КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591693 томов
Объем библиотеки - 897 Гб.
Всего авторов - 235457
Пользователей - 108183

Впечатления

Serg55 про Минин: Камень. Книга Девятая (Городское фэнтези)

понравилось, ГГ растет... Автору респект...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Нежный взгляд волчицы. Мир без теней. (Героическая фантастика)

непонятно, одна и та же книга, а идет под разными номерами?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Велтистов: Рэсси - неуловимый друг (Социальная фантастика)

Ох и нравилась мне серия про Электроника, когда детенышем мелким был. Несколько раз перечитывал.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
vovih1 про Бутырская: Сага о Кае Эрлингссоне. Трилогия (Самиздат, сетевая литература)

Будем ждать пока напишут 4 том, а может и более

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Кори: Падение Левиафана (Боевая фантастика)

Galina_cool, зачем заливать эти огрызки, на литрес есть полная версия. залейте ее

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Шарапов: На той стороне (Приключения)

Сюжет в принципе мог быть интересным, но не раскрывается. ГГ движется по течению, ведёт себя очень глупо, особенно в бою. Автор во время остроты ситуации и когда мгновение решает всё, начинает описывать как ГГ требует оплаты, а потом автор только и пишет, там не успеваю, тут не успеваю. В общем глупость ГГ и хаос ситуаций. Например ГГ выгнали силой из города и долго преследовали, чуть не убив и после этого он на полном серьёзе собирается

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Берг: Танкистка (Попаданцы)

похоже на Поселягина произведение, почитаем продолжение про 14 год, когда автор напишет. А так, фантази оно и есть фантази...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Зорге, которого мы не знали [Ханс Кирст] (fb2) читать онлайн

- Зорге, которого мы не знали (пер. Ю. Д. Чупров, ...) (и.с. Секретная папка) 5.32 Мб, 312с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Ханс Хельмут Кирст

Настройки текста:



HANS HELLMUT KIRST

DIE LETZTE KARTE SPIELT DER TOD

БЕСТСЕЛЛЕРЫ СЕРИИ

О. Гордиевский, К. Эндрю

КГБ - разведывательные операции от Ленина до Горбачева


О. Гордиевский

Следующая остановка - расстрел


Л. Млечин

Председатели КГБ. Рассекреченные судьбы


В. Фалин

Конфликты в Кремле.

Сумерки богов по-русски


Р. Гелен

Война разведок.

Тайные операции спецслужб Германии. 1942-1971


ХАНС ХЕЛЬМУТ КИРСТ

ЗОРГЕ, КОТОРОГО МЫ НЕ ЗНАЛИ

ЖИЗНЬ И ГИБЕЛЬ ВЕЛИКОГО РАЗВЕДЧИКА В ЯПОНИИ


Москва

ЦЕНТРПОЛИГРАФ

2001


УДК 830

ББК 84(4Гем)

К43


Серия «Секретная папка» выпускается с 1999 года


Разработка серийного оформления художника И.А. Озерова

Оценка издательством событий и фактов, изложенных в книге, может не совпадать с позицией автора.

За сведения и факты, изложенные в книге, издательство ответственности не несет.


Перевод

© ЗАО «Издательство «Центрполиграф», 2001

Художественное оформление серии

© ЗАО «Издательство «Центрполиграф», 2001

Издание на русском языке

© ЗАО «Издательство «Центрполиграф», 2001


ISBN 5-227-01295-4


Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

ТРИ ПОДВИГА РАМЗАЯ

Со шпионажем можно мириться, если им занимаются люди чести.

Шарль Луи Монтескье, французский просветитель XVIII века

Когда началась моя служба в центральном аппарате советской внешней разведки, а это случилось в марте 1944 года, я ничего не слышал о Рихарде Зорге. Хотя в то время великий разведчик был еще жив и ожидал смерти в одиночке токийской тюрьмы Сугамо. То, что имя Зорге было окутано плотной завесой молчания даже в стенах Центра, казалось странным.

Правда, попал я в политическую разведку — Первое главное управление Наркомата государственной безопасности, а Зорге числился по другому ведомству — Разведывательному управлению Генштаба Красной Армии. Но два родственных департамента не только конкурировали между собой. Они по-деловому контактировали, нередко помогали друг другу, их операции переплетались. Поэтому сотрудники с Лубянки были в курсе дел оперативников, работавших на Знаменке и Гоголевском бульваре, а те в свою очередь живо обсуждали проблемы братьев по оружию из ведомства госбезопасности.

И лишь спустя пять лет мне стало известно о судьбе узника Сугамо. Летом 1947 года я был зачислен в нелегальное управление Комитета информации (КИ) при Совете Министров СССР, а через некоторое время назначен начальником восточного отдела этого подразделения.

Сейчас мало кто помнит о таком секретном ведомстве, которое непосредственно подчинялось руководителю Советского государства И.В. Сталину. Это был мощный центр закордонной стратегической разведки, созданный в результате слияния Первого главного управления МГБ и Главного разведывательного управления Генштаба Вооруженных Сил СССР. Председателем КИ был назначен В.М. Молотов, его заместителями генерал-лейтенант П.В. Федотов (от МГБ) и генерал-полковник Ф.Ф. Кузнецов (от ГРУ). Вопросы закордонной разведки были изъяты из компетенции министерств госбезопасности и обороны, что, замечу в скобках, им совершенно не понравилось.

По замыслу советских руководителей Комитет информации должен был противостоять Центральному разведывательному управлению США, которое создали за океаном в сентябре 1947 года. Кто кого копировал? Кому принадлежала пальма первенства? Скорее всего, идея возникла синхронно и в Москве, и в Вашингтоне: начавшаяся «холодная война», в которой секретные службы использовались в качестве главного оружия, заставила руководителей и Советского Союза, и Соединенных Штатов прийти к одному и тому же выводу.

Однако в отличие от США тогдашняя перестройка разведки не обеспечила у нас выполнение задач, которые перед нею ставились. Через два года маршалы потребовали вернуть военную разведслужбу в лоно Министерства обороны, что и было сделано. Статус комитета понизился: его подвели под «крышу» Министерства иностранных дел. А еще через пару лет КИ ликвидировали, и внешняя разведка снова перешла под эгиду Министерства госбезопасности.

А что же Зорге? После небольшого отступления возвращаюсь к главному предмету нашего разговора.


Итак, полсотни лет назад я смог ознакомиться с материалами дела на Рихарда Зорге, извлеченного из архива. Талантливый разведчик, способный журналист, прозорливый аналитик, тонкий политик, неординарная во всех отношениях личность... Таким предстал передо мной токийский резидент Рамзай — это конспиративный псевдоним Зорге (у него был и другой — Инсон) — с пыльных страниц совершенно секретного дела.

В удивительно короткий срок Зорге создал в Японии разветвленную и хорошо законспирированную разведывательную организацию. А условия, надо сказать, были труднейшие: полицейский режим в стране считался самым жестким в мире. Вот что сообщил Центру Зорге в одном из своих писем: «Трудность обстановки здесь состоит в том, что вообще не существует безопасности. Ни в какое время дня и ночи вы не гарантированы от полицейского вмешательства. В этом чрезвычайная трудность работы в данной стране, в этом причина того, что эта работа так держит в непрерывном напряжении и изнуряет».

И тем не менее уже летом 1934 года, всего через десять месяцев после приезда в Японию, Зорге регулярно передавал в Центр большое количество информации. Под его руководством работали две группы подпольщиков общей численностью в тридцать пять человек. Они — за исключением четырех — были японцами: журналисты, научные работники, деловые люди, чиновники. Все они — противники войны, старавшиеся помешать милитаристской клике толкнуть страну на гибельный путь. Около ста шестидесяти источников разведывательной информации использовал Рамзай. Среди них: премьер-министр принц Коноэ, министры, генералы, крупные промышленники. Ему удалось получить из посольства нацистской Германии в Токио важнейшие военные и политические сведения. Он стал руководителем Немецкого информационного бюро, фактически пресс-атташе посольства и самым близким другом и советником германского посла, генерал-майора Ойгена Отта, который делился с разведчиком важнейшими служебными и государственными тайнами.

В 1952 году в Лондоне вышла книга Чарльза Уиллоуби «Зорге — советский супершпион». Автор — генерал-майор армии США, с 1941-го по 1951 год начальник разведки штаба командующего американскими войсками на Тихом океане генерала Макартура. В своем документальном очерке он использовал материалы японской контрразведки, протоколы следствия и суда по делу Зорге, его собственноручные показания, захваченные американцами при оккупации Токио. Так что Уиллоуби прекрасно знал, о чем писал, и сведений из первых рук у него было предостаточно. И посмотрите, к какому выводу он пришел:

«Группа, руководимая блестящим, изобретательным разведчиком Рихардом Зорге, совершала поистине чудеса... В течение всех лет своей деятельности Зорге передал в Москву бесчисленное множество важных сообщений, каждое из которых подвергалось с его стороны скрупулезному анализу и тщательной проверке. Руководители советской разведки и Красной Армии всегда были в курсе всех планов японских и германских вооруженных сил».

Еще одна оценка. Это — один из корифеев секретной службы Вашингтона, в течение девяти лет возглавлявший Центральное разведывательное управление, Аллен Даллес в своих мемуарах «Искусство разведки»: «Основным достижением группы Зорге было предоставление Сталину в середине 1941 года определенных доказательств, что японцы не имели намерений нападать на Советский Союз и концентрировали свои усилия против Юго-Восточной Азии и района Тихого океана, то есть затевали тактику Перл-Харбора. Эта информация была равноценна многим дивизиям».

И наконец, своего рода коллективное — и, значит, максимально свободное от субъективных влияний — компетентное мнение из официальной справки военного ведомства США:

«Вероятно, никогда в истории не существовало столь смелой и успешной разведывательной организации. Начав с ничего в стране, в которой Зорге до этого никогда не бывал, он сумел развернуть всеобъемлющую и успешную разведывательную деятельность».


Что ж, американцы не кривили душой. Да и зачем им это было делать? Зорге действительно добился поразительных оперативных результатов. Напомню лишь некоторые из важных сообщений, направленных им в Центр.

Май—июнь 1939 года: информация о подготовке Германии к захвату Польши; нападение начнется в конце августа—начале сентября.

Февраль—апрель 1940 года: предупреждение о широкомасштабном наступлении немцев против Франции и Англии; после чего планируется нападение на Советский Союз (обратите внимание: директиву номер 21, получившую впоследствии название план «Барбаросса» — план агрессии против СССР, Гитлер подписал только в декабре 1940 года).

18 ноября 1940 года по радио: данные о проводимых Германией мерах по подготовке агрессии против СССР. 28 декабря подтверждение: «На германо-советской границе сосредоточено 80 немецких дивизий. Гитлер намерен оккупировать территорию по линии Харьков—Москва—Ленинград».

5 марта 1941 года специальным курьером: фотокопия телеграммы министра иностранных дел гитлеровского рейха Риббентропа послу в Токио Отту о том, что фюрер планирует вторжение в Россию на май. 21 мая по радио: «Прибывшие сюда представители Гитлера подтверждают: война начнется в конце мая. Германия сосредоточила против СССР 9 армий, состоящих из 150 дивизий».

20 мая 1941 года по радио: «Нападение на Советский Союз произойдет 20 июня; направление главного удара — на Москву».

31 мая 1941 года уточнение по радио: «22 июня Германия без объявления войны совершит нападение на Россию».

15 июня 1941 года еще одно подтверждение по радио: «Нападение произойдет на широком фронте на рассвете 22 июня».

3 июля 1941 года по радио: «Япония, несмотря на нажим гитлеровской Германии, пока не вступит в войну против СССР».

6 сентября 1941 года по радио: «Если Красная Армия сохранит боеспособность, нападения Японии вообще не последует. Намечается несколько мобилизаций, но их цель — пополнить Квантунскую армию для дальнейших военных действий в Китае. Все это означает, что в текущем году Япония на Дальнем Востоке не выступит».

Начало октября 1941 года по радио: «Если до 15 октября японское правительство не достигнет соглашения с США, Япония начнет на юге войну против Сингапура (то есть Великобритании. — В. Ч.). Военные действия между Японией и Соединенными Штатами должны начаться в конце года».

Результаты действительно поражают. И достиг их Зорге не потому, что ему слишком часто улыбалось разведывательное счастье. И не потому, что Меркурий — этот универсальный бог, покровитель, как утверждали древние, не только торговцев, но и шпионов, — ворожил токийскому резиденту. Нет, Рихард Зорге не полагался на слепую удачу. Все это — плод напряженной, творческой работы. Именно творческой, ибо Зорге не только был человеком исключительной отваги и мужества, высокого интеллекта, глубоких и разносторонних знаний. Он являл собой новый тип разведчика — разведчика-мыслителя, разведчика-ученого. Он так глубоко знал Японию, настолько основательно изучил политику ее правящих кругов, экономику, культуру, психологию и характер японской нации, что точно прогнозировал действия правительства и командования вооруженных сил Страны восходящего солнца.

Успех резидентуры Рамзая обеспечила новаторская технология добычи и обработки разведывательной информации, которую придумал Зорге. Подавляющее большинство находившихся за рубежом нелегальных сотрудников советской секретной службы считали: главное — получить информацию и побыстрее направить ее в Центр — там разберутся! У Рамзая была другая схема: добыть сведения, проверить и перепроверить их, тщательно проанализировать, убедиться в достоверности и уж тогда сообщать в Москву. «Несомненно, — писал Зорге в своих собственноручных показаниях японскому следствию, — сам по себе сбор информации — дело важное, но я считал, что самое важное — умение проанализировать материал и дать ему оценку с общеполитической точки зрения. Я всегда серьезно воспринимал задания... но я считал не менее важным выявлять... новые виды деятельности, новые вопросы, новую ситуацию, возникавшие в процессе выполнения задания, и докладывать обо всем этом».


Рамзай показал себя непревзойденным мастером конспирации. Вот почему его организации удалось почти восемь лет избегать разоблачения, несмотря на плотную слежку, которую японская контрразведка установила за ним и его сотрудниками-европейцами. Он водил шпиков за нос и непрерывно передавал в Центр важные сообщения. Обостряющаяся обстановка в мире и Японии не позволила сократить интенсивность радиообмена с Центром — этой «ахиллесовой пяты» любой резидентуры, что неизбежно должно было навести контрразведку на группу Рамзая. Так оно и случилось. Кольцо вокруг Зорге стягивалось все туже. И он знал об этом. Но ни на минуту не прерывал своей опаснейшей работы: информация должна поступать в Центр без перерыва — война была на пороге. Зорге вел себя как те солдаты-разведчики на фронте, которые вызывали огонь на себя, чтобы нанести удар по врагу. Он сохранял бодрость духа, стойкость и ясность мысли. Он поддерживал своих товарищей перед смертельной опасностью. Более того, в этот полный драматизма момент он сумел добыть сведения исключительной важности: Япония сосредоточивает силы для войны на Тихом океане и готовит нападение на базу американских военно-морских сил в Перл-Харборе на Гавайях.

Если бы не это, то Зорге, может быть, и удалось уцелеть. Но он пожертвовал собой, чтобы не только помочь выстоять советской столице, — информация Рамзая о том, что Япония не вступит в войну против СССР, сыграла немалую, если не главную роль в принятии Сталиным решения перебросить свежие, хорошо обученные дивизии с Дальнего Востока и Сибири под Москву. Как теперь выяснилось, Зорге поставил на карту собственную жизнь и своих помощников также и для того, чтобы помочь Соединенным Штатам, в которых он уже тогда определенно видел потенциального союзника СССР в борьбе против гитлеровской Германии.

Дошла ли чрезвычайной важности информация до Вашингтона? Поделился ли ею Кремль с Белым домом? Пока не обнаружено никаких документальных данных, подтверждающих это. Скорее всего — нет: в октябре—ноябре 1941 года состояние советско-американских отношений не позволяло Москве отважиться на такой шаг. Высказывают предположение: Зорге, мол, не спрашивая Центр, сам предупредил об этом американцев. Что ж, такое нельзя отметать с хода. Возможности у него были: его ближайший помощник Бранко Вукелич, прикрывавшийся журналистской деятельностью и занимавший пост заместителя руководителя отделения французского информационного агентства Гавас в Токио, имел деловые контакты с американскими корреспондентами и дипломатами, среди которых наверняка были агенты и сотрудники разведывательных органов США. И сейчас вряд ли стоит винить Зорге в таких контактах. Наоборот, нужно отдать должное политической прозорливости Рамзая: он оказался дальновиднее тогдашних советских руководителей.

Ныне многие с негодованием задаются вопросом: почему командование Красной Армии и советское руководство не использовали своевременно точную, подробную, проверенную и перепроверенную информацию резидентуры Рамзая о сроках нападения фашистской Германии на СССР, о стратегических и оперативных планах немецкого командования? Ведь первые сведения о подготовке фашистской агрессии Рамзай радировал в Москву еще в апреле 1940 года (!) — за восемь месяцев до утверждения Гитлером плана «Барбаросса» и почти за год до 22 июня — трагической даты, когда гитлеровский вермахт[1] вторгся на землю нашей Родины. Все дело в том, что Зорге не доверяли. Не доверял Сталин, которому разведчик был известен. Сомневалось и руководство разведывательного управления Генштаба уже потому, что Рамзаю не верил «вождь народов», считая, что он двойной, да что там — даже тройной (?!) агент, который, помимо советской, работает также на немецкую и американскую (или английскую) секретные службы.

Судите сами. Все важные донесения из Токио немедленно докладывались советскому диктатору. И вот что пишет в своих мемуарах «Воспоминания и размышления» маршал Г. Жуков, бывший перед войной начальником Генерального штаба Красной Армии. Он докладывал Сталину незадолго до начала гитлеровской агрессии свои материалы, и тот заметил: «Один человек передает нам очень важные сведения о замыслах гитлеровского правительства, однако на этот счет у нас имеются некоторые сомнения. Мы им не доверяем, потому что, по нашим данным, это двойник». Маршал высказывает вполне оправданное предположение: «Вероятно, он имел в виду Рихарда Зорге, о котором я узнал только после войны. Его фактически обвинили в том, что он работает и на нас, и на Гитлера... Сегодня настало время признать главную ошибку того времени, ставшую причиной и многих других: неверное прогнозирование возможных сроков нападения фашистских войск».

Этот случай, кстати сказать, ярко иллюстрирует и тот факт, что самая ценная и своевременная информация от надежнейшего разведчика рискует превратиться в никому не нужный архивный документ, если не будет достаточно глубоко осмыслена и использована для принятия соответствующих политических, военных и экономических решений высшими государственными инстанциями.

Достоянием исследователей уже стали полученные от Зорге телеграммы о готовящемся нападении на Советский Союз, на которых имеются высокие и высочайшие резолюции вроде такой: «В перечень сомнительных и дезинформирующих сообщений Рамзая» (начертано на радиограмме от 1 июня 1941 года рукой тогдашнего начальника разведывательного управления РККА генерал-лейтенанта Ф. Голикова. — В. Ч.). И это несмотря на то, что в распоряжении советских разведывательных органов имелись сообщения из других источников, в частности из берлинской резидентуры — Арвида Харнака—Харро Шульце-Бойзена и из парижской — Леопольда Треппера. И это при том, что донесения Зорге нередко основывались на информации, полученной из канцелярии Гитлера, а также из верховного главнокомандования вермахта.

Вообще-то объективно, если встать на позиции тридцатых—начала сороковых годов, если окунуться в атмосферу жизни советского общества того времени, можно понять настороженность иных сотрудников Центра к Зорге. К ним поступали, скажем, сведения из Германии, в которых он проходил как токийский агент Главного управления имперской безопасности, снабжавший нацистскую разведку первоклассной информацией. Об этом, в частности, можно прочитать в вышедших после войны мемуарах Вальтера Шелленберга[2], бывшего начальника VI (разведывательного) управления этого главка. Шеф гитлеровской политической разведки не выдумывал. Зорге действительно снабжал и германскую секретную службу, и дипломатическое ведомство рейха, и канцелярию национал-социалистской партии разнообразной разведывательной информацией о политике Токио, японо-немецких отношениях, деятельности немецкой колонии на Японских островах... Да иначе и быть не могло. Зорге должен был это делать. Ведь он прикрывался деятельностью немецкого журналиста, пресс-атташе германского посольства, личиной правоверного нациста. И нужно было вести себя соответственно, чтобы не быть разоблаченным, чтобы не провалить своих помощников, свою разведывательную организацию. В Центре знали это, но не все хотели понять, особенно после того, как Сталин в августе 1939-го пошел на мировую с Гитлером. Тогда вождем советского народа овладела навязчивая идея: германский фюрер старается избежать войны на два фронта, и, пока он воюет с западными демократиями, военной конфронтации с Советским Союзом не будет. Сам кремлевский властитель, прекрасно осведомленный о военно-экономических слабостях нашей державы, как огня боялся столкновения с мощным и отмобилизованным нацистским рейхом и старался не дать ни малейшего повода германскому правительству для агрессии на Восток. Любые сведения о том, что немцы готовятся выступить против СССР, он рассматривал как дезинформацию западных держав, в первую очередь Великобритании: им, мол, выгодно было столкнуть Советский Союз с Германией, чтобы отвлечь от себя значительные силы вермахта и отвести от себя угрозу поражения.

Поэтому когда Зорге в самый разгар советско-германского флирта передал первое предупреждение о том, что Гитлер готовит нападение на Советский Союз, Сталин решительно отмел его. Поскольку Рамзай продолжал упрямо доказывать, что его сведения подтверждаются, и привел новые факты, диктатор зачислил своего токийского резидента в двойники: он-де работает на империалистическую разведку. Я не исключаю, что не все руководители разведупра разделяли подозрения Сталина, но перечить ему, конечно, не стали. Тем более в оперативном деле Зорге были зафиксированы контакты с немецкими, английскими, французскими, американскими специальными и дипломатическими службами, корреспондентами и деловыми людьми. А вообще раз вождь сказал, никто, понятно, ослушаться не мог. В противном случае любой сотрудник советской разведки, независимо от должности и звания, рисковал головой.

Так гордость нашей секретной службы резидент Рамзай попал в число сомнительных и ненадежных. Мнение «вождя народов» дамокловым мечом висело над разведупром. Непосредственные руководители Зорге переносили оценку Сталина на свои отношения с разведчиком. Информация Рамзая не использовалась. Были вдвое сокращены и без того скромные ассигнования на работу токийской резидентуры. Она отвлекалась на выполнение второстепенных заданий, бесконечные уточнения, проверки и перепроверки полученных ею материалов. В конце концов руководство разведупра приняло решение отозвать Зорге из Японии. Его информацию генерал Голиков перестал докладывать Сталину.

Зорге чувствовал, что вокруг него все туже сжимается не только удавка слежки японской контрразведки, но и кольцо подозрений Центра. Представляете, как ему было тяжко и обидно. Ну хорошо, пусть японцы ведут охоту — это в конце концов понятно и неизбежно. Но свои? За что?!

