонятно здесь всё.

Первое:


ω тѣхъ [Варѧгь] прозвасѧ Рускаæ землѧ Новугородьци ти суть людьє Нооугородьци ω рода Варѧжьска. преже бо бѣша Словѣни.


Этого разумно понять невозможно. Русская земля от русов — пожалуй, нормально. Точно так во Франции от норманнов появилась Нормандия, а в Англии от данов — Дэнло. Но каким образом прежние славяне стали от рода варяжского? Что кроется за этой фразой?

Загадка вторая: кто такие варяги?

Варягами во времена написания первой русской летописи, в XI веке, называли выходцев из Скандинавии. Что и подтверждает данный летописцем список. Свей — шведы, урмани — норманны, то есть норвежцы, аньгляне — в этих учёные признают датчан, прежних англов. Готы — выходцы то ли с острова Готланд, то ли из земли Гёталанд, тогда ещё не инкорпорированные в состав шведского этноса…

Слово «варяг» писалось с юсом и, стало быть, произносилось как «варенг». Такое слово встречается и у греческих писателей и служит совершенно определенным понятием — у греков под именем Bapayjoi (варанги) разумелись наёмные дружины северных людей, норманнов, служивших в Византии. С тем же значением северных дружин встречается слово Waeringer (варанги) и в скандинавских сагах; арабские писатели также знают варангов как норманнов. Следовательно, «ва-ранги» представляют собою нечто вполне определённое — наёмную дружину норманнского происхождения.

Тогда первый кусок понятен: приплывали некие нехорошие парни из-за моря, викинги из Скандинавии, брали дань. Но однажды местное население на них рассердилось, дани не дало и выгнало прочь. А потом позвало русь.

Но появляется следующая «непонятка»: что такое «русь».

Сказано:

поæша по собѣ всю русь.


Это что ж за русь такая, что её можно «поятъ» сразу всю? Можно ли «поять» всех шведов? Или всех норвежцев?

Весь народ состоит из трёх родов?

Конечно, летопись пытается это разъяснить —


— бо звахуть ты варягы русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же урмапи, аньгляне, инѣи и готе, тако и си.


Но попытка явно неудачна. Ибо племени русь никто не знает. Не нашли такого народа в Скандинавии. И в других местах тоже не нашли. Только на Руси. Точнее, на Руси русов тоже не находят.

Тем не менее эта непонятная «русь» захватила и насильственно объединила восточноевропейские славянские племена сначала в одно государство, а затем и в один народ.

В предыдущей книге мы уже говорили об этом, но повторюсь: не странно ли, что столь важное историческое деяние совершили никому не ведомые наёмники (ибо именно так и понимался на Руси термин «варяг»)? А если это были не варяги, то ситуация выглядит ещё интимнее: своё имя стране и народу дали не известные люди, что уже через двести лет после этого подвига добросовестный летописец вынужден был «прописывать» их в Скандинавии! Франков все знают, англов, болгар, аллеманнов-германцев, венгров — а русам вот как-то не повезло.

Ещё загадка — братья Рюрика.

Трувор. Не по-славянски звучит, как и имя Рюрик. Однако и в скандинавской этимологии ему места нет. И имени такого не знают, и смысл его ничего общего с именами не имеет. Варианты расшифровки такие:


trú várar — верные поклявшиеся, давшие обет.

trú vœringi — верные варяги.


Последнее, впрочем, является следствием первого: «варяг» и пошло, собственно, от того, что воин давал обет служить кому-то.

Обет давался, например, так, как описано в саге «Гисли»:


Из почвы вырезался большой кусок дёрна, концы которого оставались на земле. Дёрн приподнимался в середине с помощью копья, древко которого было настолько длинным, что державший его человек вытянутой рукой едва дотягивался до заклёпок наконечника. Приносившие клятву смешивали свою кровь с землёй, находившейся под дёрном. Они преклоняли колени, пожимали друг другу руки, призывая богов быть свидетелями их клятвы.


Всё хорошо. Вот только «верный поклявшийся» — звучит нелепо. И для «клятвы» в тех же сагах чаще всего употребляется слово «еіðr». Оно же — «присяга». Что оставляет лишь одно понимание сути tru várar: присягнувший воин. Солдат. Наёмник. «Верный наёмник» — пожалуй… но только для имени это никак не годится.

А с Синеусом ситуация ещё загадочнее. Ему тоже нет места в скандинавском именослове. Но зато, в отличие от Трувора, — это слово прекрасно укладывается в славянскую этимологию. Причём прозрачнейшим образом!

«Норманнистская» часть учёного сообщества нашла его в предположении, что древнерусский хронист попросту плохо знал язык варягов. И потому слишком вольно истолковал слова некоей предположительно исполнявшейся эпической песни о прибытии/ призвании русов. Саги, то есть. И потому попросту решил, что в не понятом им месте назывались имена. Вот это место, как оно, по мнению исследователей XIX века, должно было звучать в подлинном изложении:


Hrorekr ok sinn hūs ok trú vári.


Что означает:


Рюрик со своим домом и верными воинами.


По если отказываться от имён, то тогда уж от всех. Включая пресловутого Рюрика. И тогда появляется такой вариант:


hróðr rekkr ok sinn hús ok trú vári —


— «славный король co своим домом и верными клятвенниками».

Приемлемый вариант?

Чтобы увидеть, так это или не так, есть смысл спросить самих варягов. То есть в данном случае — скандинавов. Которые в своих сагах не раз обращались к историям захвата власти конунгами, стоящими во главе верных дружин.

Саг этих много, эпизодов с захватом власти и земель — несчитанно, так что подробности анализа текстов мы опустим как избыточные для широкой публики. Нов итоге, если попытаться реконструировать возможную песнь о призвании варягов в Ладогу, пользуясь формулировками саг, то получится примерно следующее:


Hróðrekr konungr var ágætr mjök.

Hann hafði lið mikit

ok margir kappar fóru s

amt með honum.

Þat sama haust alþýða í Garðum bœgðu

ok herjaðu o

k stundum hljópu

þeir í heruð

ok ræntu menn.

Um várit komu sendimenn ór Austrvegum

til Hróðreks konungs með

góðum gjöfum ok stórum.

Austrvegsmenn hétu Hróðrekr konungi

til liðsemd skatti af Garðum.

Þetta var þat bundit eiðum

ok trygðum.

Hróðrekr konungr

samnaði kappa sína

ok huskarla sina

ok trua vœringi

ok hélt liði sínu at herja um Austrvegum.

Þeir Hrórekr konungr

ok kappar hans

áttu átta orrostur,

ok fekk hann sigr í öllum.

Eptir þetta annat sumar

lagði Hróðrekr konungr

land allt undir sik

ok górðisk konungr yfir

Austrvegsmönnum


To есть, в переводе:


Хрёрекр конунг был очень знаменит. У него было большое войско, и многие воины ходили вместе с ним.

В ту же осень люди в Гардах восстали и стали воевать, совершали набеги, грабили людей и убивали.

Следующей весною пришли посланцы из Восточных стран к Хрёрекру конунгу с богатыми и большими дарами. Люди Восточных стран обещали Хрёрекру конунгу за помощь дань с Гардов. Это было скреплено клятвой на верность.

Хрёрек конунг собрал своих воинов и своих домашних мужей и верных клятвенников и пошёл со своим войском воевать на Восток. Здесь Хрёрекр конунг и его воины боролись в 8 битвах, и он победил во всех.

После этого на другое лето подчинил Хрёрекр конунг всю страну и стал королём над миром Восточных стран.


Повторюсь: реконструкция сделана только с использованием фраз, реально встречающихся в сагах. То есть это не перевод летописи на древнессверный, а попытка подыскать аналоги летописному рассказу в образах, сагами используемых.

Поначалу я даже оставлял их в дословном варианте, чтобы добиться вящей точности, пока великолепный в своей язвительности wiederda не высмеял такой подход.

По главное, что — с дословной ли точностью или с приведённой в грамматическое соответствие — «sine hus» и «tru war» в данную реконструкцию подставлены искусственно. На самом деле в сагах такие формулировки не встречаются. Или встречаются так редко, что найти их крайне трудно. Я, во всяком случае, не нашёл.

Что, в общем, говорит о том, что Синеус и Трувор в виде «свой дом» и «верные воины» перевести возможно, но это будет, как говорят профессионалы, «криво». А вот формула: «со своими воинами, домашними мужами и верными наёмниками» — вполне мыслима. Вот только в таком виде не очень она подходит для классической теории о «своём доме и верных воинах».

Но идём дальше.

Варягов-русь призывают в Новгород. И новгородцы суть «от рода варяжска».

Только что?

Только объективная археология свидетельствует, что никакого Новгорода во времена призвания Рюрика ещё не было!

Самый именитый исследователь этого города, академик В. Л. Янин, говорит о главной трудности в понимании происхождения города —


— видимом противоречии между показаниями письменных источников и состоянием археологических материалов по самому раннему периоду в истории Новгорода.


Противоречие состоит вот в чём:


В летописях Новгород упоминается впервые под 859 г. —


— но! —


— …953-м годом датируется самая древняя из построек, исследованная археологами.


Почти сто лет!

Конечно, возможно, какая-то более древняя постройка еще будет обнаружена — сегодня говорится уже о датировке находок 930-ми годами. Но статистику не обманешь: если б Новгород был древнее хотя на век, то за 70 лет плотнейших археологических изысканий что-нибудь из соответствующих древностей уже обнаружилось бы.

Более того, в те годы Новгород не представлял собою единого поселения вообще. На его месте было —


— три изначальных посёлка, политическое объединение которых на определённом этапе сменилось их физическим слиянием.


Это три позднейших городских конца — Славенский, Неревский и Людин. Более того: сами эти концы-поселки представляли собою —


— совокупности отдельных посёлков и усадеб — то, что называлось концом в Новгородской земле ещё в XV в.: группа нескольких деревень, объединённых в административное целое.


Деревни. Важная столица, центр земли, якобы приглашающая Рюрика, представляет собою на деле «группу нескольких деревень»!

Или, например, раскопками обнаружено, что Неревской конец образовался из —


— двух первоначальных посёлков, которые лишь по мере своего расширения слились со временем в одну улицу. До этого их разделял пустырь, постепенно застроенный с обеих сторон.


В общем, не было города, которым якобы так долго управляли предки Гостомысла и куда мог быть вызван его внук-ободрит! Которому, добавим, в благодарность дедушке нечего было бы даже и сжечь, кроме нескольких овинов.

Может быть, существовали на Руси другие города, годные на звание Великого? Нет, и тут остаётся только с сожалением пожать плечами. В древности в Новгородской земле хоть какими-то городами можно было назвать лишь Ладогу и Старую Руссу. При известном великодушии сюда же можно ещё отнести крепость около речки Любша и Рюриково городище.

Но Старая Русса сильно моложе Новгорода (первое упоминание о ней в летописях относится к 1167 году).

Рюриково городище, судя по результатам раскопок, — не более чем дружинно-торгово-перевалочный пункт.

А самый древний и самый «Великий» из всех — Ладога — ив X веке была городком невеликой площадью всего в 6–8 га. Вместе с прилегающими поселениями. И по оптимистичным оценкам. По пессимистичным — площадь её не превышала 2–4 га.

Но и без этого Ладогу — как и Любшу — к указанной легенде пристегнуть сложно. Во-первых, возникла она —


— в балто-финской и саамской среде.


А во-вторых, благодаря хорошо сохранившимся остаткам деревьев хронология Ладоги ясна едва ли не с точностью до года. Дата её основания — 750-е годы. Археологи иной раз даже уточняют—753-й. Дендрохронология позволяет.

При этом культурный облик первопоселенцев Ладоги характерен следующими вещами:


Овальная скорлупообразная фибула, языковидное кресало, колесовидные бляшки, фрагмент железной гривны из перевитого дрота, фризские костяные гребни, бронзовое навершие с изображением Одина, наконец, т. н. «клад» инструментов.


Это всё —


— находит аналогии в североевропейском круге древностей.


Иными словами, Ладогу на землях финских племён основали скандинавы!

Славяне же здесь появляются лишь два десятилетия спустя.

Ну а теперь переведём отрывок о «призвании» на современный язык. И поможет нам в этом последовательный разбор информации, заложенной по этой теме не только в летописи, но и во внеійних письменных источниках, а археологии и даже былинах и сказаниях.

Ключевое слово здесь: информация. В науке об информации — как и в науке о том, как её излагать, — есть одно из ключевых понятий — информема. То есть это тот гран реального содержания, который кроется за теми словами, в которые он укрыт.

Например, хрестоматийное: «Я тебя люблю!» — говорит некий юноша некоей девушке. Говорит, как водится, пылко и немедленно пытается преодолеть ректильную паузу посредством получения сигналов от осязательных рецепторов. То, с каким упрямством юная прелестница будет отдирать шаловливые ручки от своего тела, полностью зависит от того, насколько хорошо она умеет выделить информемы из информации, которая доносится из ищущих ответного поцелуя губ соблазнителя.

А информема в этом случае, как водится, проста, и не изменилась с времён докембрия, когда первые живые существа разделились на два пола.

«Хочу с тобою секса!» — значит та информема.

Так? Да нет, не совсем. Это информема первого уровня. Под ней лежит подлинная: «Хочу с тобою размножиться!» — именно об этом докембрий в организме юноши информирует докембрий девушки.

Почему этот случай простой? Да потому, что выделять информему из информации в этом случае научился как раз ещё докембрийский аналитический аппарат в нашем организме. Даже без участия сознания. «Размножаться? — переспрашивает девичий докембрий. — Это МНЕ размножаться! — кричит он, ощущая в себе ответственность за весь дальнейший организм, в том числе за ту часть, что могла утерять стойкость за лихие 90-е, укрепление вертикали и модернизацию. Включая самые последние минуты, когда руки потенциального отца всё-таки дотягиваются до тех мест, откуда выносится сладкая цунами и пытается захлестнуть остатки целомудренной крепости. — Это мне потом кормить дитя! А ты? Где будешь ты тогда?»

И девушкин мозг начинает анализировать: а если залетим? а если он бросит? а посмотреть на его одёжку, так он если и не бросит, то не прокормит нас с маленьким… а ещё он всего лишь слесарь… никаких перспектив…

И девичьи руки уже решительно отдирают руки юноши…

А в основе — правильно понятая информема.

Анализ мог быть неверным — мало ли слесарей стало генеральными директорами или академиками. Особенно, когда какая-нибудь девица в юности не отдалась только на том основании, что он, дескать, неперспективный отец.

Но информема была вычленена правильно.

Попробуем это сделать и мы.

Вот и начнём с анализа той информации, что передана нам в легенде о призвании варягов.

Вопрос первый: какие информемы пытается довести до нас автор?

Вот они:

1. Некто варяги брали дань со славян, чуди, мери и кривичей, то есть с местных племён.

2. Варяги приходили из-за моря.

3. Славяне, чудь, меря и кривичи отказались платить дань варягам.

4. Они же изгнали варягов за море — то есть не оставили их на своей земле.

5. Затем случился межэтнический конфликт. Причём дошёл он до уровня рода — то есть воевали не только племя на племя. По сути — гражданская война, как ни условен этот термин для эпохи родовых сообществ.

6. Для разрешения конфликта его участники решили избавиться от собственного суверенитета и пойти под власть… варягов же! Не боясь законных репрессий за прошлое восстание.

7. Варяги — это народ такой же, как шведы, норвежцы, датчане и готы.

8. Этот вид варягов звал себя русью.

9. Этот народ руси полностью подчинялся трём братьям.

10. Этот народ полностью переселился на север Восточной Европы.

11. Этот народ «перекомпоновал» этническую принадлежность новгородских славян, сделав их варягами.

Правда, нелепо получается? Как только разберёшь текст на информемы — сразу видишь, что история образования государства Русь базируется на легенде нелогичной и неправдоподобной.

А что же могло быть на самом деле?

Уберём из текста явные нелепости.

1. Народа варягов не было. История его не знает, и археология его не показывает. Поскольку же само слово «варяг» — vœringi — идёт от várar — «обет» (а в исходнике древнегерманском будет veer— «договор», war, wœra — «правда, доверие, договор, союз, обет»), то это попросту люди, давшие клятву быть верным. В применении к воинам это означает — «наёмники». Соответственно, если поменять в тексте летописи «варягов» на «наёмников», будет понятнее, о ком идёт речь.

2. Народ руси не известен по объективным данным. Мы можем экстраполировать его из древнерусских дружинников — так называемый «древнерусский дружинный стиль» складывается из смешивания скандинавских по происхождению элементов со степными. Но для времени данного в отрывке события это непринципиально — и русь надо тоже вычёркивать вслед за варягами.

3. Имена братьев-вождей русов тоже придётся вычеркнуть. Включая, возможно, и легендарного Рюрика. Ибо если уж считать sinn hús и trú vári не именами, а калькой с эпической фразы, то и hróðr rekkr необходимо вернуть туда же — в сагу. Конечно, само имя Хрёрека-Рюрика нам из других источников известно, но вполне возможно, что к данному случаю оно отношения не имеет.

4. Точно так же ликвидируем информемы 8 и 9. Археология нам, конечно, показывает заметный скандинавский флёр на северо-западе России. Но следов перемещения целого скандинавского народа она не отмечает. Хотя вполне ясно видит сперва перемещение сюда из Южной Балтии кривичей, а затем — словен.

А вот, казалось бы, очевидную глупость с тем, что сначала выгоняют неких берущих дань, а затем их же приглашают править, передавая им свой суверенитет, необходимо оставить. Ибо из истории политики мы знаем кучу подобных примеров. Так происходит, когда без прежнего угнетателя становится хуже, чем с ним. Обычно по двум причинам. Либо появляется новый угнетатель — пострашнее первого. Либо нет никакого, и все увлечённо и с самозабвением режут друг друга. И тогда нужда пресечь эти безобразия диктует тягу хоть к какой-нибудь сильной, но относительно равномерной власти. Каковая тяга диктует и соответствующие коррективы к прежним взглядам на сущность угнетения и свободы.

Итак, после этих вычёркиваний глупостей и несоответствий мы данный текст можем перевести так:


Некие скандинавы приплывали из-за моря и брали дань с чуди, славян, мери и со всех кривичей.

В 862 году элиты этих племён давать дань скандинавам отказались, а при попытке тех применить силу победили и изгнали восвояси. Однако после этого освобождения среди победителей возник конфликт, который принял масштабы гражданской войны. Во время одного из перемирий элиты воюющих сторон решили ради пресечения междоусобицы передать власть внешней силе в лице тех же или других скандинавов. В обмен на поддержание порядка новым правителям предложили землю, часть ренты от неё и власть над собою.

В заключении договора приняли участие славянские, чудские и кривичские представители. Представители от мери отсутствовали.

После прибытия скандинавских наёмников начался процесс их постепенного срастания с местными элитами, в результате чего спустя двести лет жителей Новгородской земли называли потомками тех скандинавских наёмников.


Вот, собственно, и всё. Даже не вдаваясь в вопрос о правдивости и подлинности этого отрывка, мы видим, что вся сакральность с исторического момента зарождения Русского государства сдувается, как пыль. Стоило только махнуть тряпочкой критического анализа — и на месте битвы, где торчит уже лес из переломанных костей историков, оказывается вполне обыденная ситуация. Повторюсь: не ставя вопрос о подлинности этой истории, из одного её описания мы видим ординарный случай приглашения наёмников, предложения им платы за услуги по поддержанию мира и порядка. Можно признать оттенок фантастичности в том, что именно вчерашние враги объединяются, чтобы не просто пригласить рефери, но вручая ему власть над собою. Куда более естественным для Средневековья (да и для нынешней эпохи) было бы приглашение наёмников для усмирения противников. Но что мы знаем о конкретике той ситуации? Может быть, отсутствие мери в списке приглашающих означает как раз то, что наёмников для её усмирения и позвали. Ибо остальные три участника против мери и бились.

К сожалению, таких деталей уже не восстановить.

Но можно реконструировать.

И для начала есть смысл привязаться ко времени всех этих событий.

Сведём в табличку то, что встречается в источниках. Попробуем привязать легенды и свидетельства летописей к неким относительно твёрдым ориентирам. К датам природных явлений, к надёжно зафиксированным событиям, к базовым законам существования человеческого общества. То есть собрать всё, «нанизать» на ствол времени, отметить закономерности, отбросить невероятности…

Кроме того, в сложившуюся в итоге хронологическую сетку были включены и оригинальные исторические интерпретации учёных, чьи знания и логика показались мне достаточно адекватными для реконструкции событий и обстоятельств. При этом допускалось, что часть — может быть, даже и заметная — подобного рода интерпретаций, а также сведений из источников может оказаться не слишком-то доказанной. Или, сказать жёстче, — баснословной. Но и такое явление было как бы «запланировано». Ведь основной целью настоящего исследования является не установление «истинной» хронологии — едва ли это вообще возможно, — а выявление неких связанных с событиями исторических тенденций. Которые и могли бы помочь нам хотя бы вчерне разобраться в начальной русской истории.

Вот эта сетка.


Конец 830-х — 840

Ладога сгорает в результате чьего-то нападения — похоже, датчан или шведов.


840-е

Все десятилетие до 850 г. связано прежде всего с активизацией усилий скандинавов в поисках выхода и закрепления на Волжском пути. Через Ладогу все более стабильно поступает поток дирхемов в страны Балтии и Скандинавию. Трансбалтийские связи документированы в славянском мире кладом из Ральсвика на Рюгене (842 г.); в Ладоге нарастает концентрация скандинавских вещей; северные импорты на Сарском городище, а возможно, первые погребения в Тимирёвском могильнике свидетельствуют о распространении контроля Верхней Руси на северо-восточную часть Волго-Окского междуречья.


Таким образом, достаточно легко восстанавливается причинно-следственная связь событий. В 830–840 годах скандинавы, археологически связываемые со шведами, захватывают Ладогу и организуют на её базе ряд экспедиций на Волгу с целью дотянуться до источников арабского серебра. Эти экспедиции оказываются успешными.

При этом очевидны военно-стратегические трудности, которые необходимо было преодолеть скандинавам, чтобы пройти путь до, как минимум, прикаспийских арабов (или хазар, если дирхемы им приносили контакты с Хазарией). Это преодоление:

• запиравших вход в славянское пространство Ладоги и Любши;

• волховских порогов;

• волоков и поиск речных путей через финские и славянские земли;

• Волжской Булгарии;

• Хазарии и контролируемой ею волжской дельты.

Совершенно понятно, что без создания постоянных опорных пунктов такого пути не одолеешь. И они создаются — в Ладоге, у Ильменя, в Гнездове, в Тимирёве и др.

С этим связан, однако, и политико-экономический аспект. Оставлять на всем пути за собой выжженное пространство у норманнов не было ни сил, ни смысла. В то же время торговать с хазарами и арабами в обмен на серебро они могли, в основном, двумя экспортами — пушниной и рабами. Нетрудно заметить, что добывание этих товаров на славяно-финских пространствах требует прямо противоположных действий — мирного обмена против военного захвата. Совмещать два ремесла было явно непросто.

Из непримиримого противоречия был только один выход: вполне по-рэкетирски облагать население данью под угрозой беспредельного насилия. Но для этого было необходимо постоянное военно-политическое присутствие в этих землях. Каковое русы и организовывали в 830—850-х годах на базе собственных баз-факторий.


Начало 850-х

Какие-то датчане переплыли Балтийское море и в земле славян (in jinibus Slavorum). Это записано в житии св. Анскария и может быть связано с захватом Ладоги. Варяги из заморья захватывают Ладогу, подчиняют славян, кривичей, чудь, мерю и весь, облагая их тяжелой данью. В это же примерно время хазары подчиняют полян, северян, вятичей и берут с них дань по серебряной монете и беле с дыма. В Ладоге отмечается уничтожение пожаром строительного горизонта этих лет. Одновременно отмечается натиск шведского (Уппсала) конунга Эйрика Анундсона на Восток, в ходе которого «он покорил Финнланд и Кирьяллаанд, Эстланд и Курланд, и другие восточные земли».


Мы уже знаем, что закрепившиеся на славянском пространстве скандинавы чётко идентифицировались местным населением как скандинавские воины, находящиеся здесь с торгово-обменными («русскими») целями и потому тоже считавшиеся местными (хотя, конечно, контингент этих «факторий» был частично сменяем).

Это русы.

С другой стороны, существовали варяги «заморские», приходящие с набегами. Они, естественно, воспринимались чужаками. И именно потому мы чётко улавливаем в начальных летописях очевидное противопоставление: варягов — руси, руси — славянам и славян — вновь варягам. Особенно во времена Олега, когда русы и славяне ещё только начали сплавляться в русских.

Очевидно, что кто-то из этих «залётных» варягов сумел (в союзе ли с «местными», при их ли нейтралитете или при их сопротивлении) захватить власть в Ладоге и обложить местное метисное пра-«русское» население некой данью.

Это могло стать отголоском тогдашней датско-шведской войны, когда датчане захватили в 850 году Бирку. Это могло быть одним из эпизодов этой войны на её далеком северном фланге. Это, наконец, могло быть самостоятельным предприятием шведских ярлов, желавших отнять контроль над восточным серебряным путём у тех, кто его захватил раньше.

Тут мы подходим, собственно, к писаной русской истории.


859

Варяги взимали дань со славян. Славяне во главе с Гостомыслом (?) изгоняют варягов за море.

860-е

Пожар Ладоги, архсолотчески идентифицируемый с гражданской войной. Гибель Любшинской крепости, где остались нескандинавские наконечники стрел. Но, возможно, местные брали её у скандинавов. В Ладоге появляется группа постоянно проживающего скандинавского населения. Появляются укрепления.


Рубеж 850—860-х годов становится временем очередной войны вокруг Ладоги. Судя по слабо представленным скандинавским воинским следам, это как раз и может свидетельствовать об «изгнании» варягов в ходе некой «революции».

Какая причина её вызвала, мы, вероятно, никогда не узнаем. Возможно, сущая мелочь — кто-то обидел девчонку, или на базаре не сошлись люди в цене. Марксизм с его поистине энгельсовской способностью объявить любое историческое событие проявлением диалектической закономерности тут вряд ли поможет. Мы можем только констатировать: да, в Ладоге и возле была серьёзная война, ибо даже в те времена города (к тому же крупнейшие на Балтике торгово-транзитные центры) сгорали не при каждом вооружённом конфликте.

Однако сам факт такого крупного несчастья (закономерного, раз он принял такие масштабы, пусть даже из-за драки на базаре) даёт нам возможность провести некую беглую реконструкцию условий, приведших к войне.

Вероятно, даже оценочно трудно сказать, сколько тогда проживало людей в Ладоге и окрестностях. Однако понятно, что русский её гарнизон не мог составлять численность, меньшую той, что необходима для возможной нейтрализации экипажа одного «залётного» драккара, — то есть только военный гарнизон должен был достигать сотни человек.

Если предположить, что никого в городе больше нет, кроме них и членов их семей, то и в этом случае мы насчитаем до 500 человек (жена, да не одна, трое-четверо детей). Кроме того, даже в условиях военно-родовой демократии они «привязывали» к себе до 1–2 человек каждый, в той или иной мере участвовавших в обеспечении и обслуге воинства (оружейники, плотники, повара, снабженцы, слуги и пр.). А эти, в свою очередь, тоже привязывают к себе по 4—5 человек семейных. И таким образом, мы видим, что только с гарнизоном связано до 3–5 тысяч человек населения. Если предположить, что прочего населения хотя бы столько же, то в той же Ладоге должно было проживать не менее 5 тысяч человек.

Чтобы сорвать с места и понести вразнос такую махину, необходима была не менее боеспособная, чем гарнизон, вооружённая сила. А это означает профессиональную организацию для её поддержки и содержания, мощную политическую силу, руководящую процессом, и мощную идеологию, на которую эта сила опирается. Пусть даже вся мощь её воплощена в лозунге: «Отнять!»

Второй вариант: дворцовый заговор и переворот. Но от этого редко сгорают целые города.

Следовательно, мы видим, что за исполнителями антинорманнской «революции» стояли либо очень мощные вооружённые силы, либо взбунтовавшиеся массы населения. В Ладоге произошло что-то похожее на восстание «Ника» в Византии VI века. Только здесь оно имело успех.

Что же было дальше?

Глава 2.2. Предыстория конфликта и города Ладоги

Словене, тут же приведённые трэлем, — конечно, разве в этом доме дождутся, когда их ярлу получше станет!.. Словене были как словене. В льняной одежде и меховых шапках.

И откуда у них такое пристрастие к этой мерзости — носить их и зимой, и летом? Материал, конечно, хороший — у них там прекрасные меха по лесам прыгают, — но так этим гордиться, чтобы никогда не снимать?

И морды, морды! Типично словенские — наглые, хитрые! Правда, ещё и какие-то смущённые. Вроде бы даже робкие? — подивился Хрёрекр.

Наглая такая робость…

А! Одного он, кажется, узнал. Какой-то альдейгьюборгский ярл. Как его звали, Хрёрекр уже забыл. Вспомнил только, что из-за него была там сложная, хотя в итоге и выгодная история.

Торговались опять-таки из-за мехов. Словении продавал свой товар слишком задорого — да к тому же за серебро.

Чересчур задорого.

Так что пришлось обратиться к русом, просить о помощи.

Альдейгьюборг контролировали, правда, не местные русы, а люди из Готланда. Правда, в последнее время они тоже, на тамошний манер, стали величать себя русингами, но по факту были в Гардах пришельцами. Те, что после похода Эйрика-конунга там остались, когда тот Альдейгьюборг взял и спалил. Тамошних русингов, кстати, кого убив, а кого выгнав. Вернее, те сами ушли, кто уцелел. А и то — родичи они со свеями, а в войне с местными против своих выступили. Да не просто выступили — возглавили армию. Из словен-то с кривичами какие воины? Дротик да копьё. Ну, топоры ещё. Даже не секиры, А русинги — те же норманны. Да что говорить — Хрёрекр сам два раза в русь ходил! До Булгара добрался. Мог и в русингах остаться — выгодное оно дело. Но, во-первых, дома он — ярл уважаемый, а там кем бы он был? Хёвдингом всего лишь? А во-вторых, уж больно сильно в руси готландцы заправляли, а с ними у Хрёрекра существовали определённые разногласия после одного не очень удачного вика. На Готланд же.

Вот к ним тогда и пришлось обратиться — не на торгу же было убивать словенина. А так — отдал за меха справедливую цену — со своей точки зрения, конечно. А когда владелец мехов — этот самый словенский боярин — суда потребовал, по Правде, тут-то готландский городской ярл на сторону Хрёрекра и стал. Ну, ещё бы — за такую-то долю, что ему была обещана!

Словом, ничего не получил тогда Словении. Наоборот, ещё и виру за обиду выплатил. И судебное. И конунгово. В общем, много отобрали тогда у словенского ярла. Готландцы объявили, что тот должен был сразу понять, с кого можно много брать, а с кого нельзя. Ещё бы — не Хрёрикров ли отец Хродвисл с конунгом Эйриком ходил Восточным путём и Альдейгьюборг покорял?

Очень убедительно говорил этот готландец, ярл тамошний.

Хрёрекр даже всхрапнул от удовольствия, когда подумал, что словене пришли требовать от него компенсации за ту обиду.

Ибо нет в Алъдейгьюборге уже никаких готландцев. Порезали их.


Здесь требуется новое пояснение.

Российской археологии повезло дважды. Первое — в том, что почвенно-климатические условиях в Новгороде оказались такими, при которых стало возможно сохранение берестяных грамот. Благодаря этому мы смогли буквально вслушаться в повседневные разговоры древних новгородцев, наших пращуров. Второе — что важно уже для нашей темы — в том, что наши предки предпочитали не месить грязь в своих городах, в частности, в Ладоге, а застилать улицы деревянными мостками. Откуда само слово — мостовая. А почвы опять-таки не дали этому дереву сгнить, а сохранили его до нас. И благодаря науке дендрохронологии, определяющей то или иное время по годовым кольцам деревьев, мы достаточно твёрдо ориентируемся в ранней истории Ладоги. Иногда с точностью вплоть до года.

Ну а третье везение — наши археологи. Практически все известные историки последних лет — прежде всего археологи. Что ни имя — то известные раскопки. Известные раскопки — обязательно имя в науке. А Северной Руси повезло особенно: её копала и копает буквально звёздная плеяда. Лебедев, Рябинин, Кирпичников, Кузьмин и другие из их когорты — люди великие, по-настоящему подарившие нам первоначальную историю нашей страны.

И вот как раз о ней, предстающей из материалов раскопок в Ладоге, есть смысл вспомнить в контексте нашего рассказа.


Примечание про раннюю историю Ладоги
Ладога возникла в 753 году. Это очень достоверно датируется по дендрохронологии.

Основали сё какие-то люди с запада:


В I ярусе с древнейшей дендродатой 753 г. открыты три жилища каркасно-столбовой конструкции, с очагом в центре (т. н. «большие дома»). Очаг делил внутреннее пространство дома на три поперечные, а ряды столбов, поддерживавших кровлю, — на три продольные части… Такая конструкция жилья близка североевропейскому холле… Однако точных аналогий ладожским жилищам пока не найдено. /226/


Тогда же рядом с жилищами строится кузнечно-ювелирная мастерская:


Набор индивидуальных находок характеризует культурный облик первопоселенцев определённым образом. Овальная скорлупообразная фибула, языковидное кресало, колесовидные бляшки, фрагмент железной гривны из перевитого дрота, фризские костяные гребни, бронзовое навершие с изображением Одина, наконец, т. н. «клад» инструментов находят аналогии в североевропейском круге древностей. /226/


Таким образом, можно считать доказанным —


— что первыми обитателями Ладоги были люди, среди которых доминирующее положение занимала группа норманнов. Представляется, что она была немногочисленна и достаточно монолитна…. Создаётся впечатление, что перед нами поселение одной общины. /225/


Разумеется, скандинавы были тут не первыми. В этих местах издавна — как только в VI веке отступил карельский ледник. Даже имя Ладоги — от имени местной речки — происходит —


— из прибалтийско-финских языков. Скорее всего, исходный гидроним — финск. *Alode-jogi (joki) — «Нижняя река».


А затем, когда Ладожское озеро нашло себе дорогу в Балтику, и его уровень начал понижаться, и Волхов потёк не в Ильмень, а туда, куда течёт сегодня, — к Ладоге подошла какая-то группа славяноморфного населения. По всем признакам — кривичи. На противоположном от ещё не существующей Ладоги берегу Волхова они воздвигли деревянную крепость. Ныне её называют по имени здешнего урочища — Любшей или Любшанской. Но вовсе не исключено, что таковым было и её первоначальное имя.

И лишь затем сюда пришли скандинавы. Но!

Они пришли раньше славян.

Точнее — словен, будущих словен новгородских.

Те продвигались на север по следам кривичей, и в путь их, похоже, погнала та же нужда. А именно — катастрофические изменения климата, о которых мы уже упоминали. Эти изменения заставили двигаться племена, сидевшие вдоль Балтики, в низинных местах нынешних Польши, Литвы, Германии. Белоруссии тоже — правда, там большую роль играла трансгрессия местных водоёмов — те, что к нашему относительно сухому климату сохранились в виде полесских болот.

Стекляшки этносов в калейдоскопе истории сдвинулись — и вот мы уже видим новый узор племен. Помните? —


— их наименования теперь меняются соответственно различным родам и местностям…


Вот и кривичи наши — похоже, одна из таких, ещё «недославянских» стекляшек. Во всяком случае, облик Любшанской их крепости соответствует образцам провинциально-римских культур, что развивались вдоль лимеса — границы Риской империи, пока опа ещё существовала. И некоторые особенности их археологии заставляют думать, что кривичи вышли из Прикарпатья.

Словене тоже оказались выходцами из того региона. Захоронения их являются почти аналогом тех, что обнаруживаются сегодня между Вислой и Одером, такие же, как у них, черепа археологи находят в могильниках также Нижней Вислы и Одера. По генетике же судя —


— некоторые русские популяции Северо-Западного региона России (Псков и Великий Новгород) и поляки Северо-Восточной Польши (Су валки) достоверно отличаются от соседних популяций славянского (русские и поляки), балтского (литовцы) и угро-финского (эстонцы, карелы, финны) происхождения. Полученные генетические данные позволяют рассматривать псковско-новгородское русское население в качестве отдельной славянской группировки в составе современных восточных славян. /434/


То есть мы видим намёк на то, что словене — выходцы из некоего народа, который обитал в районе польских Сувалок. То есть, по локализации судя, это Osterabtrezi «Баварского географа», ободриты восточные.

На северо-восток их погнала, как логично предположить, та же конкуренция из-за сократившихся ресурсов, что и кривичей. Правда, произошло это спустя сто лет после тех, и потому, собственно, в «славянскости» словен — уж простите за каламбур — никто не сомневается. Но и в VII веке — хоть климат и стал лучше — жизнь не полегчала: экспансия славян по всем направлениям превышала всякое вероятие, и именно тогда они частью вытеснили, а большей частью ассимилировали германцев на пространстве вплоть до Эльбы. Естественно, сниматься с места приходилось и другим — в том числе и славянским племенам. Ибо в те простые с политической колокольни времена никто не подозревал о национальной солидарное™, и своим был только действительно свой. Свой родович и — свой уже косвенно — тот, кто принадлежит к своему объединению родов. Остальные — чужаки. Следовательно, не помощники, Следовательно, конкуренты. Следовательно, враги.

Ну а враг, как известно, хорошо пахнет лишь тогда, когда он покойник…

Как бы то ни было, будущие словене новгородские добираются до Ладоги в конце 760-х — начале 770-х годов. И… первый ярус застройки Ладоги прекращает существование!

Очевидно, в результате военного столкновения. Хорошо задокументирована кардинальная смена населения. Например, некому оказалось забрать спрятанные на время нападения кузнецкие инструменты. Да и сама кузня была уничтожена, а на её месте сооружена постройка иного типа. И, вообще, появились постройки, принадлежащие к принципиально иной домостроительной традиции, для которой характерна развитая техника сруба:


Смена построек I яруса постройками II яруса связана с появлением в нижнем течении Волхова новой группы населения… Жизнь скандинавской колонии обрывается в результате продвижения на север носителей культурных восточноевропейских традиций — славян или приведённых ими в движение аборигенов. /226/


В результате Ладога приобретает во многом славянский облик.

Но примерно в это время появляются первые свидетельства организации «восточного транзита». И кто бы ни владел Ладогою, он вместе с нею становился в фокусе интересов тех, кто очень желал подняться на арабском серебре.


Материалы III яруса (около 780 — около 810 гг.) свидетельствуют, что именно в это время происходит становление путей из стран Балтики на Арабский Восток. Встречены салтовские лунницы синего стекла, бусы из сердолика… фиксируется начало активного проникновения арабского серебра… синхронизирующееся с выпадением здесь древнейшего монетного клада 786 г., открыты свидетельства местного стеклоделия, базирующегося на восточной технологии и привозном сырье… Об устойчивых связях с Балтикой говорят предметы североевропейского происхождения… /226/


И Ладога начала процветать. Причем доминируют в городе местные элементы — славяне и финны. Скандинавы, правда, тоже имеются, по в малом количестве. И не играют никакой властной роли.

И все живут в мире, в некоем динамическом равновесии:


В 810—830-х гг. (IV ярус) застраивается вся исследованная часть площадки Земляного городища. Создаётся впечатление, что застройка обретает если не регулярный, то, по крайней мере, упорядоченный характер. /226/


Увеличивалась численность населения. И экономическая причина этого совершенно прозрачна — всё больше поднимал голову его величество «восточный транзит», всё большее количество работников требовал он для своего обслуживания здесь, в пункте перехода от морского к речному кораблевождению.

В это же время — что крайне важно! — археологи отмечают формирование властной прослойки в Ладоге, носящей межэтнический характер. Иными словами, в городе заправляют богатые «золотые пояса», предшественники будущего боярства, каким мы его знаем по Новгороду. И это что-то вроде «Совета национальностей» времён бывшего СССР: в верхушке на равных правах присутствуют представители всех основных этносов, населяющих город и округу. Что — вспомним о здравом смысле — вполне естественно: на торговле и её обслуживании богатеют люди разных языков. Липп» бы мозги были. А в отсутствие явно выраженного политического лидерства — а мы не видим в Ладоге в это время следов политического руководства в виде некоего князя или короля с дружиной и государственным аппаратом — лидерство неизбежно оказывается в руках олигархов. Именно: не власть, а лидерство. Проявляющее себя в материальной силе, управляющей через подчинённые ей структуры. Что-то вроде недавней нашей «семибанкирщины», которая, удайся ей в реальности подмять политическую власть, устроила бы и в России олигархическую республику. Конечно, по-своему это — форма политического устройства более демократичная, нежели единоличное правление, но беда в том, что это — всегда более слабая форма правления.

Что и доказала история Ладоги, когда на неё напали ведомые сильными лидерами воины:


Около 840 г. поселение постигла катастрофа в результате вражеского вторжения.