Как же реагировал Зорге на то, что его сообщения с исключительно важной военно-политической информацией оставлялись без внимания и отправлялись в архив? Он считал, что произошла какая-то чудовищная ошибка. Вот что вспоминает его ближайший помощник радист Макс Кристиансен-Клаузен: «Ведь мы еще за несколько месяцев до этого (нападения нацистской Германии на СССР. — В. Ч.) сообщали, что у границы Советского Союза сосредоточено по меньшей мере 150 дивизий и что война начнется в середине июня. Я пришел к Рихарду. Мы получили странную радиограмму — ее дословного содержания я уже не припоминаю, — в которой говорилось, что возможность нападения представляется Центру невероятной. Рихард был вне себя. Он вскочил, как всегда, когда сильно волновался, и воскликнул: «Это уж слишком!» Он прекрасно сознавал, какие огромные потери понесет Советский Союз, если своевременно не подготовится к отражению удара».

Зорге, безусловно, знал о сталинских репрессиях в Советском Союзе. О том, что они широко затронули командование Красной Армии, руководство советской разведки, многих оперативных работников, разведчиков-нелегалов. Ведь за рубежом, и в частности в Японии, о московских судебных процессах, тотальных чистках тогда писали много. Знал и о перебежчиках — крупных работниках советской разведки и контрразведки: Вальтере Кривицком — резиденте в Западной Европе, Александре Орлове — шефе советской агентурной сети в Испании, ушедших в Соединенные Штаты, и полномочном представителе НКВД по Дальнему Востоку комиссаре госбезопасности третьего ранга Генрихе Люшкове, переметнувшемся к японцам. И нельзя исключать, что у Зорге возникали мысли о том, что и ему не избежать трагической судьбы многих советских разведчиков, безжалостно расстрелянных или брошенных на длительные сроки в гулаговские лагеря, если бы он вернулся в Советский Союз. Ведь это факт, что Берия, ненавидевший крупнейшего советского разведчика, после его провала отыгрался на Екатерине Максимовой — жене Рихарда Зорге, которая осталась в Москве. Ее сослали в район Красноярска, где она погибла в 1944 году.

Но Рамзай продолжал честно выполнять свой долг. Он не встал в позу обиженного. Стиснув зубы, он продолжал работать с удвоенной энергией. Не верят? Он найдет новые доказательства, неоспоримые факты! Он заставит Центр поверить!

Жизнь скоро подтвердила правоту Рамзая. Нападение фашистской Германии на Советский Союз произошло в тот день и, можно сказать, даже час, о которых заранее информировал разведчик. И наступление развивалось по тем планам, о которых он своевременно докладывал в Центр. Руководство разведупра, а главное, сам Сталин вынуждены были признать: Рамзай оказался прав. Вот почему телеграммы, которые он посылал в Москву после 22 июня 1941 года, немедленно шли в ход. Вот почему его информация о том, что Япония не начнет войну против Советского Союза, легла в основу важнейшего решения о переброске свежих дальневосточных и сибирских дивизий под Москву. Рамзай мог торжествовать. Но величие этого выдающегося человека сказалось и в его скромности. Вот как он сам оценивал коллективный вклад своей разведывательной резидентуры (это было сказано уже в камере смертников): «Конечно, я не считаю, что мирные отношения между Японией и СССР сохранились только благодаря деятельности нашей группы. Однако она, несомненно, способствовала этому».

Сейчас с позиций нашего нового времени, когда мы уже многое узнали, можно без ложного пафоса сказать: Зорге одержал верх в противоборстве с японской контрразведкой. Но не только с ней. Он выстоял в войне нервов с аппаратом Центра, потрафлявшим бредовым идеям Сталина. Он не согнулся перед самим «великим кормчим».


Но Сталин был не той личностью, которая может забывать обиды. Он был вынужден смириться с Зорге, но простить ему не мог. Если бы не это, выдающийся разведчик нашего времени остался бы жив и разделил с нами незабываемую радость великой Победы.

Часто задают вопрос: можно ли было спасти Зорге? Ведь вызволили же советских разведчиков Джорджа Блейка, приговоренного британским судом к сорока двум годам тюремного заключения, и Хайнца Фельфе, получившего двенадцатилетний срок в ФРГ? Или же Рудольфа Абеля, отбывавшего пожизненное заключение в США, и Конона Молодого, который должен был провести в стенах английской тюрьмы четверть века?

На этот вопрос трудно сейчас дать определенный ответ. Еще не изучены досконально все материалы о Зорге. Некоторые документы пока не найдены. Не исследованы многие обстоятельства, связанные с его работой в Китае и Японии, с пребыванием в Германии и Советском Союзе. Но я считаю, что спасти нашего захваченного разведчика из токийских застенков можно было бы. Но никто ничего не предпринимал.

Глухо отмалчивалось наше посольство в Токио: оно и бровью не повело, хотя после провала точно выяснилось, что Зорге — советский гражданин. Да и сам он не скрывал этого — куда деваться против неоспоримых фактов и неопровержимых доказательств: очевидное не скроешь! Насколько сейчас известно, ничего не предпринималось советской стороной и по неофициальным каналам, напрямую или через третьи страны. Ведь при желании и старании можно было бы организовать обмен Зорге и его ближайших помощников — Вукелича, Макса и Анну Кристиансен-Клаузен на японских агентов, провалившихся в Советском Союзе и находившихся там в заключении. Да и японцы, похоже, этого ждали: они два с лишним года не приводили в исполнение смертный приговор, вынесенный Рамзаю.

Но, повторяю, ничего не было сделано. И вывод может быть лишь один: Сталин не желал признавать разведчика, сделавшего столь много для нашей Родины. Он решил уничтожить Зорге руками палача тюрьмы Сугамо.


Методы разведывательной работы Зорге вызывают у зарубежных профессионалов разведывательного ремесла безмерное удивление. Но и огромное уважение. Рамзай и его помощники никогда не прибегали к насилию, шантажу, подкупу, диверсиям, террору и другим грязным приемам. Зато они широко использовали творческую выдумку, глубокий анализ, изобретательность, твердую дисциплину и безукоризненную конспирацию.

Руководил организацией человек великих качеств. Сейчас, в наше время прагматизма и цинизма, его назвали бы фанатиком. Да, он не принадлежал самому себе. Он был коммунистом, отдавшим себя целиком делу служения партии. Он был беспредельно предан своей Родине — Советскому Союзу. Он был беззаветным борцом с фашизмом.

Не сочтите за банальную высокопарность, но иначе не скажешь: резидентура Рамзая вела смертельную войну с поджигателями войны. Разведчики, входившие в нее, не жалея себя, защищали социалистическое государство, как бы плохо сейчас о нем ни говорили. Тогда для них в России был настоящий социализм, а Советский Союз являл собой единственный оплот мира. И во всяком случае для нас и в те времена и ныне СССР был и есть одним и тем же Отечеством — иного не будет! И организация Зорге не жалела ничего, отстаивая это наше единственное Отечество.

Не за деньги и награды рисковали жизнью Рамзай и его соратники. Генерал Уиллоуби, этот повидавший виды ас американской разведки, с удивлением констатировал: «Это успешное достижение практически ничего не стоило Советскому Союзу. Они даже пытались сократить свои расходы и в 1940 году приказывали, чтобы часть доходов от Клаузена шла в организацию (радист Зорге в качестве прикрытия создал прибыльную фотофирму. — В. Ч.)... Одзаки, например, никогда не получал ни гроша для себя и фактически терпел убытки». А генерал Макартур, шеф Уиллоуби, был поражен той суммой, которую тратил на себя Зорге. «Мой водитель в Соединенных Штатах получает больше», — констатировал генерал.

Не удивляйтесь таким официальным данным: с 1937-го по 1941 год резидентура Рамзая получила из Центра 40 тысяч долларов, около 10 тысяч ежегодно. Действительно немного. Но хочу заверить, что организация Зорге не была единственным исключением. Так действовала в те времена, да и сейчас работает наша внешняя разведка — на принципе, так сказать, максимальной экономии. Я сам, например, находясь в сороковых—пятидесятых годах на службе в нелегальном подразделении, следуя полученным из Центра указаниям, таким образом старался организовать прикрытия для нелегалов, чтобы через некоторое время они могли приносить доход. Полученные средства шли на оперативные нужды. Не все всегда, конечно, получалось, но были и положительные результаты.

Читатели, получившие в последнее время всевозможные «достоверные» сведения от средств массовой информации о неимоверных денежных расходах советской разведки (одни «откровения» экс-генерала КГБ О. Калугина чего стоят!), может быть, и отнесутся к моим словам с недоверием. Но мне, как говорится, терять нечего, карьеру не делать — что было, то было, а что есть, то есть.


В 1964 году рухнула стена молчания вокруг подвига Рихарда Зорге. Случилось это так, как и должно было произойти при тоталитарном режиме. Волюнтаристское указание поступило с самого верха в результате произвольно сложившихся, спонтанных обстоятельств.

Рассказывают такое. Тогдашний советский лидер Н.С. Хрущев случайно попал на показ, конечно закрытый, всемирно известного кинофильма французского режиссера Ива Чампи «Кто вы, доктор Зорге?». Лента очень понравилась Никите Сергеевичу; Явившись утром на службу, он позвонил шефу разведки и спросил: знает ли тот Зорге? И получил ответ: да, был такой резидент в Токио.

— Так ведь это — герой! — вскричал импульсивный Первый секретарь ЦК КПСС. И пошло-поехало... Во всех советских газетах и журналах появились материалы о великом разведчике, его соратниках, родных и знакомых; воспоминания друзей и сослуживцев, приятелей из далекого детства, отрочества и юности. Затем все это повторилось в государствах советского блока, особенно в ГДР.

Резиденту Рамзаю посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. Его помощники, погибшие и оставшиеся в живых, были награждены боевыми орденами. Справедливость восторжествовала. Поздно, конечно, но лучше поздно, чем никогда.

Известный немецкий исследователь секретных служб, доктор Юлиус Мадер, посвятивший два десятка лет изучению жизни и судьбы великого разведчика, написал большой документальный труд «Репортаж о докторе Зорге». В нем помещена самая полная библиография о резиденте Рамзае. Это более шести десятков книг, половина которых появилась с начала пятидесятых годов в США, ФРГ, Японии, Франции, Англии, а другая с середины шестидесятых в Советском Союзе и государствах Восточной Европы: небольшие и поверхностные брошюры и толстые фундаментальные труды; беллетризированные биографии, повести и романы, щедро нашпигованные выдумками и лживыми историями с фантастическими эпизодами.

Все эти произведения имели много недостатков, а главное, были написаны не объективно, авторы слишком уж идеологизировали и политизировали своего героя. Повальная болезнь эпохи «холодной войны». В книгах, изданных на Западе, Зорге почти обязательно наделялся не свойственными ему эгоистичными и анархистскими чертами. Его изображали грубым, деспотичным сверхчеловеком, циничным прожигателем жизни, изощренным авантюристом.

Надо сказать, что известному немецкому прозаику Хансу Хельмуту Кирсту, перу которого принадлежит эта книга, удалось избежать многих ошибок зарубежных авторов, создавших каждый в меру своих творческих способностей, совести, честности и социального заказа образ выдающегося разведчика. Но и он, к сожалению, наделил Зорге некоторыми чертами, которых у того не было. Иногда Кирст изображает резидента Рамзая нервным эгоистом, чрезмерно грубым, даже деспотичным по отношению к своим помощникам. Видимо, для того, чтобы больше возвысить своего героя, автор показал их трусливыми неврастениками, златолюбцами, пекущимися о спасении своей шкуры.

На самом деле это не так. Какой бы исключительной личностью ни был Зорге, в одиночку он не сделал бы и сотой доли того, что совершил для победы над фашизмом и милитаризмом.

Авторы в Советском Союзе и зависимых от него восточноевропейских государствах впадали в другую крайность. Они чересчур идеологизировали токийского резидента, изображали его эдаким «твердолобым» коммунистом-интернационалистом, поборником сверхпролетарской солидарности, без недостатков, ошибок, слабостей, сомнений, создав образ новоявленного святого-великомученика, в который ни один здравомыслящий человек не верит.

Как все это далеко от действительности! Конечно, Зорге был выдающейся личностью, наделенной исключительными качествами. Но он был и просто человеком, со свойственными обыкновенным людям слабостями и недостатками. Он, например, по свидетельству хорошо знавших его лиц, не прочь был выпить спиртного и себе в этом не отказывал. Он любил женщин, и у него их было много, как это кажется людям пуританского склада. Но факты есть факты: японская контрразведка зафиксировала, что Зорге за время пребывания в Японии — это восемь лет — встречался с тремя десятками представительниц прекрасного пола. Его за это осуждали. Я же убежден: он специально натягивал на себя личину донжуана, выпивохи, рубахи-парня, чтобы надежней прикрыть себя, чтобы как можно дольше выстоять в смертельной схватке с японскими контрразведчиками. Кто подумает, что человек таких «слабых качеств» может серьезно заниматься разведкой?

Зорге тоже ошибался и сомневался. И не один раз. Он исправил немало ошибок и преодолел много сомнений. Обо всем этом нужно знать, чтобы еще глубже понять величие его подвига.

Виталий Чернявский, полковник в отставке

ПОСЛАНЕЦ РАЗВЕДЦЕНТРА

Если бы союзникам были известны те сведения, которые Зорге передал в Москву за время войны, мировая история развивалась бы совершенно по-другому.

Генерал Уиллоуби
Я ни в чем не раскаиваюсь.

Рихард Зорге

Шпион, предающий Родину за деньги, является подонком и не заслуживает того, чтобы о нем говорили. Шпион же, собирающий в чужой стране сведения для своего правительства, патриот он или же искатель приключений, изображен в тысячах книг.

А вот шпион, действующий по своему внутреннему убеждению, руководствующийся собственной совестью, готовый пойти на смерть за идею, представляет собой феномен и заслуживает пристального внимания.

Одной из ключевых фигур этого удивительного явления следует считать доктора Рихарда Зорге. Но и он не исключение, а звено целой цепи, и, скорее всего, начальное. То, что произошло с ним, случилось позднее и с рядом других людей, среди которых можно назвать Тейлора Кента[3], Алджера Хисса[4], Нуна Мэя[5], Клауса Фукса[6], Бруно Понтекорво, Этель и Юлиуса Розенберг.

Деятельность их носила различный характер, основа же была общей. Они забыли значение слова «родина» и, оказавшись без отечества, почувствовали себя забытыми, непонятыми и отвергнутыми. Одни из них поверили в социалистические идеи и в схватке между Западом и Востоком встали на сторону Востока. Другие исходили из общечеловеческих идей и считали, что лучшим образом воплотят их в жизнь, если будут служить Советскому Союзу. Все это они совершали сознательно и абсолютно добровольно.

В немце Рихарде Зорге, который появился на свет четвертого октября 1895 года, нашли отражение все эти качества, являя собой классический пример того, на что способна решительная и самоотверженная личность.


— Вы можете списать Германию со счетов, — произнес мужчина.

При этом он попытался доверительно улыбнуться, что удалось ему с трудом. Тот, кто увидел бы его со стороны, не слыша сказанное им, мог бы полагать, что он сделал какое-то несущественное замечание.

— Ваша Германия находится в списке всемирной истории среди проигравших, — еще раз подчеркнул говоривший.

Он поковырял вилкой в своей тарелке и бросил взгляд на недопитую бутылку рома и пустой бокал, стоявший рядом.

Другой мужчина, сидевший за столом, взял бутылку и наполнил бокалы до краев. Приложив бокал к губам, он посмотрел на собеседника, который продолжал спокойно заниматься свиной ножкой. Затем осушил бокал жадными глотками.

— За труп, — с нажимом произнес он.

— Я знаю, — сказал мужчина, уделявший, казалось, все свое внимание еде, — что вы мне не верите. Вы просто не хотите мне верить. Вы излишне сентиментальный парень, Зорге.

Мужчина, названный Зорге, ничего не ответил, дав понять, что не считает необходимым отвечать на сказанное. Затем допил содержимое бутылки. Действие алкоголя на него было совершенно незаметно.

Его собеседник продолжал не торопясь заниматься едой. Потом закурил, положив коробок спичек на стол. Зорге взял его и стал вертеть в пальцах. Затем тоже закурил и сунул как бы невзначай коробок в свой карман.

— Токио не столь далек от Берлина, как это кажется по карте.

— Как бы то ни было, а мы мировая держава, — усмехнувшись, ответил Зорге и, подозвав хозяина, заказал еще бутылку рома.

— Коли он пришелся вам по вкусу, пожалуйста, — ответил хозяин, — сейчас принесу.

— Давай, давай, папа! — воскликнул Зорге голосом веселого гуляки, завсегдатая этого заведения.

Папа — владелец ресторана «Райнгольд» в Токио, известного немецкими блюдами и напитками: свиной ножкой с кислой капустой, берлинским светлым пивом с малиновым соком, сардельками и зайчатиной, — лично убрал лишнее со стола, протер его салфеткой и тут же принес новую бутылку рома, дружески подмигнув Зорге.

— Он принимает вас за приличного человека, Алекс, — произнес Зорге, наливая золотистый ром в бокалы.

Оба выпили молча.

Их столик занимал угол заведения и отделялся от общего зала деревянной перегородкой. В ресторане было еще мало посетителей. Около буфетной стойки сидела японская официантка, одетая по-немецки, перелистывая от скуки газету. Уличный шум слабо проникал в помещение.

— Нацисты не способны вести войну, — произнес Зорге. — Они просто спятят, если станут вынашивать эту мысль.

— Они уже спятили, — спокойно ответил Алекс, произнеся это как нечто само собою разумеющееся, подобно утверждению, что после дождя улицы обычно мокрые.

Зорге знал, что дискутировать с Алексом бесполезно. У того не было ни склонности к этому, ни времени. Он слыл опытным оперативником, к тому же человеком, не тратившим попусту время на обсуждение вопросов, которые были для него ясны и понятны.

— Что нового в Мюнхене? — спросил Зорге.

Под Мюнхеном подразумевалась Москва. Алекс работал там в Четвертом управлении Генерального штаба Красной Армии, куда можно было пройти, миновав дюжину дверей и двух часовых. Он выглядел как солидный служащий банка или государственного учреждения: грубые черты лица с добрыми светло-голубыми глазами моряка, совершившего не одно дальнее плавание.

— Никаких значительных новостей, — ответил мужчина, которого за рубежом друзья и сотрудники звали Алексом. В Красной Армии он занимал высокое положение, и его знал лично Сталин. — Следует, пожалуй, лишь упомянуть, что Вольфганг прекратил свою работу.

Зорге закурил, использовав, однако, другой коробок спичек, а не тот, что только что спрятал в карман. При этом он внимательно разглядывал свои руки, которые, казалось, немного подрагивали.

Алекс тоже посмотрел на его едва заметно дрожавшие руки и просто сказал:

— Вы слишком много пьете, Зорге.

— Это мое дело, — резко ответил тот. — Разве вы оцениваете мою работу по моему образу жизни?

Алекс, ничего не ответив, тоже закурил. Затем положил коробок спичек, положенный Зорге на стол, себе в карман.

— Жив ли еще Вольфганг? — спросил Зорге.

— Вполне возможно, — буркнул Алекс.

— Имеются ли признаки того, что он заговорил?

— Пока еще нет. Тем не менее будьте более осторожны, чем прежде, Зорге. Встречайтесь со своими сотрудниками лишь в исключительных случаях. И меняйте места встреч и транспортные средства.

— Можете об этом не говорить, Алекс. Я ничего не забыл из того, чему научился у вас.

— Тем лучше, — ответил тот спокойно. — Ведь вы рискуете собственной головой. И не забывайте, что она у вас всего одна.

На лбу Зорге обозначились глубокие морщины. Сообщение о Вольфганге его взволновало. Не то чтобы он испугался, подобные известия приходили чуть ли не каждый день. Но Вольфганг делал то, что сам Зорге. И он, Вольфганг, был для Рихарда не просто товарищем, а другом, настоящим другом, которые редко встречались в жизни Зорге. В той области человеческой деятельности, где трудился Рихард, друзей вообще быть не могло, с чем приходилось считаться.

Вольфганг стал его другом задолго до того, как он начал заниматься делом, которое теперь заполняло всю его жизнь. Они вместе лежали в окопах Первой мировой войны. Вместе с ним он пробивался сквозь толпу, когда спартаковцы попытались овладеть Берлином. С Вольфгангом он вступил и в коммунистическую партию. Затем оба решили работать на Москву.

Однако сейчас с Вольфгангом прервалась связь. Следовательно, он попал в руки гестаповцев. А те уж постараются выжать из него все возможное. Прежде всего имена! В этом списке мог оказаться и он, доктор Рихард Зорге, в настоящее время корреспондент газеты «Франкфуртер цайтунг» в Токио.

— Думаю, что этого не произойдет, — произнес спокойно Алекс, будто бы прочитавший мысли Рихарда. — Но все же лучше быть готовым ко всему.

Алекс считал, что хорошо знает Зорге. Ведь он в течение долгих месяцев в Москве работал с ним, готовя Рихарда по всем правилам ремесла к предстоящей деятельности. Оба были упрямыми людьми. Зорге оказался самым трудным учеником Алекса, зато теперь он стал самым лучшим из его подопечных. Поэтому необходимо было предпринять все возможное, чтобы обезопасить токийского резидента.

— Каковы ваши требования и пожелания, Зорге?

Рихард сделал усилие, чтобы не думать больше о Вольфганге. Видимо, тот уже мертв. Ничего другого он себе представить не мог, поскольку такой конец в их деятельности являлся вполне нормальным. Каждого в свое время съедят черви. Осушив бокал, Рихард подумал: «Прощай, Вольфганг!» — а вслух произнес:

— Мне нужна новая система связи, Алекс, здесь, в Токио. Контакты через Шанхай затруднительны и опасны.

— Принято, — ответил Алекс.

Зорге посмотрел на него удивленно, так как не ожидал немедленного согласия. Любого другого связника можно было бы уговорить довольно просто, но только не Алекса. Тот появлялся за рубежом не часто и не без особого на то основания.

— Кроме того, — продолжил Рихард, — предлагаю сократить использование курьеров и перейти в основном на радиосвязь.

— Согласен, — сказал Алекс.

— Более того, радиосеансы надо проводить по различным дням, в том числе и по воскресеньям, с трех часов дня до десяти часов утра по токийскому времени.

— Не возражаю, — ответил Алекс. — На этот режим перейдем через две недели, то есть с пятнадцатого сентября. Будем ждать ваших передач в течение первых пятнадцати минут каждого часа.

Все шло гладко, даже слишком гладко. Зорге собирался грызть гранит, так как его собеседник считался непреклонным человеком. В последний раз он виделся с ним шесть лет назад, в 1933 году, в Шанхае. Именно тогда Алекс поставил перед ним задачу перебраться в Японию — страну, язык которой Рихард не знал, никакого представления о ее жителях и истории не имел и в которой никогда до этого не бывал.

Что же теперь хотел Алекс?