Традиционно обжитой в течение жизни трёх поколений участок… на уровне V яруса (около 840 — около 865 гг.) превращается в пустырь… /226/


Это пришли норманны, что подтверждается появившимися здесь северными строительными традициями, а также —


— находками деревянной палочки с рунической надписью, подвески «молот Тора», игральных шашек, особой концентрацией в ярусе деревянных игрушечных мечей, копирующих форму боевых каролингских клинков. /225/


Данные нумизматики указывают на увеличение в первой половине IX в. числа кладов с куфическими монетами на севере Восточной Европы, а также о массовом экспорте арабского серебра в 840-х годах в Скандинавию. Это показывает, в чьих материальных интересах оно осуществлено.

Историки склонны приписать то нападение півсдам под руководством конунга Эйрика (умер около 871 года), —


— эпическая память которых сохраняла знание о владениях на востоке Балтики вплоть до начала XI в. (эпизод тинга в Уппсале в Саге об Олаве Святом). /225/


Разрушения тогда не были тотальными:


Несмотря на частичное уничтожение или изгнание, носители культурных традиций лесной зоны Восточной Европы остались существенным компонентом среди обитателей посёлка и его округи. Кроме материалов домостроительства об этом свидетельствуют некоторые украшения. /225/


То есть местные обитатели окончательно не ушли, а продолжали жить рядом с пришлыми скандинавами, давая, как мы знаем из предыдущей работы, питательный материал для синтеза будущей интернациональной «дружинной» культуры — то есть древнерусской. Но тем не менее, археология неоспоримо указывает на явное в эту нору усиление скандинавского элемента в Ладоге, что позволяет предположить не только нападение, но и последующую оккупацию города норманнами.

Археологически прослеживается, в частности, проникновение сюда в эти годы значительных масс скандинавов, колонизацию ими поселений в Новых Дубовиках и Холопьем городке, то есть — всего Поволховья. То есть под некой «крышей» захватчиков 840 года на будущую Русь в массовом порядке стали подселяться скандинавские находники.

Но они же по роду деятельности своей были уже… чистыми русами! То есть функционально русами, которым долго и далеко было скликать флибустьерскую ватажку где-нибудь под Биркой, а полезнее и проще сидеть в ключевых точках пути на Восток и контролировать порядок прохождения транзитного транспорта… Удивительно ли, что в это же время скандинавы обустраивают и поселение, которое ныне принято называть Рюриковым городищем!

Они строят здесь крепость:


Городище состоит из двух частей: крепости на вершине холма и примыкавшего к ней неукреплённого посада. В классическом «вике» мы не видим посада, не видим земледельческой ауры: это чисто военные посёлки. Структура Городища обусловлена его административными функциями, которые начисто отсутствовали в «виках». Не просто военное дело и торговля, а управление огромной территорией — вот была задача Городища. /43/


Эту крепость датируют по обнаруженной в одном слое с бревнами бронзовой монете 839 года.

То, что Рюриково городище было скандинавским центром, археология показывает со всею возможной чёткостью:


…амулеты с молоточком Тора, бога скандинавов, магические подвески с руническими знаками, и даже серебряная фигурка Валькирии. Дружинников и прочих знатных людей из Скандинавии сопровождали простые шведы: совсем недавно на Городище впервые за всю историю раскопок нашли фрагменты скандинавского лепного сосуда. Им вряд ли могли пользоваться князья: скорее, их челядь. /43/


Но задачи этот центр решал поистине международные, связанные с торговым оборотом на гигантских пространствах:


…обнаружены византийские монеты, монеты Арабского халифата, в том числе три клада, иностранные бусы, и даже такие лакомства, как грецкие орехи. Купцам принадлежали и обнаруженные в изобилии детали весов с гирьками. /43/


Похоже, что захватчики 840 года — точно те самые «варяги из-за моря», что —


— имахуданъ варязи, приходяще изъ заморья, на чюди, ина словѣпехъ, ина меряхъ ина всѣхъ, кривичахъ.


То есть обложили данью местное населите и оставили оккупационный гарнизон. Каковой затем, кстати, могли однажды и покритиковать за ошибки, например, в счёте. И —


— изгнаша варягы за море, и не дата имъ дани…


Воистину…

_____
Таким образом:


864

Клад под Новгородом. Голод в Болгарии и на Киевской земле.

844

Кончина Гостомысла по сообщению Ксантеннских анналов. При этом сообщается о его смерти и последовавшем затем периоде смут и междоусобиц у прибалтийских славян.

865

Смерть в Ладоге Гостомысла, не оставившего после себя наследников. В Славянской земле начинается усобица.

865

На Руси продолжается голодный мор.


Здесь мы снова видим ряд сообщений из различной надёжности источников, совмещающиеся друг с другом.

Клады зарываются, понятно, не в лучшие времена. Но этот клад ничего бы не значил, если бы не сообщения об усобице.

Две даты смерти Гостомысла заставляют задуматься. К сожалению, сам Гостомысл — лицо, проявившееся лишь в «апокрифичном» списке Татищева. Однако в последнее время Татищеву нехотя верит даже «академическая» наука, и у меня также нет основания сомневаться в адекватности его данных. Важно — адекватности чему: реальным историческим событиям или записанным когда-то народным легендам.

Но принципиально другое: у революции должен был быть вождь, а как его звали, не столь значимо. Как не значимо и то, что он умер и тем якобы «развязал» гражданскую войну. Для судеб гражданских войн не так уж и важно, отрубили ли голову Карлу I, расстреляли ли Николая П. Это эпизоды.

Здесь переставлены причины и следствия. Каждая революция влечёт за собой передел власти в высших её эшелонах. То есть у одних отбирают, а другим дают. И «Гостомысл», как возможный вождь восстания, мог сделать тут только две вещи — либо в конечном итоге овладеть этим процессом и стать во главе надёжно укреплённой собственной власти — либо рухнуть под железную пяту борьбы, уступив власть другому.

В любом случае против полноты власти Гостомысла говорят по меньшей мере два обстоятельства: разрушенный город и очевидно нарушенная торговля с норманнами. Возможно, свою лепту вносил и голод, но этот учёт этого фактора крайне зависим от датировки, и о нём разговор впереди.

Что касается немецкого сообщения о смерти Гостомысла, то оно совершенно очевидно связано не с Ладогой, до которой немецкому хронисту не должно было быть никакого дела — в отличие от событий под боком, у славян полабских. Потому можно с достаточно долей вероятности предположить, что наш, «отечественный», Гостомысл потому и появился в наших источниках, что их авторы каким-то образом привязали западнославянские волнения и их действующих лиц к нашим.

А дальше и происходит знаменитый призыв варягов. Только сначала…


862 или 866

В Славянской земле собираются старейшины от славян, кривичей, веси и решают для прекращения усобицы призвать к себе князя со стороны — «или от нас, или от Казар, или от Полян, или от Дунайчев, или от Варяг». В итоге славянское посольство отправляется именно к варягам.

867

Гражданская война и призвание князей по Никоновской летописи.


Собственно, такое совещание и такой призыв легко можно себе представить. В условиях голода и разрухи, да к тому же наверняка ещё продолжающейся войны с норманнами очевидное действие любого хозяйствующего субъекта — придержать материальные ценности либо для собственного потребления, либо для спекуляции. Ответное действие неимущего субъекта — отнять эти материальные ценности. Когда, условно говоря, «боярам» начали головы резать и амбары грабить, они не могли не обратиться за охраной и обороной к любой внятной вооружённой полицейской силе.

При этом невозможно поспорить и с той частью нашей летописи, которая указывает на межнациональные столкновения. Это нам, сегодняшним, также хорошо известно — как при первых же материальных трудностях в условиях отсутствия твёрдой власти тут же начинается сепаратизм. Хотя бы по той причине, что сепаратистские лидеры тоже хотят жить богато и потому стремятся отнять долю у старых «олигархов».

Не исключено, что Ладога пыталась вооружённой силой образумить «бывшие республики СССР» (взялась же откуда-то легенда о военном вожде Вадиме Храбром). Но провальность таких попыток была очевидной. Варяги запирали им путь на Балтику, кривичи — на юг, меря — на Волгу, к возможно не затронутым войной (и голодом) местам. Это более чем логичная реконструкция, ибо и позднее Суздаль не раз держал Новгород за горло закрытием «низового» подвоза.

Так что для «старейшин» — или для управляемого ими веча — единственно логичным шагом было послать за внешней полицейской силой. Возможно, старейшины при этом никакой политической власти ей отдавать и не собирались. Но не просчитали, что «у кого винтовка — у того и власть».

Интересный вопрос — кого звать на исполнение этих функций? Ведь бучу надо было подавлять вооружённой рукой — то есть иметь право убивать, карать, сажать. Ответ, мне кажется, лежит на поверхности. Этой силой не может быть своя — но и не может быть совершенно чужая. Сила должна быть знакомой, потому как никому не интересно было пригласить наводить порядок, скажем, «патологоанатома» Рагнара Волосатые Штаны с его сынками.

Этой силой могли быть только старые, свои, знакомые русы. Кем бы они ни были. Ну, ограбят, ну, девке подол задерут, какую-нибудь чудь белоглазую в рабство продадут, но потом — «снова тихие, снова скромные»… Знай себе будут «русить» к хазарам-арабам за серебром — так оно ведь и нам чего-нито достанется…

Вот их и позвали…

Глава 2.3. Перестройка и гласность в древности

— Н-ну, — тяжко уронил Хрёрекр.

Люди уважали, когда он таким голосом разговаривал.

Словенский ярл, однако, начал неожиданно. Он махнул рукой своим людям, и двое из них открыли кожаные мешки, что принесли с собой. Из мешков потёк целый ворох прекрасных мехов.

— Не гневайсса, Рюрик, что беспокоит тебе, — на плохом русском, но очень торжественно начал старик. — Мы посланные к тебе от жителей Ладоги и просим слушай нас.

Хрёрекр помолчал, пытаясь сообразить, что бы это значило. Так и не придумав, мотнул головой, чтобы ему принесли ещё пива.

— Пррлжай, — так же веско рыкнул он, когда кружка стала пуста.

Дед «пррлжил». Ито, что он рассказал, было крайне интересно.

Хрёрекр знал, конечно, что ещё во время его последней руси в Гардах уже был голод. Оно и здесь, в Свеарике, пришлось туговато. Но многих выручили венды и франки, к которым викинги бегали позаимствовать серебра и зерна. Но словене такой возможности не имели. До саксов далеко, а у соседней чуди особо не разживёшься — тот же неурожай был и у тех.

Словом, подвело животы у всех там, в Альдейгьюборге. А тут ещё готландцы неосторожно себя повели.

Словене и прочие местные, естественно, из-за голода хлеб в их факторию везти перестали, съедали всё сами. Кто побогаче был, серебро за хлеб ещё брал — но таких становилось тем меньше, чем меньше становилось хлеба. А цены, естественно, задирались всё выше.

И тогда готландцы не нашли ничего лучшего, чем попытаться отнять хлеб силой,

В итоге случилась грандиозная потасовка. В её ходе многих вообще освободили от необходимости заботиться о пище насущной. А остальных выгнали из Алъдейгьюборга, а также Трелленборга и других факторий на Восточном пути. Правда, говорили, в Растхофе, что совсем на востоке, последняя фактория перед Булгаром, спокойно было. Ио никто оттуда не приходил, так что подлинно ничего известно не было.

Это был форменный геноцид, признал посол. Своих, местных, русое побили и прогнали тоже, очистив невские Гарды от скандинавского элемента вообще. По что было делать, развёл руками старик, — толпа была совершенно неуправляемой.

В ответ готландцы сняли свои гарантии для этой территории и объявили её свободной для грабежа.

Охотников попользоваться представившейся возможностью нашлось немало. Словене мгновенно лишились возможности импортировать продовольствие в обмен на свои товары. Они, правда, ввели в ответ собственные санкции — перекрыли волоки и не позволяли больше русить в Булгар, Хазар и Сёркланд. Но у готов всегда оставалась возможность отправиться в вик в ту же Британию или Франкию. Или пройти в русъ поДвине, а дальше через кривичей. Наконец, по Неману. Там, правда, окопались йотвинги, но с ними договориться можно было — упрямые, но своего, скандинавского корня люди, вроде русингов.

А вот их противников заперли крепко. Попытки словен обойти преграду поДвине через земли ливов и куров тоже провалились: немало викингов покрыли себя бессмертной славой, дежуря на траверзе Готланда и грабя словенские суда.

Теперь же ярл, представившийся Гостомыслом, рассказал о том, что происходило на их, словенской, стороне.

Как выяснилось, именно он стал поначалу организатором антирусской революции. И именно из-за Хрёрекра (Словении произносил его имя как Рёрек или даже Рюрик). Оказалось, что когда в Альдейгьюборге они с готландцами отняли у Гостомысла меха, тот как раз баллотировался в старосты словенского конца города. И когда свей запросто пришли к нему в дом и отняли всё — старик воспринял это с большой обидой.

К тому ж противоположная партия тут же воспользовалась его унижением, выдвинув тезис, что не сможет уберечь Ладогу тот, кто не сумел уберечь собственное имущество.

В общем, Гостомысла на выборах прокатили. И обиженный старик начал разрабатывать планы мести заморским находникам. Убрав их, он вполне мог снова претендовать на звание лидера нации, что дало бы ему возможность насладиться последующим торжеством над политическими конкурентами. Там, у словен, бывают подчас удивительные виды казней.

Словом, старикан решил взять на вооружение древний принцип: необходима победоносная внешняя война, чтобы решить проблемы внутренние.

Для выполнения этой задачи он привлёк наиболее авторитетного из ладожских парней — воина по имени Вадим. Тот к тому времени успел заслужить прозвище Храброго. Как уж там сумел Гостомысл доказать ему необходимость революции, старик умолчал. Факт, что парень поклялся извести русов из города.

Сначала-mo на готов напал только его небольшой отряд. Но едва зазвенели топоры, по городу с быстротой лавины начала собираться толпа. А толпа — она и есть толпа. Вспомнили время Бусово, то да сё… В общем, чего ж не пограбить, к тому ж безнаказанно, к тому ж когда сам голодный и дети голодные?

Уцелело из скандинавов немного.

Тем временем процесс лечения похмелья дошёл до той стадии, когда жизнь снова начала казаться светлой. Хрёрекр распорядился об обеде, а пока, как ни жалко было, велел подать послам пива.

Он совершенно не злился на старика, даже если тот и пришёл объявлять ему войну.

Но Гостомысл был настроен явно мирно. И ярл, хоть и не понимал, ради чего тогда Словении решил к нему приехать, мысленно поощрил того к продолжению разговора.

А дальше, продолжал симпатичный старикан, у словен возникли трудности. Поперву Вадима Хоробора Готобойцу избрали воеводой. По-русски говоря, герцогом. То есть командиром всех вооружённых сил Алъдейгьюборга и прилегающих областей. С исключительными правами на ведение боевых действий и установление мира.

Вадим — поскольку русов уже не было — тут же отправился к белоглазой чуди. Примучил там несколько весей, из угнанных пленников создал ремесленное поселение, а в их землях срубил пару городков. И с триумфом вернулся в Ладогу.

Тут Хрёрекру захотелось сразиться с Вадимом. Будет много славы, если одержатъ победу над таким воином.

И ярл предложил выпить за будущего достойного противника.

Ответ был неожиданным.

Словене заявили, что пить за этого вырода они не будут. А могут выпить лишь за то, чтобы Рюрик победил его как можно скорее и убил.

Хрёрекр заинтересованно опрокинул в себя ещё полкружки.

— Разве можно не уважать такого воина, — спросил он полуутвердительно, подзуживая старика на новые подробности.

Гостомысл ответил в том смысле, что пса, покусавшего хозяина, убивают, и поведал продолжение истории.

После того, как ладожане добились свободы, в обществе появились многочисленные движения, утверждавшие, что они лучше всех знают, куда идти дальше и как организовать общественную жизнь. Первыми симпатии публики завоевали те, которые кричали, что раз добились невыплаты даней готам, то необходимо вообще отменить сам институт податей. По весям и селищам прокатилась волна выступлений с программой отмены долгов и прощения всех залогов. Некоторые роды объявили себя независимыми от власти Ладоги и по факту суверенитета прекратили выплачивать налоги.

В одних потом удалось навести порядок с помощью вадимовых войск, а иные так и продолжают до сего дня вести самостоятельное существование.

Параллельно сформировались движения, заявляющие, что Ладога — средоточие государственности, и потому она обязана подчинить себе окрестные племена.

Тем временем из-под власти города отпали некоторые пограничные племена. Весь объявила о независимости. Меря перестала пускать на свои земли словенских пушных промысловиков. Кривичи заявили о полной независимости и потребовали извинений за взятие Ладоги, когда ловене вторглись в эти места сто лет назад. А также сделали национальным праздником день отбития штурма Любши. После чего превратили эту крепость в собственную столицу.

Как пояснил Гостомысл, счёты между ними были очень древними. Ещё с тех времен, когда словене, мужественно резавшиеся то с лютичами, то с глиничами, после какого-то особенно гнусного зверства снялись с родных мест и подались сюда, на север. А жившие здесь кривичи нагло пытались не пустить миролюбивых переселенцев. И до сих пор чуть ли не в каждой уличной драке поминают, как словене якобы несправедливо заняли их земли…

«Якобы!» — про себя усмехнулся Хрёрекр. Даже здесь, в Свитьоде, есть сага о том, как эти «миролюбцы», добравшись до Альдейгьюборга, где добрососедски сосуществовали шведы и кривичи, порезали всех до единого. А городок сожгли. С тех пор он словенским и считается, а так вообще-то он кривичский.

И… И даже шведский, вдруг остро задумался Хрёрекр. Жили там свей, всегда жили, с самого начала! А может, они его и основали? Кривичи-то что — они на тогдашнем, до спада воды, берегу Нево своюЛюбшу поставили. А потом, когда озеро ушло, кто-то основал Альдейгьюборг. Почему не шведы, если известно, что они там жили с самого начала?


Вновь прервёмся. Признаем: анахронизмов здесь много. Можно сказать, весь текст — сплошной анахронизм.

Начиная с действующих лиц. Хотя, казалось бы, что может быть неправильного в Рюрике?

Всё.

Хререкр, а в древнерусской транскрипции Рюрик — легендарный основатель первой русской династии, первого русского правящего дома. Но далеко не факт, что он существовал в действительности. Если, как это мы делали в предыдущей книге, принять за данность, что русская летопись в образе «Повести временных лет» до нас не дошла, го никаких прочих свидетельств о существовании Рюрика не будет. За исключением некоторых мест из работ видного русского историка Татищева, где он пересказывает избранные места из не сохранившейся т. н. «Иоакимовской летописи».

Даже если допустить, что он не является плодом выдумки историка (достаточно хорошо известно, как тогдашние исследователи подкрашивали, дописывали и даже переделывали историю в соответствии со своими представлениями о ней и/или политическими пристрастиями и заказами) — если таковая существовала, то в целом пересказывает этот эпизод близко к тексту ПВЛ. Так что в целом ничего нового не даст, за исключением разве что Вадима. Который тоже ничего нового не даст, зале всегда находятся представители местных элит, недовольные воцарением пришельцев.

Так что, не сохранись ПВЛ, не знали бы мы никакого Рюрика.

За исключением одного.

Есть такие «Ксантснскис анналы», в коих описывается история, поразительно похожая на ту, что упоминается в нашей летописи. Там тоже фигурируют славяне, вождь их Густимусл, лидер норманнов Рорик, проблемы у славян, для решения которых они призывают норманна Рорика. Об этой истории мы ещё поговорим поподробнее, но в свете того, что за новгородскими словенами, по убеждению археологов, действительно стоит южнобалтийская принадлежность, заметка в ПВА о «призвании варягов» приобретает весьма томный вид.


Примечание про настоящего Рюрика
Рюрик — не славянское имя. Оно надежно этимологизируется из дрсвнсссвсрного: Рюрик = Нгогекг, Пгаегек, Rorik = слава + сила/держава.

Да и вообще ему находится множество аналогов именно в скандинавском именослове.

Более того, есть предположения, что исторический Рюрик отыскан. Его связывают с некоей весьма известной в Западной Европе фигурой — Рориком Ютландским. Он происходил из известного датского рода Скъёлдунгов, которые сами вели своё происхождение от одного из сыновей Одина — Скъёлда.


Скьёлдунги правили датскими землями несколько столетий. Среди них было немало отважных героев, закаленных в кровавых битвах, в том числе и предки Рорика — Хрёрек Метатель Колец и Харальд Боезуб (Клык Битвы). Видимо, в честь одного из предков получил свое имя и Рорик. Это имя, хотя и нечасто, встречалось в династии Рюриковичей в дальнейшем. Женой одного из предков Рорика — Хрёрека Метателя Колец — была Ауд Богатая, дочъ конунга Ивара Приобретателя.


Сопоставление Рюрика Новгородского и Рорика Ютландского сделал ещё в 1836 году профессор Дерптского университета Ф. Крузе. По его расчётам, время, когда Рорик исчезал из поля зрения западных хронистов, совпадает со временем его появления на востоке.

История Рорика такова. Правда, надо запоминать имена, чтобы не запутаться.

Его отец Хемминг в 810 году оспаривал трон у наследников первого датского короля Годфрида.

Неудачно. Из-за этого Хемминг, отец Рорика, вместе с братом Харальдом бежал к Карлу Великому. От него оба брата и получили лен во Фрисландии (Голландия). После смерти отца Рюрик-Рорик наследует лен. Дядя Харальд жив, и лен они делят.

Любопытное название у лена: Рустинген!

В 814 году началось правление франкского императора Людовика Благочестивого. Это при нём развалилась унаследованная им от отца — Карла Великого — Франкская империя. Умучившись с управлением гигантским государством, Людовик разделил в 817 году управление им между сыновьями. Правда, сохранил за собой верховную власть.

Именно Людовик в 826 году окрестил какого-то Рюрика/ Рорика, сына датского конунга Хальвдана.

Вот он, первый вопрос. Тот ли это Рорик, что унаследовал Рустинген? Почему имена отцов разные?

Впрочем, к этой истории мы еще вернемся. Пока лишь задаются вопросы.

Но когда Людовик умирает, с его сыном Лотарем у нашего героя что-то не сложилось. Несмотря на то, что тот почти беспрерывно воевал с датскими конунгами, врагами франков, защищая свое и захватывая чужое, в 843 году Лотарь отбирает у Рорика лен во Фрисландии. Более того, Рорика обвиняют в измене и даже арестовывают.

Чем мог ответить Рорик? Только объявить войну за собственное наследство.

Сначала он бежит к брату Лотаря королю Людовику, получившему при разделе германские земли. Но и тут что-то не складывается. Рорик уходит и от этого властителя. И начинает форменный террор. Почти двадцать лет он воевал в Германии, Франции, Англии, Скандинавии. Но нацеливался, похоже, на одно — на возвращение своих земель. Что ему и удаётся: в 850 году Рорик захватывает Дорестад — тот самый город, где он когда-то жил и правил вместе с дядей Харальдом.

Его эскадры, говорят, достигают 300 кораблей. Он заключал и разрывал договоры с германским императором и королём Франции, крестился и возвращался к язычеству. Его даже прозвали Jel Christianitatis — «язва христианства».

В конце концов Лотарь вынужден был пойти на компромисс с Рориком и дать ему новое владение в 850 году. Точнее говоря, признать уже захваченное.

И… сразу всё успокаивается. Во владениях Лотаря. В других же местах вошедший во вкус войны Рорик продолжает бесчинствовать. Когда в Дании начинается межкоролевская смута, Рорик вмешивается в неё — у него есть соответствующие династические права. Однако корону он так и не получает — конунгом стал Хорик, ещё один сын того самого Годфреда, за наследство которого вёл войну отец Рорика Хемминг. Зато наш герой получает в качестве отступного богатый город Хедебю.

В 852 году Рорик воюет уже за шведскую Бирку, помогая претенденту на шведский престол Амунду, проявляется и в славянском Поморье.

В конечном итоге, однако, Рорик теряет всё. В 864 году. По одним сведениям, его владения в Дорестаде у пего снова отбирает Лотарь. По другим — море: город буквально смывает опустошительным наводнением, после чего изменение русла Рейна поставило крест на надеждах возродить эти территории. Кому нужен порт, больше не стоящий у реки?

То есть тут правы сторонники идентификации Рорика и Рюрика — самое время графу Ютландскому поискать себе другой, ничьей земли. Ведь возможно, что правде соответствуют обе версии утери графом своего лена: сначала море и Рейн (и даны!) его опустошают, а затем Лотарь не даёт никакой территориальной компенсации. А что — всё занято!

В любом случае дата 864 года очень хорошо согласуется с другими событиями вокруг Ладоги, о которых пойдёт речь далее.

Но на том история не заканчивается. В 869 году Лотарь умер, и это привело к общему перераспределению ленных владений во Франкской империи. Вероятно, Рорик решил, что настал благоприятный момент для предъявления претензий на территории взамен отнятого лена. Поэтому он отправляется на встречу с Карлом Смелым (братом императора Лотаря) в Нимвеген. По западным источникам, в 870–873 годах Рорик окончательно улаживает свои владельческие отношения. В западных хрониках он в последний раз упоминается в 882 году, но уже в прошедшем времени.

Но есть ещё одно интересное событие. Связанное с Рюриком-Рориком. Скорее всего, с другим, но… Уж больно похоже на то, о чём рассказал выдающийся русский историк ХVIII века В. Н. Татищев, передавая отрывки не дошедший до нас новгородской — «Иоакимовской» — летописи.

Там события описываются примерно так.

Варяги захватывают Великий град и возлагают тяжкую дань на славян, русь и чудь. Славяне пилот к князю Буривою и просят дать им на княжение сына Гостомысла. Гостомысл изгоняет варягов, строит на морс в честь старшего сына град Выбор, заключает с варягами мир. Войны и болезни уносят в могилу четырёх сыновей Гостомысла, и тот на старости лет, боясь пресечения рода, обращается к волхвам в Земиголу (Земгалию), на территории нынешней Латвии. Наконец, ему снится сон, согласно которому от средней его дочери У милы произойдёт новый княжеский род. Затем У мила вышла замуж за ободритского князя Годлава, а потом её сын Рюрик и был призван править Новгородом.

И всё было бы замечательно, если бы та летопись сохранилась. А поскольку её нет, многие историки боятся доверять всего лишь автору обзора, пересказавшему некоторые древние сюжеты.

Тем более, что Гостомысл — имя не княжеское по нормативам Древней Руси. Умила — имя вообще странное. То ли от Амелъфтъ — что на славянское не похоже. То ли вовсе образованное с помощью «удалительной» приставки «оу-» при корне «-мила»… А уж Годлав — тот ещё славянин должен быть…

Однако даже доверяя Татищеву (многие его пересказы соотносятся с другими летописями), необходимо отмстить, что и в самом лучшем случае приводил он не достоверные (хотя бы относительно) сведения, а — легенды. Так сказать, «народную историю», подтверждения которой нет в каких-либо достоверных источниках.

Более того. Очень похоже, что и легенды это были… не местные! А занесённые из очень большого далека…

Что такое — Ксантснские анналы? Это погодная летопись, составленная на территории Германии в IX веке. Первая часть составлена клириком Гервардом, умершим в 860 году. Вторая часть создана неизвестным автором в Кёльне. Анналы описывают период 831–874 годов. И в них есть несколько интересных для нашей темы эпизодов.


В год 834. …в славнейшее селение Дуурстеде вторглись язычники и опустошили его с чудовищной жестокостью; и в то время королевство франков само в себе было сильно опустошено, и бедствия людей с каждым днем многократно возрастали.

835. …язычники снова вторглись в земли Фризии, и немалое количество [христиан] было убито язычниками. И они снова разграбили Дуурстеде.

836. …язычники снова напали на христиан.

837. …язычники опустошили Валъхерен и увели с собой многих женщин, захваченных там вместе с неисчислимыми богатствами различного рода.

841. …В том же году по всей Саксонии могущество сервов сильно выросло над их господами и они присвоили себе имя Стеллита и совершили много безрассудных поступков. И знатные люди той страны были очень подавлены и унижены сервами.

842. …И после того, как там при посредничестве деятельных мужей государство франков снова было разделено на три части, они разошлись с миром, однако, ненадёжным, и отправились: Лотарь в Аахен, Карл в Галлию, а Людовик в Саксонию; последний [по возвращении] со славою разбил заносчивых и чванливых саксонских сервов и возвернул [их] в обычное состояние.

844. …В том же году король Людовик выступил с войском против вендов. И там погиб один из их королей по имени Гостимусл, остальные же [короли] пришли к нему и принесли клятву верности. Когда он ушел, они тотчас нарушили её.

845. …король Людовик, собрав большое войско, отправился в поход против вендов. Когда язычники узнали об этом, они, со своей стороны, отправили в Саксонию послов, и преподнесли ему дары и передали ему заложников и просили о мире. И тот предоставил мир и вернулся в Саксонию. После же этого на разбойников нашла чудовищная смерть, при этом также и вожак нечестивцев, по имени Регинхери, который грабил христиан и святые места, умер, поражённый Господом. Тогда, посоветовавшись, они бросили жребии, которыми их боги должны были указать им средство к спасению, но жребии упали без пользы.

Когда же некий пленный христианин посоветовал им бросить жребий перед христианским богом, они это сделали и их жребий упал удачно. Тогда их король по имени Рорик вместе со всем народом язычников в течение 40 дней воздерживался от мяса и медового напитка, и смерть отступила, и они отпустили в родные края всех пленных христиан, которых имели.

846. …В том же году Людовик отправился из Саксонии за Эльбу против вендов. Он пошел со своим войском дальше против чехов, которых мы называем Beu-winitha, подвергаясь большой опасности.

849. В то время, когда король Людовик был болен, его войско из Баварии начало поход против чехов; но после того, как многие из них были там убиты, они возвратились в родные края, сильно униженные. Язычество же с севера, как обычно, причиняло вред христианству и оно всё больше и больше усиливалось, но, если рассказывать более подробно, это вызывало бы скуку.

850. …Норманн Рорик, брат упоминавшегося уже юного Гериольда, который бежал прежде, посрамленный Лотарем, снова взял Дуурстеде и коварно причинил христианам множество бедствий.


Рукопись нашли в Британском музее в 1827 году. В подлинности и аутентичности её сомнений нет.

А теперь расставим фигуры на доске.

Операционная линия императора Людовика: Аахен — Майнц— Аугсбург. То есть вдоль левого берега Рейна. И далее в борьбе за наследство сыновья Людовика режутся в основном по этой же рейнской линии.

Правый берег, следственно, был ненадёжен. А сверху, с севера, мы видим постоянные нападения «язычников» на Фризию, на Доорстеде.

Какие это могли быть язычники? Судя по тому, что для сухопутного нападения на Фризию надо было пройти саксов, это могли быть только либо сами саксы, либо… Либо даны — но только если те шли морем.

Могли ли саксы тогда считаться «язычниками»? Вряд ли. Во-первых, они уже замирены Карлом Великим. Во-вторых, когда в Саксонии поднимается бунт, хронист так и называет саксов саксами.

Могли ли под «язычниками» пониматься славяне? Могли и понимались. Но не в этом случае. Ибо на вендов император отправляется из земли саксов. Венды шлют к нему послов в Саксонию же. Таким образом, на Дуурстеде — Дорестад на территории нынешней Голландии — венды нападать не могут, ибо для этого надо пройти форпостную Саксонию. Да и само расстояние от устья Эльбы до устья Рейна довольно велико, чтобы можно было рассчитывать на неожиданность нападения.

Остаются только даны. В их числе могли быть, конечно, и славяне, и саксы, и кто угодно, но это совершенно непринципиально: от того, что в русской армии 1812 года были башкиры, ещё не выходит, что это они победили Наполеона.

А что у нас ниже данов, в середине ненадёжного восточного фронтира? Под данами мы видим уже упомянутых саксов. Они ещё помнят свое поражение от Карла, а «Песнь о Нибелунгах» в эпическом, конечно, формате, но утверждает, что даны и саксы по меньшей мере могли воевать вместе. Для ликвидации угрозы опасного союза между ними франки и строят свои крепости, разъединяющие враждебных им потенциальных союзников. В частности, Гамбург. Одновременно эти опорные пункты и держат саксов, и являются форпостами против данов и вендов.

Ниже саксов — чересполосица франков, алеманов, тюрингов и баваров. Так или иначе, но эти в германском смысле уже «оцивилизованы», так что в роли «язычников»-врагов выступать не могут.

Итак, треугольник: даны, саксы, франко-германцы.

А теперь вернёмся к тексту анналов.


834 — В славнейшее селение Дуурстеде вторглись язычники и опустошили его с чудовищной жестокостью…


Явные даны.


835 — Язычники снова вторглись в земли Фризии, и немалое количество [христиан] было убито язычниками. И они снова разграбили Дуурстеде.


Снова даны.


837 — Язычники опустошили Вальхерен и увели с собой многих женщин, захваченных там вместе с неисчислимыми богатствами различного рода.


Даны.


841 — В том же году по всей Саксонии могущество сервов сильно выросло над их господами и они присвоили себе имя Стеллита и совершили много безрассудных поступков. И знатные люди той страны были очень подавлены и унижены сервами.

Восстание в Саксонии, довольно знаменитое в германской историографии.


844 — В том же году король Людовик выступил с войском против вендов. И там погиб один из их королей по имени Гостимусл, остальные же [короли] пришли к нему и принесли клятву верности.


С чего бы? Они же, вроде как, иностранцы? Ответ логический один: венды явно вмешались в саксонскую смуту, а после франкского возмездия либо признали суверенитет Людовика над собой, либо поклялись не вмешиваться в дела его земель. Вероятно, произошло первое, поскольку «когда он ушел, они тотчас нарушили се» — т. е. клятву.

Ну и, самое примечательное — появляется «король Густомусл». Не Гостомысл ли из зафиксированных Татищевым новгородских преданий?

Дальнейшие строки анналов только укрепляют в мысли, что речь идёт именно о чём-то похожем на известие из «Повести временных лет»: «варяги имаху дань со славян…», а их затем «прогнаша».


В то время, когда это произошло, король Людовик, собрав большое войско, отправился в поход против вендов. Когда язычники узнали об этом, они, со своей стороны, отправили в Саксонию послов, и преподнесли ему дары, и передали ему заложников, и просили о мире. И тот предоставил мир и вернулся в Саксонию.


Совершенно очевидная попытка франков восстановить статус-кво. Результат очевиден: венды замирены, но территории свои сохранили формально независимыми: заложники — свидетельство вступления в союзнические отношения, то есть — сохранения суверенитета.


После же этого на разбойников нашла чудовищная смерть, при этом также и вожак нечестивцев, по имени Рёгинхери, который грабил христиан и святые места, умер, поражённый Господом.


Возможно, беднягу звали Рёгнхерр или Рёгнхерн. Впрочем, это совершенно неважно, потому как Рёгин— (Рагн-, Рёгн— = Ragn-, Rögn-) — скандинавский корень («боги» или «власть»), а — хер (-her) означает «войско, армия». Иными словами, получается, что вендский вожак — скандинав или германец.

И ещё одно важное примечание: ровно за год до этого или в этом же году Лотарь отбирает Фрисландию у некоего Рорика. Назовем его Рорик № 1. Кем он был, нам пока неважно, но факт, что пока его не лишили Фризии, даны туда не ходили.


Тогда, посоветовавшись, они бросили жребии, которыми их боги должны были указать им средство к спасению, но жребии упали без пользы. Когда же некий пленный христианин посоветовал им бросить жребий перед христианским богом, они это сделали и их жребий упал удачно. Тогда их король по имени Рорик вместе со всем народом язычников в течение 40 дней воздерживался от мяса и медового напитка, и смерть отступила, и они отпустили в родные края всех пленных христиан, которых имели.


Здесь снова появляется Рорик. Какой? № 1? В сочетании с Рёгнхсрром — похоже. Но в то же время из контекста следует, что Рорик этот — венд. Король вендов, во всяком случае. Так что назовём его на всякий случай Рориком № 2.

Можно ли определиться поточнее?

Помогают другие анналы — Вертинские:


845. Эрик (Еигіс), король норманнов, с шестьюстами кораблями, направился вдоль реки Эльбы, чтобы атаковать Людовика Немецкого. Саксы приготовились встретить его, дали бой и с помощью нашего господа Иисуса Христа победили.


Сходится весьма многое: некий норманн Эрик пытается напасть на империю через Эльбу — то есть земли вендов. Людовик, собрав саксов — кого же ещё в пограничной земле? — идёт им навстречу опять-таки в землю вендов. Там происходит битва. Людовик побеждает. Но кого?

Ответ вытекает из самого текста. Венды, узнав, что на них идёт император с армией, делают попытку откреститься от осуществляющегося через их земли нападения норманнов. Они засылают послов, дают заложников, но сохраняют свою независимость. С норманнами же у Людовика происходит битва, в которой погибают много агрессоров. После чего по какой-то причине новый вождь их — Рорик № 2 — оказывается в сложной ситуации и, по сути, возвращает императору всё захваченное.

Зато становится королём славян.

Что происходит дальше?


846. По своему обычаю, норманны разграбили острова Остерго и Вестерго и сожгли Дуурстеде с двумя деревнями на глазах у императора Лотаря, когда он находился в крепости Нимвеген, но был не в состоянии покарать их за злодеяние. Те же возвратились в родные края, нагрузив корабли огромной по размерам добычей [в виде] людей и вещей.


Это — снова даны. На войну они плавают, а не ходят, как должны ходить венды, живущие за Эльбой. Впрочем, тут и гадать нечего, поскольку Вертинские анналы прямо указывают:


846. Датские пираты высадились во Фризии. Они оказались в состоянии выбить из людей такие контрибуции, какие желали, и, будучи победоносными в битвах, остались хозяевами почти всей провинции.


А что венды?


В том же году Людовик отправился из Саксонии за Эльбу против вендов. Он пошел со своим войском дальше против чехов, которых мы называем Beu-winitha, подвергаясь большой опасности.


Иными словами, император оставил вендов на левом фланге и отправился против, очевидно, богемов. Это означает, что он либо замирил вендов, либо победил их. Но поскольку речи о победе не идет, Людовик, скорее всего, снова заключил с ними мир.

На каких же условиях?

Интересно, что в это же время действует ещё один Рорик — член княжеского дома из местности с многозначительным названием РУСтринген. У него достаточно сложные отношения с франкскими королями, но известно, что в 841 году вместе со своим братом (или кузеном) Харальдом они атаками на Фризию принудили короля Лотаря дать сё им в лен или управление. Любопытно, что Харальд получил богатый торговый остров, называющийся… ну, конечно! — Вальхерен. Что получает Рорик, полагаю, нетрудно» догадаться: Дуурстсдс, т. е. Дорестад!

Радость данов была, однако, недолгой. Харальд умирает — или его убивают, Лотарь пользуется случаем и Фризию отбирает, а Рорика кидает в тюрьму. Однако тому удаётся убежать. И оказывается он не где-нибудь, а у короля Людовика! И живёт некоторое время в Саксонии, как о том повествуют «Анналы Фульды».

Что же получается? У нас наметился уже третий Рорик? Причём такой, который явно должен был воевать вместе со своим королем против Рорика № 2?

А может быть, ситуация становится понятнее, если предположить, что Рорик № 3 попросту захватил контроль над землёй вендов, и при этом был настолько лоялен императору, что тот осмелился подставлять ему свой тыл?

И тут настало время вспомнить Рорика № 1. Это, как нетрудно заметить, тот же Рорик, которого выгнали из Фрисланда. То есть — Рорик № 3.

Чтобы не запутаться, попробуем восстановить эволюцию Рюрика № 1–3. Итак, в 844 или 845 году его изгоняют из Фризии. В том же году войско данов нападает на империю со стороны Эльбы. Империя готова к удару и наносит данам поражение. Их вождь погибает. После этого даны возвращают добычу, а у вендов в вождях появляется некий склонный к христианству Рорик. Мы его назвали № 2. Но не наш ли это знакомый № 1–3, который, оскорбившись на Лотаря, решил вместе с данами примерно покарать франков и саксов, но потерпел поражение? Зато сумел каким-то образом оказаться во главе вендов и вознамерился продолжить борьбу. Однако и здесь у него ничего не вышло, с Людовиком пришлось замиряться и превращаться в его вассала — настолько надёжного, что ему не боялись показывать тыл.

И на что же это похоже?

Ответ — снова прост до очевидности! Больше всего это похоже на рассказы Иоакимовской летописи о призвании варягов!

Есть тут у нас венды-славяне, которым кто-то наносит поражение и вынуждает платить дань. Есть вождь Гостомысл, который умирает или погибает, оставляя свой народ в положении, когда тот вынужден дать клятву верности чужому королю.

Однако наступает ситуация, когда эту клятву венды преступают. По русской летописи —


— изгнаша варяг за море и не дата им дани.


После этого, впрочем, лучше вендам не становится, и после ряда сложных испытаний во главе их оказывается норманн Рюрик. Тот самый: №№ 1, 2 и 3!

Вот вам и ответ на извечный вопрос, было ли призвание варягов! Было! Остались славяне без вождя. Позвали к себе вождём беглеца — вот уж точно пришедшего к ним «со своим домом» (ибо настоящего дома его лишили) и «верными воинами» (которым тоже никак нельзя было оставаться на растерзание ворогам)! И в воспоминаниях и преданиях славян (а мы знаем, что новгородцы славяне и языком, и антропологией долгое время весьма были похожи на ободеритских-полабских западных славян) — в преданиях людей, переместившихся на север, но каким-то образом получавших информацию от оставшихся на Эльбе родственников, — в их преданиях и пришельцы из Рустрингена не могли не совмещать в себе поименования «русы» и скандинавской, «варяжской» идентифкации!

Было призвание! Только… не в Новгороде. А в Полабье, у полабских славян. И лишь потом эти события каким-то образом попали в летописи славян восточных.

_____
Таким образом, настоящий, известный по именно событийным, а не легендарным хроникам Рюрик никакого отношения к руси и призванию варягов не имеет. А уж Гостомысл — фигура вообще легендарная, как раз из Татищева. Имелся ли оный лидер в наличии или был изобретен Татищевым с патриотико-воспитательными целями, мы узнать вряд ли сможем. О «Ксантенских анналах» мы уже поминали, но это и всё. С другой стороны, политика подобного типа, кою в вышеприведённом тексте представлял наш Гостомысл, всегда требует именно таких деятелей. Либо Никит Романовых, либо Лениных, либо Березовских-Ходорковских. Так что если кто и вызвал русов-варягов, то никак не Ванька-крестьянин или, по тем временам, Безуй-смерд. Это непременно должны были быть представители элиты, чьи бедствия и потери превысили уровень их верности родине.

Вадим — тоже фигура легендарная. Которая, согласно Татищеву, подняла восстание против Рюрика, за что тот Вадима и исказнил. Он вообще нигде не упоминается больше.

Но вернёмся к нашей таблице времени.


862

Варяги захватывают Ладогу. Рюрик у власти. Поступает вторая волна восточного серебра в Бирку.

Не ранее 864

Рюрик утверждается в Ладоге в качестве призванного князя.

867

На Ладогу приходят варяги Рюрик, Трувор и Синеус, приведя с собою «дружину многу», и «начата воевати всюды». Славянский князь Вадим при помощи дружины Рюрика добивается победы над соседними племенами.

870

Прибытие Рюрика в Новгород по Никоновской летописи.


И вновь — пока не анализируем, какая дата самая правильная. Единственное, что нас здесь связывает, — то, что, судя по археологии, поступление второй волны серебра в Бирку начинается с 860 года (хотя, может, и позже). По крайней мере, через воюющую Русь надежного транзита норманны наладить не смогли бы. Значит, к тому времени они должны были уже вернуть себе контроль над Ладогой. Тут, правда, тоже есть временной нюанс: устойчивым и равномерным поступление восточного серебра в Скандинавию становится лишь с начала 870-х годов.

Впрочем, мы об этом уже говорили: война. Уж так-то добровольно Рюрика звали, что кровавыми конвульсиями ещё два десятилетия земля исходила…

Что дальше?

Глава 2.4. Суверенитет и экономика интервенции

Старик что-то говорил… А, снова о недавних событиях. Как оказалось, в ходе всех свалившихся на ладожан передряг вновь начала укрепляться прорусская партия, которая выступала за возврат к статусу-кво. Её лидеры заявляли, что положение, при котором собственные интересы русов заставляли их держать в одной власти все своевольные части словенского общества и окрестные племена, было бы в данных условиях идеальным. И те же собственные интересы русингов заставили бы их приму чить также и бессовестных кривичей. Зачем нам такой суверенитет, от которого столько бед? — вопрошали западники. Надо уходить от всей этой финнщины и мерьщины в лоно духовно близкой балтийской цивилизации.

Во всех этих обстоятельствах самому Гостомыслу поначалу удалось добиться того, чего он хотел. После изгнания русингов и при непосредственной поддержке Вадима он сумел получить должность даже не кончанского, а городского старшины — посадника.

Первые несколько недель были прекрасными — только двое его политических противников сумели отделаться вырезанием языков и ссылкой на Белоозеро. Да ещё троим удалось утечь на юг.

Однако спустя некоторое время Гостомысл убедился, что этого мало. Торговля мехами в результате готского интердикта начала замирать. Почти прекратился подвоз продовольствия из окрестных весей. Их роды потребовали сначала субсидировать весенние полевые работы и установить справедливые закупочные цены на зерно. А потом и вовсе заявили, что хлеба мало, и потому они сначала обеспечат себя. И уж затем продадут остатки горожанам. Если продадут.

Участились случаи, когда меря начала перекрывать реки и волоки к булгарам. А кривичи вовсю распоясались со своей самостийностью. Особенно после того, как новогодний штурм их столицы не удался.

Виноват в срыве операции оказался сам Вадим. У него как раз был день рождения, и он всю ночь пропьянствовал со своими офицерами, пока его прорвавшиеся всё же в город, но оставшиеся без руководства войска безжалостно вырезались.

Тогда между Гостомыслом и его «мечом» впервые случилась очень серьёзная ссора. Отношения двух политических деятелей болезненно надорвались…

Собравшись с силами, Любшу всё же разнесли по прутику. Однако это не дало ничего: озлобленные кривичи откатились вверх по Волхову, где начали партизанскую войну. Чтобы создать для неё базу, они приступили к строительству нового города, рядом с тем, куда Вадим раньше переселил чудь. Задумка была элементарной: в опоре на смоленских родичей перекрыть словенам последнюю отдушину на пути к мехам, «глазкам» и серебру через верховья Волхова и Ильмень. И злокозненные смоленские кривичи, не будь дурни, воспользовались поводом, чтобы ещё раз — уже сверх всякого воображения — взвинтить волоковые и транзитные пошлины. Чем окончательно перекрыли словенам последний относительно открытый торговый путь.

Хуже черезпенян в старину поступили, гневался Гостомысл. Но самое обидное, ярился дед, что когда-то именно словене вытащили кривичей из болот, показали, как надо умываться, и, вообще, дали им понятие о цивилизации. Ещё совсем недавно словенские добровольцы помогли кривичам отстоять свою независимость от соединённых войск чуди и веси! И вот благодарность!

Хрёрекр начал порядком утомляться от всех этих словенско-кривичско-чудских мерзостей, но терпеливо слушал. Он помнил: Альдейгьюборг мог быть основан шведами.

Ещё раз прокатал эту мысль в голове. Да нет, вот сейчас, по здравом размышлении, совершенно ясно, что Альдейгьюборг — город шведский! А если Альдейгьюборг — то есть РАЗ Альдейгьюборг основали шведы, — так кто сейчас докажет, какой род там первым поселился? И если предъявить теперь на городишко свои права…


Тут, конечно, вновь допущены вольные анахронизмы — ради вящего понимания сути вопроса.

Начнём с того, что налогов в те времена в этих местах не существовало. Поскольку просто не существовало государственной власти. То, что можно назвать налогом, было тем, что сегодня называется налогом с продаж. Грубо говоря — сбор за право невозбранно и безопасно торговать на городских рынках.

Но тут была ещё одна проблема — практически полное отсутствие городов. В них просто не было экономической необходимости. Судя по данным археологии, словене вовсе не рвались поселяться на крупных торговых путях-реках:


…старое мнение, что сопки в основном сосредоточены на берегах крупных рек, т. е. на торговых путях, связывавших север Европы с арабским Востоком и Византией, не соответствует действительности. Абсолютное большинство сопок находится на мелких речках, не пригодных для древнего судоходства.


Таким образом, города — это не то, можно назвать центрами земель. Вопреки настолько плотно слежавшемуся мнению, что оно кажется незыблемым.

Нет, города существовали, конечно. В виде укреплённых пунктов. Убежищ для десятка-дюжины окрестных деревень или вервей. Например, у кривичей в IX веке существовали хорошо укреплённые пункты Полоцк, Витебск, Лукомль, вероятно, Браслав и другие. Дополню этот список городами других ветвей этого народа: Смоленск у смоленских кривичей, Изборск — у псковских. За ними, кроме того, как мы знаем, — крепость в Любше и селение в районе будущего Новгорода, которое впоследствии превратилось в один из его концов.

Но тут характерны слова историка:


…на основе которых потом сформировались города в социально-экономическом их понимании. /525/


Это ровно то, о чём я говорю: подлинный город появляется тогда, когда становится необходимым. А пока — скажем, до явственного появления русов (не Рюриковых, а ещё до этого) — в этих местах всё принадлежит —


— только большой патриархальной семье — крупному брачно-родственному коллективу, ведшему в сложных условиях лесной зоны Восточной Европы (освоение новых земелъ, очистка от леса пахотных участков и т. п.) общее хозяйство…В северной полосе Восточной Европы распад таких коллективов был задержан условиями жизни, связанными с переселениями, необходимостью осваивать лес под пашню и т. п. /51/


Какова экономика — если уж мы говорим о торговле — этой семьи?

База сё — земля и сё обработка. Рентабельность — крайне низкая: ещё только в X веке словене перейдут от подсечного земледелия к пахотному, а пока что занимались тем, что валили и жгли лес на своих семейных участках и в удобренную золою землю сеяли зерно. Это означает производительность крестьянского труда на уровне, по разным данным, не более 6–8 центнеров ржи с гектара.

Соответствующий и быт:


Кроме керамики в раскопах найдены глиняные льячки, глиняные пряслица, бронзовые спиральки, часть удил, стеклянные бусы, трапециевидные привески.


Свыше 70 % погребений — безынвентарные. То есть у людей настолько не было лишнего, что даже в могилу близкому человеку положить было нечего. В остальных захоронениях содержатся единичные маловыразительные вещи.


Коллекцию предметов из железа составляют ножи, четырёхугольная пряжка, наконечники стрелы и копья, инструмент коновала, обломки удил, цепочки, гвозди и др. В единичных погребениях встречены изделия из кости — трубочки с узором, рукоятки ножей, гребень. Найдены в сопках оселки. /49/


То же — у кривичей:


Абсолютное большинство захоронений в длинных курганах псковского типа является безурновыми и безынвентарными. Вещевые находки весьма немногочисленны. Это — небольшие круглые выпуклые бронзовые бляшки, называемые обычно «бляшками-скорлупками», колпачкообразные бляшки с широкими закраинами, пряжки, ножи, глиняные пряслица, сплавы стеклянных бус, блоковидные кресала.

Из бытовых вещей наиболее часто встречаются железные ножи, реже — железные шилья и глиняные пряслица. Единичными находками представлены железный серп, наконечник копья, долото, железный рыболовный крючок, бронзовая пинцетка, литейные формочки для отливки привесок, бляшек и бусин и глиняная льячка. В трёх длинных курганах найдены железные удила, в двух — шпоры. Иногда в захоронениях длинных курганов встречаются обломки костяных предметов, в том числе орнаментированных рукояток. /407/


То же — у ещё одних из пригласивших Рюрика — мери:


Инвентарь: копьё, железная булавка с бронзовым навершием, нож… кельт, нож, бронзовая сюльгама с короткими «усами», изогнутая железная пластинка с закрученными в петлю концами… копьё, кельт, удила, нож, щитковое височное кольцо муромского типа… железные пряжки (сохранились в обломках, 2 фитильные трубки, железные пластинки, колечко из двух витков бронзовой проволоки. /241/


И так далее. Побогаче, конечно, у мерян, чем у словен и кривичей, но не ахти.

В общем, видно, что немного мог предложить обычный смерд для городского рынка. Как и тот — неплатёжеспособному смерду. То есть в условиях господствующего натурального хозяйства обмениваться практически нечем.

Поэтому непонятна, на первый взгляд, сама причина событии, как они описаны в летописи.

Хорошо, —


— изгнали варягы за море, и не дата имъ дани, и почаша сами в собѣ володѣти.


Ясно, что на базе этой новообретенной свободы у «революционеров» началась своя «перестройка», неизбежно результирующие из нее счеты друг к другу, как материальные, так и национальные, конфликты и войны:


И не бѣ в нихъ правды, и въста род на род, и быша усобицѣ в них, и воевати сами на ся почаша.


Непонятно другое: где всё это разворачивалось. Все эти усобицы и революции.

Ибо археологически просто не обнаруживаются соответствующие мощные поселения на северо-западе будущей Руси, в которых могли бы разыгрываться такие страсти. Нет ещё даже Новгорода, которому приписывают «честь» призвания варягов. Во времена 860-х годов знаем мы здесь, по сути, только два пункта, похожих на города, — Ладогу и крепость почти напротив неё, которую ныне называют Любшей.

Оно, конечно, человек — животное социальное, а значит, всегда найдёт повод прирезать соседа, если с этого можно будет что-то безнаказанно поиметь. По, строго говоря, в этих местах просто нет таких социальных масс, чтобы могло вырасти нечто большее, нежели драка с поножовщиной.

Вот, например, Ладога:


Определить общую площадь поселения рассматриваемого периода крайне сложно, но ясно, что оценки ее в 12–16 га сильно завышены. Распространение лепной керамики, исчезающей в городских центрах Северо-Западной Руси к началу XI в., показывает, что застройка тяготела к прибрежной полосе р. Волхов, несколько углубляясь от него лишь вдоль левого берега р. Ладожки. Локализованные, но недостаточно исследованные курганные и грунтовые могильники определяют ее максимальные границы на севере и западе (с востока течет Волхов), Однако и на этой площади далеко не все места годились для постоянного проживания. Таким образом, суммарные размеры поселения в Хв. составляли не более 6–8 га.

Для предыдущего века площадь оценивается как ещё меньшая — 2–4 га. Максимум 200 на 200 метров. Поскольку хозяйства занимали больше площади, чем советские легендарные 6 соток, то людей тоже, соответственно, немного:


В І—ІП ярусах открыто от 3 до 5 относительно синхронных жилых построек. Даже если на не раскопанной площади находится такое же их количество (что маловероятно), то все равно население поселка во 2 половине VIII — начале IX вв. вряд ли превышало несколько десятков человек и максимально может быть оценено в сотню жителей. Рассматривать его в это время как крупный центр нет никаких оснований.


Никаких княжеских, боярских, вообще властных владений также не отмечается:


В 810—830-х гг. (IV ярус) застраивается вся исследованная часть площадки Земляного городища… Никакой усадьбы в привычном понимании здесь нет. «Большой» дом IV—5 имеет очаг в центре жилого покоя, продольные ряды столбов, что сближает его интерьер с «большими» домами I яруса…Единственная достоверно выделяющаяся усадьба открыта на участке раскопа Е. А. Рябинина. Она имела весьма небольшие размеры и состояла из «малого» дома, амбара, хозяйственной постройки неясного назначения и стеклодельной мастерской.


Где тут гражданской войне кипеть? Вокруг двух амбаров с зерном?

Парадокс заключается в том, что… воевать тут всё же было за что.

Дело в том, что всё меняется, когда тут появляются русы. Точнее, первые скандинавы, завлечённые в этот край транзитными возможностями. Как раз у них имеется тот избыточный продукт, который можно обменять на рынке. А именно — насилие.

Разумеется, не только оно, не только у них и не только в это время. Точнее, как раз о времени нам и надо вспомнить. Чтобы обозначить некую шкалу, по которой будем двигаться. Нет, ещё точнее: некие старые магазинные счёты, на которых будем откладывать события, передвигая их слева направо и складывая. И переводя в новый разряд, если их величина того стоит.

Итак, примерно до начала 800-х годов Ладога у нас — обычный укреплённый пункт. Конкурент рядом лежащей Любше. Поэтому любви между двумя поселениями нет, что и отражает археология, находящая следы… скажем, разногласий. Какого рода разногласия, если следы их отыскиваются через 12 веков, пояснять, думаю, не требуется.

Идёт и торговля, ибо на меха спрос был и тогда. Но идёт она, судя по всему, больше с восточного сектора. Ибо постепенно в Ладоге появляются стеклянные шарики-«глазки» — и именно восточной поначалу локализации. Причём из разных мест, подчас едва ли не из Эфиопии. Да и вспомним уже указанные выше —


— салтовские лушшцы синего стекла, бусы из сердолика… фиксируется начало активного проникновения арабского серебра.


И это понятно: волжские булгары активно торгуют с Хазарией, та, в свою очередь, — окно на юг. И довольно широкое — от Хорезма в Туркестане до Константинополя в Византии. И скорее всего, именно булгары нащупали товарную позицию: меха против «глазок».

Сейчас уже не очень понятно, дошёл ли такой обмен до ладожан через мерянское (или весьское) посредство, сами ли они решили, что не менее, нежели булгары, с усами и наладили свой собственный бизнес. Факт, что в Ладоге обнаружена стеклодельная мастерская, —


— где по арабской низкотемпературной технологии с 780-х годов варились бусы. Их сейчас в ладожской земле не менее двухсот, а то и трёхсот тысяч. /496/


Насчёт сотен тысяч «глазок» — не преувеличение:


В 1114 году Нестор запишет: «…Поведали мне ладожане, как тут случается. Когда бывает туча велика, находят дети наши-глазки стеклянные — и малые, и великие, проверченные. А другие подле Волхова берут, которые выплёскивает вода. От них же взял более ста, и все разные…»


Судя по археологии, именно за них, за «глазки» —


— ладожане скупали пушнину.


Так что, видимо, жители Ладоги просто переняли инновационные технологии волжских булгар и освоили затем торговлю с «глазками» в виде денег.

И как только эта торговля начала перерастать рамки натурального обмена — соболий хвостик ради стеклянных бус для жены — так и Ладога начала перерастать статус укреплённого пункта и превращаться в торгово-ремесленное поселение.

А затем, примерно в эти же годы… Хотя нет, о чём я говорю! Двадцать лет только с высоты тысячелетия кажутся ничтожным сроком. А давайте-ка вспомним нас, любимых! Сколько за это время — с 1991-го — случилось событий, реформ, дефолтов, мятежей, войн в одной лишь России? Не говоря уже о Советском Союзе и мире! А как жизнь переменилась? Магазины, машины, жилища, предприятия, пригородные территории — как многое стало другим! Так почему наши предки не могли иметь в своей истории столь же бурных перемен?

Но это — в рамке времени наших «счётов» — случится позже. А пока улучшающееся материальное положение Ладоги начинает привлекать и тех, кто также хотел бы приподняться на восточном обмене. К началу 800-х годов в городе, как мы помним, начинает всё ярче проявляться скандинавский элемент. Это еще не банды викингов, это больше торговцы и частью поселенцы… по викинги уже сделали свои первые вылазки в Европе! Их экспансия началась резко и объёмно, что говорит о некоем большом природно-социальном катаклизме, вдруг враз вытолкнувшем сотни и тысячи злых мужчин в яростный натиск на окружающий мир. Внезапный холод, вызванный им голод, вызванные им общественные эпилепсии — не знаю, сегодня судить сложно. Но факт, что 8 июня 793 года некая ватага скандинавских пиратов обрушилась на монастырь Св. Кутбсрта на острове Линдисфарн близ Британии — и с тех пор Европа покоя не знала по меньшей мере до 1066 года, когда принято отмечать официальный конец эпохи викингов битвой при Гастингсе.

И потому мы можем уверенно предполагать, что подобные залётные любители чужого добра заглядывали и на Ладогу.

Точнее, мы твердо знаем, что скандинавы постоянно делали нападения на прибрежные земли — эстов, ливов, западных финнов, куршей. Нет причин не пробовать на крепость и племена Приладожья.

Вот это и было то самое насилие, которое не могли не привнести скандинавы в здепший народнохозяйственный уклад.

Иное дело, что, возвращаясь к разговору об экономическом содержании и экономической целесообразности какого бы то ни было бизнеса в этих местах, мы снова должны отметить, что насилие само по себе здесь — неэкономично. И потому вот это слово — «тогда» — здесь имеет ключевое значение.

Предположим, привёз ты много ценных вещей отцу и матери. Обрадовались они, что ты — жив, а те, у кого ты вещи взял, — нет. А дальше что? Ведь одно дело — викинг: ограбил и забыл. А другое дело — меха.

Один раз отнял, другой… А на другой — уже пет. На другой раз у тебя уже слава дурная, и владельцы мехов предпочитают скрыться от твоих алчущих глаз куда подальше. Да и услуги местных носят такой характер, что не болыю-то их отнимешь, услуги те. Скажем, того же лоцмана для прохода по волховским мелям ты уже не найдёшь, ежели перед тем кого обидел из его братии. Не то что солидарность в этих лесах процветает классовая, а просто страшно людям: ты ж обманщик.

А ну — не заплатишь, а вместо того буйну голову снесёшь? Лучше от тебя подальше держаться. В лесочке. А охотники пострелять если из молодёжи найдутся — ну, пусть сбегают, постреляют, пока ты, грозный такой, но нечестный, на порогах корячиться будешь, корабли свои с добром на плечах перетаскивая…

Неконструктивный подход, понятно, — но кому ты в лесу гулком втолкуешь это?

И вот тут снова та самая косточка на счётах — с руною, скажем, «тейваз», руною воина. Воин — не бизнесмен. Руна воина тесно связана с руною разрушения — «хагалаз». А нам нужна руна «феу». Руна собственности. И вот когда мы щёлкаем ими на счётах времени, то видим, как рунные наши костяшки не сразу, но неизбежно приводят нас к новому разряду, к новому порядку.

И заключается он в том, что владение товаром, на накладной которого значится: «Насилие, 1-й сорт» лишь помогает тебе вступить в торги:


Зимой Торольв поехал в горы, взяв с собой большую дружину — не меньше девяти десятков человек…Он вёз с собой много товаров. Торольв быстро назначал лопарям встречи, взыскивал с них дань и в то же время торговал. Дело шло у них мирно и в добром согласии, а иногда и страх делал лопарей сговорчивыми. /436/


Вот так и получалось, что —


— имаху данъ варязи, приходяще изъ заморья, на чюди, и на словѣнехъ, ина меряхъ ина всѣхъ, кривичахъ.


Да, люди тут по большей части вооружены плохо, хуже, чем ты. Да, большею частью они сидят по глухим лесным весям и даже не ведают, что на свете есть Восток — покуда не прибудут туда рейсом на твоём корабле и не окажутся там проданными в рабство. Да, страх делает людей сговорчивыми.

Но — отметим ещё одно ключевое слово: «товаров». И — «торговал».

Ибо долговременный бизнес на страхе не делается.

И вот тут и становятся ярые наши викинги всего лишь одними из участников цепочки из полезных друг другу участников торгового дела. И меч даёт им лишь одно из преимуществ — как, скажем, финским охотникам преимущество даст владение стрелами с тупым наконечником и знание повадок пушного зверя. И даже когда руна «хагалаз» вбрасывается в местные расклады — вдруг обнаруживает себя викинг… едва ли не наёмником!


В ту зиму Торольв опять поехал в Финнмарк, взяв с собой около десяти дюжин человек. Так же как и прошлой зимой, он торговал с лопарями и разъезжал по всему Финнмарку. А когда он зашёл далеко на восток, и там прослышали о нём, к нему явились квены и сказали, что они послы Фаравида, конунга квенов. Они сообщили, что на их землю напали карелы, и Фаравид послал их просить, чтобы Торольв шёл к нему на подмогу. При этом они передали слова Фаравида, что Торольв получит равную долю добычи с конунгом, а каждый из его людей — долю трёх квенов…

Когда карелы узнали, что на них хотят напасть, они собрались и выступили против квенов. Они думали, что победа снова будет за ними. У них были более крепкие щиты, чем у квенов. Карелы падали со всех сторон. Много их было убито, а некоторые бежали. Конунг Фаравид и Торольв взяли там огромные богатства и вернулись обратно в страну квенов. После этого Торольв поехал со своей дружиной в Финнмарк. Он и конунг Фаравид расстались друзьями. /438/


Дело в том, что собственно экономических основ для войны по тем временам вполне достаточно:


…Ладога контролирует сложную для проезда порожистую зону Волхова длиной около 36 км и обеспечивает здесь судовождение. Ладога — лидер своей округи, которая занимает узкую каемку приречной земли вдоль р. Волхова длиной около 50 км. Эта зона опознается по цепочке поселений и сопок, суммарно относящихся к последней четверти I тыс. н. э. и, следовательно, по времени своего возникновения одновременных древнейшему археологически выявленному строительному горизонту Е2 самой Ладоги (750–890 гг.). Некоторые поселения и сопки непосредственно приурочены к местам остановок судов и перегрузок товаров возле порогов.


Итак, перед нами портово-перегрузочный центр. То есть склады, доки, ремонты, сопровождение, охрана, лоцманские услуги. Но скандинавские саги свидетельствуют и о том, что существовал в этих местах бизнес и посерьёзнее простой логистики:


…отправились они летом на восток в Гардарики, пришли осенью в Альдейгьюборг…. Был им дан мир для их поездки [в Хольмгард].

Магнус, сын Олава, начал после йоля свою поездку с востока из Хольмгарда вниз [т. е. к побережью] в Альдейгьюборг. Стали они снаряжать свои корабли, когда весной сошел лёд.

А весной собрался он [Харальд Сигурдарсон] в путь свой из Хольмгарда и отправился весной в Альдейгьюборг, взял себе там корабль и поплыл летом с востока.

….

Калье и его люди пробыли в Холъмгарде, пока не прошел йоль. Отправились они тогда вниз [т. е. к побережью] в Альдейгьюборг и приобрели там себе корабли; отправились с востока как только весной сошел лёд.


Таким образом, у нас появляются уже судостроительное производство, соответствующие торгово-посреднические услуги, соответствующая инфраструктура. И всё это требует соответствующей власти — ибо не может эта самая инфраструктура быть заложницей настроений любого проплывающего ярла и любой подобравшейся сюда банды.

Конечно, необходимо достаточно трезво оценивать такие свидетельства. И саги — произведения всё-таки не исторические, и «привязаны» данные высказывания к временам на сто — двести лет более поздним, нежели занимающая нас эпоха. Тем не менее, даже с поправкою на время нет необходимости отрицать, что обмен, аренда и продажа судов должны были существовать здесь едва ли не с самого основания Ладоги. Морские корабли в реках и на порогах не больно-то потаскаешь — а значит, надо договариваться с кем-то из местных, чтобы оказали содействие как в перевалке грузов, так и в замене плавсредств. И в этом наверняка был один из важнейших экономических смыслов существования Ладоги, как то и доказывают находки в ней и около корабельных заклёпок.



Ареал словенских и кривичских находок


А поскольку разным заинтересованным лицам важно было, чтобы такое содействие оказывалось им, но не их врагам, то появлялся и военный смысл захвата Ладоги под свой контроль.

Вот только местные роды тут оказываются не при делах. Они что — подряды на обслуживание варягов поделить не могли? После того, как их же и выгнали?

Иными словами, гражданской войне следовало кипеть как раз за контроль над Ладогой именно как центра перевалки «река — море». То есть, условно говоря, кривичи могли захотеть отнять этот центр у словен, чтобы самим прикоснуться к серебру, коим проезжие гости оплачивали обслуживание себя. Но призывать взять власть в нём этих самых «проезжих» — это, согласимся, странное окончание подобной войны.

Но. Где кривичи и где — словене? Ладога — строго говоря, вообще не их земля. Пункт, вынесенный за границы собственно племенных ареалов. Это прекрасно видно по карте археологических находок.

Здесь как раз замечательно видно, что Ладога в определённом смысле экстерриториальна для обоих племён. И уже только по этой причине не могла бы послужить предметом войны «род на род» по всему лесному пространству будущих Псковщины и Новгородчины. А вот если пунктом, представляющим собою замечательные ворота для въезда в это лесное пространство, богатое мехами… Этим пунктом она, собственно, и была. И в качестве такового не могла не представлять собою интереса для тех, кто как раз и заинтересован был в свободном входе-выходе в меховой рай.

Глава 2.5. Призвание волка в пастухи

Гостомысл метался, не зная, как примирить все противоречия. Зима прошла тяжело, весна тоже особых перспектив не сулила. Популярность посадника среди населения начала шататься.

И в это время Вадим нанёс жестокий и неожиданный удар в спину. Он заявил, что лучше Гостомысла знает, как править землёй. И предложил несколько простейших лозунгов, которые с восторгом подхватил измученный трудностями народ.

При этом было ясно, что героем кто-то манипулировал. Вадим и раньше-то звёзд с неба не хватал, в политику не лез, наслаждаясь вольной жизнью воина — с драками, пивом и бабами. А в последние месяцы он и вовсе опустился. Выбежит на очередную войнушку, позверствует там — и снова закрывается в детинце, где напивается со своими дружками. И вдруг — нате! Из казармы, не сняв сапог, — ив политики!

Более того, чего одна программа его стоила! Вадим заявил, что во всём виноваты злокозненные русинги и их объективные пособники среди словен. Из тех, кои выступают за либерализм. А потому необходимо возродить словенское гордое имя и навести в стране порядок железной рукой. Нерешительное правительство Гостомысла отстранить от власти. Показательным массовидным террором подавить сопротивление чуди и веси. Мерю взять в железа. А кривичского князя Витаса, предателя и убийцу, арестовать и казнить. Всех тех, кто выступает за возврат русингов, депортировать за пределы словенской земли. Или справедливо осудитъ и казнитъ.

Вадим также пообещал установить фиксированные цены на хлеб, мясо и медовуху. А бу де селяне не станут продавать хлеб по установленной цене, — отбирать его беспощадно.

Пока Гостомысл бился, пытаясь найти и обезвредить подлинного автора этой самоубийственной программы, умилённая лозунгами чернь сместила на вече правительство и присвоила Храброму титул князя. Вадиму были даны также все затребованные им особые полномочия по наведению порядка. Гостомысл был посажен в поруб до показательного суда.

Видно было, что старику пришлось действительно нелегко. Забыв про пиво, тот пригорюнился и уставился в стену. Пришлось даже попросить толкнуть его, чтобы дед вернулся к действительности.

Последствия Вадимовых действий были, как и следовало ожидать, плачевны. Два или три чудских рода, которые он подверг примерному наказанию, не смогли осенью дать урожая по причине выбытия мужчин. Весь же и меря, посмотрев на это безобразие, настолько ополчились на Ладогу, что граничные земли опустели, а город наполнился толпами беженцев из подвергнутых ответному геноциду словенских сёл. Вадим метался от границы к границе, и хотя и одерживал победы, но не добивался этим нечего.

В результате такого развития событий торговля окончательно прекратилась. По Ладоге и окрестностям рыскали банды мародёров и продовольственных отрядов с самыми разнообразными мандатами, выписанными неизвестно кем. Каждая улица и каждая община выставляла свою вооружённою стражу, но редкая ночь в городе обходилась без смертных случаев. Многие горожане бежали в леса.

В этих условиях Вадим начал искать внутреннего врага, кстати вспомнив об арестованных Гостомысле и членах его кабинета. Но к тому времени деньги и прежняя популярность князя сильно убыли. («Эх, Рюрик, знай бы ты, как они плакал, как они плакал, жалела, что поддались на злостная пропаганду и рушил то, что было при нас!» — вытирал нос старик.) В общем, однажды ночью новообретшиеся сторонники вытащили Гостомысла из поруба. Ион сбежал в селище своего рода. («Яс ними не ссориться, я им, назад, помогать!») А там вооружённые сородичи пока успешно отбивали все попытки экспроприировать их собственность и женщин.

Вадим, видя тщету своих усилий по наведению порядка, окончательно заперся в детинце. Где окружил себя последним сбродом и предался противоестественным утехам да запойному пьянству…

Хрёрекр вздрогнул, покосившись на изрядно опустевший жбанок с пивом, — который уже за сегодня?

Надо было что-то делать, спасаться самим и спасать страну, горячо говорил старик между тем. Потому этой зимой уцелевшие представители «лучших мужей» Словенской земли собрались подпольно в селении Гостомысла.

И обсудили они там главное.

То, что было не слишком очевидно в обыденности быта среди многоплеменного люда Ладоги. И что вдруг открылось Гостомыслу во всей своей ошеломляющей ясности, когда сидел он в порубе и размышлял над тем, как всё это получилось — то, что получилось.

И он излагал это открывшееся уцелевшим своим… своим… родовичам.

Да, так он и назвал их — трёх словен, двух кривичей, двух мерян, одного весина с Сяси и одного чудина с восточного берега Ладоги. И пояснил им, почему он их так назвал.

Каждый из нас жил свычаем своим и обычаем своим, излагал Гостомысл. Как от веку дедами нашими, родовичами нашими заповедано. Словении жил по-своему, как принято у людей языка его. У каждого рода чуть-чуть, но по-разному, а вместе если собрать, то свой закон у них. Суд свой, и князей на войну свои старейшины выбирают. А у кривичей — своё всё. И хотя похожи они языком и обычаем своим на словен, а — не словене. И много было ссор и котор меж ними, ибо разные они были, но не слишком. С мерею меньше ссорились, а с весью почти и вовсе не конфликтовали. И то понятно: одного меря корня со словенами и кривичами — венедского. Хоть и давно они с родины предков в леса здешние ушли, а всё ж родичи. Легче общаться, легче мир хранить. Да и делить особо нечего было: меря — жители всё больше лесные, а словене — речные. Как и кривичи. И ссорятся с кривичами потому же. Вон хоть Ладогу с Любшею взять. Первыми кривичи Любшу построили. Да высокая ещё вода была в Волхове. А словене позже пришли, Ладогу на противоположном берегу построили. Вода ниже была, многие русинги-находники здесь швартоваться стали. Вот вам и котора меж кривичами и словенами — кому ж охота живых денег лишаться?

А с весью, наоборот, делить вовсе нечего было — далеко друг от друга сидели, да и хозяйство разное вели. Добро было веси «глазки» стеклянные от Ладоги принимать, за меха, в лесах своих добытые.

Но затем русинги не просто приходитъ стали, а оседать здесь начали, напомнил Гостомысл. И в Ладоге, и у кривичей смоленских, и в мерянской земле на Неро-озере. Много зла от них видели, но много и добра поимели. Одни ведь русинги по-настоящему к булгарам ли, хазарам или вовсе арабам уверенно ходили. Ибо главное было у русингов — воевали они хорошо, и бойцы отменные. Не нападешь на них ни ватажкой лесною, ни напуском хазарским. Отобьются русинги и товар свой отобьют. В другой раз задумаешься, стоит ли овчинка выделки. Атой сами наедут, полон, рухлядь похватают — и нет их, как и не было. Уже в Булгаре добытое продают. Сколь так деревенек разорено было, что словенских, что мерянских, что хоть и кривичских. Пока не сообразили, что под русскую руку лучше пойти. Данью нетяжкою от них отделываться. Ходи, мерянин или Словении, стреляй белок в глаз, лови горностаев. А чтобы не отобрали потом бандюганы залётные, отдашь затем шкурки нам. Часть — в качестве дани за защиту, а часть — за всякие блага цивилизации. Мы ж не беспредельщики какие, мы своему человечку всегда порадеть готовы. Ножик там ему продать за кун сорок. Или глазок стеклянных жене на колье. В общем, договоримся.

А только ведь что? — спросил главное Гостомысл у собравшихся «золотых поясов» Ладоги. То, что выгодны русинги оказались для Ладоги допрежь всего. ИЛюбши, конечно, хотя и захирела она, когда вода в Волхове спустилась. А с другой стороны, это ей и выгодно стало: все знают, что лоцманы гостинопольские, что русингам через пороги перевалиться помогают, — почти сплошь из Любши, кривичи родом. Немало серебра зашибают: проход от Ладоги до Ильменя три марки кун или пол-окорока стоит. А проезд вниз по Неве и обратно — 5 марок кун или окорок.

А в Ладоге корабелы сильны. В реку на пороги-волоки не просунется русинг на драккаре своём. Значит, оставил драккар, взял снекку речную. Или вовсе плоскодонку. И ремонт тут же. И сырьё местное — лес, смола, пенька.

Но ведь и всем неплохо с русингами дружить. Эвон сколь пользы от русингов! У смердов лесных девок отняли, в Булгар продали, — а на следующий год стеклянных глазок привезли, оставили здесь за изготовление однодеревок. Значит, кто, получается, заработал в конце дела? Мы. Да глазки те стеклянные мы же лесовикам отдадим. Ибо сложно русингам самим по лесам шарить, быстрее и безопаснее у нас рухлядь меховую купить — это ж мы можем с родовичами договориться, а не они, что топорами да мечами лишь махать умеют. Много ты там намашешь, в лесу, коли нами же предупреждённые родовичи по дебрям затаятся, да меха спрячут? А за глазки они сами что хочешь вынесут. Для лесовиков оно всё равно что задаром, — вон их, мехов-то, за околицей прыгает, хоть шапкой собирай. И за помощь в переволоке русинги платят — не заплатишь, себе дороже будет. К четвёртым боевиками нанялись, дабы помочь тем с пятыми разобраться. С шестыми…

Да, согласен, теперь это — прошлое. Но смотрите, что дальше получилось, сородичи, перешёл от воспоминаний к главному докладчик. Ведь почему мы теперь — сородичи? Да потому, что сами мы русскими стали!

И в ответ на шёпот недоверчивый возвысил голос Гостомысл: да, именно так! Давно уж мы тут, в Ладоге, да и в земле Ладожской оторвались от родов своих, от языков своих. Здесь ведь русь и собиралась, вокруг дел русских. Кто в земле ковыряться не хотел, кто серебром русским позвенеть желал — ремесленники, рабочие, воины, купцы, надсмотрщики за рабами и животными, наёмники, обслуга и прочий люд вольный. Разве словене в Ладоге — жители постоянные? Да, их больше — тех, кто из словенских родов вышел. Но ведь и все другие тут есть, тоже из родов своих изгои, что на пушном и серебряном русинге заработать желают. Хотя и живут здесь словене, живут кривичи, живут меряне, живут весяне, живут прочие… И помнят, кто есть кто, да силушкою меряются, словене на кривичей, да чудины на мерю — ан всё равно мы тут — другой народ. А настоящие словене да кривичи там, в лесах остались. И для них мы сами — изверги да выроды.

И кому из нас жалко их, когда русинги рабов там выхватывают да на продажу сюда же везут? Разве что из родов своих бывших выкупаем кого…

И не русинги мы, нет, не стали мы русингами. Но ведь и они — не только туда-сюда русят. Вспомните, как много их постепенно в Ладоге осело. А со многими и породнились мы: охотно русинги девок наших замуж берут. Да и то — не своих же лошадинообразных к нам возить! И живём мы тут делами русскими — делом корабельным, мехов сбором среди родовичей своих же, торговлей и проводкой русингов. Наш это теперь уклад, а не просо сеять да споры родовичей вокруг уведённой коровки решать. Мы ведь здесь старейшины, в Ладоге, а не на Мете или Сяси. Русские мы получаемся старейшины, ибо в одном уже обществе с русингами живём, и интерес у нас один.

Да вспомните, как двадцать лет назад от норманнов Эйрика-конунга отбивались мы все вместе. А кто во главе стоял? — русы местные. Наши, гардские. Кто пострадал больше всего? — они же, их люди Эйрика прогнали. Ушли они в другую русь — кто в Смоленске сел, кто в Растхофе. И ведь воевали-то мы ныне, братья, не род на род наши. Скажете, словене на кривичей ходили? Нет, то русы ладожские лесные роды кривичские покоряли. Хош и погнали мы русов норманнских с земель наших — а сами мы русами остались. А Любшу — я виноват, не доглядел за Вадимом! — словене разве растрепали? Из деревенек ловатьских пришли и пожгли? Нет, то мы, русы, сделали. А кто противостал противу нас? Не кривичи смоленские, а русы смоленские. Тож и кривичи среди них есть, и другие разные, даже хазары родом, говорят. Ан всё едино — русы. Они нам выходы закрыли. А уж что кривичских воев с дрекольем за собою подняли — так ведь и мы тут друг на друга не сами ходили, а родовичей своих прежних поднимали. И меряне тож, и весь, и вождь русов кривичских Гинтарас, здесь присутствующий, — он кривичей поднимал.

Не в том дело, кто виноват, братья, завершил Гостомысл, когда стихло недовольное бурчание. Веемы виноваты, что позволили себе от дела нашего общего отойти. Да! Я начинал замятню — больно уж обидно мне было, что приезжие русинги имущество моё отбирают, а наши же, местные в том им помогают. Но теперь скажу я: зря мы русов погнали. Мы сами — русы. И мы теперь получаемся без своей руси оставшимися. И потому я предлагаю замятню и закончить же. Сам я к русингам поеду, к Рюрику этому, что обидел меня. Ибо не вернуть уж нам наших русов норманнских из Ростова мерянского и Смоленска кривичского. Остаётся нам только снова своих русов заводить, из свеев звать их, где Рюрик-ярл обретается. Я первый к нему пойду, понесу рухлядь свою меховую и серебро, что есть. И вас к тому же призываю, братья. Ибо больше потеряем мы, если всё останется, как было. Попомните слово моё: не позже, чем к лету соберут русы ростовские да смоленские да полоцкие силы да сюда придут. Кого мы прогнали — мстить будут, а остальные — пограбят.