Сидевший перед Зорге представитель московского разведцентра — мужчина с сильными руками, выглядевший не слишком интеллигентно — на самом деле владел шестью иностранными языками и был отличным организатором и гением конспирации.

— Знает ли ваш радист секретный код? — спросил он.

Зорге без промедления утвердительно ответил на вопрос и добавил:

— Это намного облегчает мою работу. Но может быть, у вас имеются какие-либо сомнения по этому поводу?

— Не-е-т, — протянул Алекс. — Он хороший радист, но очень слаб в орфографии.


На лице Зорге появилась ухмылка, кустистые брови поднялись, губы сжались, но он ничего не сказал. И его глаза оставались серьезными.

— Если дело дойдет до войны... — начал после некоторой паузы Алекс.

— Они больше об этом болтают, — резко отреагировал Зорге. — А наделав в штаны, поднимут крик, чтобы как-то замаскировать вонь.

— Если дело дойдет до войны, — спокойно продолжил Алекс, — она распространится и на эти места. И Англия не останется в стороне, да и Америка будет в нее вовлечена.

— А Советский Союз?

— Советский Союз, — ответил Алекс, — единственная азиатская мировая держава. Второй здесь может стать Япония. Непосредственная же угроза для Советского Союза будет исходить из Германии. Поэтому мы и послали вас в Токио, Зорге!

— Я это знаю, — произнес Зорге, но предпочел не уточнять, что именно ему известно. Советскому Союзу необходим немецкий шпион в Токио. Но это говоря примитивно. В действительности же избранному им новому отечеству надо было иметь в Токио тайного представителя своих интересов, знающего образ мыслей и японцев, и немцев.

— Угроза Советскому Союзу со стороны Германии — абсолютное идиотство, — сказал Рихард.

— К сожалению, такие идиоты имеются, — возразил Алекс.

— А как же пакт о ненападении, заключенный между Германией и Советским Союзом?

— Его могут нарушить.

— И это учитывается?

— Вы что же думаете, ваша Германия на это не осмелится?

— Моя Германия! — воскликнул с возмущением Зорге.

Алекс скупо усмехнулся, потом продолжил:

— В спичечном коробке, который вы положили в свой карман, новые инструкции. Обстоятельно с ними ознакомьтесь, а завтра сразу же после четырех часов встретимся накоротке у главного почтамта. Если вы со всем согласны, держите в левой руке две газеты. Коли же у вас будут какие-либо возражения, придется встретиться еще раз.

— Я завтра там буду, — ответил Зорге, — и с двумя газетами в левой руке. Или вы ожидаете чего-то другого?

Алекс заулыбался и осмотрел ресторан, как будто увидел что-то веселое. И тут же спросил:

— Хватает ли вам денежных средств? Я готов их удвоить, если в этом есть необходимость.

Зорге, протянувший было руку за недопитым бокалом, ничего не ответил, обдумывая это предложение. Решив, что такая щедрость Центра еще больше свяжет ему руки, Зорге сказал:

— Спасибо, не надо.

— Ну и ладно, — произнес Алекс, подмигнув Зорге, и вновь склонился над тарелкой.

А тот, поднявшись, смотрел на него, своего учителя и соратника, с глубоким уважением и душевным трепетом, хотя не любил сантиментов.

Они обошлись без рукопожатий. Зорге лишь подумал: сколько пройдет лет до их новой встречи? И что к тому времени будет?

Подойдя к стойке, Зорге заплатил по своему счету: мужчина, случайно оказавшийся за его столиком, его не интересовал. Дружески ущипнув за подбородок официантку, он, не оглянувшись, вышел на улицу и смешался с толпой прохожих.

Навстречу ему попался продавец газет, привлекавший к себе внимание звоном бубенцов, висевших у него на поясе. Вручив ему десять сенов, Зорге тут же развернул свежеотпечатанную газету и просмотрел заголовки.

На первой странице крупными буквами было напечатано: «Немецкие войска вторглись в Польшу».

— Что за дураки! — воскликнул он, скомкал газету и бросил ее на дорогу. А потом наступил на нее ногой.


Шпионаж столь же стар, как мир. В древнейших документах человеческой истории можно найти напоминание о нем. Кажется, что без шпионов не обошлось ни одно военное столкновение еще более десяти тысяч лет тому назад.

Даже в Библии говорится об этом виде человеческой деятельности. Так, например, Иосиф, обвиняя своих братьев, восклицает: «Вы лазутчики и пришли сюда, чтобы уточнить, где страна наиболее открыта».

И в наши дни подобные разговоры между западными и восточными немцами, представителями коммунистической и националистической частей Китая, да и между американскими социалистами и маккартистами не являются редкостью.

А в Ветхом Завете записано, что Яхве дал совет Моисею направить лазутчиков в Ханаан. И тот лично подобрал агентов. Задание, которое он поставил перед ними три тысячи двести пятьдесят лет назад, классически просто и применяется до сих пор: разведка страны и коммуникаций, оценка военной мощи, сведения о настроениях среди населения, хозяйственноэкономический потенциал и выявление слабых мест в оборонительных сооружениях.

Иерихонская проститутка Раав, вне всякого сомнения, занималась шпионской деятельностью. Далила, выявившая слабости Самсона, была, по-видимому, первой шпионкой в бесконечной цепи ее последовательниц, которые добивались успеха, использовав свои прелести, о чем говорится в различных произведениях романтического толка. Но если у Моисея деятельность эта носила патриотический характер, то тут она превращается в сделку.

История Древнего Египта и Китая пестрит многочисленными примерами шпионажа. Александр Македонский[7] внес большой вклад в его развитие. Сципион Африканский Старший[8] приставил к слонам Ганнибала шпиона, который выяснил, что этих грозных животных можно было напугать громким шумом. Красс[9], современник Цезаря[10], предвосхитил гестапо. Голая танцовщица Теодора, ставшая впоследствии византийской императрицей, являлась, по сути дела, Мата Хари своего времени. Чингисхан[11] создал разветвленную осведомительную службу, а Магомет[12] проявил себя гением контршпионажа.

Нет ни одного исторического трактата, претендующего на объективность, который обошел бы молчанием систему шпионажа и провокаций, организованного предательства и контршпионажа. Католическая церковь средневековья, Густав Адольф, Генрих VII, Фридрих Великий, Наполеон, Бисмарквсе они пользовались услугами шпионов, нередко с удивительным успехом.

Почти все люди, принимавшие участие в опасных играх за кулисами своего времени, будь то искатели приключений или патриоты, грязные шпики или продажные предатели, действовали, как правило, в одиночку. Только в наше время удалось заменить их целыми организациями, значительно расширив рамки агентурной деятельности и число людей, принимающих в ней участие.

Доктор Рихард Зорге был последним крупным разведчиком-одиночкой, хотя и входил в определенную организацию. По своей натуре он являлся скрытным и очень опасным дипломатом. Зорге считал, что сможет сам изменить мир.


Рихард амурничал с простыми горничными гостиницы «Империал». Их кукольные личики расплывались в улыбке при виде его, так как он вел себя с ними исключительно внимательно и радушно не в пример другим европейцам и американцам. Для него горничные были наподобие игрушек. С ними он на какое-то время забывал постоянное коварство окружающего мира.

Когда он появлялся в фойе гостиницы, разговоры замолкали. В баре срочно наводился порядок, а по знаку управляющего оркестр начинал играть венский вальс.

Вот и на этот раз управляющий услужливо спросил:

— Не присядете ли вы к стойке, господин доктор? Или же пройдете к господам из немецкого посольства? Справа от оркестра.

— Все так называемые господа из немецкого посольства, — громко ответил Зорге, — хорошо меня знают...

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться с ним управляющий, знавший по опыту, что противоречить Зорге не следовало, так как он был эксцентричной личностью. В Токио хватало чудаковатых иностранцев, но таких, как Зорге, — ни одного.

На лице Рихарда появилось выражение, присущее центральному нападающему, собиравшемуся забить неотразимый гол. В японской столице о нем ходила дурная слава, которую он старался поддерживать, — слава грубияна, скандалиста и вообще курьезного человека.

Управляющий с облегчением заметил, что доктор Рихард Зорге, лучше других информированный иностранный корреспондент в Токио, у которого повсюду были собутыльники и друзья, сегодня был лишь слегка подшофе. Стало быть, скандала пока не будет.

— Позволю себе заметить, — любезно полушепотом обратился управляющий, — сейчас здесь находится госпожа Шварц, Мартина Шварц.

— Если бы ее звали Блау[13], было бы гораздо лучше, — ответил Зорге.

Управляющий отреагировал на шутку смешком.

Зорге разглядывал присутствующих, словно это были экспонаты музея восковых фигур. В фойе гостиницы обычно собиралось все токийское, так называемое «высшее общество», состоявшее из деловых людей, дипломатов и журналистов, иностранцев и японцев, мужчин и женщин, фашистов, демократов и вечно нейтральных. У них было одно общее: они могли позволить себе платить за выпивку и закуски по высоким ценам «Империала».

Зорге через все фойе направился в бар. Не доходя до стойки, он поднял два пальца правой руки. Бармен понял знак и тут же приготовил двойную порцию виски, которую Рихард выпил одним махом. Бармен снова наполнил стакан.

Зиберт, модный писатель из Франкфурта, приехавший в Японию, чтобы собрать материал для новой книги, подошел к Зорге. Он ценил журналиста не только как неисчерпаемый источник различных сведений о Японии и Дальнем Востоке, но и как личность. Зорге знал об этом и, не показывая, что это ему льстит, охотно помогал литератору.

— Что вы скажете об этом, Зорге? — спросил Зиберт.

— А что вы имеете в виду? Виски? У него не та температура, которая должна быть.

— Нет, речь идет о начале войны. Каковы ваши комментарии?

— Полагаю, что это настоящее безумие.

— Войны, — согласился Зиберт, — это всегда безумие.

Мужчина у стойки вмешался в их разговор:

— Не скажите! Главное, что они эффективное средство защиты интересов науки и государства.

Зиберт взглянул на незнакомца с удивлением, ибо, как тактичный человек, он не привык, чтобы кто-то бесцеремонно вступал с ним в разговор.

Зорге же, опорожнив стакан, презрительно посмотрел на нахала и не торопясь обратился к Зиберту:

— Вас, видимо, интересует, кто это вмешался в наш разговор?

— Я не слишком любопытен, — скромно заметил писатель.

— Этого наглеца, — громко продолжил Зорге, — кажется, зовут Бранцем. Да-да, Августом Бранцем.

Он из персонала немецкого посольства, а по профессии — людоед. Присмотритесь к нему внимательно, Зиберт, это — атташе по вопросам полиции.

— Ну и хорошо, — ответил мирно Зиберт. В его глазах мелькнуло беспокойство.

Бранц подошел к ним вплотную и сказал:

— Не будем обсуждать здесь ваши манеры, Зорге. И все же хотел спросить: считаете ли вы безумием войну, начатую фюрером против Польши?

Зорге внимательно посмотрел на него и спокойно произнес:

— Нет.

— Мы далеки от этой мысли, — поддержал его Зиберт.

— Хотел бы на это надеяться, — буркнул Бранц.

— Эту войну следует считать не безумием, а чем-то другим, — продолжил Зорге. — Представьте себе Германию и Польшу. Предположим: я — Германия! Просто в качестве примера, само собой разумеется. — Широкоплечий, мускулистый здоровяк выпрямился при этом и принял боксерскую стойку.

Бранц невольно отшатнулся.

— Итак, я — Германия и выхожу на улицу. Около гостиницы всегда ошиваются парнишки. Один из них — маленький, худенький и чахоточный — продает спички. Так вот, я подхожу к нему, бью его в подбородок и затем в живот, а когда он падает, прыгаю на него так, что хрустят косточки. Вот какова война с Польшей, Бранц. И нечего разглагольствовать о государственных интересах и национальной необходимости.

— Ладно, — примирительно произнес Зиберт и положил свою тонкую руку на плечо Зорге.

Полицейский атташе криво усмехнулся и сказал с нескрываемой угрозой:

— Поосторожней, Зорге. Вам тоже не все позволено.

— Что вы имеете в виду?! — резко спросил Рихард.

— Вы — немец и подпадаете под действие немецких законов. А немецкую полицию в Токио представляю я, господин Зорге.

У Зорге сузились глаза, брови угрожающе нахмурились, но он сдержался. Прошло несколько секунд. Вдруг он рассмеялся, схватил стакан виски, услужливо поставленный барменом, и опрокинул его содержимое в рот.

Бранц отвернулся. Он более не улыбался. Втянув голову, заказал себе выпивку. Голос его при этом звучал не очень уверенно.

— Пойдемте, — потянул Зиберт за руку Зорге, — присядем за столик. — И добавил: — Будьте осторожны. Ваши высказывания иногда весьма рискованны. Правда, здесь на них мало кто обратит внимание, но зачем давать полицейскому атташе пищу для размышлений?

— Может быть, я хотел посмотреть, как он отреагирует на критику, — неожиданно миролюбиво ответил Зорге.

— Теперь вам известно. Во всяком случае, этот парень — не ваш друг.

— Такие друзья мне ни к чему!

— А если он станет вашим врагом?

— Чем больше врагов, тем больше чести, — засмеялся Зорге беззаботно. Оглянувшись, он заметил, что Бранц испытующе смотрел ему вслед. «Проклятый полицейский шпик все-таки насторожился», — подумал он.

Зиберт направился к столику, за которым сидела Мартина Шварц в окружении поклонников.

— Разрешите? — спросил Зиберт и, не дожидаясь ответа, пододвинул два стула от соседнего столика, не обращая внимания на реакцию сидевших за ним посетителей. Один из стульев он поставил справа, а другой слева от Мартины, сел сам и жестом пригласил занять место Зиберту.

— Так вы доктор Рихард Зорге? — произнесла с любопытством Мартина Шварц.

— Да, это я собственной персоной. И слышал очень многое о вас.

— Приятное?

— К счастью — нет, — ответил он и подозвал официанта, который, казалось, только и ждал его кивка.

— Три виски для начала.

— Три бутылки виски, — повторил официант, хорошо знавший Зорге.

Поклонники Мартины заметно занервничали. Чтобы успокоить сидевших за соседним столиком, управляющий лично принес два стула. Даже Зиберт чувствовал себя не совсем, как говорится, в своей тарелке.

Зорге пристально рассматривал сидевшую рядом с ним женщину. Она тоже пользовалась дурной славой, что особенно понравилось Зорге. Ее многочисленные любовные приключения были постоянной темой разговоров в немецкой колонии. Зорге же она заинтересовала в несколько ином плане, о котором никто не догадывался: она была женой дельца, представлявшего рейнско-рурские химические заводы. А ему хотелось знать, насколько велико было влияние этой отрасли немецкой промышленности в Японии.

— О чем вы думаете, господин Зорге? — спросила Мартина.

— О вас, — ответил он, не покривив душой.

Она улыбнулась ему только глазами, смотревшими поверх бокала, из которого пила. Черты лица ее были правильными, кожа гладкой, зеленоватые глаза широко расставлены, рот немного приоткрыт. Она явно наслаждалась обществом. Большая и, видимо, еще упругая грудь вздымалась и опускалась ритмично. Зорге подумалось, что работать с нею будет одно удовольствие.

Посмотрев друг на друга, они чокнулись и выпили. Их окружение вдруг превратилось в декорацию. Зорге вел себя так, будто бы кроме Мартины тут никого не было. Зиберт, улыбнувшись, направился к бару. Поклонники Мартины не сразу поняли, что оказались лишними.

— Жаль, — сказал Зорге, — что мы не встретились раньше.

— Я бывала в «Империале» нечасто, — ответила она.

— Это вполне понятно. Да и что делать в этой отвратительной хибаре, хотя и блистающей роскошью. Правда, виски здесь хорошее, но никто не знает, при какой температуре должно его подавать. Да и людей тут постоянно много, все больше жулья и тунеядцев.

Она натянуто засмеялась. Зорге подумал, что дама много выпила, но не усмотрел в этом ничего предосудительного.

Затем они пошли танцевать. Оркестр играл медленный фокстрот, причем один из саксофонов буквально взвизгивал. Барабан отбивал монотонный ритм. Мартина тесно прижалась к нему, приоткрыв рот немного шире обычного.

— Вы сегодня оставили своего мужа дома одного? — спросил Зорге, чувствуя под рукой ее податливую спину.

— Он уехал, — с каким-то безразличием ответила она. — Он отправился в Нагасаки.

Зорге подумал: «Нагасаки — промышленный город на юге, скучное захолустье, где, однако, находятся первоклассные фарфоровые заводы, а главное, крупнейшие на Дальнем Востоке предприятия по производству торпед».

— Я знаком с Нагасаки, — сказал Зорге. — Не слишком-то приятное место, но гейши там самые воспитанные в стране. Спросите об этом мужа, когда он вернется.

— Сегодня он определенно не возвратится, — ответила Мартина. — А с гейшами ему нечего делать. Я хорошо его знаю в этом плане.

Зорге не стал ей рассказывать, кто такие гейши. Видимо, она и сама о них знала достаточно. Замечание же ее о сексуальных способностях мужа его обрадовало. Он приблизил свое лицо к ее лицу, но она не отодвинулась.

Вдруг Мартина спросила:

— Вы общаетесь с немецким послом, не так ли?

— Естественно.

— Возьмите меня как-нибудь туда с собой!

— Обязательно.

Зорге подумал, что складывающиеся между ними отношения обещают не только удовольствие, но и деловую выгоду. По сути, это будет обычная сделка: она расскажет ему о договоренностях, достигнутых ее мужем в Нагасаки, а он удовлетворит ее честолюбие.

У Зорге был принцип: никогда не оставаться в долгу. По любым счетам он платил сразу же. Бранц все еще сидел у стойки бара. Рихард подвел Мартину туда, остановился около полицейского атташе и заказал ей джин, извинившись за «жалкое общество, ее окружавшее». Себе он взял тройное виски и осушил стакан залпом. Затем сказал Бранцу:

— Убирайся ко всем чертям, сукин сын, и не досаждай даме.

Бранц недоуменно взглянул на Зорге. Мартине эта сценка показалась забавной, и она рассмеялась.

— Чего вы от меня хотите? — спросил Бранц. — Вы, видимо, ищете предлог для ссоры?

— Ваша глупая рожа никакой не предлог, а самый настоящий вызов, — грубо ответил Зорге.

До Бранца стало доходить, что его ожидало что-то ужасное. Бармен стал быстро убирать бутылки и бокалы со стойки. Мартина широко раскрыла глаза и пригубила джину. Вокруг Зорге и Бранца образовалась пустота.

— Даю вам последний шанс, — громко произнес Зорге. — Извинитесь перед дамой за свою невоспитанность и хамство.

— За какое такое хамство? — с глупым видом спросил Бранц.

— Вы не заметили даму из высшего общества. Да и где вам было ее заметить своими свинячьими глазками.

— Даму из высшего общества?! Не смешите меня! — нервно воскликнул Бранц.

— Ну, смеяться-то вы не будете, — ответил Зорге и нанес молниеносный удар, попавший точно в подбородок полицейского атташе.

Бранц пролетел несколько метров, рухнул на пол, прокатился по отполированному паркету и остался лежать неподвижно.

Какая-то женщина нервно взвизгнула. Многие сразу же покинули фойе. Оркестр заиграл что-то бравурное. Мартина только хихикала над пустым бокалом. Управляющий бесстрашно подбежал к ним.

Зорге достал носовой платок из кармана и тщательно протер руки. Потом сказал:

— Уберите это дерьмо. Для меня двойное виски, а для немецкого посольства — нового полицейского атташе.

— Господин доктор Зорге! — воскликнул укоризненно управляющий. — Так же нельзя!

— Еще как можно! Вы же сами видели. Или мне нужно повторить?

— Но...

— Скажите всем, кто пожелает знать: здесь оскорбили даму. И можете еще добавить: здесь было разыграно начало войны. Германию представлял я, а он — Польшу. Все ли понятно?

Зорге не стал дожидаться ответа и, повернувшись спиной к ошеломленному управляющему, обратился к Мартине Шварц:

— Что будем делать дальше?

— Пошли ко мне домой, — ответила решительно Мартина.


Великие шпионы и предатели нашего времени, если не принимать во внимание их общих целей, не могут быть приведены к общему знаменателю. Онипредставители всех стран, национальностей и профессий. Стоит только, пожалуй, отметить, что никто из них не отличался особой религиозностью.

Но все они были интеллигентными людьми. Многие являлись первоклассными специалистами, однако философов среди них не было.

Шпионы в основном лишь передают информацию и могут временами играть значительную роль в мировой истории, однако вершителями судеб становятся очень редко. У Рихарда Зорге такая возможность, по-видимому, имелась, как и у Клауса Фукса, выдавшего атомные секреты, что в значительной степени повлияло на мировую политику и расстановку сил на мировой арене. Зорге и Фукс были немцами, но при ближайшем рассмотрении не имевшими между собой ничего общего, не считая того, что оба увлекались бешеной ездой на автомобиле или мотоцикле. Фукс чурался общества, был замкнутым и склонным к долгому раздумью человеком. Зорге, наоборот, страстно поклонялся Бахусу и женщинам и вел себя как сорвиголова.

И все же у них было нечто общее — их прошлое, связанное с событиями периода после Первой мировой войны и приходом нацистов к власти. Зорге принимал личное участие в войне, на Фукса эта бойня отложила свой негативный отпечаток. Оба испытали на себе влияние экономической депрессии послевоенного времени. И оба увидели в марксизме единственную надежду на светлое будущее.

Притягательную силу этого учения увеличило то, что они не приняли грубый, ничего не признающий, властный национализм и отнеслись с отвращением к расовой ненависти. Национал-социализм разрушил и их последнюю опору — семью. Родственники Фукса, происходившие из рода протестантских священнослужителей, были убиты. Родственники Зорге — замучены.

Таким образом, Фукса и Зорге прямо-таки толкнули в объятия коммунистов, ибо обуржуазившиеся социал-демократы, готовые на любые компромиссы с нацистами, не могли предложить им ничего существенного. Оба пришли к выводу, что времена полумер миновали и что необходимо принимать окончательное решение.

На почве неясной мечты о свободной жизни, стремления к справедливости и отсутствия чувства безопасности и любви выросло предательство, большую вину за которое, как показал анализ последовавших событий, несут подручные Гитлера, а не сторонники коммунизма.

КРАСАВИЦА МАРТИНА ВСТУПАЕТ В ИГРУ

Шел второй вторник месяца. Зорге принял душ и уселся в своей комнате, чтобы привести в порядок записи, состоявшие в основном из букв и цифр, которые, казалось, относились к статье о древнекитайской банковской и кредитной системе.

Накинув на плечи халат, он подошел к окну, вглядываясь в заброшенный сад, окружавший арендуемый им домик. Узкая тропинка вилась меж двух соседних домиков и выходила на дорогу. Вокруг стояла полнейшая тишина. Шум городского квартала сюда не доходил.

Зорге взглянул на часы. Было без двадцати минут восемь. Его помощник Мияги появлялся всегда точно. Так что он мог еще использовать время для себя. Не поставить ли пластинку с записью Третьего бранденбургского концерта Баха? Непревзойденное произведение композитора!