А что сказать хотите, знаю я, — отмёл он жестом очевидные возражения прежнего своего врага Гинтараса, вождя кривичского. Не в русы звать хочу Рюрика. Мы здесь сами — русы, хоть бы и без норманнских. Но и в полные варяги брать его невместно — нет у нас денег, чтобы чистым наёмникам платить. Да и за что? Нападут русы чужие когда — неизвестно, а наёмников-клятвенников кормить всю зиму — за что? Думаю, звать надо Рюрика воеводою нашим общим. В Вадима место — зоне совсем озверел Вадим, больше вреда от него, а пользы вовсе не стало. Пусть Рюрик закон и покоя русский, здешний, примет. Ряд ему дадим, прокорм, а он нам защиту и перед норманнами свейскими да готскими даст, а главное — перед русами другими.

А там, глядишь, сам он захочет долю свою увеличить, отправим его ростовских русов злохищных наказать, да пути для товара нашего расчистить. Снова начнём серебро из Булгара да Хазара возить. Русинги свейские реками пойдут, у нас в Ладоге серебром звеня, — тоже ведь и им там плохо, у себя, без пути нашего. Вон, люди доносят, полоцкие русы сверх всякой совести цены на всё задрали, покуда одни остались на пути восточном. А мы тут в убытках да разоре. Да на кривичей — ну, в смысле, на русов смоленских — его направим, Рюрика-то. Чтобы путь на юг открыл для товара нашего, в Царьград, значит.

И Велеса уговорим наконец. Девок ему побольше утопим в Волхове, даст он нам урожай. Народишко успокоится.

И заживём, братие!


Разумеется, обсуждение то проходило не так. Даже совсем не так. Не могло оно быть таким назидательно-разжёвывающим. Да и не понимали люди тогда многих вещей, о которых здесь говорится. Хотя бы в силу того, что сами в тех событиях участвовали, а потому не видели их во всей полноте взаимосвязей. Просто жили, просто чувствовали, просто действовали в тех обстоятельствах, не всегда отдавая себе в них отчёт.

В общем, будем считать это литературным приёмом — в духе писателей ХVIII века, которые многие разъяснения свои в уста героям вкладывали.

Но для себя мы пометим — если Гостомысл такого и не говорил, то ситуация вокруг него и тех, кто жил во времена «призвания варягов», была именно такою.


И вот на том собрании уцелевших в замятие старейшин те после недолгих споров и порешили обратиться к бывшим врагам, но всё же знакомым русингам с просьбой о вводе в Ладогу миротворческого контингента.

Собственно, кроме русингов, больше обращаться всё равно было не к кому.

Податные племена, продолжал Гостомысл, за это время все сплошь объявили независимость и вмешиваться в словенские дела не желают. А смоленские кривичи с любшанскими эмигрантами, да сидящие у них готские русины, по слухам, и навовсе готовили уже вторжение, желая воспользоваться ладожской смутой.

— Дорогие князья русские (о-па, князья! конунги! — отметил про себя Хрёрекр, — важная титулатура!), — взмолился Гостомысл. — Простите прежний глупость наша, простите наша неласку. Мы хорошо с вами жить имели, пока вы русили по наши реки и привозили серебро на пути назад. Возвращайтся теперь, просим вас!

Нам бы только порядок навести, закон, убеждал старик, не видя немедленной реакции на лестное предложение. Земля-то, ты знаешь, велика и обильна, да вот наряда в ней нет, власти, распоряжения нормального! А дальше мы и сами поднимемся, пойдём вперёд семимильными шагами! Нужна только твёрдая власть, чтобы снова пошло из земли нашей всяческое обилие! Придите, умоляем!

А уж владеньишко разное, рухлядь меховую, другого богачества мы вам всегда обеспечим…


В летописи призыв звучит так:


Земля наша велика и обилна, а наряда въ ней нѣть. Да поидете княжить и володѣть нами.


Одни видят в этих словах отражение строк из некоего договора между приглашающей стороною и варягами: дескать, вы — князья-наёмники, ваше дело будет наряд, то есть закон охранять. И ссылаются на аналогичный опыт будущей Новгородской республики, которая именно так правителей и приглашала.

Другие с этим не соглашаются и утверждают, что посланцы к варягам заявили себя едва ли не холопами. И также указывают на почти юридическую неправомочность формулировки —


володѣть нами.


Потому как не могли сказать такого вольные люди, пусть и пострадавшие в ходе беспорядков.

Третьи приводят примеры аналогичных приглашений, не видя в этом никакого криминала и антинационального подтекста. Похожим образом, согласно пассажу из «Деяний саксов» хрониста X века Ви-дукинда Корвейского, бритты позвали саксов:


…когда распространилась молва о победоносных деяниях саксов, (жители Британии) послали к ним смиренное посольство с просьбой о помощи. И послы (из Британии), прибывшие к саксам, заявили: «Благородные саксы, несчастные бритты, изнурённые постоянными вторжениями врагов и поэтому очень стеснённые, прослышав о славных победах, которые одержаны вами, послали нас к вам с просьбой не оставить (бриттов) без помощи»., отцы ответили на это кратко: «Знайте, что саксы — верные друзья бриттов и всегда будут (с ними) в равной мере ив их беде, ив их удачах». (…) Затем в Британию было послано обещанное войско (саксов) и, принятое бриттами с ликованием, вскоре освободило страну от разбойников, возвратив жителям отечество.


Четвертые просто, не мудрствуя лукаво, предлагают всем подумать о том, что текст ПВА создавался через двести лет после этих событий и создавался если не по заказу, то в угоду князю Владимиру Мономаху, которого, не имевшего прав на великое княжение, как раз именно и позвали-пригласили «княжить и володеть нами». И во времена Мономаха такая формула уже существовала и означала как раз приглашение на власть. То есть мы зовём тебя во властители и обещаем слушаться и покорствовать…

Чуть ниже мы об этом поговорим поподробнее, а сейчас отметим: все эти позиции небезосновательны — но и небезупречны. Если отрешиться от национального и политического «гнева и пристрастия», то историческая картина вберёт в себя все эти четыре краски. И в то же время будет окрашена иначе, чем они все.

Конечно же, в слове —


— нарядъ —


— можно услышать отзвук слова «закон». Только что это меняет? В феодальном, как и в раннефеодальном обществе закон творил и требовал его соблюдения хозяин, владелец удела. И сколько ни ссылайся на то, что известная «Русская правда» была отражением существовавших норм бытового права — тем не менее расписана и утверждена она была полномочными князьями, владельцами Русской земли. И своё, княжеское, они там очень жёстко защитили. Так что, позвав —


— княжить и володѣть нами, —


— неведомые просители действительно передали и себя, и закон над собою в руки позванных варягов. И ссылка на Видукинда и саксов именно поэтому здесь не работает: те звали помочь от врагов, а эти — владеть и собою…

Да ещё сулить за это обилие земли своей.

Кстати, Видукинд тоже далеко не современным свидетелем тех событий был — и далеко не беспристрастным. Так что эта ссылка не работает вообще.

Многие исследователи предполагают, что в этом отрывке заключена также информация о том, что от имени ладожан делегаты заключили с Рюриком некий договор или ряд, как тогда говорили. Дескать, фраза —


— владѣлъ нами и рядилъ ны по праву —


— означает, что приглашение сопровождалось выдвижением неких юридических условий — наподобие того, как это происходило в позднейшем Новгороде. Напомню, что новгородцы не просто принимали нового князя взамен выбывшего, а нередко заключали с ним даже формальный ряд. А подчас и противостояли отдельным князьям, не пуская их к себе.

Могло ли быть так? Вернее, можно ли представить себе, что русы, пришедшие из-за моря по просьбе ладожан, заключили с местными жителями честный ряд-договор?

Да, мы такие примеры знаем:


Ярицлейв конунг отвечает: «Нам очень нужна от вас помощь и совет, потому что вы, норманны, — мудрые мужи и храбрые. Но я не знаю, сколько вы просите наших денег за вашу службу». Эймунд отвечает: «Прежде всего ты должен дать нам дом и всей нашей дружине, и сделать так, чтобы у нас не было недостатка ни в каких ваших лучших припасах, какие нам нужны». «На это условие я согласен», — говорит конунг. Эймунд сказал: «Тогда ты будешь иметь право на эту дружину, чтобы быть вождём её и чтобы она была впереди в твоём войске и княжестве. С этим ты должен платить каждому нашему воину эйрир серебра, а каждому рулевому на корабле — ещё, кроме того, половину эйрира». Конунг отвечает: «Этого мы не можем». Эймунд сказал: «Можете, господин, потому что мы будем брать это бобрами и соболями и другими вещами, которые легко добыть в вашей стране, и будем мерить это мы, а не наши воины. И если будет какая-нибудь военная добыча, вы нам выплатите эти деньги, а если мы будем сидеть спокойно, то наша доля станет меньше». И тогда соглашается конунг на это, и такой договор должен стоять двенадцать месяцев.


Почему бы такому не быть и в Ладоге?

Мешают ответить положительно два обстоятельства. Одно — умозрительное, но тем не менее более чем основательное. Миролюбие Эймунда проявляется в условиях, когда он ведёт переговоры, фигурально говоря, со всем русским государством. Пусть даже с его новгородской частью — ибо данный эпизод явно отражает тот период, когда Ярослав Мудрый был ещё Ярославом-просто-Владимировичем и только готовился к проведению сепаратистских акций против власти Киева и своего отца Владимира Красно Солнышко. Готовился с помощью как раз скандинавских варягов-наёмников.

А насколько хватило бы того эймундова миролюбия, буде перед ним не мощный город как часть мощного государства стоял бы, а — ряд мелких и средних поселений, разодранных гражданской войною и неизбежными её спутниками — голодом, террором, беззаконием и безвластием?

А во-вторых, это дела гораздо более поздних дней. И вполне уже сложившейся новгородской государственности. Которая строилась не вокруг князя, а вокруг богатых боярских родов — «золотых поясов». Археология показывает, что и в Ладоге, скорее всего, государственность начиналась именно с них, а не с Рюрика. Но вот были ли те «золотые пояса» достаточно властными и авторитетными, чтобы управлять округою — неясно. Вспомним: по меньшей мере с 840 года в Ладоге существовала власть норманнских завоевателей — а под оккупантами на собственную власть претендовать несколько вредно для здоровья.

Что ж, мы можем попробовать разобраться в этом вопросе с помощью логики и археологии. Даже предположив, что мы летописи не читали, или она не сохранилась, не дошла до нас через историю войн и революций.

Давайте возьмём модель «или… или…».

Первое. Рюрик или был, или нет. Что даёт нам признание его существования? Собственно, ничего. Появившиеся в Ладоге скандинавы действовали так, что вопрос с Рюриком не принципиален.

Наличие норманнского короля фиксируется точно:


Появление в Ладоге первого норманнского владетеля с его окружением оставило определённый археологический след. Речь идёт о скандинавском по своим признакам могильнике в урочище Плакун, расположенном на берегу Волхова напротив Ладожской каменной крепости. 14 (по счёту 1940 г.) курганов Плакуна оставлены обособленным коллективом, представители которого (вместе с семьями, видимо) непродолжительное время проживали в Ладоге. Время насыпки плакунских курганов (с учётом дендродаты одного из комплексов — 890–900 гг.) — вторая половина IX и рубеж IX и X столетий. Погребения в Плакуне могут быть соотнесены с окружением какого-либо конунга, например Рюрика, прибывшего в Ладогу, по летописному замечанию, «с родом своим». Эти северные пришельцы, похоже, не отличались особым богатством и знатностью. /179/


Одно из захоронений — № 11 — возможно, является косвенным подтверждением гипотезы о связи летописного Рюрика с историческим Рёриком Ютландским:


…оно включало первое на Руси захоронение в деревянном гробу, установленном в деревянной камере, что было тогда характерной датской чертой. Возможно, это захоронение Рюрика, —


— делает предположение выдающийся археолог и исследователь скандинаво-славянской темы Глеб Лебедев. Правда, относится могила примерно к 900 году, что, в общем, ликвидирует идею об именно Рерике Ютландском, который должен был бы в этом случае прожить лет до 90. И к тому же замечание о том, что покойники в этих могилах особым богатством и знатностью не отличались, также противоречит ютландской версии происхождения Рюрика. Ибо «язва христианства» уж по-всякому был богат и знатен.

Есть и другие данные. В одной из работ со ссылкой на данные исследований Л. Н. Кирпичникова, И. В. Дубова и того же Г. С. Лебедева это же захоронение называется характерным для знати, сидевшей «за морем» — в Бирке и Хедебю. И датируется уже временем около 880 года. Захоронение осуществлено в деревянной камере.

Поэтому, как видим, наличие Рюрика мы надёжно доказать не можем. Но одно ясно: пришедшие скандинавы либо с самого начала имели собственного конунга, либо обзавелись им уже здесь. Например, провозгласив оным одного из своих вождей.

Что это нам даёт? Ну, как минимум то, что фраза —


— и рядилъ ны по праву —


— при наличии короля гораздо менее жизненна, нежели слова:


— княжить и владѣть нами.


А теперь заглянем в жизнь, как опа есть. Что вообще означает понятие договора, особенно такого, в каком контрагенту отдаётся часть собственного суверенитета? Очевидно, только то, что в обмен на суверенитет партнёр по договору, ставший сеньором, гарантирует сохранение — и охранение — жизни и собственности того, кто стал вассалом.

Что мы видим в Ладоге? Мы видим появление сеньора. Видим ли мы сохранение жизни и собственности местного населения? Так что же понимали скандинавы под словами «приходить и владеть»?


Говорят, что когда наступила весна, Олав конунг отправился на восток в Эйсюслу, высадился на берег и начал разорять страну, но жители Эйсюслы подошли к берегу и вступили с Олавом в бой. Олав одержал победу, обратил их в бегство и стал разорять их страну.

. . .

Этой самой осенью Ингьялъд конунг собрал войско, чтобы напасть на тестя с зятем. Это войско было из всех тех его владений, которые он себе подчинил. Когда тесть с зятем слышат об этом, они собирают войско в своих владениях, и им на подмогу приходит Хёгни конунг и его сын Хильдир, которые правили в Восточном Гаутланде.

. . .

Сёльви, сын Хёгни с острова Ньярдей, был морским конунгом, который ходил тогда в викингские походы в Восточные страны. У него были владения в Йотланде. Он отправился со своей дружиной в Швецию.

Затем Сёльви отправляется в Сигтуны и требует, чтобы его провозгласили конунгом. Но шведы собирают войско и хотят защищать свою страну.


Как это могло выглядеть в приложении к Ладоге?

Возможно, вот так:


После этого конунги созвали тинг. На нем Олав конунг объявил всему народу о своем решении и своих притязаниях на власть. Он просил» чтобы бонды провозгласили его конунгом всей страны» и обещал им за это сохранить старые законы и защищать страну от нападений иноземных войск и правителей. Он говорил долго и красноречиво, и его речь всем понравилась. Потом вставали конунги и говорили один за другим» и все поддерживали Олава конунга. В конце концов Олав был провозглашен конунгом страны и наделен властью по законам Упплёнда.


Второе обстоятельство — собственно ответ на этот вопрос.

Вот какой пацифизм видит археология:


Около 840 г. поселение посетила катастрофа в результате вражеского вторжения. Традиционно обжитой в течении жизни трех поколений участок в пределах раскопа Е. А. Рябинина на уровне V яруса (около 840 — около 865 гг.) превращается в пустырь; уничтожается и стеклодельная мастерская.

. . .

В середине 860-х гг. (около 865 г.) поселение очередной раз подвергается полному разгрому. Кроме мощного слоя пожара» драматичность этого события подчеркивают обгоревшие останки женщины и ребенка» обнаруженные в заполнении дренажной канавки в раскопе А. Н. Кирпичникова.

. . .

Любшанская крепость до X века не дожила. Судя по многочисленным стрелам, найденным в основании стены со стороны Волхова, а также по слою пожара, крепость гибнет после штурма. Но стрелы не скандинавские, а местные. По ПВА в IX веке лишь два события могут претендовать на объяснение гибели Любши: изгнание варягов и последовавшая за ним междоусобица («встал род на род»).

. . .

В середине 860-х гг. (около 865 г.) поселение в очередной раз подвергается полному разгрому… Плотность застройки на площадке Земляного городища на уровне VI (около 865—890-е гг.) и VII (890-е — 920-е гг.) ярусов заметно ниже, чем в предшествующие десятилетия IX в.


То же касается и Пскова с соседним Изборском:


В VII–IX вв. на площадке Псковского городища существует поселение, оставленное прибалтийско-финским населением, родственным носителям рыугеской культуры. Выявлено до восьми строительных горизонтов этого поселения, что свидетельствует о долговременном характере посёлка. Позднейший из горизонтов погиб в пожаре начала 860-х годов (спил бревна из слоя пожара датирован методом дендрохронологии 860 г.).

Ремесленно-торговое поселение конца IX — начала XI вв. непосредственно сменило во времени и в пространстве предшествовавшее ему крупное (несколько сотен человек) ремесленное поселение последней четверти I тыс. по Р. Х. Слой пожара 860-х годов, в котором погиб посёлок, указывает на то, что ремесленно-торговое поселение конца IX в. не выросло из предшествующего поселения, а сменило его, причем смена одного поселения другим происходила далеко не мирным путем.


Это время, как видим, совпадает с летописной датой «призвания варягов», то есть формальному появлению русов в нашей истории. Это «призвание» в показаниях, данных археологией, выглядит так:


…между слоями 840–860 гг. и…860/870—890 гг. археологи фиксируют огромный пожар… В огне… погибли и все остальные известные крепости Руси (Новые Дубовики, Сясьское городище, Холопий городок, Рюриково городище, Труворово городище, Камно и др.). /543/


Правда, сегодня трудно доказать, что эти пожары носили, скажем, не естественный характер. От свечки, как известно, Москва сгорела. По настораживает именно синхронность. И она именно и наводит на мысли, что больше всего тут постаралось чьё-то вражеское войско. Ведь в это же время —


— в 860-е гг. на севере Руси шёл рост монетных кладов.


Деньги закапывают в землю, как известно, для того, чтобы сберечь.

Деньги не забирают из земли, как известно, потому, что некому забрать.

То есть когда археология фиксирует массовое наличие кладов, то можно с уверенностью сказать, что владельцы их явно умерли. Все вместе.

И пожары тут же…

Этакий геноцид прошёлся по Поволховью…

Это даёт ответ на второй вопрос: было ли пресловутое «призвание». Ставим его так же: или было, или нет. Если было призвание — то есть сознательный, добровольный акт заключения договора о вассалитете, — то столь большие жертвы и разрушения выглядят как минимум нелогично.

Разумеется, все эти разрушения могли быть оставлены теми самыми боевыми действиями, когда —


— и въста родъ на род, и быша усобицѣ в них, и воевати сами на ся почаша.


И раскопки сожжённой и уничтоженной Любши, кажется, об этом и свидетельствуют — по свидетельству копавшего городище Е. А. Рябинина, стрелы там найдены не скандинавские, а местные. Но! Не двадцать же лет продолжалась та гражданская война! Под это просто ресурсов не было!

А главное: судя по «кладному» показателю, затихать та война начала там же, откуда началась, — в Поволховье. Но зато, как видно, захватчики концентрической волною продвигались отсюда далее: в первой половине 870-х годов клады в районе Волхова больше не зарываются.

То есть регион умиротворили. Но даже в отдалённом от Ладоги Тимерёве, что в нынешней Ярославской области, отмечено «выпадение» кладов в эти суровые годы. Один из них датируется по младшей монете 867 года. И ещё один сокрыт в 860-х. А другие — в 870-х и 890-х.

Впрочем, не только клады говорят о большой войне в те годы:


…отметим отсутствие на некоторых поселениях хорошо выраженного слоя с керамикой X или даже XI–XII вв. (Горчаковщина, Любша, Наволок, Дубовики), из чего следует, что на таких поселениях приблизительно во второй половине X в. жизнь прекращается и возобновляется или начинается лишь в XI–XII вв., а в некоторых случаях даже позднее. /*/


Неплохо погуляли «миротворцы» — на столетие всех повырезали…

Утихомирилось всё, похоже, лишь после 875 года — вплоть до конца века оставлено всего 2 клада.

Так что жизненная логика говорит в ответ на эти факты: ежели кто и призывал варягов, то явно не пользовался при этом поддержкой местного населения, которое «призванным» пришлось усмирять ещё два десятилетия и дойти при этом до Ростова и Мурома. А если вспомнить, что и власть после призвания досталась некоему королю из норманнов, то, откровенно говоря, версия добровольного призвания трещит по всем швам.

Окончательный же крест на ней ставит понимание того, кто стал бенефициарием во всей этой истории.

Вспомним: делегаты от конфронтирующих сторон отправились к варягам, а ни к какой не руси. Никакой руси в Скандинавии и не зафиксировано, а в предыдущей своей работе я показал, что это — чисто внутренний элемент населения Восточной Европы. Скандинавского происхождения, но местный. Грубо говоря, «оместнившиеся», ставшие нативными скандинавы. Но паши послы едут за море, к варягам. То есть в Скандинавию.

Далее. Пошли ли делегаты за наёмниками или же действительно решили позвать нейтрального правителя, опирающегося на самую грозную по тем временам вооружённую силу, — вряд ли мы уже узнаем надёжно. Логика, как мы видим, говорит за то, что призвание, мягко говоря, маловероятно. Но можно предположить, что банда озверелых наёмников вышла из-под контроля и захватила власть.

Что же, посмотрим, могло ли так быть.

Итак. В каждой войне есть свой бенефициарий. Не обязательно тот, кто вонзил меч в горло последнему врагу — войны, бывает, заканчиваются и ничейным результатом. Но бенефициарий в них бывает всегда. Тот, кто получил наибольшие выгоды.

В нашем случае очевидно, кто начал процветать после описанных в летописи событий:


2 период (VI–VII яруса; около 865—920-е гг.). Пожалуй, именно в это время Ладога наибольшим образом напоминает североевропейские центры типа Бирки и Хайтхабу. Расширяется площадь поселения, вокруг него формируется некрополь, в котором представлены разнотипные погребения. Наиболее ярким памятником является норманнский могильник в урочище Плакун, единственный в своём роде на территории Руси. Рядом раскопана большая насыпь, отличная от сопок и содержавшая помимо кремаций камерное погребение воина с конями на вершине. Аналогии насыпям Плакуна уводят на юг Скандинавии. Норманнские древности отчетливо просматриваются на общем фоне культуры поселения…. Открытый раскопками Е. А. Рябинина и В. И. Равдоникаса дворцовый комплекс свидетельствует о наличии в Ладоге резиденции первых Рюриковичей или их наместников. /226/


При том, что плотность застройки в городе не восстановилась вплоть до 920-х годов, скандинавский элемент в нём явственно присутствует самым приоритетным образом. Более того: как мы уже знаем, —


— с этого момента можно говорить о сходстве его топографии с североевропейскими виками и т. н. «открытыми торгово-ремесленными поселениями» Восточной Европы. /226/


И снова — то же самое в Изборске и Пскове:


…во второй половине IX в. (после 860 г.) посёлок резко (в течение нескольких десятилетий) вырос, достигнув к середине X в. площади приблизительно 12–15 га. Очевидно, что рост территории поселения связан со значительным (в 5–7 раз) увеличением числа жителей. Ни о каком демографическом взрыве говорить не приходится: значительная часть населения, безусловно, сформировалась за счет переселенцев-иммигрантов, причем среди них, безусловно, присутствуют выходцы из Скандинавии. /63/


К любопытным выводам приводит анализ количества серебра, приходящего в на Русь и в Скандинавию, сделанные нашим историком Г. С. Лебедевым. В частности, —


— нижняя точка серебра в России и Скандинавии — между 880 и 890 г. Их количество вновь растёт в 1-м десятилетии X в., —


— говорит он. А в другом месте он же свидетельствует:


Начиная с 860-х гг. фиксируется регулярное, резко возросшее по сравнению с предшествующим временем, поступление восточных монет в Скандинавию. Данное наблюдение, очевидно, свидетельствует в пользу того, что первые династы создали для восточной торговли, которая проходила через Ладогу, особо благоприятные условия. /245/


Не знаю, возможно, повторюсь, внутренний конфликт был. Возможно, он послужил для некоторых тогдашних политиков поводом для призыва иностранного миротворческого контингента. Но предельная опустошительность разрушений и их распространение на новые и новые территории говорят о том, что даже если призвание и было, в овчарню попала не добрая овчарка, а хищный волчище.

Итак, бенефициарий обрисовался — это скандинавы, так сказать, скандинавские. Тот, кто назван именем Рюрика, поначалу имел тесные связи со Скандинавией, откуда получал воинов и куда направлялись денежные потоки от завоеванного транзитного пространства. И лишь постепенно, со временем, новая скандинавская сила «обрусела», принужденная экономикой, как и прежние завоеватели, находить статус вивенди с местными элитами. Ибо без них мы возвращаемся к уже обрисованной ситуации, когда для достижения тех же экономических результатов захватчикам надо было обращаться в последовательных оккупантов — а сил на это не было.

Не из этой ли вечной дилеммы и вечная судьба Приволховья — время от времени переживать интервенции и затем пережёвывать интервентов, превращая их в русов? То есть, повторюсь, — всё в тот же местный элемент местного общественного и экономического биоценоза, пусть и скандинавского первоначально происхождения.

Да отсюда! Отсюда и различение местных русов от пришлых варягов, которые после закрепления русского контроля над этими территориями могли становиться только наёмниками у русов. Отсюда и беспомощные попытки летописи объяснить статус и происхождение русов и варягов, ибо с точки зрения летописцев и те и другие были одного корня, но оказались в разной социальной роли.

Именно очередным переходом очередных находников в русский статус и объясняется последующее оскудение денежного потока в Скандинавию. «Теперь это — моя добыча», — заявил осознавший себя хозяином Шер-Хан и стал забирать всё серебро себе.

Судя по материалам раскопок в Ладоге, конунгство это окончательно окрепло как раз в 890-х годах. Символом чего можно считать построенный в городе в 894 году «большой дом» из частей разобранных судов.

Таким образом, пресловутое «призвание» является лишь элементом некоего культурного или даже литературного континуума. Даже если летописец описывал времена 860-х годов, сам Рюрик — как он описан — явление очевидно излишнее. А значит, вставное. Нужное для политического обеспечения задач 1060-х годов. Когда действительно «встал род на род» и необходим был призыв некоего сильного князя, который «судил бы и рядил по праву».


Примечание про необходимость Рюрика
Несколько лет назад была сделана попытка определить генетическую принадлежность наших наследственных Рюриковичей. То есть князья из бывшего великокняжеского и царского дома Юрий Оболенский, Дмитрий Шаховской, Иван (Джон) Волконский, а также Никита Лобанов-Ростовский и Андрей Гагарин сдавали пробы, по которым определялась их принадлежность к той или иной гаплогрупе.

И выяснилось, что у двух последних и Шаховского гапло-группа правильная — Nlcl. Не в том смысле правильная, что от голубых кровей идёт. А в том, что Рюриковичи и должны к ней принадлежать. Рюрик же пришёл, как Джеймс Бонд, с севера —


— Идоша за морс к варягом, к руси. Сице бо звахуть тыварягы русь, яко се друзии зовутся свое, друзии же урмаии, аньгляне, инѣи и готе, тако и си.


А «финская» N1c как раз у скандинавов представлена вполне явственно. В общем, Рюрику и Рюриковичам подходит.

А вот князь Юрий Оболенский, пишут в интересной заметке журналисты «Русского Newsweek'а», —


— был не на шутку встревожен, когда узнал…


В общем, узнал он, что его группа — R1a1.

Журналистская братия из «Newsweek» его тревогу только укрепила, когда расписала, что —


— его род по мужской линии восходит к некому славянскому предку.


И что делать? Ведь никакого славянского — или иного — предка быть просто не может! Обе ветви восходят к одному родоначальнику — Ярославу Владимировичу, за лютость прозванному Мудрым. Ведь в своё время он остался единственным мужчиной из рода Рюрика. Точнее, он один уцелел из двенадцати официальных сыновей легендарного Владимира Красно Солнышко.

Двенадцать родовых ручейков должны были излиться из могучих чресл Равноапостольного, дабы окропить рюриковскими хромосомами сию юдоль скорбей. Но как-то так получилось, что осталась из всего мощного древа Владимировичей одна кривая веточка. Не потому кривая, что я какие-то не присущие непредвзятому исследователю чувства питаю по отношению к славному Ярославу Владимировичу. Нет, совершенно объективно: хром был Мудрый. Отчего отличался кротостью, миролюбием и любовью к учёности.

А братья померли.

В общем, это я к тому, что Ярослав для нас — единственный прямой канал к Рюрику. Правда, был у пего брат Изяслав, который, кажется, сам умер. В смысле — ещё при жизни отца, Владимира Святого. Зато сын Изяслава Брячислав продолжил род. Но тот впоследствии как-то так запутался-перепутался, что сегодня практически нереально найти в нём ниточку к Рюрику.

Справедливости ради скажем, что ещё у двух братьев Ярослава отмечены дети. Но сын Мстислава Евстафий скончался ещё при жизни отца. И больше никакие Евстафьевичи в летописях не фигурируют. Похоже, мальчиков в этом роду не осталось.

И ещё один возможный побег от Владимирова дерева пресёкся в Муроме. Вроде бы в 1019 году некий князь Константин Святославич отправился княжить в этот город с сыновьями Михаилом и Фёдором. И упоминается, что происходил он —


— невдале рода того же великого князя Владимира.


То есть вполне может быть сыном Святослава Владимировича. Того самого, злодейски умерщвлённого вместе с Борисом и Глебом Святослава, не попавшего, однако, по какой-то загадочной причине в жития и святцы. Словно лейтенант Алексей Берест, вместе с Егоровым и Каптарисй водружавший знамя над Рейхстагом, но из списка героев вычеркнутый лично маршалом Жуковым.

И род этих Святославичей, как сказано, в Муроме закончился: Михаил погиб в битве, Фёдор и Константин умерли в 1022 году.

И следовательно, до нас хромосомный набор Рюрика дотянулся лишь через счастливо уцелевшего в братоубийственной сече боголюбивого Ярослава. И коли кто-то из достоверных Рюриковичей своим гаплотипом ему не соответствует, значит, делают вывод лихие парни из «Newsweek’а», —


— можно предположитъ, что его супруге или же жене одного из его сыновей или внуков целомудрия не хватило. Её ребенок, зачатый от любовника не великокняжеской крови, положил начало целой династии лжерюриковичей.


Легко предположить, жене какого из сыновей Ярослава «целомудрия не хватило». Если Рюрик пришёл с севера, то R1a1 — для него маловероятна. И поскольку Оболенские — выходцы из дома Ольговичей, потомки того самого Олега «Гориславича», что так негативно был ославлен в «Слове о полку Игореве», — то, получается, что измена случилась где-то в этом роду.

Проверили наследника этой же линии — от младшего сына святого князя Михаила Черниговского, Юрия — князя Джона Волконского. Результат тот же.

Таким образом, надо всего лишь узнать, к какой гаплогруппе принадлежал Ярослав Мудрый, — и сразу можно было бы определить, кто из князей — не этого общего корня.

Вообще говоря, останки Ярослава в распоряжении науки имелись.

В свое время скелет великого князя вынули из могилы, по хромоногости убедились, что это — он, исследовали, знаменитый Герасимов сделал реконструкцию лица по черепу.

Интересное такое лицо, характерное. По носу длинному да скулам выдающимся весьма финский склад напоминает. Но это, конечно, не научное свидетельство. Все вопросы о его происхождении сняло бы генетическое исследование. Однако тогда люди ещё не владели аппаратом генной генеалогии, потому данная тема осталась непрояснённой.

Проблему можно было бы решить, исследовав скелет сегодня. Но беда в том, что на независимой Украине его… потеряли. Так оно бывает, в молодых независимостях… от собственной истории. С давних времён оно так ведётся, как вон на примере Ладоги видно.

Но как бы то ни было, получается, что из-за древнего адюльтера часть Рюрикова дома — и довольно «борзая», много за свои или выдуманные свои права воевавшая — да и Чернигов за собою в конце концов закрепившая! — на самом деле вообще никто! Эх, знал бы Мономах, который почти всю жизнь свою воевал с Олегом!

А может, — знал?..

Сначала-то всё шло хорошо —


— В лѣто 6581. Вьздвиже дьяволъ котору вь братьи сей Ярославличихъ. И бывши распре межи ими, быста сь себе Святославъ со Всеволодомъ на Изяслава. И изииде Изяславъ ись Кыева… А Святославъ сѣде в Кыевѣ…


Дальше важные слова:


…прогнавъ брата своего, преступивъ заповѣдь отъню, паче же и Божию.


Типа, незаконно власть взял. Тогда, простите, Владимир, который Ясно Солнышко, он же Равноапостольный — вообще преступник. Ибо брата своего, законного властителя, вовсе умертвил.

Но ладно —


— В лѣто 6584. Ходи Володимсръ, сынъ Всеволожь, и Олегъ Святъелавль ляхомъ в помочь на чехы.


Вместе ходили, воинское братство крепили.


В се же лѣто преставися Святославъ, сынъ Ярославль… И сѣде по немь Усеволодь на столѣ…


Сел, понятное дело, не более законно, нежели старший братец. Тем не менее на главном престоле посидел, чем обеспечил и своим сыновьям возможность когда-нибудь стать великими князьями. Если всё удачно сложится, конечно, ибо по лествичному праву сначала покняжить должны сыновья — точнее, сын — старшего, Изяслава. Потом подойдёт очередь сыновей среднего, Святослава. И лишь затем — Всеволода.

Так что у Олега прав на великокняжеское сидение больше, чем у Владимира. Значительно. Шансы Владимира, откровенно говоря, вообще мизерные.

А ведь это весьма, весьма энергичный молодой человек. И Олег ему крепко мешает…

Но пока —


— В лѣто 6585. Понде Изяславъ с ляхы, Всеволод же поиде противу ему…. Всеволодъ же взыиде противу брату Изяславу на Волынь и створи миръ, и, пришед, Изяславъ сѣде в Киевѣ мѣсяца июля 15 день, Олегъ же, Святославль сынъ, бѣ у Всеволода в Чернѣговѣ.


То есть царит ещё мир и благоволение в человецех — племянник остался в том доме, с которым вместе бился против Изяслава.

Но недолго музыка играла —


— В лѣто 6586. Бѣжа Олегъ, сынъ Святославль, Тмутороканю от Всеволода мѣсяца априля въ 10 день.


Как видим, года не прошло, а между бывшими товарищами по оружию пробежала черная кошка. Здоровая. Пантера целая. Ибо —


— в се же лѣто убьенъ бысть Глѣбъ, Святославль сынъ, в Заволочья.


И затем —


— сѣдящу в него мѣсто Святополку в Новѣгородѣ, сыну Изяславлю.


И, видать, у Олега и брата его Бориса не было сомнений в том, кто стоит за смертью Глеба. Они приходят мстить:


приводе Олегъ и Борисъ поганыя на Ру скую землю и поидоста на Всеволода с половцѣ. Всеволодъ же изоиде противу има на Съжици, и побидиша половцѣ русь, и мнозиубьени быша ту… Олегъ же и Борисъ придоста Чернигову, мьняще одолѣвше, а земли Руской много зла створившим, прольяше кровь хрестьяньску…


Божья кара — так это должно было восприниматься. Так что вот это — вряд ли —


…за которую взыщет Бог с них, и ответ дадут они за погубленные души христианские.


В смысле — ответ-то дали, это нам история подтверждает, но вот справедливо ли — неизвестно. Нам же никто не сказал, что за пантера чёрная вторглась в жизнь бывших союзников в период с 15 июля 1077 года до 10 апреля 1078 года. И отчего так люто драться начали двоюродные братья, что гибель в бою затронула даже высших, знаменитейших мужей:


убьенъ бысть ту Иванъ Жирославичь, и Тукы, Чюдинь брать. Порѣй и ини мнози…


Нет, смерть воина в бою — дело в те времена нормальное. Но гибель людей столь высокопоставленных, что их имена упоминаются в летописи — ну-у… Это сродни гибели маршала в Великую Отечественную. А поскольку автоматов и пушек ещё не было, то гибель «маршалов» означала, что на поле боя случился с ними полный швах. Окружение. И резня.

А ведь до того степень ожесточённости княжеских разборок редко доходила до смертоубийств высоких начальников. Встретились, развернулись, передовые полки схлестнулись — чей которого перемог, того и верх. Потерпевший поражение отбегает километра на два, останавливается и высылает парламентёров договариваться об условиях мира. Лишь в самых запущенных случаях, когда договариваться уже не о чем, когда уже кровь братьев на чьих-то руках, когда уж и Киев иностранные интервенты разоряли, вот тогда —


— и бысть сѣча зла, ака же не была в Руси, и за рукы смлюще сѣчахуся, и соступишася трижды, яко по удольемь кровь течаще.


Обычно же —


— Ярославъ сьвокупи воя многы и приде Кыеву, и створи миръ с братомъ своимъ Мьстиславомъ у Городьца. И раздѣлиста и по Днѣпръ Рускую землю…


Или —


— Всеволодъ же взыиде противу брату Изяславу на Волынь и створи миръ, и, пришед, Изяславъ сѣде в Киевѣ…


Нет, вели себя так князья не из-за избытка гуманизма. Политика никогда сантиментов не любила. Да и общество и нравы тогдашние были варварскими. Меньше ста лет прошло лишь со времени внедрения христианства даже в княжеский род. Не столько христианская мораль управляла поступками князей, сколько… корпоративная. Вся Русь была тогда общим княжеским доменом Рюриковичей. Никто из них не пришёл со стороны и не отвоевал себе кусок. Они все пришли и завоевали его. Не Рюриковичи, понятно, как семья, а — та русь, продолжением которой они были. Конечно, по ходу времён контроль над русскими завоеваниями перешёл к одной семье. К тем самым Рюриковичам. Или, точнее, — к Ярославичам. Они сумели подобрать под себя владения руси.

Что ж, оттого ситуация только получила дополнительную остойчивость. Ибо корпоративные интересы стали и семейными. Никто из потомков Рюрика до известного времени не получал землю в собственность — но у всех она оставалась в коллективном «кормлении». Никого не одаривали наследственным наделом, одалем или феодом — но давали пару деревенек «в кормление». Земля была в коллективной собственности совета директоров. Вот как оно выглядело в воспоминаниях Владимира Мономаха:


А теперь поведаю вам, дети мои, о труде своем, как трудился я в разъездах и на охотах с 13 лет. Сначала я к Ростову пошел сквозь землю вятичей; послал меня отец, а сам он пошел к Курску; и снова вторично ходил я к Смоленску, со Ставком Гордятичем, который затем пошел к Берестью с Изяславом, а меня послал к Смоленску; а из Смоленска пошел во Владимир. Той же зимой послали меня в Берестье братья на пожарище, что поляки пожгли, и там правил я городом утащенным. Затем ходил в Переяславль к отцу, а после Пасхи из Переяславля во Владимир — в Сутейске мир заключить с поляками. Оттуда опять на лето во Владимир.

Затем послал меня Святослав в Польшу: ходил я за Глогов до Чешского леса, и ходил в земле их 4 месяца. И в том же году и сын родился у меня старший, новгородский. А оттуда ходил я в Туров, а на весну в Переяславль и опять в Туров.


При такой коллективной собственности на государство и закрепилось у нас «лествичное», а не наследственное право на власть. Ибо, конечно, логичнее и справедливее передать место председателя совета директоров брату ушедшего в иной мир, нежели его сыну.

Потому и поражались и возмущались так тогдашние идеологи, если случалось смертоубийство между руководителями корпорации. А как бы мы себя ощущали, узнав, что член политбюро Устинов убил члена политбюро Пономарёва за власть над международным отделом ЦК? Ладно, поспорили у себя, на Старой площади, поподставляли сотрудников и соратников конкурента — кого под аморалку, кого под антипартийную группу. Но не резать же!

Не было на Руси никакой «феодальной» раздробленности — чему бы нас ни учили в школе. А просто наступило однажды время, когда дотоле единую корпорацию стало возможно делить на несколько «фирм». С перспективой наследования.

И начало этому развалу, распаду, раскусыванию «корпорации» положили как раз яростные, беспощадные войны между Владимиром Всеволодовичем «Мономахом» и некогда боевым его соратником Олегом Святолавичем «Гориславичем»…


И ноиде Изяславъ сь Ярополкомь, сыномъ своимъ, и Всеволодъ с Володимером, сыномъ своимъ. И поидоша к Чернигову, и черниговцѣ затворишася у градѣ. Олегъ же и Борисъ не бяшета в Черниговѣ. Чернѣговцемь же не отворящимся, приступите ко граду. Володимеръ же приступите къ врагом въсточнымъ, от Стръжене, и отя врата, и взята градъ околнии, и пожгоша огнемъ…

. . .

И поидоста противу, и бывшимъ им на мѣсьтѣ на Нѣжатини нивѣ, и совокупившимъся обоимъ, бысть сѣча зла. И пѣрвое убиша Бориса, сына Вячеславля, похвалившаго велми. Изяславу, стоящю в пгьшцехъ, унезапу приѣхавъ один, удари копьемъ за плеча. И тако убьсігь бысть Изяславь, сынъ Ярославль. Предолженѣ же бывшѣ сѣчѣ, побѣже Олегъ в малѣ дружили, едва втече и бѣжа Тмютороканю.


Ничего себе! Великого князя русского положили! И как! Из своих кто-то, не иначе. Но формально — Олег его убил. Если «Локомотив» забьёт мяч в свои ворота — «Спартак» записывает его на свой счет.

Иное дело, что «Спартак» всё равно тогда проиграл —


— а Олга смще козарѣ, поточиша за море Царюгороду.


И брат его Роман убит, тот, к кому Олег и бежал, неся то ли просто обиду, то ли обиду вкупе с правдою страшной… —


— приде Романъ с половцѣ к Воиню. Всеволод же став у Переяславля и створи миръ с половцѣ. И възратися Романъ въепять, и бывшу ему… убиша и половцѣ мѣсяца августа 2 день. И суть кости его идо сего лѣта тамо лежаче, сына Святославля и внука Ярославля.


Но отметим: опять измена. Глеб Святославич странно умер, теперь вот Роман — удавленный перекупленными половцами…

Откуда вдруг это ожесточение, после которого отрезан путь назад, к возврату в прежнее состояние обшей корпорации? Из-за Чернигова?

Или из-за той Чёрной Пантеры? Когда вдруг выяснилось, что кто-то не то что не член совета директоров, но и никогда им не будет. Ибо он этому совету — никто. Он — вообще сын водителя из корпоративного гаража…

Не то ли и открылось тогда в Чернигове меж Всеволодом и Олегом?

Упоминаний нет? Так кто ж расскажет. Это ж грех на всю княжескую корпорацию! А так — тихо вывели из состава и дело с концом! А то будет потом народ по анекдотам трепать про антипартийную группу Молотова, Маленкова, Кагановича «и примкнувшего к ним..

Но Олег то ли не поверил в такое обвинение, то ли не согласился с ним. Да и как согласиться! Это же означает, что он — даже не бастард. Уже это-то его, князя, выводило из его общества. Но хотя бы оставляло благородным человеком. А так? В холопьего сына он превращается? Чтобы тот же Мономах мог его пороть на конюшне?

А он же, Олег, не один живёт. Дети у него — их как изгоями сделать? Нет, добьётся он своего, кровью врагов смоет позорный навет (или позорную правду) со своего имени!

И началось!


Были вечи Трояни,

минула льта Ярославля;

были плъци Олговы,

Ольга Святьславличя.

Тъй бо Олегъ мечемъ крамолу коваше

и стрелы по земли сеяше.

Ступаетъ въ злать стременъ въ граде Тьмуторокане,

той же звонъ слыша давный великый Ярославль,

а сынъ Всеволожь, Владимиръ,

по вся утра уши закладаше въ Чернигове.

Бориса же Вячеславлича слава на судъ приведе

и на Канину зелену паполому постла

за обиду Олгову

храбра и млада князя.

Съ тоя же Каялы Святоплъкь полеле яти отца своего

междю угорьскими иноходьцы

ко святей Софии къ Киеву.

Тогда, при Олзе Гориславличи,

сеяшется и растяшеть усобицами,

погибашеть жизнь Даждьбожа внука,

въ княжихъ крамолахъ веци человекомь скратишась.

Тогда по Руской земли ретко ратаеве кикахуть,

нь часто врали граяхуть,

трупиа себе деляче,

а галици свою речь говоряхуть,

хотять полстсти на усдие.


Да черт с ними, с галками! Тут о жизни речь идёт!

А затем Олег вернулся из Византии. И отомстил:


Приде Олегъ изъ Грек Тмутороканю …и сѣде Тмуторокани. И исѣчс козары, иже бѣша свѣтиици на убьенье брата его и на самого…


Но дальнейших боевых действий пока не предпринимал. Отсиделся в Тмутаракани. Десять лет раны зализывал, с половцами и прочими местными племенами взаимодействуя. Выжидал. Вот сдохнет вражина Всеволод — он, Олег по лествичному праву старшим в роду станет! Ну, почти. Святополк, сын Изяслава, бывшего князя великого Киевского, первое право имеет. Да ведь неумеха он. Может, и прирежут его. Ну, не прирежут, князь ведь — так на битве какой ляжет. С половцами. Половцы, они ж, ясное дело, поганы. Любят на Русь ходить. Чуток и подтолкнуть-то! Недоверчивы, правда, собаки степные, себе на уме. Пообещаешь с кулачок — и то, что в кулачке, возьмут, и под тобою возьмут вдесятеро. А что подо мной-то? Я — мирный обыватель, сижу себе на бережку Чёрного моря, волны набегающие считаю. Волны возьмёшь у меня? Да и бери! А остальное сам знаешь, на ком взять. Я тебе, конечно, ничего не говорил, но за вежи свои не опасайся. Али не кунаки мы с тобою?

И —


— в лѣто 6601, индикта 1 лѣто, преставися великый князь Всеволодъ, сынъ Ярославль, внукъ Володнмеръ, мѣсяца априля 13 день…


Интересно, как ведёт себя в этой время Мономах:


Володимеръ же нача размышляти, река: «Аще азъ сяду на столѣ отца своего, то имамъ рать со Святополкомъ узяти, яко то есть столъ отца его переже былъ».


То есть Владимир Всеволодович тоже не считает Святополка достойным престола. Но от активных действий его заставляет воздерживаться… Что? Уважение к праву?

Да нет. Зачем это ему? Ведь и так есть кому действовать активно:


И… приде Святополкъ Киеву…и сѣдс на столѣ отца своего и стрыя своего.


Всё хорошо. Но —


— в се же время—


— сами собою, вестимо! —


— поидоша половцѣ на Рускую землю, слышавше яко умерлъ есть Всеволодъ, послаша послы къ Святополку о мирѣ. Святополкъ же, не здума с болшсю дружиною отнею и строя своего, но свѣтъ створи с пришедшими с нимъ, изоимавъ послы, всажа вь погребъ.


И что же такое сказали послы, что великий князь на такое нарушение международного права пошёл? Это в каком тоне, к примеру, должен был бы договариваться о мире с Россией посол Мишико Саакашвили, чтобы его не просто выслали — а немедленно в Лефортово определили?

Естественно, это было объявлением войны со стороны Святополка —


— слышавше же се, половцѣ почаша воевати.


И новый великий князь себя проявил вполне так, что понятны становятся сомнения Мономаха: может, наплевать да и занять стол Киевский? —


— Святополкъ же, слышавъ половцѣ, посла, прося мира, и не восхотѣша половцѣ мира, —


— почему-то, добавим мы, сардонически усмехаясь, —


— и пустиша по землѣ воююще.


Оно, конечно, гады степняки-кочевники. Но вот отчего-то никак не хотели с ними воевать киевские —


— мужи смыслспѣи: «Не кушайся противу имъ, яко мало имаши вой».


Кто это имеет мало воинов? Князь великий Киевский? Куда это они подевались?


Он же рече имъ: «Имѣю отрокъ своихъ 8 сотъ, иже могутъ противу имъ стати».


Чего-о? Это ж что за дружина для великого князя? Это ж не более чем личная гвардия, что он из Турова с собою привёл! А где полки киевские? Где народ? Тут, понимаешь, половцы прямо заедают, на Изюмском шляхе озоруют — ау великого князя воинов с гулькин нос? А все остальные лишь плечами пожимают?

Ой, не бывает так… Ой, авторитетный кто-то за кулисами всего этого стоит…

Вот кто — непонятно.

Олег — далеко. Да и… далеко. Что такое Тмутаракань? Про неё вон и поговорка-то соответствующая…

Но зато у Олега там — прямой контакт с половцами. А также — со всей приморской вольницей. И при этом — не достать его в Тьмутаракани этой, куда ворон и костей не заносил! Ежели у Олега мир с половцами — даже великокняжеское войско ничего с ним сделать не сможет.

А половцы у нас знаете кто по генетическому маркеру? —


— выявили 12-маркерный образец представителя рода Кипчак среднего жуза, который относится к R1b1b.


Родственники почти что.

А ещё у Олега интерес есть. Свали он Святополка — его очередь на трон наступает. Ради этого можно и посражаться. Особенно руками половцев. Они ж не Тьмутаракань разорять будут. А земли соперников. Особенно — ненавистного Владимира.

Но здесь-то и проблема начинается. Слишком далеко Олег от раскладов киевских. Политика — это ведь дело такое: пока руку на пульсе держишь — что-то значишь. А как отпустил — всё. А Олег не мог держать руку на пульсе. Его роль-то, в общем, — злого дядьки за степями, за морями, за горами и долами. Половцев злых на землю Русскую наводит, и вообще —


Тъй бо Олегъ мечемъ крамолу кованіе

и стрелы по земли сеяше.


Не-ет, это кто-то поближе. И потише.


Начата же друзии несмысленѣи молвити: «Поиди, княже».


По чьему наущению говорили, интересно?


Смысленыи же глаголаху: «…пошлися къ брату своему Володимеру, дабы ти помоглъ».


Вот уже и зависит наш великий князь от Владимировой вооруженной силы. Не к Мономаху ли и ушли киевляне? Тогда с этим просто было: захотел боярин и отъехал к другому вождю.


Володимеръ же собра вой свои и посла по Ростислава, брата своего, до Переяславля, веля ему помогати Святополку.


Вот он уже и главнокомандующий.

И снова спор с великим князем:


…съзваша дружину свою на свѣтъ, хотяче поступити чересъ рѣку, и начата думати. И глаголаше Володимеръ, яко «Сдѣ стояще чересъ рѣку, угрозѣ сей, створимъ миръ с ними». И присташа свѣту сему смыслепѣи мужи…


И снова — нрав Владимир, а Святополк не прав:


И половци, пришедше к валови, поставиша стяги своя, налягоша первое на Святополка, и възломиша полкъ его. Святополкъ же стояше крѣпко, и побѣгоша людье, не терпяще ратныхъ противленья, и послѣже побѣже Святополкъ. И налегоша на Володимера, и бысть брань люта, и побѣже и Володимеръ с Ростиславомъ и вой его…


А спустя некоторое время снова подводит всех Святополк-неудачник:


Святополкъ же выпииде на Желяню, и поидоша обои противу собѣ и ступишася, и въкрипися брань. Побѣгоша наши предъ ипоплсмсннѣкы, и падаху язвепѣи предъ враги нашими, и мпози погибоша и быша мертви, паче неже у Треполя. Святополкъ же приде Киеву самъ третѣй, а половцѣ узъвратишася к Торочкому…

Половцѣ восваша много ивъзвратишасяк Торъческому; изнемогоша людье въ градѣ от глада и предашася ратнымъ. Половцѣ же, приемьше градъ, запалиша огнемъ, и люди раздилиша и ведоша я у вежѣ к сердоболямъ своимъ и сродникомъ своимъ; мучими зимою и оцѣплясмѣ, у алъчбѣ и в жажѣ и в бѣдѣ, побледѣвши лици и почернивше телесы, незнаемою страною, языкомъ испаленомъ, назиходяще и босѣ, ноты имуще избодены терньемъ, съ слезами отвѣщеваху другъ другу, глаголюще: «Азъ бѣхъ сего города», а другий: «И азъ сего села». И тако съвъспрошахуся со слезами, родъ свой повѣдающе, очи еъзводяще на небеса к Вышнему, вѣдущему тайная.


Закономерный итог:


В лѣто 6602. Створи миръ с половцѣ Святополкъ и поя жену дщерь Тугортоканю, князя половецьскаго.


А вот и первый бенефициарий:


Того же лѣта Олегъ приде с половцѣ ис Тмутороканя и прииде к Чернигову. Володимерь же затворися в городѣ. Олегъ же прииде ко граду и пожьже около града, и манастыри пожьже. Володимерь же створи миръ со Олгомъ и идо из города на столъ отень до Переяславля, а Олегъ вниде в городъ отца своего. Половьцѣ же начаша воевати около Чернигова, Олговѣ не возбраняющю, бѣ бо самъ повелѣлъ имъ воевати…


Конец очередной серии. Отвоевал Олег себе свой Чернигов. А Владимира и унизил, и «понизил» — Переяслаль куда менее значимый город, нежели Чернигов.

Переиграл сам себя Владимир Всеволодович? Это ведь — не будем лукавить, именно его я вижу за всеми этими сложными интригами киевскими.

Не думаю. Пока что промежуточный итог для Мономаха вполне удовлетворительный.

Олег получил плохую прессу:


Се уже третьее наведе Олегъ поганыя на Рускую землю, его же грѣха дабы и Богъ простиль, понеже много крестьянъ изъгублено бысть, а другое полонено бысть и расточено по землямъ.


Святополк тоже дискредитирован по самое не балуйся: политик плохой, военачальник никудышний, государственный деятель отвратительный. И большего Владимир по отношению к своим врагам сделать пока не в состоянии. И, напомним, его очередь на стол Киевский — ой какая долгая! У него права — только после Олега. Да ещё после брата его Давыда. Да ещё — Ярослава. Какой Владимир, о чём вы? Нет, сидеть Владимиру, думу лёгкую о правах кузена старшего думая. И не дёргаться.

Всё равно не на что рассчитывать.

Не на что?

Да, если…

Если твой конкурент — законный князь. А если сын конюха…

По моему мнению, именно этим обстоятельством — не полной законностью происхождения Олега объясняются дальнейшие действия наших героев.

Вот Олег. Вдруг оказывается, что для него о киевском столе речь уже не идет. Зато князь старательно выстраивает себе уже только свой удел:


Ольгвѣ обещавшюся ити къ брату своему Давыдови Смоленску и приити с братомъ своимъ Киеву и обрядъ положити, и не восхотѣ сего Олегъ сътворити, но пришедъ къ Смолсньску и поемъ воя и поиде Мурому, у Муромѣ тогда сущю Изяславу… И посла Олегъ послы своя къ Изяславу, глаголя: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту сѣдя, порядъ положити съ отцемъ твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми здѣ не хощеши хлѣба моего же вдати?»… Олегъ же надѣлся на правду свою, яко правъ бѣ в сѣмъ, и поидс к юроду с вой. Изяславъ же исполчися передъ юродомъ на полѣ. Олегъ же поиде противу ему полкомъ, и сняшася обоѣ, и бысть брань люта. И убиша Изяслава, сына Володимеря, внука Всеволожа, мѣсяца сентебря въ 6 день; прочий же вой побѣгоша, ови чресъ лѣсъ, друзии же в городъ. Олег же вниде въ град, и прияша и горожане.

…Олегъ же по приятьи града изоима ростовцѣ, и бѣлозерци и суждальцѣ и скова, и устремися на Суждаль. И пришедъ Суждалю, и суждалци дашася ему. Олегъ же, омиривъ городъ, овы изоима, другыя расточи, имѣнье ихъ взя. И приде к Ростову, и ростовци вдашася ему. И перея всю землю Муромьскую и Ростовьскую, и посажа посадники по городомъ и дани поча брати…


На этом пути его подстерегали серьёзные неудачи и поражения. Так, сын Мономаха — то есть племянник Олега Святославича — одержал блестящую победу над своим дядей. Кстати, 19 лет всего парню было. Ростов и Суздаль отобрал обратно, разбил Олега ещё раз… а затем изронил таковы слова:


И посла къ Олгови, глаголя: «Не бѣгай никаможс, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язъ послю къ отцю молится о тобѣ».


Это, прошу прощения, двоюродный племянник говорит! Который даже без всех привходящих обстоятельств, по правам на престол уж всяко младше двоюродного брата отца. А тут к тому же предлагает молить братьев об уделе на Русской земле не просто племянник, а пащенок, чей отец-то призрачными правами на великое княжение обладает! И говорит, повторимся, тому, у кого прав на «Русьскую землю» больше, чем у его отца! С чего это сопляк Мстислав так раздухарился? От побед великих разум помутился? Так победы и поражения тогда рука об руку ходили, что пример Олега и показывает. Не такой уж это был и повод — наглеть, наплевав на законы.

Или Мстислав знал, что законы — не для князя Олега? Что он действительно находится в ситуации, когда его вовсе могут земли лишить, вообще княжения не дать — и по очевидной для всех участников политического процесса причине…

И реакция «Гориславича» тоже характерна:


Олегъ же обѣщася тако створити.


Кому? Этому пащенку мономахову? Или тому компромату, на который родственничек младший намекнул?

Кстати, интересным в этой связи кажется и то, что Олега автор «Слова о полку Игореве» именно «Гориславичем» обозвал. Ведь это же, если вдуматься, оскорбление! Это не прозвище или кличка, что к имени прилагается. Это ж целого князя отчества лишили! То есть — отца по сути!

Может, за ради словца бойкого. Что в стих хорошо вошло. А может, и не только…

Но, в общем, и тогда отбился Олег. Где словом, где покорностью, где, вероятно, намёком на новые войска, что из Степи приведёт…

Усидел. А вскоре и политика сменилась. Русь решили разделить уже законодательно. На специальном съезде «директоров» русской «корпорации»:


В лѣто 6605. Приидоша Святополкъ и Володимерь, и Давыдъ Игоревичъ, и Василко Ростиславичь, и Давыдъ Святославичъ и брать его Олегъ, и сняшася Любчи на строенье мира. И глаголаше к собѣ, рекуще: «Почто губимъ Рускую землю, сами на ся котору <…> имуще? А половци землю нашю несутъ роздно и ради суть, оже межи нами рать донынѣ. Отселѣ имѣмься въ едино сердце и съблюдѣмь Рускую землю. Кождо держить очьчину свою: Святополку — Киевъ Изяславль, Володимерь — Всеволожю, Давыдъ и Олегъ, Ярославъ — Святославлю, имьже раздаялъ Всеволодъ городы: Давыдови Володимерь, Ростиславичема — Перемышль Володареви, Теребовлъ <…>Василькови». И на томъ цѣловаша хрестъ: «Да аще отселѣ кто на кого вьстанеть, то на того будемъ вей и честьный крестъ». Ирекоша вси: «Да будетъ на нь хрестъ честный и вся земьля Руская». И цѣловавшсся и поидоша усвояси.


Правда, орёл наш Святополк и тут — в выгодной ситуации, когда за ним фактически закрепили главный престол на Руси — умудрился сам себе подгадить:


…И я вѣру Давыдови, и перельсти Давыдъ Святополка, и начаста думати о Василцѣ, а Василко сего не вѣдаше и Володимерь. И нача Давыдъ глаголати: «Аще не имеве Василка, то ни тобѣ княженья у Кисвѣ, ни мнѣ Володимери». И послуша сего Святополкъ.

…И на ту ночь ведоша и Звенигороду, иже есть городъ малъ у Киева, яко десяти веръстъ въдале, и привезъшеи на колѣхъ, окована суща, и съсадишаи с колъ и въведоша в-истобъку малу. И сѣдящю ему, узрѣ Василко торчина, остряща ножь, и вразумѣ, яко хотят и ослипити, и възпи къ Богу плачемъ великомъ и стонаньемъ великомъ. И се влѣзоша послании Святополкомъ и Давыдомъ Сновидъ Изечсвичь, конюхъ Святополчь, и Дмитръ, конюхъ Давыдовъ, почаста простирати коверъ и, простерша, яста Василка… И приступи търчинъ именемъ Береньди, овчюхъ Святополчь, держа ножь, хотяуверьтѣти ножь в око, и грѣши ока и перерѣза ему лице, и бяше знати рану ту на лици ему. По семь же увертѣ ему ножь в зѣницю, изя зѣницю, по семь у другое око уверьтѣ ножь, изя другую зиницю.


И вот тут интересно: появляется второй бенефициарий:


Вълодимеръ же, слышавъ, яко ять есть Василко и ослѣпленъ, ужасася, и въсплакася вельми и рече: «Сего не было есть у Русьской земли ни при дѣдехъ наших, ни при отцихъ нашихъ, сякого зла». И ту абье посла ко Давыду и к Ольгови Святьславичема, глаголя: «Поидѣта к Городцю, да поправимъ сего зла, еже ся сотвори у Русьской земли и внасъ, братьи, оже уверже вны ножь. Да аще сего не поправимъ, болше зло въстанеть в насъ, и начнетъ брать брата закопати, и погыбнеть земля Русьская, и врази наши половци, пришедшие, возмуть землю Русьскую». Се слышавъ, Давыдъ и Олегъ печална быста вельми и начаста плакатися, рекуща, яко «Сего не было в родѣ нашемъ». И ту абье собравъша воя и приидоста к Володимеру.


То есть Олег, поучив свой Чернигов, ковы строить перестал. Зато у Русской земли появился неформальный пока что, но очень влиятельный лидер. Он уже посылает мужей своих с упреками к Святополку, —


— Володимеръ же и Давыдъ и Олегъ послаша мужѣ свои къ Святополку, глаголюіцс: «Что се створилъ оси в Русьской землѣ — уверьглъ еси ножъ в ны? Чему еси ослипил брата своего? Аще бы ти вина какая была на нь, обличилъ бы пред нами и, упрѣвъ бы и, створилъ ему. А ныне кая вина до него, оже ему се створилъ сси?» —


— и уже оправдывается перед ним великий князь Киевский:


И рече Святополкъ: «Повѣдалъ ми Давыдъ Игоревичъ, яко Василко брата ти убилъ, Ярополка, и тебе хощеть убити и заяти волость твою — Туровъ, и Пинсскъ, и Бсрссти и Погорину, и шелъ ротѣ с Володимѣромъ, яко сѣсти Володимеру в Киевѣ, а Василкови Володимери. А неволя ми главы своея блюсти. И не язь его слѣпилъ, по Давыдъ, и велъ и к собѣ». Ирѣпіа мужи Володимсри, и Давыдови и Олгови: «Извѣта о семь не имыи, яко Давыдъ есть слѣпилъи. Не в Давыдовѣ градѣ ять есть, ни ослѣпленъ, но въ твоемъ городѣ ять и ослѣпленъ». И се имъ глаголющимъ, разидошася раздно.


И вот Мономах уже — глава коалиции князей. И он решает судьбу великого княжения! —


— наутрия же хотя Володимеру и Давыдови и Олгови чересъ Днѣпръ на Святополка, Святополкъ же хотяше побѣгнути ис Кысва, и не даша ему кияне побѣгнути, но послаша Усеволожюю и митрополита Николу къ Володимеру, глаголюща: «Молимся, княже, тобѣ и братома твоима, не мозѣте погубити Русьской землѣ. Аще бо возмете рать межю собою, погани имуть радоватися и возмуть землю нашю, юже бѣша стяжали ваши дѣди и отци ваши трудомъ великимъ и хороборьствомъ, побарающе по Русьской земли, а ины земли приискаху, а вы хощете погубити Русьскую землю». Всеволожая и митрополитъ приидоста к Володимерю и молистася ему и повѣдаста молбу кыянъ, яко створити миръ и блюсти земли Руской, и брань имѣти с погаными. И се слышавъ, Володимерь расплакася и рече: «Поистинѣ отци наши и дѣди наши соблюдоша Русьскую землю, а мы ю хочемъ погубити». И преклонися на молбу княгинину, чтяшеть бо ю яко матерь, отца ради своего, бѣ бо любимъ отцю своему повелику в животѣ и по смерти, и не ослушася его ни в чемь же. Ипослуша яко матере и митрополита такоже, чтя санъ святительский, не прѣслуша молбы его.


Ну, Святополк и дальше то интриговал, то воевал, то предавался одновременно обоим этим занятиям — и чаще всего вновь неудачно. И неуклонно терял свой авторитет.

Закономерный итог:


Того же лѣта, мѣсяца октября у 20, приде Мьстиславъ, сынъ Володимерь, с новгородци, бѣ бо Святополкъ с Володимеромь рядъ имѣлъ, яко Нову городу быти Святополчю и посадити сынъ свой в Новгьгородгь, а Володимери сына своего посадити Володимеру. Иприиде Мьстиславъ Кыеву, и сѣдоша в ыстобцѣ, и рекоша мужи Володимери: «Се присла Володимерь сына своего, да се сѣдять новгородцѣ, да поемьше сына твоего, идутъ Новугороду, а Мьстиславъ да идеть Володимерю». И рекоша новгородци Святополку: «Се мы, княже, прислали к тобѣ, и рекли намъ тако: не хощемъ Святополка, ни сына его. Аще ли двѣ головѣ имѣетъ сынъ твой, то послии. Сего ны далъ Всеволодъ, ускормили се мы собѣ князя, а ты еси шелъ от насъ». Святополкъ же многу имѣ прю сними, онѣмь же не восхотившимъ, поемьше Мьстислава, поидоша Новугороду.


Хороший такой разговор с великим князем! И результат: сын Владимира нагло едет в Новгород, а глава русской «корпорации» ничего не может с этим поделать!

Собственно, на том можно и считать оконченной повесть сию. Владимир Мономах более с великим князем не считался. Или считался как с равным. Ну а когда в 1113 году Святополк умер, в Киеве начались волнения, и —


— Кияни же разъграбиша дворъ Путятинъ, тысячького, идоша на жиды и разграбиша я. И послашася паки кияне к Володимеру, глаголюще: «Поиди, княже, Киеву; аще ли не поидеши, то вѣси, яко много зла уздвигнеться, то ти не Путятинъ дворъ, ни соцькихъ, но и жиды грабити, и паки ти пойдутъ на ятровъ твою и на бояры, и на манастырѣ, и будеши отвѣтъ имѣти, княже, оже ти манастырѣ разъграбять». Се же слышавъ, Володимеръ поиде в Кисвъ.


А Олег… А Олег смирился с тем, что не бывать ему великим князем. Что его потолок — удельное княжество. Не бедное, конечно, но…

Да и то хорошо, что хоть так-то всё обошлось. А то ведь слова Мстислава о том, чтобы молил Олег братьев не отбирать у него землю, — не забываются такие слова…

И вот как раз это смирение такого яростного и упрямого воина и убеждает больше всего в правоте генетиков. Олегу явно дали понять: твое место в лествице — не существует. Следующий по старшинству — Владимир. А ты… А ты довольствуйся Черниговом и ни в каких великокняжеских раскладах не участвуй.

Происхождение подвело…

А при чем тут Рюрик? Да ещё и его необходимость?

А вот при чём.

Если внимательно просмотреть аутентичные источники, то мы увидим: того — Рюрика-пришельца — в них нет. Его нет, например, в «Слове о законе и благодати» митрополита Иллариона, где он восславляет князя Владимира за принесение света христианства на Русь. Называя предков великого князя, автор «Слова» останавливается лишь на Игоре:


…нашего учителя и наставника, великого князя земли нашей Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава…


Хотя, согласимся, было бы странно не упомянуть в таком важном документе происхождение князя-крестителя «земли нашей» от самого основателя Русского государства. Например, «иже отъ Рюрика, Руси установителя, князя перваго великаго, изошед…»

Никто не знает Рюрика и из зарубежных современников. Нет, был один! Мы о нём ещё поговорим. Вот только жил и действовал он среди западных славян. С франками воевал. Вместе с Госто-мыслом, кстати. А в прочем иностранцы упоминают опять-таки Игоря в качестве главы русов, русского «архонта». Про арабов уж и вовсе молчим.

Наконец, даже в летописях наших Рюрик… не настоящий! Ещё великий русский исследователь летописей А. А. Шахматов убедительно доказывал, что легенда о Рюрике как родоначальнике первой княжеской династии на Руси была внесена только на этапе создания третьей редакции ПВЛ. Проще говоря — во времена Владимира Мономаха. И шов, каковым его привязали к русской истории и — самое главное! — всё к тому же Игорю Старому! — заметен невооружённым глазом:


В лѣто 6387. Умѣршю же Рюрикови предастъ княжение свое Олгови, отрода ему суща, въдавъ ему на руцѣ сына своего Игоря, бяше бо молодъ велми.


Три года спустя:


В лѣто 6390…и вынесоша Игоря: «Сь сынъ Рюриковъ».


Ещё двадцать один год спустя:


В лѣто 6411. Игорсви възрастышо, и хожаше по Олзѣ и слушаше его.


То есть в двадцать четыре года законный сын великого князя, основателя династии, ходил под уже шесть лет как исчерпавшим свои полномочия регентом. И ходил под ним ещё десять лет! —


— В лѣто 6421. Поча княжити Игорь по Ользѣ.


Ага, в тридцать четыре года! А сына Святослава родил ещё спустя около тридцати лет после получения власти…

В общем, и первым летописцам наверняка был виден этот парадокс. Или, точнее, им он как раз виден не был — ведь они ещё не «подшили» Рюрика вместе с несинхронными ему варягами к истории великокняжеского рода.

А почему варяги — несинхронные? А вспомним:


варязи, приходяще изъ заморья.


А зачем это уточнение? Разве и так не ясно, что варяги сидят за морем? Разве летописец нам не рассказал давеча, что это люди, которые и так где-то там, далеко, —


— присѣдять от запада къ полуденью и съсѣдятся съ племенем Хамовомъ?


А может быть, сделал он это для того, чтобы отделить варягов из заморья от каких-то других, местных?

Да конечно! У нашего летописца полная ясность: варягов много, варяги разные, есть те, которые сидят в Англии, а есть тс, которые сидят здесь. Только за предел Симов не заходят. Но, как совершенно справедливо отметил в своей блестящей книге «Основания русской истории» А. Л. Никитин, —


— древнейшие новгородские летописи в своих оригинальных известиях о событиях X–XI вв. не знают «варягов», а все остальные о них упоминания за этот период безусловно восходят к тексту ПВЛ, который в древнейших списках НПА представлен в сокращённом и дефектном виде.


Мы подробно разбирали феномен варягов в предыдущей книге, а потому просто констатируем вслед за А. Л. Никитиным:


Эти наблюдения, позволяющие утверждать, что термин «варяг», впервые зафиксированный византийским хрисовулом в 1060 г., укоренился на Руси не ранее первой четверти XII в., хорошо согласуются с известной тенденцией русской историографии к его фактическому омоложению.


И по всему получается, что варяги — явление более позднее, нежели события, отражённые в пресловутом «предании о призвании». Но, согласимся, без варягов в первоначальной летописи сильно провисает вся история с призванием. А следовательно, и сам Рюрик.

А когда же он появился?

Повторюсь: вся логика политики и литературного творчества говорит о том, что в период между 1037 и 1050 годами, когда было написано «Слово» митрополита Иллариона, легенда о Рюрике ещё не была достоянием массового общественного сознания. Иначе бы он его непременно упомянул. Это как в благодарственном слове о Леониде Ильиче Бержневе не помянуть, что он был верный ленинец.

А достоянием общественности эта легенда стала, скорее всего, в период от 1050-го до 1067 года, когда фиксируется первое «рюриконосное» княжеское имя — Рюрика Ростиславича. Что означает одно: в генеалогическое древо по меньшей мере данного князя был включён того же достоинства предок — Рюрик.

Любопытно, что это ярко коррелирует с наиболее вероятной датой создания Древнейшего летописного свода, легшего в основу «Повести временных лет». Напомню, что по теории академика А. А. Шахматова первый летописный свод был составлен при митрополичьей кафедре в Киеве. Начат он был не ранее 1037 года, когда кафедра была основана, а доведён до первого промежуточного окончания в 1073 году монахом Никоном.

И ещё с одним это ярко коррелирует. С историей о княжеской сваре и гражданской войне, рассказанной только что. Там свара и тут свара. Там род на род — и тут род на род княжеский: Всеволодовичи на Святославичей. Там послы к князю с просьбою править и володеть, дабы выручить землю, — и тут то же. И результат тот же: там Рюрик на княжение незаконно, но по «просьбе» народа сел, так и тут Мономах в Киеве — тоже незаконно, но тоже «по просьбе».

Не я первый указываю на это сходство, но вполне присоединяюсь к тем выводам, глядючи на события со своего профессионального вершка информационного работника. Одна и та же идеология, одни и те же мотивы, одна и та же прозрачная аллюзия.

А ведь у нас ещё есть один князь. Который тоже — «незаконно, но по просьбе». Это Ростислав в своей Тмутаракани. Сын рано умершего Владимира Ярославича, этот юноша не мог уже никогда претендовать на стол великого князя — поскольку отец его не успел им побыть. А значит, отныне вместе с будущим родом своим обречён был оставаться «младшим» князем и ходить под рукою своих дядьёв — живых сыновей Ярослава. Которые и делили Русь между собою.

Тогда вообще получилось наложение двух объективных конфликтов в ходе развития княжеского домена на Руси: необходимость делить страну между «равными» князьями, выжившими сыновьями Ярослава (до того в ходе гражданских войн при сменах правления выживал один), и — массовое появление князей-изгоев. То есть тех, коих преждевременная смерть родителя навсегда отрезала от перспектив на верховную власть. Иными словами, в нашем земном и материальном виде их тоже нужно было обеспечить землёю и кормлением. А у «старших» князей, понятно дело, такая необходимость прилива энтузиазма никак не вызывала.

Ростислав решил для себя проблему радикальным образом: взял да и выгнал из Тмутаракани Глеба Святославича, сына тоже ещё не великого, но живого князя, сына Ярослава Мудрого. Глеб сидел законно: ему удел отец дал, по уговору с братьями, поделивши Русскую землю. А за Ростислава папка попросить не мог, и приходилось действовать силою. Правда, в первый раз дело не сладилось — сам Святослав его и выгнал из нагло оккупированного удела. Но затем Ростислав вернулся и снова Глеба прогнал. Ненадолго, впрочем: вскоре херсонесские греки его отравили. Но это уже другая история и другая интрига.

Факт, что такому человеку легенда о находнике — подлинном основателе династии — была крайне впору. Да и вся история такая справедливая: жителям новгородским приходилось худо, они позвали храброго и мудрого князя, он прискакал (или приплыл, неважно) — и оттуда есть пошла Русская земля.

Красиво!

Кстати, примечательно, откуда бежал в Тмутаракань Ростислав в 1064 году вместе с воеводами Переем и Вышатой.

Втроём.

Появ с собою лишь свою малую дружину.

Всю свою «русь».

Да.

Из Новгорода.

Глава 2.6. Выбор цели

Хрёрекр в задумчивости пососал концы своих усов. Слова старика звучали как песня. Наконец-то и эти спесивые словене признали, что сила — а значит, и право — на стороне русингов. Да и вообще в предложении Гостомысла было много привлекательного. А главное — вот он, Альдейгьюборг. Сам в руки просится.

Это, пожалуй, пахнет удачей… Вон Тюргисл-то в Ирландии себе конунгство оторвал. Дядя Хастейн — графство во Франках. Даже эта скотина Волосатые Штаны — и тот то у франков, то у англов что-то оттяпывал… А он, Хрёрекр, чем хуже?

Но что-то не вязалось…

— А чего это вы ко мне пришли? — подозрительно спросил он послов. — Это же из-за меня ваши проблемы начались? С чего это Гу… Гос… в общем, понимаешь… — с чего это ты меня так залюбил?

Старик открыл было рот. Но Хрёрекр становился слишком разговорчивым, когда пива было чересчур. Как сейчас. Он этот свой недостаток знал, но упрямо и даже с вызовом продолжил:

— И если уж на то пошло — чего ты в Готланд не отправился? Вы же их тогда погнали. Вот у них бы и просили прощения…

Гостомысл вскинулся:

— Не за что нам у них прощения просить! Сам знаешь, княже, народишко у нас терпеливый. Но как вожжа под хвост попадет — так и богов вон понесёт! У нас там одного боярина знаешь как потрошили? Собственные глаза заставили в землю закапывать…

— Ты мне тут байки не трави! — рявкнул Хрёрекр. — Нашёл тоже отговорку! Ты давай без увёрток — отчего к готам не пошёл?

Старик ссутулился и мрачно буркнул:

— Прощупывали мы у них почву… Через третью сторону…

— И?..

— Ты же знаешь готов, Рюрик. Они сразу неприемлемые условия выдвинули. Сказали, что мы им должны компенсировать все убытки. А ещё оплатить всю недополученную прибыль, все их военные затраты…

— За то, что они у нас сами не покупали, — желчно вставил ещё один Словении, важный и толстый.

Гостомысл покосился на него.

— А ещё они потребовали репарации, виру за всякого убитого и свободы отмщения каждому кровнику, — добавил он сумрачно.

— Это в какой же правде видано, — вновь высунулся второй посол, — чтобы после виры ещё и кровничать! Международное право для них — тьфу!

Хм, подумал Хрёрекр, типично для готландцев. Но и словенская комбинация предстала перед ним в полной своей циничной наглости.

— И теперь вы, значит, приволоклись сюда, чтобы меня с готландцами стравить! Дескать, у нас силёнок не хватило, а вы давайте-ка с Хрёрекром поговорите! Так, что ли? — попытался он остро взглянуть на Гостомысла.

Как уж там удался острый взгляд после всего выпитого, неизвестно, но старик, против ожидания, не заюлил:

— А и так! — отрезал он. — Чего ж такого-то? У нас все знают, что если кто и может готам окорот дать, так это самый первый ярл из всех русов свейских — ты, Рюрик!

Это было бесхитростно до грубости, но Хрёрекр против воли не мог не ощутить прилива гордости. Льстит, подлец, но как приятно льстит, Локи его забери! Конунг! А впрочем, что ж он, Хрёрекр, — разве не из первых он норманнских ярлов, действительно? А то и самый первый. У Рагнара этого только удача была хорошая, а сам он глуповат. Только скальды воют: «Ах, Волосатые Штаны, ах, его сыновья!» А сам Парижа злосчастного взять не мог!

— Я не только русинг, я ещё и викинг, — попытался он остаться хмурым.

— И викинг, и викинг, — так согласно закивали головами словене, что Хрёрекр не мог не распорядиться налить им пива.

— Только ты, Рюрик, не гневайся, — степенно продолжил Гостомысл, отхлебнув немного. — Но, объективно говоря, русином-то быть выгоднее. Викинг — он ведь чего? Сегодня живой, штурмует какой-нибудь Йорвик… а завтра ему со стены смолы на голову нальют. И ни тебе Йорвика, ни добычи, ни жизни. А русин — он себе на корабль сел, товару нагрузил, с выгодой продал, по пути у кого-нибудь чего-нито отнял… И ходит весь в шелку, серебре и девках! А уж мы тебе рухляди-то меховой подбрасывать будем. И торговать с хазарами да булгарами некому, кроме нас с тобою, будет. Ты ж всем другим русингам на самое горлышко торговлишки сядешь! А самому все пути на полдень открыты будут! Кривичских русое только прижмёшь, дай…

Ай, старик, ай же и язва, мысленно ахнул Хрёрекр. Во как завернул! Торгуй, дескать с хазарами, только от готландцев нас защити да и кривичей примучь!

Но что-то очень важное в его предложении было… Что?

Так, пива хватит… А!

Контроль на входе в Аустрвег. Да, в этом не просто «что-то». В этом — всё! Это ж одного серебра сколько через альдейгьюборгские ворота течёт! Если их собою подпереть, то на одних только таможенных пошлинах можно пол-Готланда купить!

Что готландцы в таком варианте сделают? Воевать станут? С ним? Не, не будут они с ним воевать.

Данов натравят? Нет, не рискнут — ни одни, ни другие. Тем более, что у данов во Франкии и Англии большие дела.

Подкупят уппсальских ребят, которые мнят себя общешведскими королями? Ха, сидя в Альдейгьюборге, Хрёрекр сам будет королём. Сунься-ка к нему, если он во главе тамошних русое станет! Местные, правда, их подвырезали сильно, но не всех же! Кто-то по рекам-лесам русил, дань-вейцлу себе собирая, кто-то на Булгар шёл, кто-то в Ростов утечь успел. Или в Гнёздово. А кто ещё мерь да кривичей на словен поднял?

Как ни крути, остаётся готландцам одно, если он твёрдо сядет в Альдейгьюборге. Идти к нему, Хрёрекру, на поклон. Или искать обходные пути. А путей этих всего один. По Двине вверх. А там либо к Кенугарду и там в Миклагард, либо в другую сторону и через Смалескья на Волгу. Или по Неману? Ну, там опять же в Днепр придёшь…

Он почесал в затылке. Да, тут без смоленских русое и союзных им кривичей не обойтись. Это их земли и их волоки. Так что, дабы не дать пути готландцам, примучить их по-любому придётся. Иначе рискуешь оказаться в той же яме, где ныне словене трепыхаются, — в осаде со всех сторон.