Но возникшее было желание тут же прошло, и он решил заняться зарядкой. Сбросив халат, взял в руки эспандер, лежавший на горке книг у окна, и стал растягивать его перед грудью.

От упражнений Рихард даже вспотел. Он глубоко дышал широко открытым ртом, под розовой кожей бугрились мускулы. Затем вытерся насухо полотенцем.

Восстанавливая дыхание, подошел к окну. На тропинке показался японец, который шел не торопясь к садовой калитке, будто бы уточняя адрес. Было ровно восемь часов. Подойдя к двери дома, он подождал несколько секунд, затем негромко постучал.

Накинув снова халат, Зорге спустился вниз и молча открыл дверь. Японец церемонно поклонился и вошел, не ожидая приглашения.

— Пройдем наверх, Мияги, — произнес Зорге по-английски.

Мияги снял обувь, чтобы не пачкать коврики, и поднялся по крутой лестнице наверх. Войдя в небольшой кабинет, заваленный книгами, газетами, журналами, манускриптами и пустыми бутылками, остановился у двери. Лицо его нахмурилось.

— Вас опять раздражает мой беспорядок? — добродушно спросил Зорге.

Мияги благовоспитанно промолчал.

Зорге поднял один из стульев и перевернул его вверх ножками. Лежавшие на нем книги и газеты рассыпались по полу. Он отодвинул их ногой в сторону.

— Ну вот, — сказал Зорге удовлетворенно, — теперь порядок. Присаживайтесь, Мияги.

Тот послушно сел и почтительно посмотрел на Зорге.

— Принесли ли вы документы?

Мияги кивнул, открыл ящичек с красками и рисовальными принадлежностями, бывший при нем, открутил ручку одной из кисточек и передал Зорге туго скрученную полоску бумаги.

Рихард разгладил ее на своем колене и быстро просмотрел.

— Хорошо, — удовлетворенно произнес он. — Стало быть, это подробные данные о сто девятой дивизии. А когда я получу сведения относительно сто восьмой?

— Это довольно сложно.

— А кто и что затрудняет это?

— Один из моих доверенных людей отпадает. Это капрал, собирающийся жениться. Очень жаль, поскольку он был надежным человеком. Может быть, надо заставить его силой?

— Нет, — решил сразу же Зорге. — Из этого ничего не получится. Либо добровольно, либо вообще не надо. Много ли вы ему заплатили?

— За четырнадцать месяцев всего сто двадцать долларов.

— Этого достаточно. Дайте ему еще долларов десять, не больше. Пусть он о нас помнит. Когда борьба пойдет не на жизнь, а на смерть, мы к нему вернемся. В будущем мы будем платить, однако, уже не в долларах, так как это может показаться подозрительным, а в иенах.

— Если вы так считаете, то так и будет.

— Вошел ли кто-либо из ваших людей в контакт с японской тайной полицией?

— Еще нет.

— Вы так думаете или знаете точно?

— Мне ничего подобного не докладывали. А я говорил каждому...

— Хорошо, Мияги, хорошо. Но будьте осторожны, более осторожным, чем ранее. Ходите окольными путями, меняйте маршруты не три, а пять раз. Получайте материалы скрытно даже в пустынной местности и ночью, а также в закрытых помещениях.

Помощник посмотрел на Зорге и молча кивнул. Он не решился спросить, почему нужны эти дополнительные меры предосторожности. Его бледно-желтое лицо оставалось совершенно спокойным.

Зорге знал, что Мияги тяжело болен. Он, можно сказать, был обречен. Туберкулез буквально пожирал его. Поэтому нельзя было ни в коем случае волновать этого преданного общему делу и ему, Рихарду, верного помощника.

— Опасности остаются прежними, их не стало больше, — успокоил Зорге. — Но началась война, и я не могу себе позволить потерять вас сейчас.

— Я сделаю все, что в моих силах, — ответил Мияги.

— Я знаю, что могу на вас положиться. И говорю это не для красного словца, это так и есть на самом деле. Я не сторонник патетической болтовни. Вы же меня знаете.

Они никогда не вели пустые разговоры. Только доклады, заседания, указания, планы, числа, имена, даты — и более ничего.

— Сколько вам надо денег, Мияги?

— Как обычно. На меня постоянно работают, как и прежде, четырнадцать человек.

— А кто будет теперь вместо капрала?

— Одна женщина. Ее зовут Томо.

Зорге откинулся на спинку стула.

— Женщина? — переспросил он.

Зорге был принципиально против привлечения женщин к агентурной работе. Он считал их недостаточно деловыми и не слишком надежными, их было легче, чем мужчин, подкупить и перевербовать.

— Что это за женщина?

— Все называют ее тетя Томо. У нее хорошие связи.

— С кем, например?

— Ее племянница служанка в доме Араки.

Зорге наморщил лоб. Он знал довольно хорошо

Араки, жену профессора, настроенного пронемецки. Ее принимали в доме германского посла. Злые языки говорили, что у нее слишком зоркие глаза и острый слух. Кроме того, эта дама состояла в любовной связи с пресс-атташе посольства, о которой, впрочем, знал весь город.

— И что же рассказывает племянница тете Томо о жене Араки?

— Она уверена, что госпожа Араки работает на японскую секретную службу.

— А что привело ее к этому выводу?

— Всегда, когда эта дама возвращается из немецкого посольства, куда ходит почти ежедневно, ее ожидает тип, похожий на сотрудника тайной полиции. Между ними происходит непродолжительный разговор наедине. А перед тем как у нее побывали работники посольства, приглашенные на чай, в доме был установлен микрофон. Когда же она принимает своего любовника...

Зорге громко рассмеялся, хлопнув себя ладонью по колену. Мияги удивился и замолчал.

Такой эпизод был в духе Зорге: шалости пресс-атташе увековечивались на пленке, любовные разговоры в постели помогали выуживать секреты.

Однако Рихард быстро взял себя в руки. Посмеявшись немного, он без перехода, по-деловому спросил:

— Каким образом вы вышли на тетю Томо с ее несравненной племянницей?

— Я знаю ее еще по Сан-Франциско, — ответил Мияги.

Зорге испытующе посмотрел на него. Приехавшего из Калифорнии Мияги включили в состав токийской резидентуры в 1934 году. Здесь он появился по приказу компартии и создал группу агентов, которая поступила в распоряжение Рамзая. Группа добывала интересную информацию. К сожалению, помощник Рамзая был не только тяжелобольным человеком. Имелся у него и большой недостаток — вспыльчивость. Все время приходилось его удерживать от непродуманных поступков, чтобы он не влип в какую-нибудь неприятность.

— Была ли тетя Томо членом партии?

— Да, но только там, в Америке. Сейчас она состоит в какой-то секте. Я знаю ее достаточно хорошо. Несколько долларов ей не помешают, так как она нуждается в средствах. Нужно сказать, что тетя охотно выполняет наши поручения.

Зорге молча выслушал пространные объяснения. Когда Мияги замолчал, он сказал:

— Оставьте в покое тетю Томо. Иметь с ней дело чересчур опасно. К тому же я не терплю, когда члены нашей организации поддерживают между собой личные отношения. Если она нуждается в деньгах, дайте ей немного, так просто — от себя.

— Как будет угодно, — сказал Мияги с разочарованием.

Зорге не хотелось расстраивать его: он был надежным и старательным человеком, убежденным коммунистом, бессребреником, как и сам Зорге.

В Сан-Франциско Мияги жил в третьесортном отеле, еле-еле сводя концы с концами. Партия направила его в Токио, поскольку Зорге потребовался надежный переводчик. Предполагалось, что Мияги поработает там с год, но он прижился, и вот прошло уже пять лет.

— Видите ли, Мияги, — дружеским тоном произнес Зорге и положил руку на плечо японца, — цепочка, которую вы установили: вы — тетя Томо — ее племянница — госпожа Араки, кажется вполне подходящей. Но упаси нас Боже, если она будет раскручена наоборот, а это возможно, коль скоро мадам Араки работает на секретную службу. Вам ведь хорошо известно, как широко распространена шпиономания среди ваших соотечественников. В случае, если будет проверено окружение супруги Араки, племянница окажется в числе первых. И вот тут-то и возможен поворот цепочки: Араки — племянница — тетя Томо — вы!

— Теперь я вижу, что вы правы, — сказал Мияги и опустил голову.

Зорге был не слишком рад своему успеху, скорее наоборот — обеспокоен. Ведь все, что он говорил Мияги, тот должен был знать и сам.

Любая неосмотрительность может означать не только конец работе, но и жизни. Большая игра связана с большой опасностью.

Зорге с недавних пор стал физически ощущать опасность вокруг себя, чего не было ранее. Из лежавшего на столе портмоне он взял несколько банкнотов и протянул их Мияги:

— Здесь шестьсот долларов, их должно хватить на этот месяц.

— Хватит вполне, — ответил тот.

— Попробуйте обменять их на иены, но очень осторожно.

— Какие будут задания?

Зорге потянулся за своими записями, но опустил руку. В это время со скрипом открылась садовая калитка, кто-то споткнулся и упал.

Мияги продолжал сидеть неподвижно. Зорге встал и не торопясь спустился по лестнице. У двери стоял мальчишка с письмом в руке. Конверт был удлиненным, розового цвета.

— Мистер Зорге? — спросил мальчишка.

— Да, это я.

Юный курьер протянул ему письмо. Взяв конверт, Зорге перевернул его обратной стороной и увидел буквы «М.Ш.».

— Все в порядке, — сказал он и дал мальчишке двадцать сен. Тот взял их и убежал.

Поднявшись наверх, Зорге вскрыл конверт и прочитал:


«Любимый! Я так одинока и скучаю по тебе. Приходи побыстрее и задуши меня до смерти в своих объятиях.

Твоя Мартина».


Зорге прищурил глаза. Перед ним возник образ Мартины, страстной, ненасытной, ни о чем не думающей Мартины. Казалось, что он ощущает ее близость.

— На сегодня хватит, Мияги, — сказал он. — Мне надо срочно уйти.

Тот сразу же поднялся.

— А как насчет заданий? — спросил он.

Зорге взглянул на него, будто в первый раз увидел своего помощника. В глазах резидента отразилось удивление, удивление на самого себя. Он забыл о работе, что ранее с ним не случалось. И из-за кого? Из-за женщины. И это его удивило больше всего.

— Внедрите как можно больше своих людей на заводы синтетического бензина. Мне нужно знать все: технологию, мощность, число занятых рабочих, запланировано ли расширение производства и что уже делается в этом направлении, имена ведущих инженеров, транспортные средства, места складирования продукции, где находятся заводы — поставщики сырья. Все, что может представиться важным.

Мияги послушно кивнул и церемонно поклонился, прежде чем уйти.

Зорге торопливо оделся и еще раз перечитал письмо, бросив его затем на стол. Примерно через полчаса должна прийти его экономка, весьма любопытная особа.

Все японцы, работавшие у иностранцев или регулярно с ними встречавшиеся, постоянно допрашивались тайной полицией. Такова была обстановка в стране. Но тайна эта была всем известна, и иностранцы лишь потешались над ней.

Зорге тоже рьяно принимал в этом участие, собирая как можно больше доказательств своей частной жизни — спичечные коробки с фирменными наклейками, трамвайные и автобусные билеты, билеты в кино, газеты, письма, счета. Записка Мартины наверняка произведет впечатление на тупоголовых сотрудников японской тайной полиции.


Война перешагнула границы и стерла их. Однако военные действия шли не только открыто на фронтах, но и тайно, в тылу.

В эпоху тотальных войн исход сражений зависит не только от солдат, но и от всего народа. При этом кровь падших питает ура-патриотизм, который власти бесстыдно используют в своих интересах.

Генеральная репетиция состоялась еще во время Первой мировой войны, когда ирландцы вступили в контакт с Германией, тогдашним врагом Англии. А за немецкой линией фронта была создана густая сеть французского шпионажа.

Во Второй мировой войне патриотизм, умело взращенный и направленный, принял необычайный размах. Повсюду — от Тироля до Бретани, от арабских стран до Бессарабии, от Ледовитого океана до Конго — находились народы и народности, различные этнические группы, стремившиеся избавиться от какого-либо притеснения. И на этой почве как грибы после теплого дождя росли патриоты всех мастей.

Во Франции представители вишийского правительства называли всех коммунистов и деголлевцев предателями родины. Движение Сопротивления именовало всех других презрительно «коллаборационистами». Тот, кто был у власти, сажал других в тюрьмы или уничтожал. После победы французское движение Сопротивления расправилось с противниками. Знатоки осторожно оценили этот всплеск патриотизма в сто тысяч человеческих жизней.

В этой обстановке пышно расцвел шпионаж. Армии агентов вели тайную войну в тылу сражавшихся стран. Когда же в Германию завезли миллионы иностранных рабочих, шпионские службы ее противников приобрели множество добровольных помощников.

Повсеместно росло недоверие друг к другу, хотя и принимались обычные в таких случаях меры. Когда в 1940 году возникла угроза немецкого вторжения в Южную Англию, британская контрразведка срочно организовала плотную информационно-осведомительную сеть в собственной стране.

Шпиономания не обошла никого стороной. Эта истерия охватила и Японию, однако ее контрразведывательным органам не хватало простейшего опыта, поскольку страна до последнего времени оставалась вне поля деятельности иностранных, шпионских центров.

Контрразведывательные мероприятия японцев, проводившиеся без всякого плана и нецеленаправленно, вызывали у Рихарда Зорге, стоявшего выше их на целую голову во всех отношениях, лишь ироническую улыбку.


Рихард Зорге заметил, что жена немецкого посла в Токио направилась к нему, как только он появился. По всему видно, она с нетерпением ожидала его и сразу же повела в кабинет своего мужа.

— Вы могли бы прийти и пораньше, Рихард, — сказала она без всякого упрека, но явно с сожалением.

Не ожидая приглашения, Зорге уселся в кресло, стоявшее у чайного столика.

— Не хотите ли вы сказать, Эльга, что посол сильно по мне соскучился?

— Посол-то нет, вы доставляете ему только неприятности, Рихард. Но меня вы беспокоите.

— И где же этот генеральный представитель великогерманского мазилы?

— Я его приведу сюда, — ответила она и присела рядом. — Он, естественно, не хотел бы говорить с вами официально, но потолковать ему обязательно надо. И чтобы разговор не принял неприятный оборот...

— Для кого, Эльга?

— Не перебивайте, пожалуйста! Я предложила ему обсудить сложившуюся неприятную ситуацию за чашкой чая. Он, конечно, согласился.

— Кто может вам противоречить, Эльга!

Зорге посмотрел на высокорослую худощавую женщину с доверительной улыбкой. Рано поседевшие волосы обрамляли ее интеллигентное, энергичное лицо, производившее приятное впечатление. Внешне она выглядела как пышущая здоровьем спортсменка. Все считали ее импульсивной и даже высокомерной. Но Зорге знал, что это не так. Он был знаком с ней долгие годы и не раз видел ее нервной, уставшей и разочарованной. Временами она чувствовала себя глубоко несчастной, но умело скрывала свои переживания. Но не только поэтому Эльга нравилась Зорге.

— Вы ставите меня в трудное положение, Рихард. Поддерживать с вами дружбу нелегко.

— Эльга, — проникновенно произнес Зорге, — вы же прекрасно знаете, что вы — единственный человек, с которым я дружу честно, и таковым останусь впредь.

Жена посла с ее нежными, но сильными руками, умными глазами и прямой походкой была для него не только средством в достижении определенных целей. Она нравилась ему и как женщина, очаровательная и чистосердечная. Поэтому ее поседевшие волосы выглядели в такие минуты как кокетливая дань моде. К тому же Эльга была для него настоящим товарищем.

Он нисколько не удивился, когда узнал, что ее первый муж, франкфуртский архитектор, в свое время состоял в коммунистической партии. Да и она сама в 1919 году, в период установления советской власти в Мюнхене, являлась ярой сторонницей Маркса и Ленина. И это не было блажью молоденькой девушки. Эльга по своей натуре презирала рабскую психологию. И хотя молодые годы остались в далеком прошлом, воспоминания еще не стерлись. Не в последнюю очередь из-за этого она отрицательно относилась к нацистам.

— А чего хочет от меня посол? — спросил Зорге.

— Вы же грубо обошлись с полицейским атташе, Рихард.

— Ну и что. Разве он не получил сполна?

— Не относитесь к этому слишком просто, Рихард. Бранц не только официально пожаловался послу, но и стал вас подозревать.

— Подозревать? — спокойно сказал Зорге и откинулся на спинку кресла.

— Бранц посоветовал моему мужу пристально присмотреться к людям, которым он доверяет.

— Назвал ли он меня?

— Да, конечно. Тут не было никаких намеков. Докладывалось, так сказать, открытым текстом.

Зорге не торопясь закурил сигарету, с удовлетворением отметив про себя, что руки его не дрожали. Затем произнес:

— Я отполирую этому парню морду так, что он сам себя не узнает.

— Вы слишком импульсивны, Рихард. — Эльга покачала головой.

— Ничего подобного! Вы все слишком привыкли к пустой болтовне, считая, что так оно и должно быть. Порядочных парней даже не осталось. Руки Бранцу нужны лишь для того, чтобы набивать брюхо. Но я ему покажу, как должен себя вести настоящий мужчина!

— Пожалуйста, Рихард, — сказала Эльга и положила ему руку на плечо. — Можно обойтись и без применения силы.

— А как отреагировал посол?

— Он дал ему достойный отпор.

— Действительно?

— Вы удивляетесь? Ведь это само собой разумеется!

Зорге удовлетворенно улыбнулся, но на самом деле он не почувствовал никакого облегчения. Люди вроде этого подлеца Бранца всегда были опасны. К тому же полицейский атташе теперь разъярен, как бык. Он почувствовал крамолу — значит, ни за что не успокоится. Вместе с тем, как и все, кто держится за свое хлебное место, он в принципе был трусливой натурой. Крюка в подбородок, этого коронного удара в боксе, ему оказалось, видимо, недостаточно. Остановит ли его отповедь посла? Скорее всего, нет. Тогда придется применить тяжелую артиллерию.

— И это все, чего от меня хочет посол?

— Не думаю, — ответила Эльга. — Ему хочется поскорее покончить с этим делом, чтобы освободить руки для чего-то другого.

— И для чего же, Эльга?

— Ему хотелось бы еще больше привязать вас к посольству.

Зорге был очень удивлен, но на лице его ничего не отразилось. Иногда у него возникал вопрос, а не догадывается ли она о действительной роли, которую он здесь играл. Но снова и снова приходил к выводу: нет, она ничего не знала. Для нее он был хорошим другом, что подразумевало само собой взаимное доверие.

— Знаете ли вы, о чем идет речь, Эльга?

— Нет, но я предполагаю, что мой муж хочет, чтобы вы работали в тесном контакте с пресс-атташе.

— Говоря попросту, Рихарда Зорге хотят доить, как породистую корову. Всю имеющуюся у меня информацию я буду должен предоставлять в распоряжение горячо любимого отечества и гениального фюрера.

— Что-то в этом роде, Рихард, — засмеялась Эльга.

— Прекрасно, тогда тащите сюда вашего политического вундеркинда.

Эльга дружески кивнула ему и, уходя, сказала:

— Где стоят напитки, вам известно!

Зорге не торопясь поднялся и подошел к письменному столу посла. Открыв лежавшую на нем папку, пробежал глазами ее содержимое, не представлявшее, впрочем, большого интереса, затем просмотрел записи в календаре, но не обнаружил также ничего существенного. Да он и не ожидал увидеть тут что-либо важное.

Налив в чайную чашку рому, Зорге сел в кресло и осмотрелся. Кабинет был обставлен не без роскоши. Портрет Гитлера, висевший над столом, привлекал внимание, так как был выполнен в масле чересчур яркими красками.

Вошел посол в сопровождении Эльги. Он был чуть ли не на голову ниже жены и старался сгладить эту неприятную для него разницу, вытягиваясь до предела, словно бравый солдат на смотру. Сердечно поприветствовав Зорге, Отт присел к столику и попросил супругу распорядиться насчет чая.

Пока накрывали столик, он болтал о погоде, о твердой ценовой политике японских друзей, о планируемых культурных мероприятиях в посольстве.

Когда они остались одни, посол уселся поудобнее и перешел к делу:

— Дорогой Зорге, происшествие с Бранцем зашло слишком далеко.

— Я полностью с вами согласен, — ответил Зорге. — У меня тоже сложилось впечатление, что Бранц зашел слишком далеко. Я никому не позволю оскорблять женщину в своем присутствии.

— О какой даме идет речь? — с интересом спросила Эльга. — Эта версия для меня нова. Я думала, что причиной скандала явились политические разногласия.

— Наш дорогой Зорге, — пояснил посол, — насколько это и тебе известно, не любит слишком четких определений. Бранц утверждает, что это была чисто политическая разборка, Зорге же говорит: спорным объектом стала некая дама.

— Так что же это за дама? — настойчиво повторила Эльга.

Посол пожал плечами и заметил:

— Видимо, это была очень красивая женщина, зная вкус Зорге.

— Это была фрау Шварц, Мартина Шварц, — пояснил Зорге, наблюдая с видимым удовольствием за смущением Эльги и удивлением посла. — Но она совершенно другая, нежели о ней идут разговоры, — сразу же добавил он.

— Будем надеяться, — произнес посол почти весело.

— Еще хуже, чем молва о ней? — уточнила Эльга.

— А вы убедитесь сами, — предложил Зорге.

— Вы это говорите несерьезно, Рихард, — отреагировала она с явным неодобрением.

— Я ее приведу как-нибудь, когда приду на чай, чтобы представить нейтрального свидетеля абсурдности обвинений этого Бранца. Или же оставить его заявления без ответа?

— Дорогой Зорге, — умерил пыл Рихарда посол, — я всегда полагал, что смогу примирить вас с Бранцем. Мне не по душе любые ссоры в моем окружении.

— Скажите об этом своему Бранцу, ведь начал-то он. Или вы верите ему больше, чем мне?

— Хорошо, — ответил посол. — Отложим этот разговор. Но, к сожалению, мне придется проверить, как возник этот инцидент, дорогой Зорге.

Настроение Эльги испортилось. Она допила чай и попрощалась. Мужчины сделали вид, что сожалеют о ее уходе. На самом деле они были рады остаться одни.

— Что за женщина эта Мартина Шварц? — спросил посол не без интереса.

— Вы будете удивлены, — пообещал Зорге.

— Красива?

— И даже очень.

— А у нее действительно... э-э-э, — запнулся Отт, — легкое поведение, как об этом говорят?

— Нет, вполне определенно нет, — на полном серьезе ответил Зорге. — Жизнь у нее сложилась непросто. Вышла замуж чуть ли не девочкой. Подонок из рыцарского рода стал ее мучить, и она подала на развод. Налетела потом на старого хрыча. Ясно, что она стала выходить, как говорится, за рамки дозволенного. Да и иностранная колония здесь, в Токио, как вам известно, не монастырь. Нет, нет, она просто очень несчастный человек.