Хрёрекр, как и все шведские русинги, неплохо представлял себе географию Аустрвега и окрестных стран. Хотя Восточная земля и имела для них некий сакральный смысл — ещё с тех пор, как Один выстроил где-то там Асгард, — сама по себе операционная составляющая возможной кампании особых сложностей не представляла. Там тот, кто владеет реками, владеет всем. События ныне это прекрасно показали. Поэтому необходимо было решить прежде всего речную проблему.

Тут важно учесть все сложные переплетения интересов племён и родов, что сидели по рекам: со всем восточным миром воевать было безнадёжно.

Итак, пути альдейгьюборгских русов на юг контролировали русы смоленские. Ате — пути смоленских на север. Тут они друг друга гасили. Правда, у смоленских был открытый путь на запад поДвине. Зато у других — на восток по Волге. Так что здесь тоже была взаимность — тут они друг другу никак помешать не могли. Если б прогнавшие своих русов словене не подрались с мерью, они бы хоть частично могли решать свои проблемы волжской торговлей. А впрочем, чем им торговать-то? Пушнину булгары не хуже их умеют в Хазарию продавать…

Итак, забирая под свою руку словен, мы получаем восток и север. То есть заодно лишаем этих деятелей из Галогаланда их монополии на моржовые клыки и прочие прелести Океана.

Теперь кривичи. Забирая их, получаем пути с Двины на Волгу и Днепр, и с Волхова — на Днепр и Двину. Но зато дороги на юг закрывают угры с хазарами, что на Кену гард базируются. А на восток — опять меря и вятичи. Дикие, не русские. В общем, на Миклагард так вот запросто не сходишь. Надо с уграми договариваться. Что означает на самом деле — с хазарами. Ибо под ними угры, и именно они сегодня контролируют Кенугард.

А нам Миклагард и не нужен, потёр себе лоб кулаком Хрёрекр. Верно Словении говорил: главное — на горло всей восточной торговле наступить. И с хазарами ссориться никакого смысла нет. Конечно, сидя в Кену гарде, те свои восточные товары, а также лошадей и рабов могут доставить к франкам в Раффельштеттен напрямую, по Припяти и по суше, обходя Алъдейгъюборг. Как оно, собственно, и происходит сейчас. Но зато весь товарооборот Хазарии со Скандинавией контролировать будет он, Хрёрекр. А это немало. Ему и его деткам на пиво хватит.

Следовательно, на первом этапе необходимо было обеспечить контроль над словенами и транзит через кривичей. Таким образом, план должен предусматривать захват не одной только Ладоги. На западе нужно иметь Изборск и Плесков, чтобы взять под контроль Великую. Южнее Ладоги необходимо захватить этот новый посёлок кривичей, запиравший доступ к основному транспортному перекрестку севера — Ильменю. На востоке необходимо взять Белоозеро и Ростхоф— это не зависимый от кривичей путь на Волгу и в Сёркланд.

Таков первый этап.

Далее возникает проблема кривичских транзитов. То есть его, Хрёрекра, контроль над Аустрвегом будет неполон, если другие норманны смогут обеспечить себе путь на юг мимо него. Кому он тогда нужен будет, на далеком Севере, если и без него русинги смогут ходить через Двину-Днепр?

Следовательно, чтобы держать в кулаке готландцев, — готландцев! — нужен Палтескья. Полоцк. А это автоматически означает — нужен контроль и над Смоленском. То есть снова вернулись туда же.

Эхма — и над Кенугардом-Киевом бы тоже! Да там хазары…

Таков второй этап.

По одними силами русов на втором этапе нам не справиться, озабоченно думал Хрёрекр. Во-первых, недостаточно. Более того — ему и самому не очень-то нужны здесь массы викингов, половина из которых, напившись, будет постоянно объявлять себя такими же конунгами, как и он. Во-вторых, даже если пойти на это, сил всей Скандинавии не хватит, чтобы держать под контролем громадную массу разноплемённого населения.

Остаётся одно: активно использовать коллаборационистов и их руками усиленно натравливать одних на других. А самому быть той самой примиряющей властью. Законом и порядком, о которых так пели давеча словенские послы.

А главное — по поступающим данным, урожай в этом году обещает быть неплохим. И основным усмирителем страстей должны стать полевые работы. Если он, Хрёрекр, упокоит всех и загонит народ на поля, то осенью, сидя на мешках с зерном, словене будут восхвалять его как своего спасителя. Хотя бы и ценой крови. Сто человек на алтарь отечества, а остальные успокоятся и через пару лет прославлять начнут…

Гостомысл, видя, что ярл задумался, добавил ещё:

— Ты, Рюрик, насчёт кривичей особо не думай… Вон с нами один из старейшин их, Гинтарас. Он скажет.

Кривич — ага, то-то он глазками посверкивал, когда Гостомысл при нём его народ так нелестно крыл! — что-то сказал. По-своему или по-словенски, Хрёрекр не разобрал.

— Он по-русски плохо говорит, — пояснил Гостомысл. — Но он подтверждает, что из кривичей тоже многие уже поняли, что нельзя с братским словенским народом такую враждебную политику проводить. Хоть они на транзитных путях и сидят, а тоже ведь убытки несут. Вот у них в руководстве и нашлись тоже разумные силы, считающие, что лучше развивать добрососедство. Он говорит, что суверенитетом наелись и хотят тоже под русскую руку стать. Так что кривичи воевать не будут.

— У нас тут и чудин есть, Апубексаръ. Тоже тебя просит, — добавил старик.

Any… как его там дальше, согласно покивал. Этот, небось, русский язык хорошо знает — чай, на их, чудской, земле фактически ту войну с данами вели.

И все же Уппсала Хрёрекра беспокоила. Не хотелось бы их во врагах иметь. Даже напротив: тут, в Свеарике, тоже надо бы союзников оставить. Да и в данах, пожалуй. Тогда Готланд сам, в случае чего, в осаде окажется…

— И что, — спросил Хрёрекр, — вы мне предлагаете поверить, что ни с кем, кроме готов, не разговаривали на эту тему?

Гостомысл поколебался, потом покорно подтвердил:

— Да, ярл, были мы в Уппсале. Но не договорились ни о чём. Не обижайся, но честно скажу: не понравилось нам там. Жестокий они народ. Пленных на дубу вешают. Нет, чтобы по-человечески жертву принести: ножиком по горлу — и к богам. А у них как-то негуманно всё — висят люди, как жёлуди. Дети же смотрят…

Он издевается, что ли, надо мной, пораженно подумал Хрёрекр. Тоже мне богослов выискался, к Хель его!..

— Так что там насчёт Уппсалы? — сдерживаясь, повторил он и оглянулся на своих. Пусть видят, учатся: хоть в голове шумит, а дела он не упустит. И хитрая словенская лиса ему зубы не заговорит.

Старик помялся.

— Говорили мы с конунгом, — промямлил он. — С хельгами-волхвами тоже. Они сказали, что у них и без того много дел в Сконе с данами. А поворачиваться к ним спиной и принимать на себя ответственность за толпы голодных словен они не собираются. Дескать, добровольцам в вик пойти они запрещать не будут, а самим-де у нас делать нечего. Меха они и без нас у суми-корелы возьмут. А ради торговли с хазарами они осложнений с готландцами иметь не хотят. Те-де им деньгами против данов помогают…

Да, уппсальские конунги всегда отличались непроходимой тупостью. Старик не врал: такой ответ могли дать только этот нынешний дурень, лишь позорящий славное имя Инглингов. Но главное, что запрета они не дали, добровольцам мешать не будут. Осталось только экспедицию в Гарды назвать добровольческой акцией, и порядок.

Или миротворческой, может быть? Хотя… Зачем она ему, слава пацифиста?

В викинги народ ныне охотно собирается. А ежели с помощью старика среди словен действительно сопротивления не будет, то и с десятком драккаров вполне можно будет конунгство отхватить.

Да, но не меньше, чем конунгство! Я твою игру, старый, насквозь вижу, довольно думал Хрёрекр. Ты хочешь меня в качестве герцога нанять, чтобы я, как Вадим этот глупый, за тебя по округе с мечом носился. А ты бы в это время со своими врагами полевые работы вёл, глаза их сеял…

Нет уж! Наши с тобой дорожки только до ворот Альдейгьюборга сходятся. А дальше — у кого меч, у того и власть!

Ярл вообще замечал за собой, что в голове рождаются весьма остроумные комбинации, когда выпьет. До которых трезвый бы и не додумался. Так что сейчас надо было переговоры сворачивать. Пора посидеть, помозговать со своими. И было вовсе не нужно показывать словенам, что он уже в целом к решению пришёл. Пускай поживут недельку, ощутят, что тут серьёзные люди к серьёзным решениям серьёзно подходят.

Хрёрекр встал. Как положено по протоколу, распорядился разместить послов, датъ им еды, пива и женщин. Но на вопросительные взгляды Гостомысла намеренно не реагировал.

— Завтра продолжим, господа послы. А то мы уже долго работаем, пора и отдохнуть. Барышни вас проводят…


Итак, на будущей Руси скандинавские бандиты — ну, или, в принятой для Средневековья классификации, воины — обнаружили сразу два потенциально обогащающих их фактора: наличие на определенной территории мехов (и рабов) и наличие выхода через эту территорию на покупателя. Коими выступали прежде всего арабские и византийские потребители и разнообразные посредники — булгары-перепродавцы, хазары — взиматели пошлин, радхониты — профессиональные купцы.

Естественнейшим для Средневековья — да и для дня нынешнего — образом норманны обязаны были устремиться на освоение и покорение этого многообещающего пространства. И устремились. Вспомним: примерно 786 годом датируется первый клад арабских дирхемов в Ладоге. Это несомненный признак, что здесь побывал тот, кто лично сходил в южные походы.

Итак, они приходят из Скандинавии, образуют временные объединения компаньонов («товарищей»), felag, как для торговых поездок, так и для военных экспедиций. Далее они проходят транзитными путями, злодействуют и взаимодействуют, и уходят себе обратно к своим фьордам, нагруженные восточным серебром.

Субъективно-то они вообще ничего больше не хотели, кроме как на юг сплавиться и денег там у богатых арабов отнять. Или у греков.

Или у хазар — но с этими тяжело ссориться, они сами транзитные пути хорошо вооруженной рукою держат. Но объективно получалось, что нельзя было субъективных целей достичь, не вписавшись в местный, хоть и разорванный, социум. Не море-океан — здесь меж людей ходить приходится.

Словом, на этом пути необходимо взаимодействие со всеми, от кого зависит успех их миссий. Со словенами и кривичами, что сидят на реках и порогах. С прочими «Славиниями», по определению Багрянородного, у которых можно снабдить себя лодками, шкурками и рабами. С финнами. С булгарами волжскими.

С хазарами. Просто неизбежно.

Надо оговориться: взаимодействие здесь понимается как скалярная величина, а не как векторная. То есть «мир, дружба, жвачка» — это лишь одно из направлений сотрудничества. Было и противоположное. Многие содействовали норманнским успехам… не совсем добровольно. Например, попадая в рабы. Вспомним:


Они производят набеги на Славян, подъезжают к ним на кораблях, высадятся, забирают их в плен, отвозят в Хазаран и Булгар и продают там.


Или отдавая хлеб. И меха. Потому что тяжело их удержать, когда горло перерезано…

С хазарами же у русов сотрудничество особое. Хазары запирают путь на Восток. Без их согласия ты и туда не пройдёшь, и обратно не выйдешь. Согласго Б. А. Рыбакову, —


— хазары взимали торговые пошлины в Керченском проливе (которым широко пользовались русы) и в Итиле на Волге, через который проходили маршруты разных славянских купцов.


Вот как это, например, бывало:


После 300 года гиджры (912—13-го года по Р. X.) случилось, что около 500 кораблей, из коих на каждом было сто человек (из Русов), вошли в рукав Найтаса, соединяющийся с Хазарскою рекою. Здесь же хазарским царем поставлены в большом количестве люди, которые удерживают приходящих этим морем, также приходящих сухим путем с той стороны, где полоса Хазарского моря соединяется с морем Найтас.

. . .

После того, как русские суда прибыли к хазарским людям, поставленным при устье рукава, они (Русы) послали к хазарскому царю просить о том, чтоб они могли перейти в его страну, войти в его реку и вступить в Хазарское море — которое есть также море Джурджана, Табаристана и других персидских стран, как мы уже упомянули — под условием, что они дадут ему половину из всего, что награбят у народов, живущих по этому морю. Он же (царь) согласился на это.

. . .

После того, как они награбили и им надоела эта жизнь, отправились они к устью Хазарской реки и истечению её, послали к царю хазарскому и понесли ему деньги и добычу по их уговору… Ларсия же и другие мусульмане из страны Хазар узнали об этом деле и сказали хазарскому царю: «Позволь нам (отомстить), ибо этот народ нападал на страну наших братьев-мусульман, проливал их кровь и пленил их жён и детей». Не могши им препятствовать, царь послал к Русам и известил их, что мусульмане намереваются воевать с ними. Мусульмане же собрались и вышли искать их при входе в Итиль по воде. Когда же увидели они друг друга, Русы вышли из своих судов. Мусульман было около 15 000 с конями и вооружением, с ними были также многие из христиан, живших в И тиле. Три дня продолжалось между ними сражение; Бог помог мусульманам против Русов и меч истребил их, кто был убит, а кто утоплен. Около же 5000 из них спаслись и отправились на судах в страну, примыкающую к стране Буртас, где они оставили свои суда и стали на суше; но из них кто был убит жителями Буртаса, а кто попался к мусульманам в стране Бургар и те убили их. Сосчитанных мертвецов из убитых мусульманами на берегу Хазарской реки было около 30 000. С того года Русы не возобновили более того, что мы описали. /95/


Словом, с этими парнями надо было жить не только в мире, но и — делиться. Тем более, когда ты идёшь к ним не большим войском, а отдельной торгово-боевой экспедицией.

Вот и получилось, что вечно русы чем-то заняты оказались. У одних часть молодежи захватили, в Ссркланд продали, — а на следующий год волшебных стеклянных глазок привезли, оставили авансом за изготовление однодеревок, когда с родовичами об условиях прекращения беспредела договорились. У других меха купили, серебром хазарским за них позвенели. Может, там и звона всего от одной монетки, но для местных лесовиков она всё равно что задаром упала, — вон их, мехов-то за околицей прыгает, хоть шапкой собирай. Третьим за помощь в переволоке заплатили — не заплатишь, себе дороже будет. К четвёртым боевиками нанялись, дабы помочь тем с пятыми разобраться. С шестыми…

Да что угодно! Была нужда в таком элементе на этом тогдашнем «Диком Востоке». И формироваться он мог поначалу не из кого иного, как из свободных норманнских дружин. Ибо славяне период военной демократии с военною же экспансией пережили уже, теперь территориальные общины у них формируются. У хазар вообще раннефеодальное государство складывается. Фшшы пока родами неолитическими живут. Печенеги, венгерские орды вообще не в счёт — их дело степное, кочевничье.

А тут — всё в наличии: государства ещё нет, родовое общество уже исчезает, от ярлов-конунгов многочисленных земля стонет. Да и не прокормить ей столько удальцов, что уже не старейшинам родовым в рот заглядывают, а за удалыми вождями по славу и богатство тянутся. А богатство — вот оно: доберись до Сёркланда или Грикланда через громадное бесхозное пространство — и греби серебро лопатою.

Вот и ходят дружины-ватажки такие по рекам-руслам здешним. Вооружённые и очень опасные. Кто на юг русит, в Хазар, в Сёркланд— за серебром, за глазками стеклянными, за наволоками дивными шёлковыми. Кто в леса тёмные, страшные, дремучие забирается — по руслам узким, цветом зелёным — за шкурками, рухлядью мягкой. Великой отваги русилы те — от стрел охотничьих, хоть и с костяными наконечниками, не будет защиты в тех лесах, ежели плохо договоришься.

А кто к селеньицам убогим подруливает, местным старикам говорит веско: «Мы от Барда Сильного, сына Кари из Бердлы. Слыхали о таком? Как нет?! А все его очень уважают! Даже сам Хальвдан Чёрный! Так что несите дани-выходы, да девок давайте, да богам молитесь, чтобы мы с вас проценты не стребовали за пятьдесят лет, что вы не платили столь нагло…»

И получается так, что связывают всё это пространство эти ватажки-дружины, русины речные. Кровью и насилием, не без того, — но становятся они объективно теми нитями, что штопают его, соединяя разные края в общее экономическое естество. И всё больше норманнов оседает на реперных точках транзитных трасс. И как символ и живое воплощение этой экономической взаимосвязи продолжают развиваться торгово-ремесленные фактории, аналоги скандинавским викам.

И получается так, что связывают всё это пространство эти ватажки-дружины, русины речные. Кровью и насилием, не без того, — но становятся они объективно теми нитями, что штопают его, соединяя разные края в общее экономическое естество. И как символ и живое воплощение этой экономической взаимосвязи продолжают развиваться торгово-ремесленные фактории, аналоги скандинавским викам.

Ибо всё больше норманнов оседает на реперных точках транзитных трасс. Не одного рода-племени эти люди, не одного этноса. Но так уж сложилось, что прибиваются они к тем, кто на этой территории большие подвиги совершает, на большие дела идёт. Ну и большие деньги зашибает.

И тем самым они сначала в новое профессиональное сообщество превращаются, а затем, постепенно, — ив новое этническое образование. О чём говорят результаты раскопок:


О том, что какая-то часть дружинной знати была местной, говорят особенности погребального обряда: в нём явно ослаблены норманнские черты, что произошло, видимо, под длительным ассимилирующим влиянием славян (возможно, в Гнездове жили скандинавы не первого поколения). Кроме того, по материалам больших курганов известен специфически русский («варяжский») обряд тризны вокруг ритуального котла. Этот обряд, описанный в скандинавских источниках, тем не менее не встречен в погребениях самой Скандинавии, равно как и на Руси, за исключением больших курганов Чернигова. Видимо, он возник в среде варягов, оказавшихся на Руси, и свидетельствует о местном, русском происхождении гнёздовских варягов. /343/


А дальше и сами освоившие восточные пространства норманны в необходимом, хотя, может быть, и не добровольном союзе с местными «авторитетами» просто принуждены были образовать какую-то форму страхования безопасности своих походов за серебром. Для этого вдоль рек и на волоках им необходимо было завести не просто вики, а вики, соединенные определённой единою властью.

Это, конечно же, не исключает острой — даже не заметишь, как в тело входит! — конкуренции между ватажками. Как писал про данов Адам Бременский,


Они до того не доверяют друг другу, что, поймав, сразу же продают один другого без жалости в рабство — неважно своим сотоварищам или варварам.


И арабы подтверждают:


Все они постоянно носят мечи, так как мало доверяют друг другу, и коварство между ними дело обыкновенное. Если кому из них удастся приобрести хоть немного имущества, то родной брат или товарищ его тотчас начнёт ему завидовать и пытаться его убить или ограбить.


Кто-то, возможно, и местным конунгом себя объявляет. Но в целом вся эта большая неуправляемая вольница всё больше выстраивается в структуру, которая неизбежно должна была начать эксплуатировать эту вот самую «штопку». То есть возникает явление, когда буйные атомарные Хрольвы и Торстейны «сидят» на одной транзитно-бандитской ренте. Точнее говоря, они пока, сами того не ощущая, создают, выращивают эту ренту. Чтобы однажды она стала настолько велика, что ради её присвоения заведётся энергичный парень, готовый и способный собрать других энергичных парней» чтобы подмять под себя власть.

А это, по сути, последний шаг к образованию государства.

Как же он был сделан?

Возможно — так?

Глава 2.7. Начало династии

Хрёрекр лежал на юте, не надев доспехов и наслаждаясь солнцем. Как всегда, он испытывал пронзительное чувство успокоения, как только море взяло на свои серые плечи его драккары. Всё-таки война — крайне умиротворяющая штука!

Позади он не оставил почти никого. Ну, бондов, конечно, в расчёт и не брали, но, как говорится, из своего рода и дома он взял, почитай, почти всех воинов. Верных воинов. Клятвенников. Напасть на землю походного ярла-русинга никто не посмеет. А уж о нападении на ярла-викинга с дружиной и подавно речи нет. Так что дома он оставил лишь пару десятков ветеранов, чтобы следили за хозяйством и смогли отбиться от случайной банды хулиганов.

Забавно, кстати. Воины, что дают клятву на дело у них, у свеев, называются очень похоже у словен. Вэринги и — верные. Правда, у тех это идёт не от «клятвы», а от «веры». Видно, оттого, что у славян изначально клятвам веры не дают — ещё с тех пор, когда словене с другими славянами на южной Балтике люто резались. Как и сейчас, впрочем. Разве что словен там уж нет — вырезали, а уцелевших выгнали. Так, что те добежали аж до Ладоги. Но летичи с поодричами, да величи с маличами по-прежнему лютуют. Хрёрекр в курсе был — его дела с данами заставляли отслеживать и славянские взаимоотношения. Оно, конечно, и здесь, в Свитъоде, конунги и ярлы друг друга тоже не поцелуями осыпали. Но всё ж какое-то право действовало. Тут хоть не было необходимости громадные крепости выстраивать — против людей своего же языка. А у славян балтийских без этого и не выживешь…

Ладно, это теперь уже не его дела. Пока. Пока — Альдейгьюборг. Если дела в Аустрвеге сложатся удачно, то свои верные люди Хрёрекру там ещё очень понадобятся. Если же нет — он точно так же и вернётся, как ушёл.

Словом, всё сложное позади. Главное, у тебя за спиной — армия. Которая не приучена рассуждать, а знает одно: всё, что колышется там, впереди острия твоего копья, — враг. А армия обязана врага уничтожать. И если ты достаточно удачлив, то эта армия на остриях своих копий и секир и принесёт тебе всё — и славу, и серебро, и власть.

Хрёрекр не был военачальником из тех, что требуют слепого исполнения приказов. Он сразу начал приглашать на свои советы ярлов лодий и просто авторитетных воинов из других родов. Никаких особенных целей по укреплению имиджа он при этом не преследовал — слава Одину, он был не из последних ярлов на этой тверди! По ему надо было понять, на кого можно положиться, а на кого нет. В общем, это тоже была рутина полководца — заранее прикинуть, кто будет верен всегда, а кто окажется способен проявить собственные эгоистические амбиции при определённых обстоятельствах…

…К Алъдейгьюборгу викинги подошли к ночи. Начался дождь, противный и мелкий. Не дождь, а тоска. Но Хрёрекр счёл это добрым предзнаменованием, в дополнение к тем свидетельствам благосклонности богов, которые хельг находил в жертвенных животных.

Некоторые из ярлов, правда, сомневались, не стоило бы принести перед штурмом человеческую жертву. Но Хрёрекр напомнил им, что они должны быть современными людьми. Не дикари, чай. Такие серьёзные жертвы, как человеческие, принято делать только в случае явной угрозы всему предприятию. А таковой пока не предвиделось. Не надо зря богов баловать.

Лазутчики доложили, что Гостомысл оказался надежным партнером: у околицы их встретили его люди, и вход в город теперь контролируется викингами из передовой команды. Вадимова стража выведена из строя.

Хрёрекр выдохнул ярлам:

— Пора!

Сам он оставался пока с главными силами. Правда, будучи командиром опытным, он предусмотрел меры против того, чтобы тот ярл, который захватит город, объявил себя конунгом под влиянием соображения, будто именно он и добыл победу. Рядом с каждым находились хрёрекровы ветераны, знавшие его удачу в походах и преданные ему до конца. Кроме того, пока вёлся бы штурм, главные силы уже должны были подойти к детинцу.

Разумеется, было сказано, чтобы под угрозой жесточайшей казни никто не отвлекался от дела ни на женщин, ни на грабежи. Хрёрекровы соратники сумели это внушить даже тупым норвегам.

Дальше ярл мог ориентироваться только по слуху. Вот молча, лишь с небольшим железным лязганьем рванула передовая штурмовая группа. Её задачей было как можно незаметнее, убивая по пути всех, кто попадется на дороге, добраться до детинца.

Впрочем, недалеко здесь и бежать…

За нею так же тихо бросилась вторая группа — авангард, более многочисленный, задачей которого было поддержать атаку штурмовой группы.

Долго хранить штурм в тайне было, конечно, нереально, поэтому третья группа должна была через некоторое время поднять шум у посада, делая вид, будто основной бой идет здесь. За это время авангард сумеет завязать схватку у детинца, чем растянет силы возможных защитников.

Всё пошло по плану. Даже лучше: когда авангард уже расположился у крепости, готовый к штурму, в городе ещё было тихо. Оставив небольшую группу шуметь на подоле, Хрёрекр приказал основным силам выдвигаться к центру.

Вадим попал в ловушку, изобретённую хитрым викингом. Когда у тына начался шум и лязг, к словенскому воеводе был послан гонец с известием, что свей штурмуют город. После некоторого замешательства ворота детинца распахнулись, из них высыпала вадимова дружина и понеслась вниз для отражения штурма. Им дали выбежать, а затем вырезали в темноте, как курей. Тем временем штурмовая группа викингов ворвалась в крепость и начала бой. А спустя короткие мгновения основные силы Хрёрекра по ещё тёплым трупам вадимовых воинов вошли в детинец и довершили дело.

Похоже, в Альдейгьюборге не все ещё протёрли глаза, когда власть переменилась.

Для подавления возможного сопротивления резервные отряды были посланы во все концы города. Здесь их задачей было уже произвести как можно больше шума — но без насилия, ещё раз повторил Хрёрекр. Чтобы словене вообще перестали понимать, что происходит и куда им надо бежать. С городскими концами на том берегу реки решили подождать до завтра. По заверениям Гостомысла, регулярных войск там нет, а обыватели готовы склониться перед вооружённой силой. К тому же, гордо заявил старик, дела прорусской партии в городе пошли настолько хорошо, что если бы не проблема неуправляемого Вадима с его дружиной, Ладога вообще не оказала бы никакого сопротивления.

Тут как раз подвели Вадима. Он был сильно помят, но жив. И как будто даже не ранен. Словении был не в состоянии сопротивляться, пояснил взявший его Гуне Кнутсон.

— Да он бы и так ещё долго копался, — издевательски добавил Гуне. — Он, смотри, со вчерашней пьянки в себя не пришёл.

Вадим поводил вокруг налитыми кровью глазами, и, похоже, действительно не понимал, что творилось. Кто-то из пленных немедленно подтвердил, что вчерашний вечер Вадим провёл в своих обычных возлияниях. И в постель отправился только час назад. Да не один. Так что происходящее было для него, видно, ещё частью сна.

Хрёрекр велел снять с него нашейную гривну, символ воеводской власти. Затем связанного словенского вождя отправили во двор под дождичек, куда уже отводили уцелевших защитников детинца.

В гридницу сносили накопленные Вадимом богатства, основная часть которых состояла из мехов и серебряных дирхемов. Впрочем, попадались и золотые вещи, неплохие доспехи и оружие.

Не сказать, чтобы этого было много, но Хрёрекр многого и не ожидал. На что-то ведь надо было Вадиму содержать дружину. А дани или добычи в последнее время он мог взять явно немного — не с кого. К тому же, объяснил Гостомысл, Вадим в последнее время не покидал Ладоги, опасаясь, что разразится восстание.

«Дурак, — беззлобно осудил противника Хрёрекр. — Ну и ушёл бы в вольные викинги. Его бы и в Миклагарде варягом приняли. Или по Волге прошёлся. Вернулся бы с богатством и славой. А так закончит свои дни в позоре и ненависти, преданный и связанный…»

Хрёрекр власть понимал иначе. Власть — это не сидение в детинце, пока твои тиуны выжимают из людей последние деньги. Власть — это возможность управлять созданной тобой мощью. Чтобы ею добывать богатство и славу. А всё остальное — скучно. Без идеи, без цели удерживать контроль над кем-то, кто в тебя не верит, кто рвётся тебя убрать — зачем это? Ради денег? Так мечом их заработаешь больше, чем выжиманием соков из людей! Власть — это кулак, а не кишки. Для прокорма которых надо тратить так много сил, но которые так легко выпустить одним хорошим ударом…

Необходимо было совершить ещё важное дело. Кое-кто — тот же Одноухий — убеждал, правда, отложить его на завтра. Дескать, воины будут пьяны и довольны, и тогда апробация нового лидера пройдёт на ура. А сейчас-де могут возникнуть вопросы. Шли-то помогать Гостомыслу, а теперь конунгом становится Хрёрекр…

Но тут ярл был убеждён, что лучше знает, как действовать. Добиваться провозглашения себя конунгом надо именно сегодня, сейчас. Бойцы ещё не вышли из состояния конфронтации, мир для них пока ещё чёрно-белый. И в этом мире ценность победы намного более велика, чем в другом, гражданском — сложном, неоднобоком. А в военной реальности дорог лидер, который победу и принёс.

Так что процедуру провозглашения себя официальным конунгом Альдейгьюборга — нет, всей Славинии! — необходимо было провести немедленно. А завтра действительно пьяные и действительно довольные воины принесут уже настоящую присягу. Торжественно, как полагается. Причём принесут те, кто соберётся, кто не заблудится в пьяном угаре победителя. То есть наиболее близкие и наиболее дисциплинированные. Ярлы. Старшие дружинники. Те, от кого многое зависит. А рядовая шантрапа, протрезвев, увидит, что всё решено, и вынуждена будет признать свершившийся факт. Либо понести наказание по законам военного времени. Тем более, что к тому времени на каждом повиснет не по одному преступлению — и изнасилования, и грабежи, и убийства…

Власть — о, власть! Хрёрекр знал, как с ней обращаться. Власть — это тонкая жена. За ней надо очень трепетно ухаживать. Её надо уважать. Тогда она будет покорно снимать с тебя сапоги и предоставлять своё тело для твоих утех. Она будет готовить тебе еду и убирать за тобой. Но за это ты обязан демонстрировать ей свою любовь, уважение и ласку. Иначе ничто не спасёт твою семью от раздоров, а дом твой — от разорения. Но только если в семье твой разлад с женой заканчивается обычно тем, что ты её побьёшь, то разлад с властью всегда кончается тем, что бьют тебя. Видал такое Хрёрекр, видал…

Так что решено: его право на конунгство будет обозначено немедленно. И подтверждено завтра. А послезавтра эти «лутшие мужи словенские» увидят, как будет выполнен пункт договора, что «русские князья правят от имени давших им власть словенских мужей»… Не зря же так долго препирались с Гостомыслом вокруг этой формулировки! Ибо в ней обозначалось главное: «русские князья правят»! А уж от чьего имени…

Ну, видно будет. Если Гостомысл адекватен — пусть считается, что и от его имени. Но, в общем, и это рискованно. Не бывает у одной жены двух мужей! Для кого-то она всё равно — любовница. А если я собираюсь на власти жениться сам — то зачем мне нужен в этой постели ещё и любовник? Хоть и старенький…

Нет, о смерти Гостомысла вопрос пока не ставился. Надо было с его помощью Землю с собой примирить. А дальше — посмотрим. Старички, они ведь болеют…

Велев собрать всех викингов во дворе, за исключением тех, кто был отправлен на патрулирование города, и всех без исключения ярлов, Хрёрекр стал перед ними на ступеньки крыльца.

После короткой, но зажигательной речи, в которой он вспомнил обиду викингов три года назад, обрисовал полную славы и богатств дальнейшую жизнь в завоёванном Аустрвеге, подчеркнул, что местное население по меньшей мере наполовину считает их своими избавителями, Хрёрекр задал сакраментальный вопрос:

— Есть ли среди вас кто-нибудь, или вы знаете кого-нибудь, кто готов с оружием в руках отрицать мои заслуги во взятии Альдейгьюборга и альдейгьюборгской Славинии и протестует против моего права стать здесь конунгом?

Дружина, счастливая и откуда-то уже частично пьяная, радостно взвыла:

— Не-ет!

— Есть ли среди вас кто-нибудь, или знаете ли вы кого-нибудь, кто ведает что-либо, не дающее мне права стать вашим конунгом на этой земле?

Рёв отрицания был ещё дружнее.

Если у кого и были сомнения, он не стал их высказывать.

Гостомыслу было поручено завтра собрать вече из местных жителей. На утро же было назначено следствие по делу Вадима и раздел богатства, собранного в детинце.

Ярлам было строго-настрого приказано обеспечивать безопасность местного населения и пресекать мародёрства и насилия. До сих пор викингам везло: по совести, они не дали повода к недовольству — по пути к детинцу зарубили всего двух гражданских, которые неизвестно что делали на улице в эту глухую пору.

— Это теперь мой город, — с лёгкой угрозой в голосе заявил Хрёрекр. — И если мы не хотим быть выгнаны отсюда, как в тот раз, мы не должны обижать людей.

— Потом всё своё возьмём, — веско добавил он, заметив разочарование на некоторых лицах. — Это же всё теперь наше, ярлы. Зачем грабить собственный дом и собственных данников — они завтра и так сами всё понесут нам!

Хрёрекр был доволен: он теперь конунг. Ничем не хуже, чем другие. Если он умело укрепит свою власть и захватит новые земли — то вполне сравняется с конунгами данов и свеев… И там, где русинги до сих пор только ходили по рекам и были лишь частью социума, они теперь построят своё королевство.

Он, Хрёрекр, построит!

А что было дальше?


864

Рюрик начинает править один, раздавая своим мужам в управление различные города. При этом Ростов, Белоозеро и Муром он передаёт своему сыну Полате.

870

С начала 870-х гг. поступление серебра из Восточной Европы в Скандинавию было устойчивым и равномерным.

872

После смерти отца Рюрик «обладает» варягами и берёт с них дань.

873

Рюрик шлет своего воеводу Валета в Карелию, который «повоева Корелу и дань на них возложи».


А это — быт князя:


872

Рюрик женится на дочери урманского (норвежского) князя Ефанде, которая получает в вено «град с Ижарою».

874

Рюрик вступает в брак с представительницей одного из местных знатных родов (Ефандой), чтобы закрепить свое положение на Руси. Рюрик основывает на р. Волхов Новгород (нынешнее «Рюриково городище») и поселяется там. От Ефанды, любимой жены Рюрика, рождается Игорь. О прочих детях Рюрика, имеющего несколько жён, ничего не известно (кроме единожды упомянутого Полаты).


Повторимся: нам пока неинтересны очевидные противоречия источников. Можно лишь сказать, что имя Ефанда норвежцам неизвестно, и в своих генеалогических реконструкциях они величают жену Рюрика Эдвиндой. Впрочем, кроме этого, никаких подробностей о ней не знают и они, так что можно предположить, что пользуются тем же Татищевым.

А ещё рядом с владениями Рюрика случается война:


868

Русы во главе с Аскольдом совершают набег на Полоцк: «много зла сотвориша».

873

Аскольд и Дир пошли воевать на Полоцк и много зла сотворили (Никон).


Почему отдельные исследователи так смело переиначивают Никоновскую летопись, нас опять-таки не интересует — в слишком глубокие дебри доказательств пришлось бы лезть. Согласимся, что обе даты имеют право на существование.

Зато интересно, отчего Аскольд (Дир) напал на Полоцк.

Военно-стратегические задачи-обеих сторон конфликта представляются следующими.

Полоцк запирает Западную Двину и тем самым византийский транзит на Балтику. В принципе, в условиях тогдашнего даже княжеского натурального хозяйства сами по себе транзиты едва ли имели слишком большое значение. Но возможностью взимать дань тамошние правители не могли не воспользоваться.

Соответственно, тем, кто сидел в Киеве (или что тогда под этим местом понималось, ибо города как такового на том месте ещё не стояло), чужой контроль над Полоцком был совсем неинтересен. Тем самым он запирал для них все выходы в Скандинавию. Да и Европу, пожалуй. Конечно, известия о том, что русы доходили в своей торговле до Кракова, Праги и Баварии, вполне надёжны. Но везти товар по суше через несколько границ и сегодня радость невеликая, а уж в те времена средневековой чересполосицы и средневековой же «длинной воли», помноженной на желание обогатиться… Так что никак не интересно было русам, условно говоря, киевским, чтобы их торговлю — напрямую и с Византией, и с Хазарией — держал за горлышко какой-то пришлый авантюрист.

Так что все достаточные и необходимые условия для войны были. Неясно, была ли она — доверять летописи тут сложно. Но, думаю, была. То, что Рюрик за 20 (летописных) лет не взял Киева, не означает, что он его не хотел взять. Что-то ему, однако, не давало такой возможности. Почему и пришлось ему двадцать лет воевать, подбирая под себя северные и восточные транзиты — до Ростова и Мурома включительно.

А ещё и Смоленск/Гнёздово на пути…

Но нам это говорит об одной важнейшей вещи. А именно: был или не было похода Аскольда на Полоцк, но сами сообщения о нём свидетельствуют, что русей было несколько. Помните, у арабов про три рода «джинс» русов? Вот это сообщение — из той же серии.

Более того: интересы русов часто противоположны, и столкновения между их протогосударствами доходят до военной стадии. И потому нам всегда надо держать в голове фоновый вопрос: о каких русах в том или ином случае идёт речь? О ладожских, ростовских, полоцких, киевских, смоленских, тмутараканских?

Русы никогда не были монолитом. Это естественно. Во-первых, с самого начала они представляли разные скандинавские ватажки и банды. Их ничто не объединяет, кроме того, что при взгляде из космоса мы могли бы обнаружить их на будущей территории Руси. Они из разных мест, разных конунгств, разных ярлств. У них разные цели: одни ещё грабят, другие везут мех на юга, а третьи уже возвращаются с серебром и сторожатся четвёртых, кои желали бы этим серебром разжиться. У них разная привязка к местности: одни — чистые находники из Скандинавии, другие уже не первый сезон русят, перезимовав в одной из факторий, а третьи давно тут обосновались и упорядоченно местных рэкетируют.

Во-вторых, русы разные по своему политическому положению. Кто-то просто так русит, ни с кем не связываясь и пытаясь только торговать. Кто-то в излучине красивой речки базу себе отстроил и с неё на охоту за аборигенами выезжает, дабы их пленить и затем в рабство продать. Кто-то местный городок захватил и окрестности данью обложил. Кто-то свои вооружённые услуги местным князькам предложил. А кто-то и вовсе в Хазарию подался, кагану жирно служить.

В-третьих и главных, русы разные по своему отношению друг к другу. С чего это что кабинетные историки, что ура-патриоты решили, будто эти люди представляли собою единую силу? Только из-за фразы, что некто Рюрик поял по себе всю русь? Это как? Он вытащил из Ростовских, Ладожских, Черниговских, Смоленских, Хазарских земель всех тех скандинавов, кто тут уже минимум полстолетия как обосновались?

Глупо, конечно. И невозможно. А коли на деле археология нам показывает другое — и расселение русов по разным краям, и наличие разных по времени волн их расселения на будущем Русском пространстве, то оставляет нам реальная, а не кабинетно-патриотическая история только один вывод: по-разному русы друг к другу относились. Франки друг с другом резались, германцы друг с другом резались, скандинавы друг с другом резались — эти-то чем лучше? В толстовцы подались?

Но идём дальше.

Затем у Рюрика — восстание. Относительно много источников по этому поводу, хотя в ПВА ничего нет.


870

Рюрик убивает Вадима и много его «советников» и берёт власть в свои руки.

870–873

По западным источникам, в 870–873 годах Рюрик возвращается на Запад и улаживает владельческие отношения с королем Франции Карлом Лысым и королем Германии — Людовиком Немецким. В это время и создаётся антирюриковская коалиция во главе с Вадимом Храбрым.

872

В этом году было восстание новгородцев против Рюрика и убийство Вадима Храброго.

871

Славяне, «много зла потерпевшие от Рюрика и от рода его», поднимают восстание, но терпят поражение. Оставшиеся в живых бегут в Киев.


Итак, канва понятна: восстают, их казнят, остатки убегают. Явно интерпретируется один и тот же источник — уже нам известный.

И вновь — сегодня уже невозможно сказать наверное, было это или не было. Но археология вновь даёт путеводную нить к истине: пожары и разрушения, которые последовали за вторжением Рюрика, должны были дать какой-то выход в массовое сознание. Что и отразилось, скорее всего, в легенде о восстании Вадима. Вадим или нет, восстание или вязкое сопротивление — но путь Рюрика к контролю над будущей Русью явно не был усеян розами.

Из того же источника —


877

Смерть Рюрика «в войне в Кореле». Княжение переходит к его сроднику (или шурину) Олегу.

879

Рюрик умирает. Отмечается самая монументальная из сопок ладожской сакральной зоны, названная впоследствии «Олеговой Могилой».


Итак, мы и здесь имеем разночтения в источниках.

И следовательно, необходимо проанализировать — нет ли определённых закономерностей в датировках? Ведь, с одной стороны, мы имеем свидетельства летописей, часто друг другу противоречащих. С другой — анализ А. Журавля, возможно, небесспорный, но хотя бы приблизившийся к пониманию того самого первоначального временного ствола. С третьей — археология. С четвёртой — природные явления, И если отбросить все датировочиые интерпретации, неведомо на чём основанные, у нас сложится следующая картина захвата Рюриком власти на Руси:


Пожар и изгнание приходятся на 859–860 годы. Тогда логично призвание варягов в 862 году. Это — первая временная система (назовем её системой ПВЛ).