— А к несчастным вы всегда проявляете жалость, не так ли, Зорге?

Кивнув, Зорге выпил ром и тут же снова наполнил чашку. А затем сказал:

— Вот вы с нею познакомитесь и убедитесь, что я прав.

На угловатом лице Отта появилась понимающая улыбка. Он считал Зорге не только несравненным источником информации, но и знатоком людей. Женщин Рихард оценивал с первого взгляда и не очень-то к ним привязываясь. А то, что он говорил об этой даме с большим участием, звучало чуть ли не сенсацией.

Однако Зорге не стал терять время на обсуждение этой темы. Когда он общался с послом, разговор шел главным образом о политике. Сейчас же в этом была крайняя необходимость: в мире стремительно развивались важнейшие события.

— Японцам, — сказал Зорге, — кажется, не очень-то по душе немецкая политика.

— К сожалению, — подтвердил посол, — хотя никакой причины для этого нет.

— Они никак не могут прийти в себя от немецко-русского пакта о ненападении и стали недоверчивы.

— Они скоро убедятся, что для этого нет никаких оснований.

— Японцы утверждают, — продолжил Зорге, — что этот пакт нарушает секретные соглашения антикоминтерновского пакта.

— Да ведь нет никаких секретных соглашений! — взорвался Отт. — В том-то и дело.

Вырвавшиеся сгоряча слова полномочного представителя «великогерманской империи» Зорге отметил про себя с интересом. Видимо, посол сказал то, что тщательно скрывалось.

— Секретные соглашения, очевидно, касаются военных вопросов, — вернулся к той же теме Зорге.

— Я не знаю ничего о каких-либо дополнительных соглашениях, — настойчиво повторил посол. — Если они есть, я должен был бы о них знать.

— А почему? — поддразнил Рихард. — Вы же не вели военные переговоры. Но это ни в коем случае не означает, что их вообще не было.

— Тогда выходит, что меня, немецкого посла, обошли.

— А вы считаете, что этого не могло быть?

— Да. В конце концов, я не только дипломат, но и генерал.

— Еще в 1936 году, — деловым тоном произнес Зорге, — японский генеральный штаб вел прямые переговоры в Берлине с Риббентропом за несколько месяцев до вступления пакта в силу. Из-за нескольких пропагандистских фраз длительные переговоры не ведутся, в особенности по военным вопросам. То, что имеется секретное военное соглашение, у меня не вызывает никакого сомнения. Я задаю себе лишь вопрос: идет ли в нем речь об оборонительных аспектах или же вопрос поставлен гораздо шире?

Посол промолчал, нервно постукивая ложкой о чашку с чаем. Мысль спросить Зорге, откуда у него такая информация, ему не пришла в голову. Зорге знал об этом, и все! Ведь он был самым информированным человеком в Токио. Так было всегда, во всяком случае уже несколько лет. Играли ли тут роль его связи, аналитические способности, наитие, политический нюх или еще что-то — было не важно. Посол считал, что ему повезло черпать информацию из такого источника.

— Я действительно об этом ничего не знаю, — сказал он. — Такое вызывающее опасения положение дел противоречит моим убеждениям. Не могу даже себе представить, что Берлин настолько слеп, чтобы ввязываться в авантюру.

Для Зорге наступил решающий момент. Ведь война была не просто авантюрой, а чистым безумием. И его задача, в чем он был твердо убежден, состояла в том, чтобы сделать все возможное, дабы не дать ей разрастись, коль скоро она уже началась. И для этого ему, Зорге, нужен был немецкий посол, считавший его своим другом.

— В один прекрасный день вам придется дать отчет, в какой степени вы были причастны к развязыванию войны, — сказал Зорге, совсем забыв, что собирался лишь слушать и осторожно направлять мысли Отта в нужном направлении. — От этого никуда не уйти. Вы несете личную ответственность, которую с вас никто не снимет.

— Ладно, ладно, Зорге, — произнес посол уклончиво. — Патетика вам совсем не к лицу.

— Ведь мы друзья? — спросил Зорге. — С вами я могу говорить откровенно, поскольку у нас общие идеалы, в частности неприятие нацистов и понимание того, что легкомысленно развязанная война — более чем преступление. Вы — бывший офицер рейхсвера, правая рука генерала Шляйхера[14]. От прошлого так просто не отделаться, оно накладывает определенные обязательства. Или вы хотите сдаться и броситься в объятия нацистов?

— Куда вы клоните? — спросил посол. — Я немец и люблю родину, поэтому буду делать только то, за что смогу лично ответить.

— Будем надеяться, — отреагировал Зорге.

Голос его резко изменился, к нему возвратились хладнокровие и расчетливость. Он был сердит на себя за минутную слабость и потерю самоконтроля. Насколько велика была его ошибка? Посол был его другом и, судя по всему, честным человеком. Но как обстояло дело в действительности? Не присоединился ли и Отт к тем, кто играл судьбами народов и считая уничтожение людей залогом успеха? Если это так, то мир потерял еще одного честного человека, а он, Рихард, — последнего друга.

— Что еще хотелось сказать, — попытался сменить тему разговора посол, — так это то, что я бы приветствовал, если бы вы согласились более тесно сотрудничать с посольством.

— Как вы представляете себе это практически? Не освободилось ли у вас место портье?

— Как вам известно, дорогой друг, посольство проводит каждую неделю информационную встречу с местными немецкими службами и высокопоставленными представителями немецкой колонии.

— Это пустая болтовня о позавчерашних новостях и посольских рекомендациях?!

— Свое мнение по этому поводу вы неоднократно высказывали перед общественностью.

— И оно было обосновано.

— Хорошо, хорошо. Покажите же, как можно сделать это лучше. Возглавьте нашу информационную службу. Я установлю вам ежемесячный оклад.

— Вы не шутите?

— Нет, это вполне серьезно, и вы самый подходящий человек для этого.

На лбу Зорге прорезались глубокие морщины. Ему захотелось рассмеяться, но он сдержал себя и сказал:

— Следовательно, я должен делать всю работу за ваших лентяев? А они в это время буду накачивать себя рисовой водкой.

— Вы сделали бы мне личное одолжение.

— В таком случае мне надо немного поразмыслить. Конечно, не хотелось бы подводить вас.

— Я рассчитываю на вас, Зорге.

— В этом не должно быть никакого сомнения, — заверил Рихард посла.


Шаг за шагом вслед за изменением границ начала меняться и международная мораль. Договоры стали средством маскировки истинных намерений, а честное слово превратилось в цирковой трюк.

Доктор Клаус Фукс, например, принял присягу, подписал обязательство о неразглашении сведений — и стал шпионить на Советы, когда чернила не успели еще высохнуть. В этом отношении Зорге был гораздо честнее, заявляя неоднократно — было это услышано или нет, другое дело,что он не признает нацизм.

Человек, идущий в колонне с тобой рядом, может в любую минуту сообщить противнику о цели марша. Ведь бывало не раз, что в одних и тех же территориальных границах существовали два различных отечества.

Шульце-Бойзен[15]наиболее важная фигура в «Красной капелле» — служил в министерстве авиации. Его жена являлась референтом в отделе культурных кинофильмов геббельсовского министерства пропаганды. Оба поставляли сведения в Советский Союз.

Другой член этой организации, Харнак, был старшим правительственным советником, занимал важный пост в министерстве экономики, а его супруга преподавала в высшей политической школе. Грета Кукхоф перевела по заданию одного из отделов НСДАП «Майн кампф» на английский язык. Графиню Эрику Брокдорф можно было видеть каждый день в министерстве труда. Танцовщица Ода Шоттмюллер выступала перед солдатами с концертами, а в ее квартире хранился шпионский радиопередатчик. Полковник Эрвин Гертс возглавлял в министерстве авиации секретное делопроизводство.

Все они ненавидели гитлеровскую Германию. Они расклеивали по ночам изготовленные от руки плакаты, направленные против нацистского режима, собирали секретную информацию, работали на нелегальных радиопередатчиках, помогали политическим беженцам и выступали в поддержку Советского Союза. Так, к несчастью, был расколот наш народ. И сделала это тоталитарная власть.

Еще кое-что. Хитрый шеф абвера адмирал Канарис[16] вел двойную игру, за что и поплатился головой. Да и руководитель разведывательной службы Главного управления имперской безопасности бригадефюрер СС Шелленберг тоже поддерживал контакт с британскими спецслужбами и договаривался о сепаратном мире с Англией и США.

Историческая вина национал-социализма очевидна. При нем была ликвидирована свобода личности, и весь народ заставили маршировать в одном направлении. Отдельные отважные личности вырывались по различным мотивам из этой огромной колонны, но всех их ожидал ужасный конец.

Рихард Зорге не принимал участие в этом марше, ведущем в пропасть, так как своевременно распознал его опасность.


Тлеющий в двух чашах древесный уголь слабо освещал спальню Мартины и обнаженных женщину и мужчину на кровати. Где-то вдали надрывался радиоприемник.

— Мне кажется, — сказал тихо Рихард Зорге, глядя в матово-белый потолок, — что раньше я никого не любил.

Казалось, он говорил, удивляясь самому себе. Руки его лежали вдоль туловища ладонями вверх.

Мартина утомленно и счастливо улыбнулась, отбросив прядку волос со лба, и стала массировать вспотевшее лицо.

— Я чувствую то же, что и ты, — ответила она. — И тоже не знаю, имела ли до тебя другого мужчину.

— Я всегда искал тебя, — сказал Рихард, — сам того не зная.

— У меня было много любовников, — призналась Мартина. — Но теперь я не хочу никого знать.

Воздух в кабинете был теплым и влажным, как и их тела. Слабый свет мягко окутывая их. Они плавали в океане чувств.

Оба почти верили в то, что говорили. Глядя друг другу в глаза, они видели отражение своих самых потаенных вожделений.

Тесно прижимаясь телами, Мартина и Рихард домогались друг друга, затем набрасывались, как волки на добычу. Когда они обессиленно откидывались на подушки, все тревоги и сомнения оставляли их.

— Мною овладели, — промолвила Мартина глухо в подушку, — когда я была еще ребенком. И вся моя сексуальная жизнь была насилием. Я чувствовала много рук на своем теле, и все они были грубыми. Самыми же отвратительными были руки тех, кто считал, что имеет на меня право по браку. Поэтому я и пыталась найти человека, который бы меня действительно любил, чтобы очиститься от скверны. Но попадала всегда в грязь, так что стала презирать самое себя, и стремление к чистой любви во мне постепенно умирало.

— Мы в этом схожи, — сказал Зорге и положил свою голову ей на грудь. — У меня тоже было много женщин, но, сблизившись с ними, я чувствовал лишь расчет и эгоизм, глупость, примитивизм и апатию, стремление развлечься или же любопытство. Любви же не было. Только в тебе я нашел и любовь и страсть.

Мартина погладила обеими руками его короткие, жесткие, вьющиеся волосы. Ее тонкие пальцы нащупали на его голове шрамы, и она стала нежно массировать их.

У нее вновь возникло желание, и она, закрыв глаза, протянула руки вдоль его тела. Он бросился на нее, и оба потонули в море наслаждения и боли, стремясь раствориться один в другом. Но это оказалось невозможным...

По прошествии некоторого времени их чувства притупились, бездумно растраченные в страстных ночных оргиях. Теперь они ласкали друг друга как бы автоматически, произнося полагающиеся рутинные слова. Хотя физически Рихард и Мартина были еще близки, мысли у каждого возникали уже свои. Наступила пора разочарования, отвращения и расчета. Улыбаясь друг другу, они подумывали, что им, наверное, было бы лучше, если бы они не встречались.

«Он, — говорила себе Мартина, — такой же, как и другие мужчины. Конечно, его страсть была больше, его обхождение грубее и выдержка дольше, чем у других, но и он не смог разобраться в таинстве отрезвления, не смог остановить момент, когда физическая любовь превратилась в ненависть к противоположному полу. Стало быть, в моем списке мужчин появилось еще одно имя, правда написанное большими буквами, но только и всего. Осталось только средство для достижения цели, но какой?»

«Даже она, — сказал себе Рихард, — не смогла избавить меня от жизненных невзгод. С ней я чувствую себя подобно раненому зверю, истекающему кровью, но не желающему сдаваться. Я закрываю глаза и отбрасываю все мысли, кроме мысли о смерти, и даже хочу умереть. Но, открыв глаза, вижу, что ничего не изменилось. Тогда вновь появляются мысли о папке с документацией, расчетами, незаконченными статьями, снова возникают вопросы о химической продукции, искусственном сырье, синтетическом бензине. И мне не хочется уже спать с этой женщиной, чтобы только узнать деловые секреты ее мужа».

— Ты сводишь меня в немецкое посольство, Рихард?

— Думаю, что да.

— Скоро?

— Да.

— Частным порядком, в узком кругу?

— Конечно.

— Что за человек посол?

— Ты, видимо, думаешь: каков он мужчина?

— Может быть, — шаловливо ответила Мартина, проведя указательным пальцем правой руки по его губам.

— Оставь это, — грубо буркнул Зорге.

Мартина закрыла глаза, ресницы ее стали нервно подергиваться.

— Не говори так со мной, — с угрозой сказала она.

— Я говорю с тобой как хочу, да и как ты этого заслуживаешь.

— Возьми себя, пожалуйста, в руки, Рихард. Ты же не у проститутки.

— Может быть, даже и так! — воскликнул он яростно и вскочил с кровати. — Ты иногда себя ведешь как продажная женщина.

— Это зависит только от тебя, — зло парировала она.

— Что ты за человек! — продолжил Зорге с презрением.

— Ах! — выкрикнула она. — Ты не хочешь сдержать обещание. Скорее всего, ты не можешь. Поэтому устраиваешь сцену, чтобы скрыть свою неспособность. Эта дешевая уловка не красит тебя.

— Я всегда выполняю свои обещания. По мне, хоть завтра. Пойдешь вместе со мной. По понедельникам я играю с послом в шахматы. Считай себя приглашенной.

— На самом деле?

— Ты получишь то, чего хочешь. Можешь сесть так близко к его превосходительству, что услышишь, как он дышит. Можешь даже отодвинуть торшер, чтобы свет не падал ему в глаза. Можешь налить ему в кружку пива и дать прикурить. Более того, можешь подать ему шлепанцы и отправиться с ним в кровать.

Мартина, прищурив глаза, смотрела, как Зорге одевался. Следовательно, он все же возьмет ее с собой в посольство. Такое желание появилось у нее с момента приезда в Токио. Она, правда, присутствовала на нескольких официальных приемах, но до личных контактов с сотрудниками посольства, тем более с самим послом, дело не доходило. Ее репутация не способствовала этому. Знакомые были готовы с нею переспать, но представить ее официально не решался никто. Вот только Зорге отважился на это, будучи в дружеских отношениях с Оттом.

— Не дуйся и будь благоразумным, — сказала она. — Разденься, ночь еще долга.

— С меня достаточно! — воскликнул Зорге и натянул пиджак.

— А мне ты еще нужен, — произнесла она тихо, обольстительно взглянув на него.

— Я не глупый юнец, — ответил Рихард.

— Очень жаль. Я сегодня не собиралась куда-либо идти. Но если ты оставишь меня одну, то вынудишь на это. А в «Империале» всегда найдется теплая компания.

— Да и на улице тоже, — грубо ответил он.

— Это твоя вина, Рихард. Так мне идти или же ты останешься у меня?

— Ты мне противна.

— Знаю, но и в отношении тебя чувствую то же самое. Тем не менее я все еще в твоей власти. Можешь в этом убедиться.

— Не могу тебя больше видеть.

— Тогда выключи свет.

Но Зорге ее уже не слушал и, выскочив на улицу мимо испуганной горничной, сел на мотоцикл, стоявший у забора.

Рихард помчался по ночному Токио. Фонари светлым пунктиром мелькали в его глазах, ветер пел свою песню. Маленькие фигурки встречных пешеходов прыгали в стороны.

В Тамэнои он выключил двигатель. Это был район самых бедных и невзыскательных проституток. Общение с ними стоило всего несколько сен. В свет фар попала одна из таких жриц любви, на лице которой читались алчность, голод и покорность. Зорге охватили презрение и жалость. Достав несколько монет, он бросил их ей.

Затем Зорге завел двигатель и помчался в направлении квартала Гинза. Здесь он включил первую скорость и медленно поехал мимо ресторанов, кафе, баров и пивных, клубов и гостиниц. Здесь насчитывалось более тысячи четырехсот таких заведений. Все они были рассчитаны на удовлетворение утех посетителей.

Зорге остановился перед «Летучей мышью», прислонил мотоцикл к стене и вошел в полутемный, прокуренный и плохо прибранный бар. Его хозяин, немец, хорошо знавший Рихарда, радостно устремился ему навстречу. Там, где появлялся Зорге, сразу же увеличивался оборот. Немецкий журналист платил за все, не только за выпитое — а он никогда не пил мало, — но и за разбитую им посуду и, конечно, за девочек.

Зорге сильно похлопал хозяина по плечу, кивнул двум весело улыбавшимся барменшам и затем взглянул на посетителей.

Два из четырех маленьких столиков были свободны. За третьим сидели два тщедушных японца, видимо студенты, и играли в кости. За четвертым столиком расположилась влюбленная парочка, он — европеец, похожий на жеребца-производителя, она — японка, явно представительница первой древнейшей профессии. Оба без стеснения тискали друг друга. Около стойки сидел какой-то матрос неопределенной национальности.

Зорге сел за свободный столик, снял галстук и подвернул штанины брюк. Барменша Кэйко тут же подбежала к нему. Рихард хлопнул девицу по заду и сказал:

— Как обычно.

— Пиво! — воскликнул хозяин. — Принеси доктору пива «Лёвенброй».

Зорге кивнул. Кэйко тут же отбежала и сразу же возвратилась с бутылкой экспортного пива и кружкой. Она подняла ее против света, так что Рихард убедился: кружка была относительно чистой. Затем открыла бутылку и налила пенящееся пиво в кружку. Понюхав содержимое, он выпил все залпом.

— Еще одну, — распорядился он.

Эту кружку он пил долгими глотками. Через некоторое время под его столом стояло уже шесть пустых бутылок. Затем Рихард потребовал виски с содовой водой, а потом и чистое зелье. Вытянув ноги, он откинулся на спинку стула и задумался. Прошлое проносилось перед его глазами. Он увидел себя солдатом германской армии на фронте за рядами колючей проволоки при мертвенном свете осветительных ракет. Раздавались оглушительные разрывы снарядов тяжелой артиллерии. Кровь сочится сквозь его солдатскую форму. И вот он, тяжело раненный солдат, получает от Отечества пинок в зад, а потом и плевок в лицо.

Затем он видит себя в облике борца за мировую революцию, поднимающегося по ступеням в Кремль. Его сопровождают аплодисментами, бросают ему под ноги цветы. Торжественная мелодия «Интернационала» несет его как на волнах, а на последней ступени стоит Сталин, отец всех трудящихся. Вождь порывисто обнимает его и щекочет своими усами его лицо, в которое плюнула Германия.

Но что самое страшное: он, Рихард, все еще любит свою Германию.

Зорге опорожнил целый стакан виски, чтобы отогнать эту опасную мысль о Германии. Открыв глаза, посмотрел в зал. От табачного дыма, испарений и грязи бара ему чуть было не стало плохо. И тут он увидел бледное, выразительное лицо Кэйко.

Она была влюблена в него. Он казался ей полубогом — добрым, сильным и почти всегда пьяным. Она пожирала его глазами, сидя тихо и покорно рядом с ним, пока он пил. Она была готова сделать для него все, что бы он ни потребовал. Но он ничего от нее и не требовал, хорошо к ней относился, шутил и давал деньги, гладил ей бедра, когда она наливала в кружку принесенное пиво, или хлопал по заду, когда она отправлялась за новой бутылкой. И это было все. О большем она не осмеливалась даже думать.

— Ты меня любишь, Кэйко? — спросил Зорге.

Она тут же утвердительно кивнула, поняв сказанное по-немецки.

— Я очень тебя люблю, — произнесла она с трудом.

— Это твое личное невезение, — ответил Зорге, тяжело ворочая языком. — И в то же время счастье, что эта любовь никогда не станет любовью. Ты понимаешь это?

Она кивнула в ответ, хотя ничего не поняла.

— Ты не мой тип женщин, — продолжил Зорге. — Ты порядочная девушка, хотя иногда и промышляешь на панели, чтобы не голодать или когда тебе нужна новая пара обуви. Но это ерунда. Ты будешь меня любить, если я только захочу, как чудо, как восход солнца, как святыню. Но я этого не хочу, так как люблю потаскуху из высших слоев общества. Вот такой я идиот, дурак и болван. Разве не так?

— Я очень тебя люблю, — повторила Кэйко.

Вероятно, это было все, что она могла сказать по-немецки.

Зорге заказал еще виски и стал бросать пустые бутылки в стену. Студенты закричали «ура!». Любовная парочка исчезла, а матрос у стойки бара, казалось, ничего не заметил.

Но вот входная дверь скрипнула, и на пороге показался японец небольшого росточка. У него был такой вид, будто бы он просил у всех извинение за то, что он существует на свете. Осмотрев помещение, он вытащил из-под кимоно скрипку. Приложив ее к подбородку, хотел было достать смычок.

— Не собираешься ли ты, сын мой, что-то изобразить? — тяжело поднявшись, спросил Зорге.

— Немного музыки, — подхалимски ответил японец, — чтобы порадовать присутствующих.

— Парень, — громко рассмеялся Зорге, — твое глупое лицо кажется мне подозрительным. Ты ведь из полиции, судя по роже.

— Я хотел только немного помузицировать, — с недоумением произнес японец.

— Ты собирался здесь выслеживать, — отреагировал Зорге. — Мне знакомы такие типы. От тебя за три версты несет тайной полицией.

Японец попытался улыбнуться, но это ему не удалось. Получив отповедь, он опустил руки, и его скрипка глухо ударилась о стул.

На пособников полиции у Зорге выработалось тонкое чутье. Полицейских ищеек в городе было полно. Они стояли буквально на всех углах, шныряли по увеселительным заведениям, ездили в трамваях и автобусах. Страх Японии перед шпионами принял постепенно уродливые, даже комические формы.

— Послушай-ка ты, кандидат на виселицу, — рявкнул Зорге. — Я Зорге-сан из Берлина — газетчик, король уличных девок и пьяница. Запомни это. А теперь убирайся вместе со своей пиликалкой, иначе получишь по заднице, да так, что зубы вылетят.

Японец тут же исчез.

Зорге вернулся к выпивке.

— Что за жизнь, — произнес он. — Куда ни глянешь, повсюду дерьмо. Что же остается, Кэйко? Ты тоже не знаешь, потому что глупа и слишком порядочна. А ведь порядочные люди составляют соль земли, ту соль, которая идет на приправу преступникам, которые занимают государственные посты. Так что же остается, Кэйко? Две вещи: создать свой мир и жить собственной жизнью!

Зорге расплатился, потрепал Кэйко по щеке и вышел, пошатываясь. Он был сильно подшофе и едва не упал на мотоцикл. Несколько раз Рихард нажимал на стартер, пока двигатель не заработал. Он рванул в ночь, прохладный встречный ветер заставил его выпрямиться.

По длинной улице он направился домой. Высокая скорость захватила его, и он с закрытыми глазами помчался в никуда. Ему казалось, что он летит в безграничном пространстве. Тело его превратилось в снаряд. Только сейчас он почувствовал себя свободным, стал сам себе господином. Несмотря ни на что — навстречу цели!

Мотоцикл ударился о край тротуара, повернул на изгородь и проскочил в чей-то сад. Мотор заглох, а Зорге, упав на землю, остался лежать, хрипло дыша.


Шпионаж — не просто ремесло, он требует необычных способностей. Такие выдающиеся личности, как Зорге, делают его искусством; искусством владеть собой; искусством вводить других в заблуждение относительно своих истинных намерений; искусством затевать и вести интриги; искусством интуиции и импровизации.

Нужны, разумеется, и обычные знания, скажем, военного дела: знаки различия, организация войск, вооружение, а также умение разбираться в экономике и политике той или иной страны.

Зорге пошел значительно дальше элементарных требований. Он изучил историю Японии и попытался понять душу японцев, противоречивую и непонятную для иностранцев, и старался детально разобраться в пестрой палитре культурных течений. Он был шпионом и одновременно по-научно мыслящим исследователем. Даже его враги признавали, что среди европейцев он неоспоримо являлся лучшим знатоком Страны восходящего солнца.

К тому же Зорге никогда не пренебрегал основополагающими правилами разведки. По окончании нелегальной командировки он всегда старался письменно изложить основные требования к шпионажу самого различного вида.

Зорге ненавидел муравьиное усердие мелких шпионов, собирающих по крохам информацию. Он сам анализировал полученные материалы и оценивал их, докладывая затем в Центр не мозаичную картину, а цельное разведывательное полотно.

Женщины, считал Зорге, не годятся для использования в серьезных шпионских акциях. У них, говорил он, слишком большую роль играют чувства, полностью отсутствует хладнокровие. Они слишком узко мыслят. А нервы у них, словно стропы парашюта, могут в самый неподходящий момент перепутаться.

Деньги, по мнению Зорге, играли немаловажную роль в разведывательном ремесле, а наилучшим средством нелегальной связи он считал радио.

Как и все шпионы, токийский резидент рассчитывал на такой существенный фактор, как глупость своих противников. И этот расчет почти всегда оправдывался.

ГЛАВНЫЙ ИСТОЧНИК СОМНЕВАЕТСЯ

Зорге вошел в фойе гостиницы «Империал». На его левой щеке был наложен пластырь, а левая рука висела на перевязи. Он слегка прихрамывая.

После падения с мотоцикла он пролежал пять дней в больнице, после чего устроил себе неделю отдыха, который провел в своем домике, читая книги и слушая патефонные пластинки. Никого из посетителей не принимал. Даже Мияги не переступал его порога. Посланцев же любвеобильной Мартины Шварц он просто выгнал, не приняв трех ее писем.

Работу, однако, забросить не мог. До сих пор она была важным, теперь же стала решающим фактором в его жизни. Ее требовалось ускорить, еще более тщательнее просеивая поступающую информацию. В соответствии с указаниями Алекса он решил сконцентрировать свои усилия на трех проблемах, но для этого ему был нужен Одзаки.

Зорге позвонил своему главному источнику и назначил встречу в баре отеля «Империал». Здесь обычно устраивали рандеву все видные политики, журналисты, деловые люди. Послеобеденное время было наиболее благоприятным, так как посетителей становилось больше, но имелись еще свободные столики, за которыми можно было побеседовать без помех.

Войдя в бар, Зорге изобразил улыбку. Лицо бармена расплылось в ответ, и он сказал:

— Вам здорово досталось, господин доктор. Но самое страшное, видимо, позади.

— Важные части тела не пострадали, — ответил Рихард. — И главное — я снова могу выпить.

— Что вам подать, господин доктор?

— Стакан вермута.

Бармен посмотрел на него с участием. Если уж Зорге пил вермут, значит, дела у него были не слишком хороши.

Но Зорге заказал вермут сознательно, чтобы иметь ясную голову, беседуя с Одзаки. Тот не годился в собутыльники, но, по сути дела, был единственным человеком, которого Зорге уважал.

Посмотрев в висевшее на стене бара зеркало, Рихард заметил, что никого из близких знакомых еще не было. Немногие посетители разговаривали вполголоса. Кроме Зорге, у стойки находился коммерсант из Гамбурга, собиравшийся продать японцам стиральные машины. Он поближе подвинулся к Зорге и с любопытством спросил:

— Что это с вами?

— Выпал из чужой кровати, — ответил Зорге.

Гамбургскому торгашу, состоявшему с Рихардом в шапочном знакомстве, его ответ очень понравился. Что за отчаянный парень этот Зорге! И земляк предложил выпить за скорейшее выздоровление.

— К сожалению, не могу, — сказал Зорге. — Ожидаю супруга этой самой дамы.

Гамбуржец опять рассмеялся и поднял свой бокал. Рихард махнул здоровой рукой и взглянул в зеркало. Он увидел идущего между столиками Одзаки, погруженного в раздумья и не обращавшего внимания на присутствующих. Маленького роста, коренастый, похожий на бычка, японец с круглым бледным лицом шел опустив голову. Не дойдя до стойки, он заказал стакан сельтерской воды с коньяком. И только тогда заметил Рихарда.

— А, господин Зорге, — произнес он вежливо и слегка поклонился. — Видя вас в таком состоянии, можно подумать, что вы возвратились с войны в Польше.

— Я получаю свои ранения на других театрах военных действий, — парировал Зорге.

Одзаки усмехнулся и поинтересовался, есть ли у Зорге хороший врач. Зорге ответил, что есть такой эскулап, который обещал привести его в порядок через несколько дней.

— Не присесть ли нам за столик? — спросил любезно Одзаки. — Вы должны рассказать мне о своем докторе.

— С удовольствием, — согласился Зорге. — Стоять в таком состоянии не доставляет мне никакого удовольствия.

Купец из Гамбурга отвернулся, так как его этот разговор не интересовал. Бармен занимался бокалами, протирая их до блеска.

Зорге в сопровождении Одзаки проковылял к угловому столику. Все меры предосторожности были приняты. Со стороны их встреча выглядела чисто случайной.

Сев за столик с соблюдением принятых японцами приличий, Одзаки, изобразив на своем лице безразличие, сказал:

— Вы очень неосторожны, господин Зорге. В вашем положении нельзя попадать в дорожные происшествия.

— Но я никого, кроме себя, не подвергая опасности.

— Я не это имел в виду и хотел сказать: так вы не принесете пользы общему делу.

Зорге проглотил упрек молча. Одзаки мог сделать ему подобное замечание, так как резидент очень дорожил своим лучшим сотрудником и считался с ним.

— Я хотел попросить вас взять одного человека в качестве преподавателя живописи для вашей дочери, который стал бы давать ей частные уроки. Мне скоро понадобится прямая, но незаметная связь с вами.

— Что это за человек?

— Мияги, мой переводчик. Он специалист по резьбе по дереву.

— Хорошо, — ответил Одзаки после долгой паузы. — Если вы считаете это целесообразным, пришлите его ко мне.

— Здесь надо быть осторожным, — продолжил Зорге. — Его появление должно выглядеть случайным, что вы, в случае чего, могли бы доказать. Используем простой прием. Дайте объявление, скажем, в «Осака асаби симбун», на следующей неделе. И из числа тех, кто предложит свои услуги, остановитесь на Мияги.

— Согласен, — сказал Одзаки. — А надежен ли этот человек? Я имею в виду: будет ли он только связником от вас ко мне или же и от меня?

— Можете доверить ему любой материал, в том числе секретные документы. В случае необходимости он обязательно вернет их вам через несколько часов.

Одзаки задумался, а потом сказал:

— Это намного облегчит дело. Ваш план хорош, господин Зорге. Возникает лишь вопрос: почему вы не сделали этого раньше?

— Только сейчас, — ответил Зорге, — пришло время задействовать все резервы.

Хотя Одзаки ничего не сказал, Зорге почувствовал, что он согласен. Резидент был доволен: решен вопрос об установлении оперативной связи с ценным источником. Ведь Одзаки — один из влиятельных людей в Японии, лучший знаток Китая, советник премьер-министра принца Коноэ.

Одзаки словно прочитал мысли Зорге и заметил:

— Агнес Смедли[17] прислала мне письмо.

Зорге скрыл как свое удивление, так и неприязнь и хрипло спросил:

— О чем же пишет эта баба?

— Она необычная женщина, — ответил японец с улыбкой.

Конечно, Смедли была необычной женщиной и даже более того: она походила на мужчину, ее глаза широко смотрели на мир, а перо относилось к числу блестящих. Это была Эгон Эрвин Киш[18] в юбке! И хотя никто не собирался спорить, женщина ли она в действительности, а тем более проверить это, каждый, кто мог читать, понимал, под каким флагом она маршировала. В тридцатом году Смедли познакомила в Китае Зорге с Одзаки. А чего она лезет сейчас?

— Сообщила ли она свой обратный адрес?

— Нет, на конверте ничего не было.

— А что вы сделали с ее посланием?

— Я сжег письмо.

— Вот это правильно, — засмеялся Зорге с облегчением. — Вы знаете, дорогой Одзаки, мой принцип: никаких связей с лицами, которые известны как коммунисты.

Рамзай решил в следующей радиограмме в Москву сделать подножку этой особе, стремившейся установить дружеские связи с сотрудниками его резидентуры, что было опасно для дела. Там ей дадут взбучку: Москва обычно прислушивалась к его мнению.

— Вероятно, ваши меры безопасности, которые мне иногда кажутся преувеличенными, на самом деле вполне оправданны, — произнес Одзаки. — Наша тайная полиция буквально лезет вон из кожи. Только за последнюю неделю она выявила работу трех коротковолновых приемников.

— Таких в Токио гораздо больше, — безразлично прокомментировал Зорге. — Коротковолновый приемник еще ничего не значит. Передатчик куда более интересен.

Он сделал вид, что его это не касается, но на самом деле сообщение Одзаки его обеспокоило.

— Немецкий посол утверждает, — продолжил Рихард, — что ничего не знает о дополнительном секретном военном соглашении к антикоминтерновскому пакту.

— Оно существует, — произнес Одзаки спокойно. — Вас интересует его текст?

— Передо мной не ставили задачу получить этот документ. Вероятно, он уже есть в Москве от источников в Берлине. — Говоря так, Рихард промолчал о замечании Алекса о том, что соглашение не представляет интереса.

— Почему же со мной завели разговор об этом документе? — спросил Одзаки, не скрывая любопытства.

— По личным причинам, — признался Зорге, даже не думая, что говорит.

Одзаки был надежным человеком, с ним можно не осторожничать, как с другими.

— Мне надо знать, обманывает ли меня посол.

— Не исключено. Но он старается, как говорится, сохранить свое лицо перед вами. Вы же с ним в дружеских отношениях, не так ли?

— Если посол в действительности знает о секретном соглашении, — задумчиво проговорил Зорге, — то он больше мне не друг. Он тогда такой же поджигатель войны, как и все там, наверху, в Берлине.

— Мне кажется, что вам не хочется верить в то, что посол обманщик. Тогда не думайте об этом, — сказал Одзаки. — Есть еще одна версия, которая может вас успокоить. Вполне вероятно, что посол и не участвовал в принятии соглашения. А то, что он будто бы вообще не имеет о соглашении никакого представления, другой вопрос. Надо полагать, он просто не хочет ничего об этом знать и пытается успокоить свою совесть, пряча, как страус, голову в песок.

— Ну и ладно, — ответил Зорге и попытался сменить тему разговора.

— Иногда у меня возникает вопрос, — сказал Одзаки, мягко улыбаясь, словно просил прощения за свои слова, — являетесь ли вы на самом деле тем, за кого себя выдаете? Вы ведь индивидуалист, личность с большим самомнением, может быть, даже человек, так сказать, вне общества и в то же время коммунист.

— Вы во мне сомневаетесь? — удивленно спросил Зорге.

Он не мог понять, что Одзаки имел в виду, и вдруг потерял обычную самоуверенность.

— Это что же, вы мне не доверяете? — как-то робко прозвучал второй вопрос.

— Да нет же, — отозвался Одзаки. — Пожалуйста, не делайте такого вывода. Я никому не доверяю так, как вам, и вы это прекрасно знаете. Но вы подобны вулкану, вот что меня беспокоит. И я боюсь не за себя — моя песенка спета, — а за вас, Рихард Зорге.

— Я выполню свою задачу в Японии до конца, если даже придется сложить голову! — воскликнул Зорге, а затем требовательно спросил: — Вы верите мне?

— Верю, — ответил Одзаки. — Об этом нам нужно будет поговорить подробнее и в другом месте, где нам никто не помешает и когда у нас будет больше времени. А сейчас, пожалуй, нам пора расстаться: мы чересчур засиделись.

— Тогда еще несколько вопросов, — сказал Зорге, чувствуя, что Одзаки, этот тихий, улыбающийся, кажущийся кротким человек, затронул его самое больное место. Почему и для чего он это сделал?

— Так что вы хотели спросить?

У Зорге появилось желание выпить, но он быстро подавил его, так как не мог в присутствии Одзаки поглощать литрами спиртное, хотя и привык поступать обычно так, как ему хотелось, не признавая никаких приличий.

Одзаки — идеал. У него была жена, которую он любил, дочь, которую обожая, и друзья, которые ему доверяли. За ним не водилось никаких грехов, никаких дурных привычек. Он никогда не испытывая похмелья или дурмана от наркотиков. Коммунизм он выбрал так же, как другие выбирают религию, поэтому ничто иное не имело для него никакого значения.

Отбросив подобные мысли, Зорге сконцентрировался на том, что его интересовало:

— Во-первых, намеревается ли Япония напасть на Советский Союз? Во-вторых, что Япония намерена предпринять в Китае, учитывая реальные возможности и политические цели правительства? В-третьих, какая роль отведена армии во внешней политике страны?

— Политика нации, — стал осторожно излагать свое мнение Одзаки, — дело не одного дня. Она подобна идущему на всех парах поезду, который трудно остановить и еще труднее направить в другом направлении. Поэтому случайности и неожиданные повороты вряд ли возможны...

— Мне не нужны рассуждения, господин Одзаки, — прервал Зорге. — Предоставьте, пожалуйста, документы. Когда я смогу их получить?

— Через десять дней, — ответил японец.

— Это, пожалуй, все, — сказал Зорге, поднимаясь.

— И вот что еще, господин Зорге. Вы наверняка знаете немецкого полицейского атташе Бранца?

— Ну и?

— Он старается установить тесные связи с нашей тайной полицией — кэмпэйтай, предлагает обмен информацией и совместную оценку результатов наблюдения за иностранцами. Кэмпэйтай готова пойти на это. Полагал бы целесообразным обратить на него пристальное внимание.

— Я уже внес его в свой список. Думаю, что долго активничать ему не придется. Тем не менее благодарю за подсказку.

Зорге ушел, не пожав руки Одзаки, лишь слегка поклонившись ему. Конспирация превыше всего. Резидент не исключал, что за встречей мог кто-нибудь наблюдать.

Одзаки в ответ кивнул и улыбнулся. А Зорге подошел к стойке бара, шумно приветствуя знакомых поднятием здоровой руки, как бы отдавая так называемое «немецкое приветствие». Одзаки продолжал улыбаться, но в его глазах мелькнули озабоченность и тревога.


Благодарность отечества была всегда делом довольно неопределенным — в особенности для шпиона. Нет ни одного правительства, которое бы само официально призналось бы, что использует секретных агентов в других странах, будь с ними враждебные или дружественные отношения.

Шпионы редко попадают в поле зрения общественности. Лишь бывшие лазутчики иногда пишут мемуары, восполняя неуемной фантазией недостаток истинных фактов и точных сведений...

Крупный шпион, а именно таким и был Зорге, стремится оставить свой след в истории, хотя понимает, что вряд ли его желание исполнится. Рихард всегда мечтал стать исключением, но трезво полагал, что ему не выбраться из мрака конспирации. Свою опасную игру он вел в одиночестве — без одобрения, без признания и аплодисментов.

Настоящие шпионы подобны существам, обитающим на больших морских глубинах: если они выбираются на поверхность, на свет, то погибают.

КОНТРРАЗВЕДКА СЖИМАЕТ КОЛЬЦО

Рихард Зорге вошел в салон магазина Макса Клаузена. Хозяин сидел в кресле и читая газету.

— Добрый день, доктор! — воскликнул он и приветливо махнул рукой,

Зорге взял стул и сел напротив Клаузена. Оба они довольно улыбнулись друг другу. В комнате стояла дорогая, но безвкусная мебель европейского производства.

Дела у Клаузена, по всей видимости, шли хорошо, о чем говорили тяжелые шелковые гардины, новый ковер и дорогая сигара, которую он курил. Галстук, сбившийся набок, был тоже новым и кричащим. Мясистое лицо излучало благодушие.

— Как идут дела, Макс?

— Все путем, — ответил Клаузен и сделал широкий жест руками. — У меня появился новый покупатель — Мицуи, завод по производству боеприпасов. На чертежах это было отчетливо видно.

— А ты догадался их сфотографировать?

— Естественно. Они у Вукелича на пленке. Всего семь кадров, — ответил Макс и, наклонившись вперед, вдруг спросил: — А ты уверен, что этот Вукелич действительно надежный парень?

— Почему ты спрашиваешь, Клаузен?

— Да он слишком ветреный.

— Признаю, что он так и выглядит. Но это еще ничего не значит. Маскировка у него отличная.

— Если ты так считаешь, — протянул Клаузен, сказавший открыто то, что думал: решать-то должен был Зорге, он отвечает за все.

— Ты заметил за ним что-нибудь подозрительное?

— У него новая подруга.

— Так и должно быть.

— Но тащить ее в свою спальню он не должен.

— Это почему же?

— Потому что там стоит мой передатчик.

Зорге достал сигарету и закурил. Затем подошел к окну и выглянул наружу. Маленький, хорошо ухоженный садик был пуст.

— За дверью тоже никого нет, — сказал Клаузен. — Моя жена следит за этим.

Казалось, Зорге внимательно рассматривал кусты, посыпанные гравием дорожки и изящную скамейку. Но в действительности напряженно размышлял, снова и снова возвращаясь к одному и тому же вопросу: не проглядеть бы опасности разоблачения резидентуры. Она, эта опасность, была везде — поджидала его на каждой улице и любом перекрестке, дома и в посольстве, сидела в каждом ресторане за соседним столиком.

— Я разберусь с Вукеличем, — пообещал Рихард. — А пока возьми передатчик к себе домой.

— Это обязательно?

— Тебе трудно это сделать?

— Ты сам сказал, доктор, что мы теперь должны действовать особенно осторожно. Так что каждый неосмотрительный шаг...

— Сегодня нужно выйти на связь с Центром: есть важная информация.

— Длинная радиограмма?

— Что-то около ста шестидесяти групп.

— Твои сообщения становятся все длиннее. Нужно больше использовать курьеров.

— Что тебя бы вполне устроило, — насмешливо заметил Зорге.

Он бесцеремонно разглядывал Клаузена. Тот за последние годы сильно раздобрел. Лицо его стало одутловатым, а когда он садился, под ним трещал стул.

Макс Клаузен был лучшим радистом военной разведслужбы Советского Союза. Родился он в 1899 году на немецком острове Фемарн в Балтийском море, солдат и радист в Первую мировую войну, затем стал членом КПГ в Гамбурге, прошел подготовку в Москве. С 1929 года, вместе с Зорге находился на Дальнем Востоке, сначала в Шанхае, а затем в Токио — с небольшими перерывами. В технических вопросах был просто гением, в жизни — хорошим собутыльником.

— Каков основной капитал твоей фирмы, Клаузен? — спросил вдруг Зорге.

Клаузен неторопливо вынул сигару изо рта и прищурил заплывшие жиром глазки.

— Около ста тысяч иен, что составляет примерно семьдесят тысяч марок.

— А твоего филиала в Мукдене?

— Двадцать тысяч, — нехотя ответил Клаузен.

— В будущем, — спокойно продолжил Зорге, — тебе надо будет уменьшить основной капитал. Начни уже с первого числа следующего месяца.

— Но я же не могу...

— Ты все можешь, Клаузен! — возразил Зорге и резко ткнул недокуренной сигаретой в пепельницу. — Ты ведь вложил в фирму деньги, доставленные нам курьерами.

— Разве фирма Макс Клаузен — Сёкаи «Светокопии и оборудование» не стоит дорогого? Лучше прикрытия не придумаешь! — взволнованно воскликнул Клаузен.

— Не забывай, — произнес холодно Зорге, дав понять, что не потерпит возражений, — что фирма лишь маскировка.

— Во всяком случае, я хорошо поработал с полученным капиталом и почти удвоил его. А это уже моя заслуга.

— А для кого ты это сделал, Клаузен? Для себя лично? Я думаю, что ты коммунист.

— Естественно, — поспешил заверить Макс, но в голосе его звучало недовольство.

В глазах у Зорге мелькнула насмешка.

— Приятно видеть тебя увлеченным работой.

Клаузен переменил положение, — кресло под ним скрипнуло, — и с мрачным видом пробормотал что-то непонятное.

Зорге наклонился к нему и хлопнул ладонью по его руке:

— Поторопись, старина, стать опять нормальным человеком. Мне сейчас нужны все резервы, так как мы начинаем последний и решающий раунд. Итак, первого же числа снимешь со счета своей фирмы такую сумму, которая потребуется тебе и Вукеличу.

— А как быть с деньгами, которые поступят?

— Их будет немного, ибо война не способствует деловым операциям. И все, что поступит, пойдет другим членам группы. У нас много задач, которые потребуют увеличения расходов: одно тянет за собой другое.

— Хорошо, — ответил недовольно Клаузен, — делай, как считаешь нужным. Ты же за все в ответе.

Клаузен сунул новую сигару в рот, зажал ее толстыми губами, откусил кончик и сплюнул прямо на ковер. Попытался прикурить, но спичка сломалась. Только с третьей попытки ему удалось затянуться.

«Зорге за последние годы сильно изменился, — подумал он. — Улыбка, с которой он обычно смотрел на мир, исчезла, как и радость по поводу удавшихся дел. Сейчас он напряжен, как натянутая тетива лука, и постоянно готов к прыжку, как тигр, почуявший охотника».

— У меня появился новый приятель, — сообщил Клаузен. — Это полицейский с рыбной гавани.

Зорге, казалось, не обратил внимания на эти слова, но на его скулах обозначились желваки.

— Мой новый японский друг, — продолжил Клаузен, — несколько недель назад познакомился со мною. Я как раз возвращался с прогулки на лодке, а в портфеле лежал передатчик. Так вот он заинтересовался моей персоной, и я дал ему свою визитную карточку. А когда полицейский спросил, что в портфеле, я сказал: «Образцы товара».