Пожар, смерть Гостомысла, голод, усобица номер 2—864–865 годы. И логичное призвание варягов в 866-м с их прибытием в 867-м. Это вторая временная система.

Из второй системы можно исключить легендарного Гостомысла, но зато изгнание варягов, связанное с пожаром, включается.


Таким образом, обе системы равноправны — но различаются на 5 лет.

Какой можно было бы отдать предпочтение?

Основная трудность здесь — датировка пожара слоя Е2 в Ладоге. В различных источниках его относят то к 860 году, то к 860-м годам, то к 865-му, то к 865—870-м. Проще всего было бы исключить эту часть уравнения, однако без неё останутся лишь непроверяемые устные данные.

Но обнаруживаются ещё две пятилетних разницы в датах: нападение Аскольда и восстание Вадима. В первом случае Полоцк штурмовали через 6 лет после прибытия Рюрика и в 862 году, и в 867-м. Во втором — через 8 лет. И на весах у нас остается лишь одно относительно надёжно привязывающее нас ко времени известие — голод 864–865 годов, отмечаемый исследователями по византийским и болгарским источникам.

Если вспомнить классическое: «повышение выше обычного уровня нужды и бедствий угнетённых классов», — то не было бы большой натяжкой совместить антиваряжское восстание с голодным мором. Это логично: жили-жили, от пушного-серебряного транзита копеечку свою имели, хотя бы пропитую русами, — и вдруг нате!

Как мы уже видели, в условиях Ладоги этого «вдруг» быть не могло — слишком хорошие силы и организация были задействованы.

А голод — крайне ценный идеологический фактор против всякой наличной власти, как показал даже опыт КПСС.

Если учесть этот фактор, то мы вынуждены принять хронологию «№ 2».

И тогда начало нашей, нынешней, от Рюрика пошедшей Руси выглядит следующим образом:


840 — война со шведскими варягами и установление шведского контроля над входом в транзитное пространство Руси;

840–850 — постепенное привыкание к новой власти и выстраивание отношений между аборигенами и пришельцами на базе взаимного дележа выгод от серебряного транзита; появляется понятие «своих» варягов, которые не «бьются», а русят себе потихоньку по речкам, а потом привозят из дальних стран серебро и стеклянные арабские «глазки», которые, конечно же, гораздо ценнее местных, самопальных, на которых нет ореола дальних стран;

852 — нападение «чужих» варягов из заморья — возможно, уппсальский конунг просто решил предъявитъ свои права на шведскую Ладогу; как бы то ни было, особого притока серебра в Скандинавию это не вызвало. Не исключено, что «сарские», «тимерёвские» и «гнёздовские» русы не давали конунгу Эйрику транзита; с другой стороны, это могло быть нападение направленных Эйриком данов;

864 — на севере также гуляет общий голод (а то и сильнее, чем в южных краях); вполне возможно, что «чужие» варяги не хотели с этим считаться в своих требованиях дани; во всяком случае, против них зреет заговор, для воплощения которого хватает лишь искры; что и происходит, и уцелевших норманнов и русое выгоняют за море;

865 — из-за дележа ли власти, из-за голода или из-за норманнской блокады — а скорее, из-за всего вместе — в Ладоге и окрестностях начинаются усобица, бунты, сепаратистские выступления и всяческие «экспроприации экспроприаторов» (дело-то ещё родовое, трудно было понять, отчего это родич не делится житом с родом, так надо его поучить, вырода такого!);

866 — старейшины в отчаянии посылают за старыми добрыми русами — закона в земле нет, наряда нет, порядка нет, ничего нет, но земля наша, вы помните, велика и обильна, так что возвращайтесь и правьте нами, как прежде, до «заморских» варягов;

867 — русы прибывают во главе с Рюриком; он потихонечку прибирает земли в свои руки, воюет и даже женится;

873 — то ли в ответ на рюриковы попытки навредить Киеву, то ли сами по себе, но на Полоцк нападают киевляне; это почти наверняка не более чем карательный рейд небольшой дружины;

875 — забывшие «обо всём хорошем, что им сделали русы», ладожане восстают во главе с Вадимом, которому Рюрик персонально тоже сделал немало хорошего; впрочем, о национальной принадлежности восставших судить невозможно — с тем же успехом восстать мог и некий свежий ярл, которому тоже хотелось туземных шкурок и женщин; возможно, впрочем, что никакого Вадима с его восстанием и вовсе не было, а Татищев всего лишь оказал услугу драматургу Дмитриеву, дав ему «образ вольности».

877 или 879 — Рюрик умирает — вроде бы убивают его в Кореле. Но вообще говоря, если следовать той же пятилетней логике разницы с датами ПВЛ, то Рюрик должен бы умереть в 882 году. Это может ничего не значить, но может быть и не совпадением всего лишь то, что первое летописно зафиксированное деяние Олега — взятие Киева — приходится как раз на этот год.


А теперь давайте переведём эту табличку на язык реальных событий, как мы их знаем из исторического материала. То есть совместим время с исторической материей.

И тогда в 840 году какие-то скандинавы захватывают Ладогу и остаются в ней жить в качестве доминирующей силы. В 865 году кто-то ещё раз нападает на город, после чего он надолго приходит в запустение, при дальнейшем развитии предстаёт в качестве нормативного для скандинавской цивилизации торгово-ремесленного поселения. Такого же, каким мы застаём, например, Гнёздово или Тимирёво, о которых более подробно речь ещё пойдёт.

Таким образом, русы приходят… не в славянский город! А в скандинавский. И отнимают и разрушают его в рамках какой-то межскандинавской войны.

Так что, судя по разрушениям Ладоги, а также Приладожья и всей Северо-Восточной Руси, никаким основателем державы легендарный Рюрик не был. Нет, это был очередной — правда, весьма успешный — набег «чистых» скандинавов на территории, уже находившиеся под контролем местных русов. Отсюда — необходимость покорения ёё на протяжении 20 лет. В течение которых сами рюриковы скандинавы неизбежно и обязательно должны были занять экономическую нишу русов.

Ибо русы — это не этнос. Это место в системе разделения труда. Это ниша в экономике. И значит, любым пришельцам надо было либо вписываться в эту систему — либо… либо разделить судьбу Наполеона. И иже с ним, до него и после него.

Именно потому новая армия скандинавов столкнулась на захваченной территории со сложившимся порядком вещей. И могла его только принять — ибо, согласимся, само овладение Ладогой, по призыву местных ли деятелей, по собственной ли инициативе — оно и имело целью овладение входом в зону серебряного транзита. Закономерны и дальнейшие попытки рюриковцев продвинуться по северо-западным рекам вплоть до Ростова и Мурома — что пользы от входа, если не контролируешь саму зону?

Таким образом, в сущности, с приходом Рюрика ничего не изменилось. Отсюда и мой давешний тезис о том, что так называемое призвание так называемых варягов вовсе не является ключевым событием начальной русской истории. Эксплуатация транзитных путей как совместное дело местных и пришлых элит продолжалась. Просто в составе русов появился ещё один элемент. В конечном итоге обречённый так же переработаться в этой общности в новое этническое качество, как она перерабатывала всех, в неё вошедших.

Синтезировала. Сначала в русов. А затем — в русских.

Как проходил этот процесс?

Об этом — дальше.


ИТАК:

Подведём небольшие предварительные итоги, прежде чем приступить к последней части нашей работы — разбору того, как, собственно, образовалось государство русских.

Мы выяснили, что на деле совершенно неважно, был ли Рюрик приглашённым миротворцем или злонамеренным агрессором, был ли он скандинавом или западным славянином, был ли он законным князем на договоре или узурпатором. Неважно даже, был ли он вообще.

Мы знаем теперь, что и без этого спорного во всех смыслах лица экономической базой любого государства на территории Русской равнины должно было быть обслуживание транзитных путей и поставка для торговли вдоль них необходимого товара — мехов, рабов и услуг. А потому при любых толкованиях того, что произошло в ходе пресловутого «призвания варягов», мы знаем, что скандинавы точно так же устремлялись бы через эти пространства к заветному восточному серебру, а тут их встречало местное население, втянутое в обслуживание товарооборота. А значит, их встречали бы некие фактории и базы, по самой экономической природе не входившие в местный этнический и территориальный калейдоскоп интересов. У этого надплеменного и внетерриториального населения и интересы были надплеменными и внетерриториальными. В том числе и по отношению к скандинавам-транзитёрам. Именно это население и стало базой для формирования уже не этноса, а профессиональной и экономической корпорации (точнее, корпораций) русое, поначалу базировавшейся на скандинавах и их торговых интересах, но постепенно ставшей частью местного военного и политического расклада.

Мы видели также, что рост экономического процветания этих русских корпораций, базирующихся в разных местах транзитного пути, неизбежно приводил к росту их политического и военного влияния на окружающее этнополитическое пространство. Корпорациям были нужны уже не только транзиты, но пространство вокруг них в качестве неизбежно расширяющейся товарной базы и обслуживающей инфраструктуры. На этом пути интересы русов должны были пересечься с интересами местных этнических и политических элит.

Мы обнаружили, что эти пересечения были многообразными — от прямых военных столкновений и завоеваний до службы в качестве наёмников и даже местной гвардии при здешних государях. В любом случае, интересы сторон должны были быть отрегулированы к взаимному удовлетворению, иначе политическая сила, опирающаяся на транзитные фактории, никогда не смогла бы развернуть государство, ставшее не этническим, но политическим домом для множества местных племён и народов.

А теперь я бы предложил взглянуть на то, как это происходило. И помогут нам в этом русские былины, уже доказавшие, что могут очень много интересного рассказать о политических и властных раскладах в ходе зарождения Русского государства.

Часть 3
РУССКИЙ СИНТЕЗ

Как узнать, о чём думали и чего хотели наши предки? Что ими двигало, что побуждало их на те или иные поступки?

Для этого у нас есть несколько источников.

Первый: собственно человек.

Возьмём средний образчик хомо сапиенса как продукта природы. Его тело, его мозг — следствие длиннейшего ряда эволюционных воздействий, начиная еще с того периода, когда все мы были амёбами в первобытном океане. К чему вели амёбу эти воздействия? Ответ очевиден: к поиску и нахождению наиболее эффективных способов не быть съеденным, съесть самому и продолжить свой вид.

Миллиарды лет продолжалась эта история — через моллюсков, рыб, через уродливых земноводных, через великолепных динозавров… И через мелких, похожих на крыс мегазостродонов, первых млекопитающих, — их жизни и их проблемы тоже записаны где-то в глубинах эволюционной памяти человека.

И всё это непредставимо долгое время все воздействия на организм расценивались только с точки зрения пользы от великой триады потребностей: уцелеть — съесть — размножиться!

Поэтому и вся информация об окружающем мире и о том, для чего он нужен, сводится в конечном итоге к обслуживанию трёх базовых потребностей животного под названием человек.

Но! Если бы не удовольствие от такого удовлетворения, — то кто бы согласился длить своё бытие в этой юдоли скорбей?

Впрочем, были такие — святые, отшельники, монахи… Конечно, те из них, кто — подлинные. Воистину отвергшие всё человеческое, устремившие душу к небесам и к божествам, которыми их населил человек. И что же? А то, что как раз и увидим: именно эти святые безгрешники и демонстрируют, во что превращается человек, преодолевший тягу и соблазн трёх инстинктов.

В живого мёртвого он превращается, и всё.

А потому наш первый источник понимания поступков и побудительных мотивов наших предков — мы сами. Мы с ними одной — нет, не крови. Одной базы. А потому обычный человеческий здравый смысл становится вполне законным способом понимания истории. Понимания как реальности, а не кабинетной абстракции.

Но, разумеется, такой способ оправдан лишь в сочетании с другими. А потому второй источник для понимания истории тоже очевиден — документы. Включая анналы и летописи. При всём понимании того, как много в них остаётся ошибок и искажений, как много они не смогли отразить, как много они не захотели отразить… — это, по крайней мере, что-то вроде лампочек под сводчатым потолком древнего тёмного коридора. Без них вместо истории мы будем создавать и описывать чудовищ. Коих, как известно, разум склонен творить в темноте. И творит — как мы это видим по куче макулатуры, в которой делаются поразительные исторические открытия… ничего общего с историей, впрочем, не имеющие.

«Лампочки» эти, правда, не ахти. В массе своей достаточно тусклые, чтобы в рождаемом ими полумраке возникала большая свобода для разных интерпретаций. Это, правда, не чудовища тьмы вроде древних укров. Или русов, от страха перед которыми египтяне начали строить пирамиды. Но, в общем, простор для измышлений есть. А потому документы — хоть и недостаточный и часто противоречивый, но достаточно надёжный источник. Собственно, профессиональная наука история тоже занимается их интерпретацией. Разве что отличается при этом восхитительной кабинетной наивностью при совмещении своих концепций с реальной жизнью. Да «птичьим» языком текстов. Не всегда, конечно. Но, видимо, достаточно часто, чтобы без боя уступить площади книжных магазинов фантастам от истории…

Наконец, третий источник. Это устное народное творчество. В применении к нашей стране это — прежде всего былины.

Сказки — тоже замечательный источник, но из них можно почерпнуть сведения в основном о психологии тех, в чьей среде они бытуют. Реально исторического вытащить из них практически невозможно, а когда это случается, то… в общем, тоже простор для интерпретаций.

С былинами же — иначе. Про них известно достоверно: все или практически все базируются на реальных событиях.

Они, те события, разумеется, преломились в головах рассказчиков в соответствии с тем, что там было, в этих головах. Тогда, скажем, Илья Муромец предстаёт «старым казаком», Алёша Попович становится хитрой бестией — попович же! — а Добрыня Никитич бьётся с каким-то змеем о двенадцати хоботах. А на деле, как мы твёрдо знаем, Добрыня наш биться со змеем ни в коем случае не мог. Динозавры вымерли за 65 миллионов лет до его рождения, да и не было среди них двенадцатиголовых. С родными гадючками и ужами лесной полосы Евразии богатырю меряться силушкою тоже как-то не с руки. А крокодилы здесь не водятся. Так что о том, что именно понималось сочинителями былин под змеем, надо сегодня думать самим: для предков символика, возможно, была очевидной, а вот нам необходимо с этим разбираться.

Попробуем?

Глава 3.1. Синтез политический

Как русы смогли обеспечить себе место в экономике восточноевропейского пространства, мы, кажется, немного разобрались. Они пришли и заняли пустующую нишу. Пустующую вследствие натурального характера хозяйства местных племён.

Изначально скандинавские находники, русы в этих условиях сложились сначала в корпорацию, а затем и в субэтнос в факториях и базах, так или иначе обслуживающих этот транзит. Как сервисно, так и товарно. Этнически в складывании русского субэтноса участвовали как скандинавы, постоянно притекающие к транзитам и факториям, так и местные пассионарные элементы, вышедшие из натурального родового хозяйства и утратившие непосредственную связь со своим этносом.

Точно так же зону транзита могли занять и другие. Более того: волжские булгары усиленно этим и занимались. И русам приходилось вести с ними трудную борьбу за доходные территории. Вятка, Пермь, Печора были для них тем же самым, что Приладожье, Верхнее Поволжье, Поднепровье — для русов. Иное дело, что населения там жило в разы меньше, так что экспортом рабов булгары не прославились. Но вот в меховом бизнесе они были более чем серьёзными конкурентами русов.

Тем не менее в своей зоне влияния русы укрепились. И вот для этого уже одной экономики было мало. Как мы выяснили, сама эксплуатация местных транзитных путей и ресурсов требовала тесного — и, что очень важно! — лояльного взаимодействия с местным населением. Если и не комплиментарного, то в любом случае — не враждебного. Охота за местными же рабами этому нисколько не противоречила. Она шла где-то в лесных дебрях и направлена была на чужаков. А взаимодействие шло на реках и факториях, а тут контрагенты становились своими. Даже если на торгу продавались меха или девки, захваченные в соседней деревне.

Таким образом, хотя русы экономически и этнически стояли вне рамок местных экономических и политических раскладов, но, будучи доминирующей вооружённой и финансовой силою, необходимо оказывали на них влияние. Которое становилось тем решительнее, чем больше «русская» экономика затягивала в себя местные элиты.

Поэтому если не во времена организации первых постоянных транзитов и начального закрепления на здешних территориях, то чем дальше, тем больше экономическое взаимодействие необходимо требовало и политического. Особенно с тех пор, когда отдельные руси выходили на этап территориальной экспансии и закрепления за собою подданных областей. Без союза с местными элитами на это можно* было не рассчитывать.

Разумеется, этот союз чаще всего достигался насильственными средствами. То самое легендарное «примучить». Время такое было. Средневековье. Без сантиментов и прав человека. Зато с полным триумфом воли: «Мне это нужно, мне этого хочется, поэтому я приду и возьму».

Не преувеличиваю пи капли. Достаточно вспомнить героя германского национального эпоса — Зигфрида из «Песни о Нибелунгах». Когда он приезжает в гости к, в общем, дружественному королю и заявляет ему любезно: «Хорошая у тебя страна, понравилась мне. Давай драться, и кто победит, тот её и заберёт».

Тем не менее после захвата всё равно надо было договариваться. О тех же данях, налогах, постоях. Вооружённая сила тут — просто лишний довод в пользу снижения цены ответных условий со стороны покоряемых. Но самого, так сказать, «общественного договора» это не отменяет.

Как же заключался он в нашем случае — во взаимодействии русов с местными элитами?

Замечательной иллюстрацией этого мы обязаны одному из современных исследователей былин Льву Прозорову, детально разобравшему ряд из них в интереснейшей работе «Времена русских богатырей. Но страницам былин — в глубь времён». В том числе и важную для понимания политических процессов в период установления русами своей власти — «Былину о Волъге и Мику ле». Который Селянинович.

Ну и аз, многогрешный, руку приложил, соединяя остроумные идеи исследователя с той исторической картиной диссипации русов с превращением себя и окружающих этносов в русских, которую мы тут определили.

Напомню вкратце сюжет.

Некто Вольта собрал дружину в 29 боеготовых молодцев. Взвод, по-нашему.

И —

Вот посели на добрых коней, поехали,
Поехали к городам да за получкою.
Ехали-ехали, наехали на поле чистое, где некий пахарь —

Орёт в поле, посвистывает,
Сошка у оратая поскрипывает,
Омешики по камешкам почиркивают.
Молодцам делать было, видно, нечего. О получке они тут же забывают — ничего, дескать, поворчит бухгалтерия, да на депозит денежки положит, не пропадут — и к пахарю. Давно не видели.

Долго едут. Свист слышат, скрип слышат, а догнать не могут. Три дня ехали.

Наконец, —

А наехали в чистом поле оратая.
Как орёт в поле оратай, посвистывает,
А бороздочки он да помётывает,
 А пеньё-коренья вывёртывает,
 А большие-то каменья в борозду валит.
У оратая кобыла соловая,
Гужики у неё да шелковые,
Сошка у оратая кленовая,
Омешики на сошке булатные,
Присошечек у сошки серебряный,
А рогачик-то у сошки красна золота.
А у оратая кудри качаются,
Что не скачен ли жемчуг рассыпаются,
У оратая глаза да ясна сокола,
А брови у него да чёрна соболя.
У оратая сапожки зелён сафьян
Вот шилом пяты, носы востры,
Вот под пяту-пяту воробей пролетит,
Около носа хоть яйцо прокати.
У оратая шляпа пуховая,
А кафтанчик у него чёрна бархата.
В общем, не зря без зарплаты остались. Такого-то кулака да как класс ликвидировать — взводу нашему на месяц выпивки хватит.

Да только уж больно крутоват мужик. В некоторых вариантах былины он —

Борозды кладет как рвы глубокие,
Из земли дубы вывертывает,
Камни-валуны в сторону отбрасывает.
А подъехавшим людям воинским на их приветствие учтивое —

Божья помочь тебе, оратай-оратаюшко!
— отвечает этак с вызовом:

А поди-ка ты, Вольга Святославович!
Мне лишь надобна божья помочь крестьянствовати.
Типа: в моих делах ты, князь, без надобности.

Оценил Вольга обстановку. Как недавно еще принято было говорить, пальцы гнуть не стал. А поведал мирно: дескать, поощрил меня батюшка городками тремя и позволил брать дани-выходы. Вот и еду за получкою, пока касса не закрылась.

На что местный — уже понятно, что авторитет — отвечает:

Там живут-то мужички да все разбойнички,
Они подрубят-то сляги калиновы
Да потопят тебя в речке да во Смородине!
И обосновал данное предсказание рассказом о собственных страданиях:

Я недавно там был в городе, третьего дни,
Закупил я соли цело три меха,
Каждый мех-то был ведь по сто пуд…
А тут стали мужички с меня грошей просить,
Я им стал-то ведь грошей делить,
А грошей-то стало мало ставиться,
Мужичков-то ведь больше ставится.
Наехали, в общем. Но пахарь оказался не промах:

Потом стал-то я их ведь отталкивать,
Стал отталкивать да кулаком грозить.
Положил тут их я ведь до тысячи:
Который стоя стоит, тот сидя сидит,
Который сидя сидит, тот лежа лежит.
Верно Вольга почуял и связываться не стал — не прост мужик, крутой! И пригласил с собою поехать —

за товарища.
По факту — в долю взял. Ибо тогдашний товарищ — это ни разу не приятель и уж вовсе не член коммунистической партии. А человек, с которым товар добытый делят — либо за первоначальные инвестиции, либо за услуги. В том числе и за эскортные.

Данное коммерческое предложение пахарю явно понравилось. К тому же представилась возможность дополнительно с бандюганами давешними посчитаться:

надо им наказ дать — других мужиков пс обижать.
Дальше — что логично в подобного рода предприятиях — настала пора настоящего лидера выявить. Альфу, так сказать. На полпути говорит пахарь Вольге Всеславьевичу:

— Я оставил сошку во бороздочке…
Не для-ради прохожего-проезжего:
Маломощный-то наедет — взять нечего,
А богатый-то наедет — не позарится, —
А для-ради мужичка да деревенщины.
Как бы ножки сошке не приделали соотечественники!

И попросил товарища пару бойцов послать обратно слетать, —

да бросить сошку за ракитов куст.
Вольга, уже, похоже, с ролью беты-лидера смирившийся, приказывает дружинникам исполнить пожелание старшего товарища.

Те, однако, не сдюжили. Не смогли поднять соху. Десяток — тоже не осилил. Тогда всем взводом навалились. Результат — тот же. Пристыдились, руками развели. Тогда пахарь, закрепляя свою роль нового лидера, самолично с кобылки слез (до того всё, видно, в кулак хихикал, глядючи, как люди надрываются), сошку одной рукою из земли выдернул.

Все всё поняли.

В новой властной конфигурации подъехали эти добрые люди к городку, где получка их ждала. Но, как оказалось, действительно обидел тамошних пацанов хитрый пахарь. Затаили они на него. А как увидели врага — немедленно его предсказание исполнили:

подсекли брёвна дубовые на мосту через речку Смородину.
Но поначалу этого бойцы наши не заметили, ступили на мост, тот закономерно провалился, пришлось кому плаванием заняться, кому — сразу в водолазы переквалифицироваться.

Естественно, что руководство восприняло этот демарш сугубо негативно:


Соскочили на тот бережок, да и начали злодеев чествовать. Пахарь плетью бьёт, приговаривает:

— Эх вы, жадные люди торговые! Мужики города хлебом кормят, мёдом поят, а вы соли им жалеете!

Вольга палицей жалует за дружинников, за богатырских коней.


Такой вот образовался союз меча и орала…

В общем, усмирили бандюганов. Вольте они кассу за двенадцать лет выдали. А пахарю обещали соль вообще бесплатно отдавать. Сурово пацаны проставились.

Так что как хотите — а предстаёт перед нами в былине чистый выезд рэкетирской бригады на подконтрольные рынки и автосервисы.

А теперь надобно объяснить, отчего я такую лексику-стилистику обеденную избрал, дабы сюжетец былины пересказать. Впрочем, многие наверняка уже догадались: так яснее нашему современнику является как канва событий, так и противоречия в ней.

Например.

Какой, к Велесу, пахарь? Да с такой сошкою? Да в одеждах княжеских?

Что за разбойнички, которые то ли торгуются за соль, то ли попросту деньги отнимают? Если торгуют, то что за сделка такая, в ходе которой покойнички появляются? Отчего это потом разбойники городок свой отчаянно защищают, да ещё от, можно сказать, соединённого войска княжеского и «крестьянского ополчения»?

Что за князь, немедленно в подручники к смерду-пахарю переместившийся?

Или вот — эпизод, когда наконец наши герои познакомились. Правда, на прямой вопрос Вольги о занимаемой должности соратник его новоявленный лёгкой притчею ответил:

— Ай же ты, Вольга Святославович!
Я как ржи-то напашу да во скирды сложу,
Я во скирды сложу да домой выволочу,
Домой выволочу да дома вымолочу,
А я пива наварю да мужичков напою,
А тут станут мужички меня похваливати:
«Молодой Микула Селянинович!»…
И что за интерес у пахаря всё лето на поле горбатиться, чтобы потом мужиков пивом опаивать? Он что, пивбар держит? А соль ему нужна, чтобы рыбка-вобла была, орешки, сухарики солёные на закуску?

Значит, нужен нам перевод с древне-образного на наш, современный понятийный язык.

Кто такой Вольга, мы сейчас гадать не станем. Похоже, конечно, на Олега исторического Вещего, что щит на врата Царьграда прибивал. Тем более, что в других былинах он тоже величается вещим, и волхвом, и царство Индийское воевать ходит, ровно Царьград. И даже рождается от змея — как летописный князь от змея умер. Что для большого былинного счёта принципиальной разницы не даёт: всё равно дело происходит на рубеже Яви-Нави.

Но предположение это — чисто схоластическое, доказательной базы не имеющее в принципе. Так что можно вполне согласиться с выдающимся русским фольклористом В. Я. Проппом: не будем заниматься фантастикой.

Существенно другое. Вольга наш собирает дружину и едет в некие города «за получкой».

Это не дань — то есть не наши нынешние налоги. Те выплачивают сами «подданные», данеплательщики, практически добровольно. Чтобы спать спокойно.

По мужички у нас налогов не платят, чем и вынуждают ретивый спецназ княжеский за недоимкою слать. Значит, они не прямые и непосредственные подданные государства, а кто-то, обречённый выплачивать регулярные контрибуции.

С другой стороны, это не та контрибуция, что налагается на вражеское население. Потому как выплаты со стороны «мужичков» обязательны, тарифицированы, заложены в план. Ну, раз за двенадцать лет недоимки накопились.

И остаётся у нас одно. Помните? —


…образ жизни тех самых росов таков. Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами… и отправляются в полюдия… в Славинии… Кормясь там в течение всей зимы…


Да, именно: полюдье. Вооруженный выезд в подчинённые земли, чтобы набрать там еды и товара для жизни на предстоящий год, включая будущие торговые экспедиции в Царьград.

По-своему тогда это был уряжённый образ действий. Данные отношения для внешнего наблюдателя даже напоминают форму союза.

Но понять можно и мужичков-разбойничков, что норовили дружину княжескую к русалкам на пощекотаться отправить. Ибо одним из самых ценных видов товара, что можно было взять в лесных замшелых Славиниях, практиковавших ещё подсечное земледелие, оставались не меха даже. Хотя и они тоже ценность имели.

А рабы.

Неплохая, кстати, аллитерация получается, если произнести сейчас слово «арабы». А они нам очень полезны, арабы, поскольку их источники освещают вопрос немного с другой стороны. Отчего ответ становится предельно выпуклым.

Тени соответствуют.

Помните? — мы уже разбирали известие ибн-Русте в труде 903–913 годов, где он рассказывает о том, что русы —


— нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там их продают. Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян.


Типично норманнское нападение на береговых жителей, не так ли? И оно свидетельствует не только о том, что русы — не «вид славян», — но и показывает их агрессивные настроения в отношении последних.

А далее мы видим в известии ибн-Русте почти классическое описание полюдья, как у Константина Багрянородного: русы не сеют, не пашут, а забирают необходимое у славян и тем питаются и — торгуют.

Так что не разбойнички те мужики были. А защитники. Ибо дань рабами — страшная дань.

Вот читаем мы в летописи привычно:


А козари имаху на полянех, и на северех, и на вятичехъ, имаху по беле и веверице от дыма…


А ведь «по беле» от дыма — это не о белках речь, как в голову приходит. Беличий мех — не такая уж дивная ценность, чтобы какой-никакой, но налоговик удовольствовался одной шкуркой с хозяйства в год. Да и «белка» по-древнерусски — это «веверица» или «векша». Хороши были хазары, беря по белке и… белке?

Всё гораздо хуже. Бель в те времена — ив некоторых русских диалектах и сегодня — девушка! Девушек забирали в качестве дани, вот так!


Примечание про белку и веверицу
Белка на древнеславянских языках — веверица. В той или иной форме написания и произношения.

Слово же «белка» же внятной этимологии не имеет. Объяснение, что —


— сущ. бѣла — «белка» возникло морфолого-синтаксическим способом словообразования на основе словосочетания бѣла вѣверица — «белая белка». Животное получило название по цвету шкурки очень редкой — белой — разновидности —


— следует признать примером очередного забавного кабинетного фантазерства. Кто их видел, этих белых белок? И если даже — то каким образом название по цвету «очень редкой» разновидности смогло переместиться на представителя одного из самых массовых видов животных? Настолько распространённого, что в деревнях с белок начинали тренировать свои охотничьи навыки мальчишки?

На самом деле всё гораздо проще. «Белка» — такой же тотемный эвфемизм, как «медведь», «лиса», «заяц», да и «волк», пожалуй, этимологии которых при кажущейся ясности совершенно неясны. То есть медведю повезло — очевидны два корня: «мёд» и «ведать». И все знают слово «берлога». Откуда первоначальный «бер» сам на язык просится. С «зайцем» уже не столь очевидно. Хотя корень «ять», «яти» по древнерусской литературе знаком. И если вспомнить немецкого «Hase» с немецким же «haschen» — «ловить, хватать», — то смысл эвфемизма будет ясен: «хватаемый, залавливаемый». Не в том дело, конечно, что славяне у немцев этакий ловкий ход позаимствовали, дабы духов зря не гневить. А в том, что ещё в пору совместного жития народы индоевропейского языка похожим образом с этим языком и управлялись.

С «лисою» этимологи и вовсе разводят руками. Но меж тем опять достаточно заглянуть в индоевропейские глубины, и мы тут же найдём немало вариаций вокруг значения «хитрить» — как, например, «lists» в готском — «хитрость, козни». Да и «волк» очень смахивает назначение, табуизацией навеянное: «волочащий, тащащий».

Так или иначе, выражение —


— по бѣлѣ и вѣверици—


— традиционное кабинетное толкование превращает в бессмыслицу: «по белке и белке». Да и по факту: две белки в год (да пусть в месяц!) — не бог весть какая дань. Мех, что называется, холодный, носкость — два-три сезона, стоимость… прямо скажем, невелика. В ХIV веке белка ценилась в одну деньгу, или 3 копейки серебром, утверждают Брокгауз и Ефрон. И нет оснований думать, что четырьмя веками ранее, — когда зверей было больше, а людей меньше, — беличьи шкурки ценились в разы выше.

Да, собственно, можно обойтись и вовсе без допущений. Имеется вполне корректное сравнение цен на меха. В конце 1400-х — начале 1500-х годов за белку давали 2 деньги, т. е. 6 копеек. А куница стоила 90 копеек (5 грошей). Бобёр шёл за 16 грошей, или 2,85 рубля. И из какого тогда гуманизма варяги и хазары не бобров, а белок требовали? Зажиточно жили, не нуждались? Но хотя бы сам поход за данью окупать должны были стремиться? Иначе смысл где в такой операции?

Между прочим, судя по дошедшим до нас франкским сводам законов эпохи Каролингов Lex Ribuaria, стоимость вооружения воина соответствовала в солидах, т. е. золотых монетах, следующим величинам:


Конь — 7

Меч с ножнами (scogilum) — 7

Куртка кожаная с металлическими бляхами (brunia, bruina— «броня») —12

Шлем — 6

Щит с копьём — 2


Это, в общем, солидный (и — в прямом смысле слова — «солидный») воин. С мечом. Для чистоты сравнения уберём меч, сделаем воина середнячком. Нет, броню тоже уберём — пусть будет бедняком. Всё равно — 15 солидов. Между тем, вол в хорошем состоянии стоил 3 солида, корова — 1, кобыла — тоже 3…

Вряд ли воины хазарского кагана стоили намного дешевле, чем воины сравнимой империи — Франкской. И что же, хазары собирали дань, которая не то что не окупала — она бесконечно не окупала! — содержание своей армии?

Впрочем, и франки нам не нужны. Есть примеры поближе к месту действия. Известно, что содержание одного аббасидского конника — а Аббасиды, вторая после Омейядов династия арабских халифов, суть полные соседи хазар и во времени (750 — 1258), и в пространстве (через Кавказ) — так вот, содержание этого арабского конника стоило 80 дирхемов в месяц. А дирхем к солиду обменивался по курсу 16 к 1. А солид — это 4,2 грамма золота. И получается, что такой же, как арабский, хазарский воин обходился в 60 солидов в год. 252 грамма золота. Почти полфунта.

Сколько это беличьих шкурок? Нетрудно подсчитать.

Те самые 80 дирхемов — это примерно марка серебром. Марка по весу — чуть больше 200 граммов. В товарах одна марка серебра = одна рабыня = четыре копья = 2 коровы. А в беличьих шкурках?

Известно, что из гривны серебра (204 г) чеканили 200 денег. В общем, смело можно сказать: 1 деньга = 1 грамм серебра.

Так вот, полмарки — это цена среднего качества меча. Или 100 шкурок. Или 3 солида у франков (если без ножен). Значит, конь — 230 шкурок, шлем — 200 шкурок, щит с копьём — 65 шкурок. Итого вооружение воина без меча тянет на 500 шкурок белки. И содержание его в год — ещё 2000 шкурок. Одного воина!

Веверица, т. е. белка, напомню — «от дыма»! Иначе говоря, от дома. А мы видели, что собою представляли «урбанистические центры» славян — в таком значительном городе, как Ладога, насчитывалось в синхронную эпоху… ну, пусть 300 домов. Пусть тысяча! Это неважно, ибо в землях обираемых хазарами полян, северян и вятичей мы и таких-то городов не находим. А в селищах, например, синхронной же ромейской культуры — 20–30 «дымов». То есть полуземлянок размером 6 на 6 метров. Ладно, снова будем великодушны — пусть этих жилищ насчитывается 50. Итого на вооружение и содержание одного воина необходимо обложить данью 50 славянских селищ! Или 50 тысяч для содержания всего лишь одной тысячи воинов. Коих у хазар было несколько десятков тысяч!

Интересно, у нас сегодня по всей России 50 тысяч деревень наберётся?..

Всё-таки поразительно, отчего это кабинетным историкам не приходит в голову проверить свои домыслы простою математикой? Нет, понятно, что Хазарский каганат не одними славянскими данями богател. Но нелепость передаваемого из одного кабинетного поколения в другое понимания летописного известия в духе дани беличьими шкурками от этого меньше не становится.

Да, но тогда… чем? Если не шкурками — то чем отдавали «налоги» хазарам северяне, вятичи и иже с ними?

Но я не спорю по поводу именно вевериц. В другом месте ПВА мы видим известие, что дань бралась и в щелягах. В шиллингах, как толкуют это иные. Спорить не буду — факт, что у нумизматов щеляг считается названием солида в славянских землях. Что уже больше похоже на правду жизни в том, чтобы данью окупать хотя бы сам процесс сё сбора.

Кстати, это же место в летописи прямо-таки яростно нам сигнализирует, что ни о каких белках в хазарской дани речь не шла. Вот что спрашивает русский князь Олег, победив неких радимичей:


Посла Олегъ к радимичем, ркя: «Кому дань даете?»


Как выяснилось, хазарам. Олег, естественно, распорядился:


«Не давайте козаромъ, но мнѣ давайте».


И дальше — самое важное:


И вдаша Олгови по щелягу, якоже и козаромъ даяху.


По щелягу. Или шиллингу. То есть по аналогу солида. Три с половиной грамма золота. И какое у нас, кроме кабинетных фантазий, основание полагать, что с радимичей хазары брали на порядок более тяжёлую дань, нежели с вятичей или вообще соседних им, открытым всем степным натискам, северян?

И мы знаем, что и веверица, векша, мордка — суть тоже расчётно-денежные единицы на Древней Руси, точную стоимость которых определить затруднительно. Точнее, слишком много вариантов. Скажем: 1/4 или 1/6 куны — и довольно.

А вот —


— бѣля—


— это куда интереснее.

Дело в том, что есть не очень известные этнографические данные. Они говорят, что в ряде брянских, орловских, воронежских — то есть как раз в интересующем нас пространстве — говоров зафиксировано понятие «беля», «бель», иногда «побель» в смысле «девушка», «девственница». Вот чем хазары дань брали — девицами юными! Это тебе не беличья шкурка, коих бунтами считают! Такая страшная дань вполне может претендовать на то, чтобы остаться в памяти народной и до летописи дойти!

И цена такой добыче была уже другою. Напомню: рабыня стоила тогда марку серебра. Как раз на месячное содержание воина. Или четыре копья. Или две коровы. Или 80 дирхемов. А в Европе её приравнивали к жеребцу. Во всяком случае, в таможенном законодательстве, как о том свидетельствует так называемый Раффельштеттенский устав, который регулировал пошлины в Баварской восточной марке между 904 и 906 годами:


Славяне же, отправляющиеся для торговли от ругов или богемов, если расположатся для торговли где-либо на берегу Дуная…, с каждого вьюка воска платят две меры стоимостью в один скот каждая; с груза одного носильщика — одну меру той же стоимости; если же пожелают продать рабов или лошадей, то за каждую рабыню платят по одному тремиссу, столько же за жеребца, за раба — одну сайгу, столько же за кобылу.


Надо полагать, и варяги, приходящие «из-за моря», брали сравнимую по ценности подать. Вряд ли это было меньше, нежели позднее накладывал на своих подданных князь Олег:


Поча Олегъ воевати на древляны, и примучивъ я, поча на них дань имать по черьнѣ кунѣ.


Опять же не будем, подобно кабинетным фантазёрам, понимать это так, будто Олег брал дань чёрными куницами. Куница — это сегодня редкий зверь. А тогда они вроде хорьков были — разве что по головам не прыгали. И цепа им была соответствующая.

А вот куна как денежная единица — это что-то другое. Скажем, проход на корабле от Новгорода до Ладоги стоил три марки кун или пол-окорока, проезд вниз по Неве и обратно — 5 куп или окорок. Включая таможенное мыто. Так что «чёрная куна» здесь — снова какая-то денежная единица Древней Руси, к нашему времени уже забытая. И, судя по всему, немалая, раз позднее князь Владимир обещал варягам —


— пождѣте даже вы куны сберуть за м*ць —


— и не действительно месяц ждали. Что означает — считали такой срок сбора по купе вполне нормальным. Это не то, значит, что можно прямо так вот вытащить из княжьей сокровищницы и выдать на руки. Не исключено — по контексту судя, — что это вообще месячный доход, скажем, среднего данника.

Так что дорогая получается дань — девушками. Стоила овчинка выделки.

_____
Таким образом, первая часть былины становится понятной. Выехал вождь русов Вольга в полюдье во главе верной дружины.

И наткнулся на некоего необычного пахаря.

О его странностях мы уже говорили. Дополним лишь ещё одной: так лихо пахарь пашет, что деревья выворачивает, валы создаёт, камни обрушивает. Ничего не напоминает?

Мифологию славянскую, например?

Помните, как возникли так называемые Змиевы валы на границе лесостепи и степи? Я имею в виду не создание неведомыми племенами —


— предположительно со II в до н. э. по VII в н. э. оборонительных валов по берегам притоков Днепра южнее Киева.


Нет, я имею отображение этого деяния легендарное, былинное.

А в былинах у нас действует Никита Кожемяка. Он и побеждает Змея. Тот логично молит о пощаде и предлагает разделить землю поровну. Никита куёт соху — ага, опять соху! — в 300 пудов, запрягает в неё змея и пропахивает борозду от Киева до моря:


— Разделим всю землю, весь свет поровну: ты будешь жить в одной половине, а я в другой.

— Хорошо, — сказал Кожемяка, — надо межу проложить.

Сделал Никита соху в триста пуд, запряг в неё Змея, да и стал от Киева межу пропахивать; Никита провёл борозду от Киева до моря…


После же выполнения обязательств по мирному договору Никита Змея убивает, а труп его в том же море и затапливает. Благородно поступает. Без всякой издёвки говорю. По меркам той психологии и тех опасностей богатырь не только имеет право, но и обязан не исполнять своих обязательств перед Злом. Ради людей.