Зорге, который внимательно рассматривал свои руки, опустил их: ему показалось, что они слегка задрожали. «Видимо, много пью», — сказал он себе.

— И вот с того времени, — докладывал Клаузен, — я постепенно подружился с полицаем. Его зовут Саито. Я захожу иногда в его будку, ставлю портфель с передатчиком на его стол, и мы выпиваем по единой.

Зорге достал сигарету, закурил и жадно затянулся.

— А недавно, — рассказывал Клаузен, — этот орангутанг поднес портфель с передатчиком до моего дома, словно заправский кули, так как закончил свое дежурство. Представляешь: японский полицейский несет советский передатчик! Что ты скажешь?

— Идиот! — прошипел Зорге.

— Еще какой идиот этот парень, — радостно подхватил Макс.

— Да нет, это ты идиот.

Макс Клаузен открыл от удивления рот: Зорге никогда так не обижая его.

— Странно, что ты разозлился, ведь еще несколько лет назад ты бы просто посмеялся.

— Боже мой! — воскликнул Зорге и вскочил. — Времена сильно изменились, к тому же идет война. Если пару лет назад нам грозили бы несколько месяцев отсидки, то теперь мы рискуем головой.

— Ты боишься? — хрипло спросил Клаузен.

— Я стараюсь быть осторожным, — быстро ответил Рихард, — но вы, мои помощники, ведете себя легкомысленно.

Подойдя к окну, Рихард снова посмотрел, что делается в саду. Затем повернулся и подошел к Клаузену.

— Когда наконец ты поймешь, — молвил он проникновенно, — что здесь происходит. Сейчас на карту поставлено все! До сих пор были игрушки, теперь же речь идет о жизни и смерти, о том, сможем ли мы заткнуть этих япошек за пояс или нет. А чем занимаетесь вы? Один вспомнил о бывшей любовнице, которую представил мне как свою тетку. Другой тащит посторонних баб в свою квартиру и укладывает их на постель, под которой лежит передатчик. Ты же упиваешься тем, что обвел вокруг пальца полицая.

— А ты?

— У меня на шее немецкий полицейский атташе.

— Хорошенькие перспективы, — буркнул Клаузен и сплюнул на пол. Его обычно темно-коричневое лицо приняло желтоватый оттенок.

— Достаточно одной небольшой ошибки со стороны кого-нибудь из нас, и всем нам болтаться на виселице.

— Послушай-ка, ты здорово преувеличиваешь! — воскликнул Клаузен. Он встал, подошел к шкафу, вынул оттуда бутылку и налил две стопки.

— Мне не надо, — отказался Зорге. Его манил запах спиртного, но он, собрав волю, сдержал себя.

Клаузен забыл от удивления выпить. «Если доктор отказался от водки, — подумал он, — значит, дела действительно плохи. А может, все же нет? Конечно же нет. Когда Зорге чувствует непосредственную опасность, то начинает пить, и изрядно, вливая в себя алкоголь литрами».

Клаузен потянулся за стопкой. «Может, теперь все иначе? — прикидывал он. — Ведь прежний Зорге, ни о чем никогда не задумывавшийся сорвиголова, сильно изменился. Понимал ли он ныне шутки? Или ему было уже не до них?» Макс поставил стопку обратно на стол, так и не выпив.

— Послезавтра, — прервал паузу Зорге, — пойдешь с женой в театр «Кабуки».

— Это меня очень радует, — насмешливо откликнулся Клаузен. — Правда, я никогда не питал слабость к театру.

Зорге, не обращая внимания на неудавшуюся попытку Макса сострить, вынул бумажник и протянул ему два билета.

— Кресло под четным номером для жены. Рядом с ней сядет связник. Ему твоя благоверная должна передать все фотопленки, которые у нас готовы.

— Их, кажется, тридцать шесть.

— Тридцать восемь, — уточнил Рихард. — Кроме того, к ним добавятся копии документов, которые завтра Мияги принесет Вукеличу.

Клаузен неохотно взял билеты и кивнул.

— И еще очень важный момент, — продолжил Зорге. — Речь идет о нашем первом личном контакте в Японии со связником из Центра. Мне очень хотелось бы знать, что это за человек. Присмотрись к нему, Макс, но незаметно. Может быть, ты его знаешь.

— Ты чего-нибудь опасаешься, доктор?

— Ничего определенного. Но вдруг Москва подходит к делу несколько упрощенно? А это небезопасно.

— Тебе видятся привидения, доктор!

— Если бы так! Понимаешь, они могут прислать кого-нибудь из членов партии или сотрудников советского посольства. Тогда я передам в Москву нечто такое, что доставит им неприятность.

— За это надо выпить, — оживившись, предложил Клаузен. Он вновь увидел прежнего Зорге, решительного, энергичного, идущего напролом.

На этот раз Рихард не отказался. Выпив, он спросил:

— Стало быть, все ясно?

Взяв из газеты, торчавшей в кармане пиджака, листок бумаги, передал его Клаузену:

— Радиограмму отправь сегодня. Завтра к трем часам после обеда Вукелич должен подготовить пленки. И держи ухо востро, когда пойдешь послезавтра в театр. Я хочу знать, не держат ли нас в Москве за идиотов?

МЕСТЬ ПОЛИЦЕЙСКОГО АТТАШЕ

В это раннее утро «Империал» выглядел импозантнее обычного. Почти повсюду в этом храме полубогов и полулюдей виднелись маски храмовых танцовщиц, будд и других божеств.

Токийский «Империал» считался самым необычным отелем мира. Некий умный американский архитектор разработал проект в духе древних ацтековских храмов, максимально приблизив его к вкусам денежных мешков и деловых людей, приезжавших сейчас в Японию со всего мира. В проспекте было записано: «Империал» не боится никаких землетрясений, так как установлен на колоссальной бетонной подушке, плавающей на болотистой почве».

Зорге договорился встретиться здесь с писателем Зибертом. Резидент охотно беседовал с земляком, недавно прибывшим из Германии. Он находил у Зиберта понимание. Писатель не был коммунистом, но и не разделял нацистские идеи: ему претил национал-социалистский бред. Он был просто свободомыслящим человеком. В Токио все выполняло определенную функцию и зависело одно от другого: деловые люди — от комиссионных, дипломаты — от карьеры, журналисты — от расположения редакторов. Зиберт же поступал по собственному усмотрению, будучи сам себе хозяином и человеком, влиявшим на общественное мнение. Зорге чувствовал себя сродни ему.

Войдя в почти пустой холл, Зорге осмотрелся. Зиберта он заметил не сразу, зато увидел Бранца, оберполицейского шпика немецкого посольства, как он его называл, сидящего за плотным завтраком. Тот махнул ему рукой.

Хорошее настроение у Зорге тут же улетучилось, и он медленно подошел к Бранцу.

— Вы, видимо, ошиблись адресом? — спросил он хрипло.

— Да нет же, — подчеркнуто дружелюбно ответил Бранц. — Мы ведь договорились о встрече.

— Это для меня что-то новое, — произнес Зорге.

— Мы вместе поедем по стране, — сказал Бранц и отпил глоток горячего черного кофе. Он вел себя так, будто бы между ними никогда не было стычки.

Зорге резко повернулся и пошел к выходу, где встретил Зиберта. Писатель, на лице которого сияла доброта, тепло приветствовал Рихарда. На душе у того потеплело.

— Прежде чем мы сядем, я должен вас кое о чем предупредить, — сказал Зиберт.

— Наверное, о Бранце?

— Так вы его уже видели? Тем лучше! Разрешите объяснить, как это произошло.

— Мне не нужны никакие объяснения, — ответил Зорге с обидой в голосе. — Тем более от вас. Вы хотите ехать с Бранцем по стране? Как хотите, но меня освободите, пожалуйста, от компании этого держиморды.

Зиберт добродушно рассмеялся и сказал:

— Дорогой господин Зорге. Если вы не желаете, чтобы господин Бранц нас сопровождая, от него можно отказаться.

— Почему же мне этого не желать? — спросил Зорге.

— Я вчера попросил посла предоставить в мое распоряжение автомашину. Сказал, что собираюсь проехать вместе с вами по стране. Посол приветствовал мою идею и сказал: «Можете считать, что вам повезло, если вас будет сопровождать Зорге. Никто не знает Японию лучше его».

— Это меня весьма трогает, — съязвил Зорге. — А что с Бранцем?

— Это тоже идея посла. Он, чувствуется, хотел бы, чтобы вы с Бранцем помирились, считая, что во время поездки вы с ним сблизитесь. Когда же посол в моем присутствии спросил об этом Бранца, тот сразу согласился и предоставил свою автомашину в наше распоряжение. Стоит ли после этого ему отказывать, мой милый господин Зорге?

— Пожалуй, не стоит, — немного подумав, согласился Зорге. — Мне тоже хочется познакомиться с этим господином поближе.

— Надеюсь, не с помощью кулака, — пошутил Зиберт.

Они вместе вошли в холл, поздоровались с Бранцем, сели к нему за столик и выпили по чашке кофе. Зиберт непринужденно болтал о том о сем, Бранц сделал несколько добродушных замечаний, Зорге же помалкивал.

Вскоре после этого они отправились в путешествие. Бранц жал на педаль газа своего «форда», подгоняемый колкими замечаниями Зорге. Машина неслась по не слишком ухоженным дорогам. Скоро столица осталась позади.

Они ехали на север. Изредка им попадались зонтиковидные сосны да хижины. Люди, казалось, избегали дорог, передвигаясь по полю. Одежда их была испачкана землей.

Зорге предложил остановиться.

— Мы въезжаем в чисто аграрный район, — пояснил он. — Земля здесь считается плодородной, конечно по японским меркам.

Зиберт молча смотрел на твердую, словно окаменевшую почву. Бранц выбрался из машины и прохаживался, разминая затекшие от четырехчасовой езды ноги.

— Это, видимо, вы специально подобрали такой нищенский пейзаж, — насмешливо заметил полицейский атташе.

Зорге не обращал на Бранца никакого внимания, разложив на коленях карту. Тот, не скрывая любопытства, подошел и наклонился над ней.

— Откуда у вас специальная карта, господин Зорге? — спросил Бранц. — Если меня не подводят глаза, то это карта генерального штаба. Не взяли ли вы ее из сейфа посла?

— Дорогой господин Бранц, — осадил его Зиберт. — Вы ведь здесь не на службе.

— Карты такого рода, — с издевкой пояснил Зорге, — действительно считаются в посольстве секретными. Но их можно купить в любом токийском книжном магазине.

— Ну вот видите! — удовлетворенно произнес Зиберт.

— И впрочем, — продолжил Зорге, — мы сейчас находимся не в самом бедном сельскохозяйственном районе страны, а в одном из богатых.

— Готов поспорить, что Зорге отыскал самое неприглядное место, чтобы подтвердить одну из своих теорий.

— Дорогой господин Бранц, — возразил Зиберт, — эта информационная поездка предназначена для меня. Господин Зорге и не собирался просвещать вас.

— И какой в этом смысл? — добавил Зорге.

Зиберт невольно вздохнул: этих петухов было не так-то просто удерживать от схватки. Однако он решил попытаться все же уладить дело.

— То, что я здесь вижу, — сказал писатель, — производит на меня удручающее впечатление. Ведь крестьянам в Баварском лесу приходится обрабатывать столь же малоплодородную почву.

— В этом-то и заключается проблема, — отреагировал Бранц. — Состояние почвы! Бананы здесь расти не будут. Все очень просто: плодородная почва — гарантированное благосостояние, истощенная — голодное существование. Социалистические рассуждения Зорге здесь просто притянуты за уши.

— А что вам известно о моих так называемых социалистических идеях? — спросил Зорге.

Бранц с ухмылкой посмотрел на него и ответил:

— А я приказал представить мне все ваши статьи, написанные за последние годы. Весьма интересное чтиво!

— Согласен с вами, — вмешался Зиберт. — Я тоже познакомился с господином Зорге задолго до того, как встретил его здесь, по великолепным статьям в газете «Франкфуртер цайтунг». Это, несомненно, лучшие материалы о Дальнем Востоке на немецком языке, которые я когда-либо читал.

Бранц без эмоций проглотил сказанное. А Зорге почувствовал гордость. Это была высочайшая похвала его журналистской работы. Правда, нечто подобное он слышал и раньше, но похвала такого литератора, как Зиберт, имела особый вес.

Скрывая свою радость, Зорге вновь склонился над картой.

— Вот где мы сейчас находимся, — показал он. — Это окраина большого аграрного района. Нам потребуется еще два часа езды, чтобы оказаться там, где экономическое положение можно считать средним по стране. В каком направлении мы поедем, безразлично — на север, северо-запад или северо-восток. Определите сами, куда нам направиться. И вы убедитесь, что мои утверждения не лишены основания.

Зиберт нерешительно смотрел на карту, выбирая населенный пункт, имеющий более или менее приличные транспортные возможности: водные пути, железную дорогу и грунтовое шоссе. Наконец литератор решился ткнуть пальцем: сюда!

Зорге кивнул. Бранц же, посмотрев на карту, буркнул:

— Я эту дорогу не знаю.

«Форд» помчался дальше по разбитым дорогам мимо полей, на которых был обработан каждый клочок земли. Хижины становились все более убогими, с примитивным входом, напоминавшим лаз в пещеру.

Зорге указывая дорогу, глядя на карту. Бранц выполнял роль шофера. Зиберт, сидевший на заднем сиденье, умолк, внимательно рассматривая унылый пейзаж.

— Ну вот мы и приехали, — сказая Зорге.

Они оказались в деревушке, расположенной в глубине острова, километрах в ста с лишним от Токио. Вдоль серой изъезженной дороги стояли хибары, окруженные редкими захиревшими соснами. Солнце спряталось за облаками, и воздух был пропитан запахами тления.

— Ничего удивительного, — безразлично констатировал Бранц. — В это время года даже курорт выглядит как трущоба.

Выйдя из машины, Зорге потащил за собой Зиберта. Несколько ребятишек, встретившихся им по дороге, убежали прочь. Зорге направился к ближайшей хибаре. Подойдя к ней, он толкнул ногой покосившуюся дверь и вошел внутрь. Зиберт молча последовая за ним.

Несколько человек уставились на них темными, глубоко впавшими глазами. Лица их были скорее серыми, нежели желтыми. Зорге произнес несколько слов на ломаном японском языке.

Пожилой мужчина приподнялся, поклонился и снова сел.

Зиберт схватил Зорге за руку. Запах, нет, не бедности, а нищеты подействовал на него угнетающе. Вежливость погрязшего в крайней бедности человека напомнила Рихарду улыбку когда-то умиравшего на фронте солдата, которому он закрыл глаза.

Зорге, казалось, ничего этого не замечал. Выйдя из хибары, он потянул за собой Зиберта в другую. И там повторилась та же картина. Зорге потащил Зиберта в третью, а затем и в четвертую хибару. Лицо его приняло злобное выражение, и он стиснул зубы.

— Все эти люди — крестьяне, — проговорил Зорге. — Они голодают почти постоянно. Когда кончаются запасы риса, они заменяют его древесной корой и рыбными головами. А чай у них — просто пустой кипяток.

Они пошли назад к автомашине, у которой возился Бранц. Тот долил бензин из канистры, проверил покрышки и осмотрел двигатель. Жители этой нищенской деревни его не интересовали.

— Бедный народец, не так ли? — вот и все, чем встретил он Зорге и Зиберта. — Но храбрый народ, нужно отдать должное. Наши крестьяне давно бы протянули ноги от такой жизни. Однако японцы предпринимают все меры, чтобы захватить весь Дальний Восток. Я называю это героизмом, господин Зиберт. Это — единственный вывод из того, что вам показал Зорге. Такая страна может стать мировой державой. А все те социальные фантазии, которые нам преподносит Зорге, не более чем самообман.

Возмущенный Зиберт повернулся к полицейскому атташе спиной. Это было самое большое, на что писатель из Франкфурта был способен.

— Неужели так живут все земледельцы в Японии? — спросил потрясенный Зиберт.

— Только около пятидесяти процентов здешних крестьян, — пояснил Зорге, — относительно самостоятельны, у них от одного до трех гектаров земли. Остальные — деревенские пролетарии, таких, пожалуй, нет больше нигде в мире. Они арендуют земельные наделы не более наших садовых участков.

— Занимаются ли они животноводством?

— Незначительно. На девять хозяйств — одна свинья.

— А налоги?

— Примерно в два раза выше, чем у ремесленников. Поэтому сотни тысяч разорившихся крестьян ежегодно уезжают в города, где пополняют ряды промышленного пролетариата. В случае безработицы они возвращаются обратно.

— Если государство намерено стать великим, — произнес бодро Бранц, — требуются жертвы. Мир принадлежит только дельным и сноровистым.

— Избавьте нас, пожалуйста, от глупой нацистской фразеологии, — отрезая Зорге.

— Не хотите ли вы этим сказать, что национал-социализм — учение глупцов? — с угрозой спросил полицейский атташе.

Зиберт на этот раз более решительно вмешался в разговор двух идейных противников:

— Господин Бранц, мы уважаем национал-социализм как властный режим. Но если кто-либо из его представителей начинает нести чушь, мы оставляем за собой право критиковать это лицо.

Бранц пожал плечами и сунул голову под открытый капот машины.

— Японский крестьянин, — продолжил Зорге, — арендует свой участок земли у помещика за годовую ренту. До двадцатого декабря он должен ее выплатить, независимо от того, какой выдался урожай. Договор об аренде предусматривает возможность возврата земли помещику по его требованию, даже после посева.

— Это просто ужасно, — негодующе заметил Зиберт.

— Это по-японски, — отреагировал Зорге, и в его словах прозвучала неприкрытая неприязнь к властям Страны восходящего солнца.

— Вы ненавидите Японию? — спросил писатель.

— Да, — не стал скрывать Зорге.

— Эмоционально? Или после трезвого размышления? Или же на основании личного опыта? — поинтересовался Зиберт и, показав на раскинувшиеся кругом поля, добавил: — То, что мы увидели, ужасно, но положение можно исправить путем реформ. И скажите, пожалуйста, почему вы не ответили на мой вопрос, Зорге? С чего вы взъелись на японцев?

— Потому, что знаю их лучше других. Потому, что я видел такое, о чем никто никогда не писал. Я видел собственными глазами, как японские солдаты расстреливали коммунистов в Шанхае и заживо сжигали их вождей в топках паровозов. Я видел, как уничтожали женщин и детей, хотя они никому ничего плохого не сделали, слышал мольбы о пощаде. И сейчас я чувствую запах крови, пролитой озверелой японской военщиной.

— Я уже дважды слышал слово «коммунист», — сказал Бранц, выныривая из-под капота машины. — Кажется, оно очень вам нравится, господин Зорге.

Рихард холодно взглянул на полицейского атташе. В этот момент ему стало ясно: или он, или Бранц — один из них был лишним в Японии. И как ни странно, эта мысль его сразу успокоила.

— Я социалист и никогда этого не скрывал, — спокойно ответил Зорге. — А здесь, в этой стране с достойным сожаления режимом, в последнем раю феодального господства, социалистические идеи становятся особенно привлекательными.

— Это понятно, — сказал Зиберт, стараясь предотвратить новую схватку двух идейных противников. — И не забывайте, господин Бранц, что основы социализма включены в программу национал-социалистической партии, членом которой вы состоите.

— Тем не менее, — ответил Бранц, — я не без удивления слышу, что близкий друг посла возводит хулу на японцев, наших союзников.

— Вы ошибаетесь, — с трудом выдавив улыбку, возразил Зиберт. — Если отделить, как это делают все политики, народ от его руководства, окажется, что нас с японцами объединяет ничего не значащий антикоминтерновский пакт. А между Германией и Советским Союзом заключен договор о ненападении, без которого начавшаяся война стала бы авантюрой.

— С интеллектуалами, — отреагировал сердито Бранц, — о таких вещах говорить очень трудно. Они вывертываются подобно угрям. — И, не скрывая угрозы, добавил: — Но в дальнейшем это не пройдет. Наверняка найдется подходящий случай, когда можно будет сделать соответствующие выводы.

ОТВЕТНЫЙ ХОД ЗОРГЕ

Взаимоотношения Рихарда Зорге и Мартины Шварц занимали умы немецкой колонии в Токио. Дело было не в том, что они вступили в любовную связь. В этом не было ничего необычного: Германия находилась далеко, климат тут был другим, влияние Церкви невелико, к тому же шла война.

Однако то обстоятельство, что эти взаимоотношения, принявшие постепенно скандальные формы, происходили на виду всей колонии и что не предпринимались ни малейшие попытки их как-то замаскировать, обеспокоило руководителей посольства.

В первые недели Мартина и Рихард были просто неразлучны. Хорошо информированные лица рассказывали о нежных сценах, когда влюбленные сидели, взявшись за руки, где-нибудь в укромном уголке отеля «Империал». Муж Мартины не заходил в спальню жены без предварительного уведомления.

Множество поклонников у Мартины и легкомысленное поведение Зорге давали всегда пищу для разговоров. Теперь же они нашли друг друга, что явилось чувствительной потерей для общества. Мужчины самого различного возраста не только любовались красавицей Мартиной, но и добивались ее расположения. Атлетически сложенный Зорге, обычно шокировавший женщин, доставлял им вместе с тем и много маленьких радостей. А тут и те и другие лишились этого.

Первые признаки того, что отношения между влюбленными стали портиться, появились месяца через полтора. В местном театре Зорге после короткой ссоры с Мартиной ушел, оставив ее одну. А через три недели после этого Мартина залепила Рихарду пощечину в ресторане «Ломайер», на что тот ответил тем же. Однако спустя полчаса они помирились. Еще через две недели Зорге обругал ее на приеме в Посольстве за то, что она беспардонно флиртовала. Схватив возлюбленную за руку, он потащил ее на улицу и отвез к ней домой.

— Я люблю тебя безгранично! — воскликнул он, когда они вошли в гостиную, и крепко сжал ее в своих объятиях.

При этом Рихард толкнул чайный столик, с которого упала и разбилась чашка. Влюбленные не обратили на это никакого внимания.

— А как я тебя люблю, ты даже и не представляешь, — ответила Мартина, прижимаясь к Зорге.

Слуга-японец, услышав звук разбившейся чашки, неслышно вбежал в комнату, но застыл на пороге и тут же быстро удалился. Он никак не мог привыкнуть к экстравагантным выходкам своей необычной госпожи, хотя не первый год служил у ней.

— Не здесь! — воскликнула Мартина, пытаясь высвободиться. — И не сейчас.

— Это почему?

— Иначе мы опять забудем о времени.

— А его и стоит забыть.

— Разве мы не пойдем в посольство?

Зорге оттолкнул ее от себя.

— Это для тебя важнее, чем моя любовь! — с упреком вскричал он.

— Я хотела пойти туда с тобой, так как люблю, когда ты меня сопровождаешь.