Именно у славян мотив чудесного пахаря и волшебного плуга распространен наиболее широко. А иногда, как пишет всё в той же интересной работе Лев Прозоров, —


— в этом качестве выступают и исторические лица — русские князья Борис и Глеб, болгарин Кралевич Марко, чаще же эти персонажи неизвестны историографии (что, естественно, никак не исключает их реальности). Это польский князь пахарь Няст, чешский князь пахарь Пшемысл, упоминавшиеся в связи с былиной о Микуле еще Федором Буслаевым. Это белорусский князь пахарь Радар. Это Кирилла и Никита Кожемяки из русской и украинской сказки. В западноукраинской песне золотым плугом пашет царь Соломоу.


Этот же автор обоснованно указывает на ритуальный характер пахоты правителя. Она сводилась к двум мотивам — это либо первая борозда, открывающая пахоту, либо опахивание — проведение ритуальной границы поселения или страны, ритуально «своей» земли, отделяющей се от «чужого», опасного мира:


Так, белорусский князь Радар, победив змея Краковея, насланного враждебным королем Ляхом, запрягает его в плуг и пропахивает границу с польской землей, о чём отпущенный им змей уведомляет своего повелителя: «Ой, Ляше, Ляше, по Буг наше!»

У Западного Буга действительно существуют гигантские валы, наподобие Трояновых на Дунае или Змеевых валов Украины. У италиков (этрусков и латинян) также существовал обычай опахивания границ поселения медным плугом, за которым идет царь, «слева направо» (очевидно, по часовой стрелке, по направлению движения солнца, «посолонь») вокруг. При такой пахоте по благую, правую сторону царственного пахаря оказывалась своя земля, по левую, неблагую — чужой, внешний мир.

Приводимые Титом Ливием слова Ромула: «Так да погибнет всякий, кто перескочит через мои стены!» (Liv. 1, 7) представляют собою одну из обычнейших заклинательных формул.


Итак, становится понятен ещё один кусок былины. По-княжески одетый пахарь, с богато украшенной сохою, — далеко не крестьянин. А князь и есть. Или скорее — князь-жрец: недаром воины — «подопечные» бога Перуна — не могли поднять сошку. Ещё бы — когда её удерживал сам бог, подземный, в частности, Велес! И это было вполне ясно тем, кто в древности рассказывал и слушал эту былину.

А Велес был парень но тем временам суровый. Перуна уж всяко нострашнсс: и жизнь он контролировал, и смерть, и скот, что тоже означало на деле жизнь и смерть, и жизнь засмертную, загробную. И много чего ещё. Недаром на реке Волхове до сих пор знают место Влссовица — немало девок молодых ушло там к мрачному божеству, неся послание от его народа!

И напротив Ладоги, в урочище Любша, их, говорят, тоже топили…

Потому переводим это место так: встретил князь русов Вольга князя-жреца вслссового, который границы земель славянских обозначал, — да с благословения и при защите бога своего Велеса. Оттого Вольга на всякий случай предупредительно желает жрецу божьей помощи, и ответ получает вполне интеллигентный:

— Езжай своей дорогой, мне тут и без твоих пожеланий Велес помогает.

Ну как такого парня не позвать с собой кассу брать?

Объясняется сразу и смирение князя, и спокойное обретение им бета-роли в собственном войске, и некий даже пиетет перед «пахарем».

А вот дальше начинается самое интересное. В итоге пришлый князь и местный жрец сговариваются о совместном дележе кассы. Интерес обоих внятен и безмятежен: одному — забрать свою «получку» при поддержке местного авторитетного бога, другому — усмирить паству. Что уж там могло лежать в исторической подоснове былины, гадать сложно: подобных бунтов полно было во все времена и у всех народов.

И что же происходит дальше?

После того как Микула Селянинович доказал свои полномочия от Велеса, настала пора для самого приятного. Соединив силы, солдатня и клерикалы задавили свободу местных мужичков. После чего содержание договора простого товарищества, что был заключен ранее, стало очевидно: военные взяли кассу, духовные взяли мужичков.

А теперь совсем выводно и серьёзно.

Очень примечательная былина получается. Словно телескоп, направленный в прошлое, позволяет нам увидеть оформление системы власти, государства и в конце концов русского этноса на территории будущей России.

По городам и опорным пунктам, по факториям, сидят русы. С целью кормления и обогащения они выезжают в военно-фискальные экспедиции в глубь земель, что находятся под их квази-контролем. Причём русы — далеко не Санта-Клаусы: их основной добычей становятся рабы.

Население воспринимает такое отношение со здоровой критикой. Оно, конечно, мужички-пахари — не бог весть какой противник для лучших на тот момент воинов мира. Но бог весть их недовольство, а потому местные славянские лидеры всё же пытаются как-то отгородиться от русских наездов. Тем более — налётов.

Но поскольку свои лидеры — тоже не Санта-Клаусы, а начальники, которым, как и чужим находникам, хочется кушать, хорошо одеваться и женщин, а взять это всё они могут только на мужичках как социальном слое, производящем ВВП, — то рано или поздно их интересы начинают совмещаться с интересами пришельцев. Что после некоторого торга — с предъявлением «крыши» в виде Велеса, как без этого — приводит к некоей верификации, легализации и тарификации сложившихся экономических и властных отношений. Элиты договариваются, порядок складывается, система устанавливается — и все становятся довольны.

Вот и всё объяснение причин отсутствия яростного противодействия захватчикам и, более того, постепенного экономического и политического совмещения с ними местных элит.

Глава 3.2. Синтез военный

В области чистой милитаристики сотрудничество между русами и местными племенами проходит по сообщениям летописей красной питью. То и дело встречаются строки:


множество варяг, и словенъ, и чюдь, и словене, и кривичи, и мерю, и деревляны, и радимичи, и поляны, и сѣверо, и вятичи, и хорваты, и дулѣбы, и тиверци…

. . .

събра вой многы, варягы и словѣны, и чюдь и кривичи…

. . .

Игорь совокупи воя многы — варягы, и русь, и поляны, и словѣны, и кривичи, и тиверцы, и печенѣгы…


И так далее.

Но вот интересно, в каком формате осуществлялось это военное взаимодействие? Были ли это равноправные племенные формирования, либо же кто-то выступал в качестве ярда, гвардии, так сказать, а остальные были чем-то вроде ополчения при позднейших княжеских дружинах?

Увидеть это позволяет история, рассказанная летописцем. О том, как победоносное войско русское уходило от выплатишего ему дань Царьграда.

Вот этот эпизод:


И въспяша русь паруси паволочитыѣ, а словѣне кропийнныя, и раздра я вѣтръ. И ркоша словенѣ: «Имемъся своим толъстииамъ — не даны суть словѣном парусы кропинныя».


Вот ведь, казалось бы, презренные люди, эти русы! Отказали своим же соратникам в праве на паволочные паруса!

Но почему? Ведь, вспомним, в Средние века каждое несправедливое утеснение чести воспринималось крайне негативно и при возможности немедленно каралось. А тут такое унижение — а славяне утёрлись и вернули на мачты свои толстины-холстины!

Но давайте вспомним, что такое коприна.

В общем, это тот же шёлк. Только ординарный, что ли. Более тонкий. В сербохорватском языке сохранилось слово «копрена» — «вуаль, траурный креп, шелковый платок». Собственно, это слово больше всего и характеризует отличие «копринного» шёлка от «паволокового». Оно и происходит, согласно господствующей точке зрения, от «коприва» — «крапива». В седую старину из волокон крапивы ткали ткань, так что перенос этого термина на новооткрытую ткань многое говорит о её качестве. Об этом же говорит и её «целевой потребитель» — не аристократ, а скорее крепкий хозяин, с лёгким излишком денег. Средний класс, если по-нашему. У болгар до сего дня сохраняется новогодняя присказка-поздравление:

Сурва, сурва година, весела година!
Зелен клас на нива, голям грозд на лозе,
Жълт мамул на леса, червена ябълка в градина,
Пълна къща с коприна,
Живо-здраво догодина, догодина, до амина!
«Къща» это по-болгарски «дом». То есть пожелание отражает не некую экзотику, а вещь вполне доступную; но… всё же не слишком доступную. Во всяком случае, такую, обладание которой существенно для качества бытия, а приобретение — ощутимо для кошелька.

Но пс для истории. В смысле — не для летописцев. Эпизод с ко-припой для славян после победы над Царьградом — единственный в анналах, где упоминается этот материал.

Так что мы не ошибёмся, ежели сформулируем так: паволоки — это шёлк для парашютов, а коприна — для женских трусиков.

Собственно, после этого становится понятен уровень мореходной подготовки славян. Эти люди настолько не разбирались в мореплавании, что не умели соотносить силу ветра с крепостью материала для парусов. Второй вывод — славяне настолько не разбирались в драгоценных тканях, что не понимали разницу между шёлком дорогим, парадным, «эксклюзивным» — и обычным, «рулонным». Бельевым.

Можно себе представить, как веселились русы — кем бы они ни были, — видя, как славяне — кем бы они ни были — натягивают на мачты женские трусики!

«Кем бы ни были» славяне — не для того, чтобы их обидеть. Просто мы пока не знаем, кого именно имел в виду летописец. Ибо в поход князь Олег пошёл, взяв с собою тех самых —


— множество варяг, и словенъ, и чюдь, и словене, и кривичи, и мерю, и деревляны, и радимичи, и поляны, и сѣверо, и вятичи, и хорваты, и дулѣбы, и тиверци…


Список явно вставной, позднейший. И «славяне» два раза повторяются, и формула уж больно затверженная — вечно у летописца это: «совокупи вой многи» — и давай племена вставлять…

А теперь главный вопрос. А отчего, собственно, славянам предоставили лишь коприну?

Для этого надо вспомнить правила, которые в те годы существовали в том, что касается раздела добычи. У викингов они были несложны, и пет оснований полагать, что у русов дело было устроено сильно иначе.

Просто говоря, вся добыча делилась поровну между уцелевшими после битвы воинами. Деление шло по кораблям. Их экипаж, в зависимости от размеров плавсредства, составлял от двадцати до восьмидесяти человек. В среднем, считается, сорок — пятьдесят. Наш летописец как раз тоже говорит, что в том походе, о котором мы говорим, было по «сорок мужъ» на ладью.

Вождям — хёвдингам, походным ярлам — и кормчим причитались дополнительные доли. У всех это было по-разному, но обычно штурману шло 2–3 доли, а командиру — 3–5. Разумеется, с течением времени и оформлением командной должности в постоянный нобилитет доля вождей увеличивалась.

Но нам эти подробности не важны. Нам важно здесь одно: добыча на этот раз была разделена несправедливо. «Не даны славянам паруса из паволок!» И неважно, распределял ли князь ткань на паруса из «общака», либо экипажи сами придуривались с богатой добычей. Славянам НЕ ДАЛИ качественного шёлка даже ради парадного выхода из побеждённого города.

Вопрос: почему? Ответ возможен только один: потому, что не были в составе Руси. Доказали очевидное? То, что летописец и так нам сказал? А вот и нет. Летописец своею байкою о парусах доложил нам, что славян не было в числе воинов! Потому они и долю в добыче получили меньшую. Потому и подкузьмили их фронтовики подарком из кислого на разрыв шёлка. Потому и жалуются славяне, что кто-то — явно имеющий на то право — не дал им паволок.

Не заслужили.

А почему не заслужили? Разобраться в этом нам поможет свидетельство весьма сановного автора. Самого императора римского Константина. Высказавшегося не за очередным кубком на пиру, и не в стихах или другом произведении изящной художественной литературы. Нет, император оставил данное свидетельство ни больше ни меньше, как в инструкции по пользованию и управлению империей. Оставленной не далёким бессмысленным потомкам, а личному, родному сыну. То есть в документе не только сугубо практическом, но и с достаточно высоким грифом ответственности. А значит — достоверности.

И пишет император наш Константин в своём труде «Об управлении империей»:


9. О росах, отправляющихся с моноксилами из Росии в Константинополь

… Славяне же, их пактиоты, а именно: кривитеины, лендзанины и прочие Славинии — рубят в своих горах моноксилы во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лед, вводят в находящиеся по соседству водоемы. Так как эти [водоемы] впадают в реку Днепр, то и они из тамошних [мест] входят в эту самую реку и отправляются в Киову. Их вытаскивают для [оснастки] и продают росам. Росы же, купив одни эти долбленки и разобрав свои старые моноксилы, переносят с тех на эти весла, уключины и прочее убранство… снаряжают их.


Итак, славяне перед русами выступают в роли неких пактиотов. Кто это такие?

Вообще, термин «пактиот» имеет ряд значений: от «данника» до «союзника». Из вышеприведённого же отрывка можно уточнить следующее: это некие племенные (кривитеины, лендзанины) образования, участвующие в некоей заказанной и организованной русами работе. Работа эта оплачиваемая. Как на чей вкус, но, по-моему, это больше всего похоже на деятельность фирм-подрядчиков по договору с генеральным заказчиком. Ни данники, ни союзники.

Однако есть в этом отцовском послании сыну ещё один кусок, касающийся взаимоотношений между русами и славянами:


Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты[64] выходят со всеми росами[65] из Киава и отправляются в полюдия, что именуется «кружением»[66], а именно — в Славинии вервианов[67], другувитов[68], кривичей[69], севериев[70] и прочих славян[71], которые являются пактиотами росов[72]. Кормясь[73] там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля[74], когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киав.


Чему это соответствует? Уже никак не отношениям «заказчик — подрядчик». Опять же как кому — а мне это напоминает обход подчинённых некой «бригаде» точек. Как в «Брате-1»: «Любит Чечен по рынку ходить, владения свои обозревать». Тут тебе и демонстрация власти, и сбор дани, и суд на месте. Скорый и справедливый: себе на пользу. Рэкет? Нет, уже не рэкет. Тут уже организация. Ещё не бизнес-структура с чётким делением на отделы и управления, с расписанными обязательствами, доходами-зарплатами и правилами поведения персонала. Но уже переходная ступень.

Вот и становится понятным уровень «пактиотства» славян: это подчинённые структуры в условиях бандитской иерархии. «Вы кому платите?» — «Да тут, «царицынские» приходят…» — «Теперь мне платить будете» — «А… Эти если придут?..» — «Скажете, что подо мной теперь ходите. Под Олегом Вещим».

Между прочим, ничего не придумано. Народ в старину попроще был, понаивнее. Так что наш летописец как на духу вышеозначенную сцену качественно и описал:


В год 6393 (885). Послал (Олег) к радимичам, спрашивая: «Кому даете дань?». Они же ответили: «Хазарам». И сказал им Олег: «Не давайте хазарам, но платите мне».


Вот такие «пактиоты». Кои «под рукой» ходят. Не рабы, конечно. И даже не совсем подчинённые. Но обязанные делиться. И в этом смысле совершенно бесправные. Не хочешь мечом по кумполу? Делись! Не хочешь делиться? Получай мечом по кумполу — вдова поделится.

Понятно же, что не могли с такими «союзниками» делиться «быки» Олега Вещего, только что успешно ломанувшие Царьград. Конечно, славяне помогли с транспортом, поучаствовали в перевалке грузов и перетаскивании кораблей. Но на долю бойцов у них в добыче и претензий быть не может! Так, скинем что подешевле — всё ж тоже помощнички…

Ну а для тех, кому вольница бандитская основателя Русского государства не слишком по нутру, подберём другой аналог.

Вот говорит император Наполеон замечательные слова своим солдатам:


«Воины! Вот сражение, которого вы так желали. Победа в руках ваших: она нужна нам. Она доставит нам изобилие, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение в отечество! Действуйте так, как действовали вы под Аустерлицем, при Фридланде, Витебске и под Смоленском, и позднее потомство вспомнит с гордостью о подвигах ваших в этот день и скажет о вас: и он был в великой битве под стенами Москвы!»


На другой же стороне Бородинского поля говорили слова не менее пафосные. Но реалисты, как известно, точили штыки, ворча сердито, кусая длинный ус.

А в это время третьи в темноте, при свете факелов, вгрызались лопатами в грунт, доканчивая возведение полевых укреплений и редутов для этих самых сердитых усачей. А когда раздался первый пушечный выстрел, эти люди выстроились в тылу у уже наточивших штыки, чтобы быть готовыми принять раненых. И вполне себя героически затем вели, бросаясь за ранеными в огонь, вытаскивая их чуть ли не из-под сапог французских гренадеров.

Вот только были они не солдатами. Их даже не включали в списки армии.

Ибо были они ополченцами…

Но позднее ситуация начала меняться. И эти перемены отразили былины. Они теперь вводят нас в мир богатырей русских, когда они уже стали именно русскими. Не русами, славянами или мерью-чудью — а приобрели вот то самое новое синтезное качество.

Но в этих богатырях долго ещё сохранялись черты, по которым можно судить о более далёком прошлом русского этноса, когда он ещё не был русским.

Мы примерно помним, каковы были богатыри былинные. Здоровые, могучие парни. Очень гордые — подчас вплоть до кичливости. С вполне рыцарскими представлениями о чести. И настроенные послужить сперва земле Русской, а уж затем — стольному князю Владимиру как её полномочному главе.

Тем не менее это именно они пируют с князем, они выполняют его приказы, они ездят от него послами в другие страны и они — главное! — собирают для него дань!

А с кого собирают? Да всё с мужичков тех, о коих чуть выше речь шла. То есть — как мы знаем из реальной истории, с местных племён.

Это уже ставит Владимира-князя над ними всеми.

Да только вот, как выясняется, не всё князь светлый сам делает. Он, по солидарному описанию практически всех былин, лишь пирует, веселится и проявляет моральную нестойкость в отношениях с женщинами. А собственно князем-военачальником «работает» за него кто-то из богатырей — чаще всего Илья Муромец, их признанный глава. Вот, например, как он рассылает войска в былине о Михайле Потыке:

А и старый казак он, Илья Муромец,
А говорит Ильюша таково слово:
«Да ай же, мои братьица крестовые,
Крестовые-то братьица названые,
А молодой Михайло Потык сын Иванович,
Молодой Добрынюшка Никитинич.
А едь-ко ты, Добрыня, за синё море,
Кори-тко ты языки там неверные,
Прибавляй земельки святорусские.
А ты-то едь ещё, Михайлушка,
Ко тыи ко корбы ко темныи,
Ко тыи ко грязи ко черныи,
Кори ты там языки всё неверные,
Прибавляй земельки святорусские.
А я-то ведь, старик, да постарше вас,
Поеду я во далечо ещё во чисто поле,
Корить-то я языки там неверные,
Стану прибавлять земельки святорусские».
Ничего себе, размер свободы у богатыря — войну и мир объявлять, земли чужие захватывать!

А веда мы знаем же, где такое происходило! У хазар. Каган и— некий царь, который реально творит политику.

А ещё у нас там есть, если помните, многочисленные и, главное, системные свидетельства того, что русы одно время могли быть вассалами хазарского кагана.

И что интересно: такая трактовка — что в образе Владимира Красно Солнышко отражается хазарский каган как сюзерен русов — очень стройно организует и информационную систему былин. Объяснимы становятся и жестокие самодержавные, но столь нехарактерные для ранней эпохи русов замашки Владимира, когда богатыри упрашивают его, словно Ивана Грозного:

Не вели меня за слово скоро сказнить,
А скоро меня сказнить, скоро того повесити,
Не ссылай меня во ссылочку во дальнюю,
Не сади во глубоки да тёмны погребы.
Или так:

Ох ты ой оси, солнышко Владимир-князь!
Ты позволь-ко, позволь мне слово вымолвить,
Не позволишь ле за слово ты сказнить меня,
Ты казнить, засудить, да голову сложить,
Голову-де сложить, да ты под меч склонить.
Объяснима становится и его вечная неблагодарность по отношению к богатырям — вассалы ведь, и так служить обязаны. Объяснимы и его поручения нередко выполнить явно не государственное поручение — невесту украсть или племянницу спасти.

И в этом смысле я очень продуктивной считаю посыл известного писателя Вадима Кожина о том, что важным элементом содержания былин была борьба с Хазарским каганатом. Добавлю лишь, что не только борьба, но и служение — как элемент известного исторического дуализма.

Во всяком случае, с могучим богатырём по имени Жидовин встречаются наши богатыри на заставе, а наказать его хотят за то, что тот им за проезд не отстёгивает:

Зачем нашу заставу проезжаешь,
Атаману Илье Муромцу не бьёшь челом?
Под атаману Добрыне Никитичу?
Есаулу Алеше в казну не кладёшь
На всю нашу братию наборную?
Это, конечно, весьма шаткое свидетельство — дорожными поборами занимались тогда все, кто мог позволить себе создать заставу на торговом пути. Но русы, как то видно из истории, сильно страдали именно от хазарских поборов на транзитах. Иногда и головами расплачивались. Потому вкупе с говорящим именем богатыря можно нелживо допустить, что речь идёт как раз о взаимоотношениях русов с хазарами. А уж в чьих интересах богатыри дорожку стерегли — князя Киевского или кагана Итильского… Варианты равноценны.

И вот здесь есть смысл привести снова очень точное наблюдение Льва Прозорова:


Бросается в глаза, что образ «царя» русов у Ибн Фадлана практически совпадает с нарисованным былинами образом Владимира Красно Солнышко. Не менее очевидно и то, что даже для эпохи Ибн Фадлана этот образ чересчур архаичен. Современник арабского путешественника, Игорь Рюрикович, самым активным образом участвовал в боевых походах — что отмечают не только летописцы, творившие веком позже его смерти, но и современники-иноземцы (Лев Диакон, Лиутпранд), — и, как показывает история его гибели, отнюдъ не считался у подданных-славян неприкосновенным.


Правда, далее исследователь делает предположение, с моей точки зрения фантастическое:


Два эти обстоятельства наводят на мысль, что Ибн Фадлан просто слышал от русов их эпические песни — те самые, что легли в основу былин.


Это сомнительно по нескольким причинам. Во-первых, сам формат общения арабского путешественника с русами, как он предстаёт из его записок, едва ли предполагает вдумчивое ознакомление с устным народным творчеством. Во-вторых, данные восточного автора — восточных авторов, ибо эти данные переходят от одного к другому — вообще точнее, чем былинная картинка:


Он сказал:

Один из обычаев царя русов тот, что вместе с ним в его очень высоком замке постоянно находятся четыреста мужей из числа богатырей, его сподвижников, причём находящиеся у него надёжные люди из их числа умирают при его смерти и бывают убиты из-за него.

С каждым из них [имеется] девушка, которая служит ему, моет ему голову и приготовляет ему то, что он ест и пьёт, и другая девушка, [которой] он пользуется как наложницей в присутствии царя.

Эти четыреста [мужей] сидят, а ночью спят у подножия его ложа.


То есть это именно рассказ, а не опоэтизированная жизнь из былины. В-третьих, как, надеюсь, мне удалось показать, это не заметки самого ибн-Фадлана, а присоединённый к ним кусок какого-то более циркулярного рассказа о русах.

Но, так или иначе, Л. Прозоров делает поразительный по точности вывод:


…конкретные черты былинного Владимира — черты не дружинного вождя летописных племён, а сакрального, священного правителя, живого кумира первобытности.


Каковым, как мы знаем, был в известной нам истории только хазарский каган.

Однако в то же время необходимо заметить, что сам образ былинного богатыря — богатырей — более соответствует не «хазарскому» времени, а «дружинному». То есть не времени ранних, разобщённых ещё русей, одна из которых «специализировалась» на службе у кагана, а той эпохе, когда уже сложилась дружинная культура. То есть это примерно X век.

В самом деле: богатыри у нас все — на конях, богатыри у нас вооружены мечами (или саблями, в которых, впрочем, всё равно запечатлён образ первоначального меча), богатыри у нас кольчужны, латны и богато одеты. При этом у них нет характерных для славянского вооружения топора, дротика, рогатины. Даже лук редок, а копьё — непременно «рыцарское», используемое в поединках на конях. Есть, правда, палица. Но — булатная. Иными словами, железный шестопёр, тоже оружие профессионального русского воина.

А мы уже знаем, сколько стоило такое профессиональное воинское вооружение. Цена одного лишь меча означала годовой доход от пары деревенек.

И богатыри именно их и получали от «ласкана князя Владимира». Не случайно в былинах повторяется рефреном в соответствующих ситуациях:

Чем тебя мы станем теперь, Алёшу, жаловать?
Пожаловать нам сёла с присёлками,
А города с пригородками!
И тот же мотив мы постоянно обнаруживаем в тех же летописях, начиная с легендарного:

…и раздал мужемъ своимъ волости и городы рубити: овому Полътескъ, овому Ростовъ, другому Бѣлоозеро.


Но здесь же мы обнаруживаем не менее постоянное противоречие в былинах. С одной стороны, князь богатырей часто унижает, подозревает в неверности и нечестности, даже прямо предаёт. Мы об этом говорили: типичное поведение сюзеренов по отношению к вассалам.

С другой же — богатыри князю практически ничем не обязаны. Да, «сёла с присёлками» они от него принимают — но всегда могут плюнуть, шваркнуть, фигурально говоря, шапкой о землю и уйти со службы. Даже в условиях, когда на Киев нападают враги.

То есть получаются у нас вассалы… на контракте. Пока ты, княже, ласков, мы с тобою. Но когда ты несправедлив — будь здоров! То есть богатырь к собственности не привязан. Скорее это обязанность князя — сделать так, чтобы он не был обижен ни морально, ни материально. Что вновь приводит нас к описанному в летописи управленческому принципу:


Сребромъ и златомъ не имамъ налѣсти дружины, а дружиною палѣзу сребро и злато, яко дѣдъ мой и отецъ мой доискася дружиною злата и сребра.


И продолжение очень важное:


Бѣ бо любяше Володимиръ дружину, и с ними думаа о строеньи землинемь, и о уставѣ земленемь, и о ратѣхъ.


Но что это была за дружина? Что она собою представляла?

Нравы же русских богатырей, какими они предстают в былинах, находятся в восхитительной корреляции с тем, что мы знаем о русах из исторических источников. Эта корреляция тем более примечательна, когда принимаешь во внимание, что эпос былинный создавался не народом. А этими самыми богатырями. Говоря точнее — этим самым дружшшым слоем, который, фигурально говоря, и выстроил вокруг себя государство. Недаром же местные племенные археологические культуры переходят в древнерусскую через посредство дружинной.

И вот, скажем, богатыри паши описывают свою повседневность. Хроники пикирующего молодечества, так сказать:

Еще ездил Добрынюшка во всей земли,
Еще ездил Добрынюшка по всей страны;
А искал собе Добрынюшка наездника,
А искал собе Добрыня супротивника.
Прямо сэр Гавейн какой-то! Или Ланселот? Тот, правда, королеву спас похищенную, а наш Добрыня — всего лишь племянницу князя Владимира Забаву Путятишну. Зато наш два подвига кряду совершил: вырвал девушку не из рук какого-то паршивого принца, сэра Мелеганта, а из лап настоящего дракона о двенадцати головах. А затем отказался от девушкиного недвусмысленного предложения. Здесь Добрыня тоже проявил стойкость куда большую, нежели британский коллега, прыгавший в кроватку к любой, какая только была похожа на королеву Гвиневру.

Но, как бы то ни было, парадигма в чисто рабочее время была та же: увидел незнакомого рыцаря — дай ему по шапке. Вот и Добрыня — увидел. Правда, не рыцаря перед мостом, требующим подраться с ним за право пропуска. Тут был шатёр. Но вызов от него исходил не меньший:

На шатри-то-де подпись была подписана,
А подписано было со угрозою:
«А еще кто к шатру приедет, — дак живому не быть,
А живому тому не быть, прочь не уехати».
Что делает богатырь? Правильно: вздымает подбородок вверх и заходит внутрь. Но богатырь-то наш, русский. Потому, увидев, что —

А стояла в шатре бочка с зеленым вином;
А на бочке-то чарочка серебряна,
А серебряна чарочка позолочена,
А не мала, не велика, полтора ведра, —
— самым естественным образом надирается:

Он перву-ту выпил чару для здоровьица,
Он втору-ту выпил для весельица,
А он третью-ту выпил чару для безумьица.
После чего начинается закономерное, что в наше время заканчивается ночью в полицейском «обезьяннике»:

Сомутились у Добрынюшки очи ясные,
Расходились у Добрынюшки могучи плеча.
Он разорвал шатер дак рытого бархату,
Раскинал он-де по полю по чистому,
По тому же по раздольицу широкому;
Распинал-де он бочку с зеленым вином,
Растоптал же он чарочку серебряну;
Оставил кроваточку только тесовую,
А и сам он на кроваточку спать-де лег.
Но полиции тогда не было, так что на третьи сутки после погрома встретил похмельный Добрыня недоумевающего хозяина. Какова первая реакция богатыря, только что упившегося чужим вином и в благодарность разорившего жилище благодетеля? Правильно:

«А вы зачем же пишете со угрозами,
Со угрозами пишете со великими?»
В общем, подрались. А поскольку ни один, ни другой перебороть противника не смог, то в дело вмешались подъехавшие свидетели. Тоже богатыри, естественно.

Суд их был мудрый: Добрыня подвергся порицанию за дебош в чужом шатре, а Дунай — это он был хозяином движимого имущества — за наглую надпись. И в итоге порешили ехать на суд к князю Владимиру.

Ну, как говорят в былинах, долго ли коротко, но сюзерен, выслушав стороны, принял решение:

А говорит тут Владимир таковы слова;
«И за это Дунаюшко ты не прав будешь;
И зачем же ты пишешь со угрозами?»
А посадили Дуная во темный погреб же
А за те же за двери за железные,
А за те же замочики задвижные.
Ну, разве это не замечательно, если проанализировать информемы? Богатыри наши — парни резкие, на насилие всегда готовые. Если что, удержу не знают, а чужое предостережение для них вызов. Так же как чужое имущество.

Поэтому: Добрыня встретил чужое становище. Он решил, что отсюда исходила угроза — хотя бы его собственному самомнению.

Добрыня напал на чужое становище и разорил его.

Хозяин становища ответил адекватным насилием. Потому что закон для него тоже не-писан: всё решает поединок тут же на месте.

Лишь в результате ничьей на боевом поприще тяжущиеся обращаются к суду верхней инстанции.

А теперь изложение всего вышесказанного в устах почти современников и свидетелей:


И нет у них недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен.

. . .

Все они постоянно носят мечи, так как мало доверяют друг другу, и коварство между ними дело обыкновенное. Если кому из них удастся приобрести хоть немного имущества, то родной брат или товарищ его тотчас начнёт ему завидовать и пытаться его убить или ограбить.

. . .

Сражаются они копьями и щитами, опоясываются мечом и привешивают дубину и орудие, подобное кинжалу.

. . .

И если один из них возбудит дело против другого, то зовёт его на суд к царю, перед которым (они) и препираются. Когда же царь произнёс приговор, исполняется то, что он велит. Если же обе стороны недовольны приговором царя, то по его приказанию дело решается оружием (мечами), и чей из мечей острее, тот и побеждает.


Так что былина былиною… Обычная, казалось бы, попевочка про встречу двух рыцарей, искателей приключений и чести со славою. А на деле — реальная память о реальных русах…

И вот тут самое время вспомнить уже знакомого нам былинного героя — Микулу Ссляпиновича. Не только Вольгу он опустил до уровня бета-лидера. Он в самом прямом смысле в землю вогнал сильнейшего из сильнейших богатырей, Святогора:

Поехал Святогор путём-дорогою широкою.
И по пути встретился ему прохожий.
Припустил богатырь своего добра коня к тому прохожему,
Никак не может догнать его.
Поедет во всю рысь — прохожий идёт впереди,
Ступою едет — прохожий идёт впереди.
Проговорит богатырь таковы слова:
«Ай же ты, прохожий человек, приостановись
немножечко,
Не могу тебя догнать на добром коне!»
Приостановился прохожий,
Снимал с плеч сумочку
И клал сумочку на сыру землю.
Говорит Святогор-богатырь:
«Что у тебя в сумочке?»
— «А вот подыми с земли, так увидишь».
Сошел Святогор с добра коня,
Захватил сумочку рукою — не мог и пошевелить;
Стал вздымать обеими руками
— Только дух под сумочку мог пропустить,
А сам по колена в землю угряз.
Говорит богатырь таковы слова:
«Что это у тебя в сумочку накладено?
Силы мне не занимать стать,
А я и здынуть сумочку не могу!»
— «В сумочке у меня тяга земная».
— «Да кто ж ты есть и как тебя именем зовут,
Величают как по изотчипе?»
— «Я есть Микулушка Селянинович!»
Содержательно поговорили, ничего не скажешь. Однако для предков наших эта байка явно несла сразу несколько смыслов.

Микула Селянинович, как уже говорилось, явно и явственно олицетворяет связь местного земледельческого населения с местными же богами. Говоря проще, с Велесом. Отсюда все истории про тягу земную в маленькой сумочке, про соху неподъёмную, про неподъёмную же торбу скоморошескую. А впросак всё время попадают богатыри.

Но, что самое главное, — не все. Только чужаки вроде Вольги-колдуна или Святогора, коего русская земля не держит. Прямо говорится: силён-то ты силён, да с нашею землёю не управиться тебе. Чужак потому что. Вот Микула Селянинович — это да, он тебя покрепче будет. Потому как свой он. Не только потому, что местный, но с богами нашими знается.

Более того. Святой Николай, Микула то есть, в православном пантеоне заместил именно… Велеса! Иными словами, на дерзкий вопрос новоявленного таможенника о содержимом ручной клади прохожий чётко представился: «Я — здешний бог Велес и несу свою силу божественную». А ты? Ты, богатырь, с какими богами знаешься?

Глава 3.3. Синтез идеологический

И вот тут у нас появляется информема, годная на сенсацию. Оказывается, не с местными богами богатыри русские знаются! Не Перун, антагонист Велеса, ими олицетворяется! Не из этой былины, из ряда других, но картина предстаёт однозначная. Если исключить явно позднее привнесённый в раннюю русскую эпику православный элемент, то богатыри, оказывается… скандинавские культы исповедают!

Точнее, культы русов, какими они предстают ещё в самом начале своей истории. На это обстоятельство обратил внимание уже упоминавшийся здесь Лев Прозоров:


В одной из записей былины о том, как Дунай и Добрыня добывали для Владимира Всеславича невесту, её отец отвечает сватам-богатырям:

Не отдам Опраксии за вашу-то веру поганую,
За поганую да за котельную…

Что это за вера такая — «котельная»?

Сам Л. Прозоров ассоциирует её с кельтскими мифами. Совершенно не исключая влияние кельтов на праславян в образе легендарных венедов (об этом была речь в предыдущих работах), я бы всё же указал на более синхронные и прозрачные толкования.

В 2006 году в одном из таких погребальных комплексов у Шестовиц было обнаружено следующее:


В северной части камеры, на дне, лежало грудой несколько предметов: кожаное седло, украшенное многочисленными бронзовыми бляшками и решмами (бляшки-погремушки) с привешенными к нему железными стременами с выгнутой подножкой; два плохо сохранившихся железных котла (или котёл и сковорода под ним)…


Это — погребение знатного руса времён князя Святослава Игоревича. Причём по очень многим бесспорным признакам — погребение скандинавского типа.

И жертвенный котёл в могиле в этом смысле — не просто скандинавский этнокультурный признак. Это важнейший религиозный идентификатор норманнов. Котёл, в котором часто обнаруживаются кости съеденного во время погребального пира козла или барана, символизирует уход покойного в Вальхаллу, к Одину. А тот первым делом предлагал покушать — из пиршественного котла, где варилось мясо «воскресающего зверя»… Такие котлы археологи находят в центре курганов Гнёздова, возле Бирки в Швеции, на Готланде, на Аландских островах, в Дании…

В общем, различий между Русью и Скандинавией в этом аспекте не наблюдается:


Характерные для больших курганов Руси и Скандинавии черты погребального обряда — «языческое» трупоположение или трупосожжение (на Руси), часто в ладье, использование оружия и пиршественной посуды, иногда размещённых на кострище особым образом (оружие — в виде «трофея»), жертвоприношения. Жертвенный котёл со шкурой и костями съеденного во время погребального пира козла (или барана) располагался в центре кострища курганов Гнёздова и Чернигова; в кургане Скопинтул на королевской усадьбе Хофгарден возле Бирки котёл содержал человеческие волосы (принадлежавшие жертве?), как и в самом большом кургане могильника Кварнбакен на Аландских островах. /339/


И ещё одно важно. Конструкция могилы:


…в яму была впущена срубная конструкция, сложенная из брёвен, диаметром 10–15 см «в обло» с остатком, причём концы нижних венцов на несколько сантиметров вошли в стены погребальной ямы и отпечатались в них.


Отметим: срубная — она же камерная — конструкция могилы также считается у археологов несомненным признаком захоронения по скандинавскому обряду:


Ныне очевидно, что «ансамбль некрополя»… Гнёздова — трупосожжения, трупоположения в ямах и камерах — действительно идентичен «ансамблю» Бирки. Более того, тот же «ансамбль» характеризует и некрополь Киева X в., точнее — то, что от него осталось в процессе развития города (около 150 погребальных комплексов). /246/


К что по этому поводу говорят былины?

Вот Михаила Потык женится.

При этом подписывается свадебное соглашение:

Как клали оны заповедь великую:
Который-то у их да наперёд умрет,
Тому идти во матушку сыру землю на три году
С тыим со телом со мёртвыим.
Столь строгий подход к гендерному равноправию и правам женщин сыграл с героем дурную шутку, ибо жена преставилась первой. И пришлось ему в могилку идти. И вот что это за могилка:

…Стройте вы колоду белодубову:
Идти-то мне во матушку во сыру землю
А со тыим со телом со мёртвыим,
Как заходил в колоду белодубову
А со тыим со телом со мёртвыим…
В некоторых вариантах ещё и —


— с конём и сбруею ратною.

А друзья… А друзья в это время сруб делают:

Как тут это старый казак и да Илья Муромец
Молодой Добрынюшка Никитинич,
А братья что крестовые, названые,
Копали погреб тут оны глубокий,
Спустили их во матушку во сыру землю,
Зарыли-то их в жёлты пески…
И такой вид погребений отмечен археологией: в корабле или в лодке. Или в символизирующей их колоде.

Надо ли добавлять, что обычай этот — тоже скандинавский?

И одновременно он — русский! Мы видим в былинах всё то, что когда-то описал для нас в качестве непосредственного свидетеля церемонии ибн-Фадлан. Или ибн-Русте — помните? —


Когда у них умирает кто-либо из знатных, ему выкапывают могилу в виде большого дома, кладут его туда, и вместе с ним кладут в ту же могилу его одежду и золотые браслеты, которые он носил. Затем опускают туда множество съестных припасов, сосуды с напитками и чеканную монету. Наконец, в могилу кладут живую любимую жену покойника. После этого отверстие могилы закладывают, и жена умирает в заключении.


И то же мы находим в могиле знатного русского хёвдинга в Шестовицах. А именно: камеру-сруб, запасы еды, коня. И женщину, разделившую со своим мужем или повелителем дорогу к богам…

При этом любопытно совпадение того, как готовят колоду для Потыка, с тем, как Илья Муромец «хоронит» Святогора. В первом случае:

Как этыи тут братьица крестовые
Скорым-скоро, скоро да скорёшенько
Как строили колоду белодубову.
Как тот-этот Михайло сын Иванов был,
Как скоро сам бежал он во кузницу,
Сковал там он трои-ты клеща-ты,
А трои прутья ещё да железные,
А трои ещё прутья оловянные,
А третьи напослед ещё медные.
Как заходил в колоду белодубову
А со тыим со телом со мёртвыим.
Как братьица крестовы тут названые,
Да набили они обручи железные
На тую колоду белодубову.
А во втором эти же прутья возникают в результате попыток Ильи освободить побратанца из гроба-колоды:

Берёт он саблю вострую,
Ударяет по гробу дубовому.
А куда ударит Илья Муромец,
Тут становятся обручи железные.
Начал бить Илья да вдоль и поперек,
Всё железные обручи становятся.
Осталось уточнить лишь одно. Хотя подобные погребальные комплексы — в виде курганов со срубной конструкцией внутри — изначально принадлежали большим племенным вождям, конунгам, правителям Скандинавии, в X веке эти элитные захоронения появляются в Восточной Европе, на территории будущей Руси.

И тут… они довольно скоро приобретают массу дополнительных этнических признаков. В могилах появляется оружие не скандинавского или не только скандинавского образца, здесь появляются бытовые предметы явно местных производств, здесь появляются останки женщин, которые перед смертью были обряжены в местные одежды. А потому исследователи этих древностей делают вывод:


Вероятно, в Восточной Европе погребённые в камерах являлись той частью древнерусского истеблишмента, который наиболее активно формировал культуру верхушки древнерусского общества в начале — середине X в. Это — преимущест