— Если тебе нужен сопровождающий, то заведи себе собаку. Но и собака не выдержит с тобой долгое время!

Она вскочила и накинулась на него с кулаками. Он поймал ее руку, резко отвел назад, так что она громко вскрикнула и упала в кресло. Полулежа она смотрела на него злыми глазами.

— Уходи! — крикнула она. — И никогда больше не появляйся!

— С большим удовольствием, — ответил он и хлопнул дверью.

Сев на мотоцикл, Зорге поехал в посольство. «Эта баба, — сказал он себе, — меня прикончит. Так случится, если я ей поддамся. Но для меня она не так уж и много значит. Пожалуй, будет действительно лучше, если больше ее не видеть. Она разлагает меня, мешает работать и наносит ущерб делу. Она настоящий вампир, не только высасывает мои силы, но и треплет мне нервы. Ни одной бабе до этого такое не удавалось. Пришло время вычеркнуть ее из своей жизни!»

Он обогнал несколько автомашин и проехал мимо похоронной процессии, не снижая скорости. Около почтового отделения резко затормозил и выключил двигатель. Зайдя внутрь, вошел в телефонную будку и набрал номер Мартины. Она сразу же ответила, но он повесил трубку, не произнеся ни слова.

После этого Зорге припарковался у посольства. В основном здании он попытался найти пресс-атташе, заглядывая во все комнаты и перекидываясь шутками с секретаршами. Некоторые из них испытывали к нему слабость, но он никогда не обращал на них внимания.

Естественно, пресс-атташе он нигде не нашел, но наткнулся на Бранца, который хотел было поговорить с ним.

— Я давно собираюсь спросить, господин Зорге, где это вы научились так разбираться в картах? Вы прекрасно ориентируетесь, в чем я убедился во время нашей поездки.

— Ваша же способность ориентироваться ниже всякой критики, господин Бранц. Поэтому, видимо, вы плохо разбираетесь не только на местности, но и в людях.

Не дожидаясь ответа, Зорге пошел дальше. Он решил нанести послу дружеский визит. Рихард не видел его уже несколько дней. «Эта стерва Мартина, — подумал он, — представляет серьезную опасность для моего дела».

Зорге открыл дверь приемной посла, где две секретарши что-то усердно печатали на пишущих машинках.

— Девочки! — обратился к ним Рихард. — Не заработались ли вы до смерти?

Секретарши прервали работу, улыбнувшись ему — не только как приближенному к послу человеку, но и как мужчине, которому симпатизировали. Он был не похож на многих сотрудников посольства, задиравших носы, вел себя просто, охотно шутил.

Одна из них протянула ему записку:

— Позвоните по этому номеру, доктор. Это срочно.

Зорге взял записку. Как он и предполагал, это был номер телефона Мартины Шварц.

— Соединить ли вас с фрау Шварц? — спросила секретарша без стеснения.

— Соедините, — улыбнулся ей Зорге.

Услышав его голос, Мартина оживленно заговорила:

— Рихард, знаю, что я ужасна и вела себя плохо, как истеричка. Я просто потеряла контроль над собой. Я — противная, омерзительная и отвратительная баба.

— Это точно, — равнодушно подтвердил Зорге.

— Но это все потому, что я тебя люблю. Просто схожу с ума от любви. Ты должен этому верить. Я не могу по-другому. У меня ужасное настроение и самочувствие, Ика. — Мартина постаралась вложить как можно больше нежности в это ласкательное имя Зорге. — Я много плакала. Пожалуйста, не сердись на меня, я этого не переживу.

— Успокойся. Я тебя понимаю. Я и сам чувствую себя не лучше.

В ее голосе сразу же появились требовательные нотки:

— Будь благоразумным, Ика, прошу тебя, пожалуйста. Этого больше не повторится, клянусь тебе. Ты мне веришь?

— Да, — глухо ответил Зорге.

— Пожалуйста, приезжай, и немедленно. Ты должен доказать, что прощаешь меня. Так ты приедешь?

— Да, — сказал он и медленно положил трубку на рычаг.

Рихард поехал к Мартине. Мотоцикл под ним ревел, и камни мостовой, казалось, улетали прочь. Мартина ждала его у входа в дом и сразу же потащила к себе.

Сидя рядом, откинувшись на спинку дивана, оба долго молчали. Они не дотрагивались друг до друга, но, казалось, чувствовали, как в них пульсирует кровь.

— Сейчас довольно часто случается, — сказал Зорге, — что я забываю обо всех тревогах.

— А что тебя тревожит, Ика?

— Я хочу, чтобы моя жизнь была наполнена делом, — с трудом проговорил он.

— Могу ли я тебе в этом помочь?

— Благодаря тебе, Мартина, я чувствую себя иногда очень счастливым. Мне это требуется, иначе я могу взорваться. Да и что представляет собою моя жизнь? Быть постоянно репортером? Разве это настоящее дело? Так, просто обычное занятие. А все обычное ничего не стоит. Ведь хочется большего: изменять людей к лучшему, дать им возможность достойно жить, не допускать войн, держать руки на штурвале истории.

— Как понимать тебя, Ика? Ты шутишь?

— Ты думаешь, я журналист? Ведь думают же некоторые, что я пьяница. Другие считают меня развратником. А кто я на самом деле? Я — Рихард Зорге! Так кто же он — Рихард Зорге?

— Единственный мужчина, которого я люблю. Кроме него, для меня не существует никакого другого мужчины.

— А что ты знаешь обо мне? Я признаюсь...

В дверь вдруг осторожно постучали. Рихард и Мартина замолчали и прислушались. Стук повторился.

— Да, — отозвалась Мартина.

— К телефону просят господина Зорге, — сказал слуга за дверью.

— Нет! — крикнула Мартина.

— А кто меня спрашивает? — поинтересовался Зорге.

— Господин адмирал, — ответил слуга.

Зорге поднялся, осторожно отвел руку Мартины, которая не хотела его отпускать.

— Это военно-морской атташе, — сказал он ей и вышел.

— Ну и как наши дела? — бодро спросил адмирал. Он был явно в хорошем настроении.

Пропустил уже пару стаканов джина, — подумал Рихард, а в трубку сказал:

— Даже не знаю, что делать, старина.

— Не будьте занудой, доктор, — пророкотал голос адмирала, явно разочарованного, что Зорге не собирается повеселиться вместе с ним. — Мне надо срочно подбодриться. Эти ребята в военном министерстве сильно поистрепали мне нервы. А в вопросах подводной войны они разбираются не более, чем мы во внутреннем мире лобковой вши. Так что не бросайте меня одного, Зорге.

— Хорошо, — согласился Зорге, которого очень заинтересовали данные о японских подводных лодках. — Через двадцать минут я заеду за вами в посольство.

Вернувшись к Мартине, он попросил:

— Будь так добра и разреши мне уйти.

— Останься!

— Мне нужно сделать нечто очень важное.

— Что может быть важнее меня?!

— Будь, пожалуйста, благоразумной, Мартина.

— Не хочу! Если ты сейчас уйдешь, можешь не возвращаться.

— Ну, нет так нет, — решительно произнес Зорге и ушел.

Доехав до посольства, он оставил там свой мотоцикл и сел в «мерседес», в котором его дожидался адмирал. Они направились в район Гинзы, где без особого труда нашли новое злачное заведение «Глювурмхен»[19].

Этот недавно открывшийся ресторан носил немецкое название, впрочем как и многие другие в Токио. Ночная жизнь столицы определялась в основном немцами, мало чем отличаясь от Шанхая. И открывали эти рестораны бывшие моряки, деловые люди, коммивояжеры, официанты и проститутки. Владелец «Глювурмхена» Ваймайер, уроженец Кёнигсберга, был капитаном парохода.

Между военным и торговым моряками тут же нашлись, как говорится, точки соприкосновения и общих интересов, в результате чего хозяин достал из своих резервов оригинальную данцигскую водку «гольдвассер». Зорге потребовал что-нибудь покрепче, и ему принесли мало чем отличающийся от чистого спирта «беренфанг». Между морскими волками завязался оживленный разговор, и они выпили для начала двойную порцию данцигской.

Зорге облокотился обеими руками на стол, наблюдая незаметно за окружением, и увидел за соседним столом японца, навострившего уши. Рихард безошибочно определял полицейских шпиков. Он поднялся, подошел к японцу и схватил его за руку.

— Пошли, сынок, — сказал Зорге и потащил японца вместе со стулом к своему столику. — Здесь тебе будет лучше слышно.

Адмирал, который был вынужден прервать свои разглагольствования, рассердился, а хозяин ресторана собрался вышвырнуть шпика на улицу.

— Оставьте эту мразь в покое, — потребовал Зорге, сильно хлопнув японца по плечу. — Конечно, он шпионит за нами. Но этот тип не глуп. И что ему делать? Ведь он должен зарабатывать себе на хлеб! Вот ему и приходится подслушивать разговоры. Так что, — закончил Рихард, обращаясь к японцу, — раскрывай свои уши и слушай внимательно!

После некоторой заминки адмирал и хозяин ресторана освоились с создавшейся обстановкой, которая явно доставляла Зорге большое удовольствие. Разговор продолжился, и Рихард, ухмыляясь, пояснял японцу то, что тот не совсем понимал. Шпик был весьма этим тронут, а получив визитную карточку Зорге, через полчаса удалился, непрерывно кланяясь.

Заказанные напитки троица поглощала в неимоверных количествах, и скоро резервы хозяина истощились. Разговор становился все громче. Не были забыты и другие земные удовольствия: девушек заведения по очереди представили честной компании, и их нашли вполне подходящими для увеселения.

После полуночи адмирал потребовал завести пластинки с негритянской музыкой. Когда Луи Армстронг начал петь блюз «Бейсин-стрит», Зорге на время забыл про свой интерес к тому, что военноморскому атташе удалось узнать о японских подводных лодках. Пластинку ставили шесть раз подряд. Адмирал, расчувствовавшись, сказал, что у этого негра, вне всякого сомнения, голос настоящего морского волка.

Когда забрезжило утро, Зорге, на удивление почти трезвый, несмотря на выпитое огромное количество спиртного, потащил едва передвигавшегося адмирала к машине. Они поехали в посольство, и Рихард буквально внес мертвецки пьяного морского волка в его жилище, которое тот называл каютой, и уложил в постель. Затем он не торопясь осмотрелся и заметил на письменном столе среди кучи разных бумаг нечто интересное, относящееся к службе Бранца. Хотя документ и не имел грифа «секретно», сведения в нем представляли несомненный интерес, так как касались мер безопасности посольства.

Зорге вытащил из папки три листа, аккуратно их свернул и положил во внутренний карман пиджака.


Криминалисты утверждают, что нет ни одного преступления, совершая которое правонарушитель не допустил бы какой-либо ошибки. Контрразведчики тоже придерживаются мнения, что нет такого шпиона, которого нельзя было бы поймать. И те и другие ссылаются на «мелочи» и «случайности».

В своих ближайших помощниках Зорге был вполне уверен. Одзаки, как и он сам, был идеалистом. Другие тоже не могли просто так выйти из игры. Опасность всем им угрожала со шпионского дна — от мелких агентов, спекулянтов секретными сведениями и провокаторов-двойников.

Эмиль, пьяница и глупый болтун в Шербуре, оказался тем крохотным крючочком, с помощью которого гестаповцы вытянули почти всех участников французского движения Сопротивления в 1940—1941 годах, а затем повесили. Когда этот завсегдатай пивных и кабаков попал в руки немецких контрразведчиков, вся подпольная сеть движения Сопротивления во Франции была раскрыта в считанные недели.

Можно привести сотни подобных примеров, среди которых просто невероятен случай разоблачения полковника Редля, шефа разведывательной службы Австро-Венгрии, который продавал России не только секретные сведения, но и предавал собственных агентов.

О необычных случаях, приведших немало шпионов на виселицу, рассказывает и Бернар Ньюмен. Этот английский писатель, один из лучших авторов шпионского жанра, рассказал о нескольких бездарных провалах немецких агентов во время Второй мировой войны. Так, один из них, приземлившийся в Англии на парашюте, вышел на дорогу, где проезжавший мимо водитель грузовика спросил его, как проехать к какому-то населенному пункту. Поскольку немец не знал как следует местности, то ответил что-то бессвязное. Водитель тут же сообщил о подозрительном человеке в ближайший полицейский участок, и шпион был схвачен.

Другой немецкий лазутчик со значительной суммой денег в кармане, подойдя к железнодорожной кассе, попросил билет до нужного ему населенного пункта.

— Два десять, — ответил кассир, имея в виду два шиллинга и десять пенсов.

Немец тут же выложил два фунта и десять шиллингов. Кассир тут же рассказал о странном пассажире полицейскому. Того немедленно задержали.

Еще один немецкий шпион после приземления приобрел велосипед и поехал по правой стороне дороги, забыв о том, что в Англии левостороннее движение. Это было концом его карьеры.

И у Зорге случай сыграл роковую роль. Хотя резидент был предельно осторожен и предусмотрителен, тут он оказался бессильным. Речь идет об эпизоде с невзрачной и примитивной женщиной, которую звали Томо, тетушка Томо.


Папа Кетель, хозяин ресторана «Райнгольд», мама Кетель, женщина с добродушным лицом и широким задом, трое их детей и слуга-японец стояли вытянувшись, словно аршин проглотили, перед Зорге, который пытался сфотографировать все семейство по случаю Рождества.

— Подбери живот, папа, — попросил Рихард. — А ты, мама, изобрази улыбку, как ты умеешь это делать. И ребятишки пусть смеются. Только слуга пусть остается серьезным, поскольку у него нет причин для веселья.

Все послушно последовали указаниям Зорге.

— Примите немного влево, — скомандовал Зорге, — чтобы праздничная зелень, то бишь рождественская елка, попала в кадр.

Вся семья послушно сдвинулась влево. У папы лицо было белым, у мамы — желтым, физиономии ребятишек — оранжевыми, но родственное сходство было несомненным.

— Когда я смотрю на вас, — весело заметил Зорге, — то вспоминаю Германию.

— А почему бы и нет, — ответил папа Кетель с достоинством. — Мы, немцы, не только деловые люди, но и любим свою родину. И держим высоко немецкий стяг за рубежом. Кто самый солидный, надежный и честный коммерсант? Немец! И этим мы очень гордимся.

Папа Кетель довольно посмотрел на свою жену — японку и детей — полуяпонцев или полунемцев и скомандовал малышам:

— Спойте доктору свою песенку.

Полуяпонцы-полунемцы сделали шаг вперед и запели с чувством по-немецки:

У колодца около ворот растет липа...

Зорге потерял даже дар речи и, сев на ближайший стул, слушал со все возраставшим удивлением. Когда ребятишки немного сбились в третьей строфе, папа Кетель пришел им на помощь, подпев басом.

Прошло уже три дня с того вечера, который в календаре отмечается как сочельник, а Зорге продолжал оставаться в «Райнгольде», много пил, но вел себя тихо, почти не спал и не брился, упиваясь одиночеством. Семья Кетель относилась к нему не только как к одному из лучших клиентов, а почти как к члену семьи, ибо папа очень уважал Рихарда, а мама относилась к нему почти сочувственно, по-родственному.

Зорге тоже любил этих людей, поскольку они были простыми и бесхитростными, добропорядочными и без комплексов. Они никогда не старались как-то повлиять на него и не пытались вторгаться в его жизнь и круг его знакомых. Они разрешали ему говорить все, что ему вздумается, и делать то, что он считал необходимым и правильным.

Дети допели свою песенку до конца, и Зорге не поскупился на похвалу.

— И я, — пообещал он, — спою вам тоже песню. Она называется «Я не знаю, что это должно значить».

Затем несколько раз сфотографировал семью Кетель. Он уверенно обращался с фотоаппаратом, как профессиональный репортер.

После этого все разошлись. Зорге остался с Кетелем вдвоем в так называемой рождественской комнате. Он испытывал мучительную скуку.

— И все же здесь Рождество не похоже на старые добрые немецкие праздники, — чуть ли не в восьмой раз за эти три дня повторил Кетель.

— У вас нет никакой фантазии, папа Кетель, и в этом ваша сила. Чего только не вытворяют в такие дни. Ребенком я ждал с нетерпением этот праздник, так как мир виделся мне тогда хорошим и понятным. Я был набожным парнишкой и верил в чудеса и человеческое достоинство. Мне не исполнилось еще девятнадцати лет, когда разразилась война, на которую я пошел добровольно. И вот наступи ли рождественские дни, полные крови и гноя, пропахшие лазаретом и алкоголем, в грохоте снарядных разрывов. А идиоты вокруг орали: «Мир на земле!»

Папа Кетель покачал огорченно головой:

— Почему, доктор, вы никак не можете этого забыть, как и многие другие?

— Мне было не до того, — ответил Зорге. — Я учился и голодал. Чтобы согреться, я уходил из промерзшей комнаты и бегал по улицам. И вот я, доктор философии Рихард Зорге, в свои двадцать семь лет был вынужден пойти работать на шахту, чтобы не околеть с голоду. Да и шахта была не немецкой, а бельгийской. Тогда приходилось под Аахеном нелегально переходить границу, чтобы заработать несколько грошей. Так что было не до добрых рождественских праздников, дорогой Кетель.

— Вам наверняка пришлось много пережить в своей жизни, — с сочувствием сказал папа Кетель.

— А что такое несчастье? Разве это несчастье, когда человек садится на другой поезд, который к тому же попадает в аварию? Разве несчастье родиться в стране, в которой нужны только люди, вымуштрованные по определенной схеме, стране, стремящейся стать огромной казармой, а теперь превратившейся в колоссальный концентрационный лагерь?

— О чем вы говорите? — спросил Кетель обескураженно. — Видимо, вы слишком одиноки. Что вам нужно, так это — женщина. Не просто баба, которых у вас предостаточно, а жена. Ведь Рождество — семейный праздник!

— Оставьте меня, Кетель! — неожиданно зло прокричал Зорге. — Уходите к своей семье! Бросьтесь в объятия своих близких! Что вы, идиот, знаете о Германии, о дорогой и доброй Германии?! Знаете ли вы, что здесь творится? Это же расовый бред, не запрещенный в стране законом. Стали ли бы вы жить в этой Германии, будь вы один — без жены и детей? Знаете ли вы, что такое концентрационный лагерь? Знаете ли вы, что люди с другим цветом кожи считаются людьми второго сорта? Слышали ли вы о таком человеке, как Эйнштейн? Конечно же нет. А ведь он — величайший ученый мира и к тому же немец, Кетель.

— Так это же хорошо, что у нас такие люди, — пробормотал наивный ресторатор.

— Но Эйнштейн — еврей. А раз так, то в доброй, милой и дорогой Германии он — всего лишь еврейская свинья, недочеловек...

Немецкое Рождество! Семейный праздник! Праздник мира! Зорге охватывал ужас от этого беспардонного вранья, от балаганной шумихи мясников, пекарей, хозяев мелких лавок, от болтовни... благостной музыки, передающихся по радио. Все немцы изображают из себя страусов, прячущих голову в песок.

Расстроенный папа Кетель удалился, качая головой. Вскоре появилась официантка Митико, улыбнулась и спросила, не желает ли Зорге чего-нибудь выпить. Он отрицательно покачал головой. Его привело в уныние то, что он стал постепенно трезветь. Алкоголь, которым Рихард пытался заглушить воспоминания о прошлом, испарялся, как клочья тумана на солнце.

Зорге пустился в трехдневный загул, как бросаются в холодную воду, спасаясь от зноя в жаркую погоду. Посол спросил, не желает ли он провести

Рождество в кругу его семьи. Зорге отказался, так как не хотел слышать лицемерные речи в кругу людей, которых уважал. Да и Мартина спрашивала, не проведет ли он праздничные дни с ее семейством. Но Рихард решительно ответил отрицательно и зло добавил:

— Любовники должны быть вместе в кровати, а не под рождественской елкой.

После этого Зорге отправился к Кетелям, которые приняли его с распростертыми объятиями. Здесь он мог вести себя как хотел.

«Семейный праздник», — сказал папа Кетель. Семья! Зорге рассматривал ветви скромной елки, украшенной стеклянными шариками и мишурой. Семья! В Лихтерфельде, берлинском районе, в доме, где прошло его детство, тоже всегда стояла наряженная елка, но более пушистая и высокая, усыпанная сверкающими игрушками. Около елки стоял мальчик в матросском костюмчике. Прочитав стихотворение, он разглядывал стоявшие под елкой пакеты с подарками. Высокий, стройный и красивый мальчик, Рихард Зорге, с мечтательными глазами был радостно взволнован.

Но теперь, когда прошло около сорока лет, этот же Рихард Зорге сидел в задней комнате небольшого ресторанчика в Токио, небритый, в помятом костюме, с угрюмым выражением на все еще красивом лице, испещренном шрамами и морщинами. Его когда-то кроткие глаза смотрели холодно и отчужденно. В них отражались глубокая грусть и затаенный страх. Он чувствовал себя как дикий зверь, обложенный сворой охотничьих собак со всех сторон.

Семья! Его мать, русская женщина, умерла. Отец, немецкий инженер, тоже давно скончался. Своего жившего в Мюнхене брата, которого Рихард любил и которому часто завидовал, он видел в последний раз шесть лет назад. Брат опасался гестапо, и не напрасно. А Христиана, его, Рихарда, жена, которая разошлась с ним в тридцать втором году после восьмилетней совместной жизни, тоже боялась встретиться с ним, когда он был у брата.

Уже тогда для всех родственников Зорге и его друзей рождественские дни перестали быть по-настоящему праздничными.

Зорге схватил полупустую бутылку, стоявшую около него, и бросил в рождественскую елку. Зашатавшись, она упала на пол. Ветви ее еще несколько секунд вздрагивали. Пахучее содержимое вылилось из разбитой бутылки — это был ямайский ром — и растеклось вокруг. Казалось, что поверженная елка кровоточила.

Митико встала на колени. На ее лице можно было прочитать сожаление, но не упрек. Подняв елку, она осторожно и почти бесшумно поставила ее на прежнее место. Потом подобрала осколки разбившихся игрушек и вытерла пол.

— Ты хорошая девушка, Митико! — сказал Зорге.

Про себя же подумал: «Она такая же нежная и кроткая, как все матери. Возле нее невольно успокаиваешься. Она — женщина, рядом с которой можно спать спокойно. Конечно, у нее нет ума Христианы и страсти Мартины. Если бы все эти качества встречались у одной женщины, мир был бы совершенным. К сожалению, такого в природе нет».

В дверь протиснулся Макс Клаузен. При его появлении мысли Зорге приняли другое направление.

Макс приветствовал шефа довольно шумно, будучи тоже в состоянии сильного подпития и испытывая потребность обнять не только своих единомышленников, но и всех людей.

— Доктор! — с упреком воскликнул Клаузен. — Почему ты оставил меня на два дня одного, да еще на рождественские праздники?! Анне тебя тоже не хватает. С каких это пор ты пьянствуешь в одиночку, без друзей?

— А с какого времени ты стал отмечать Рождество, Клаузен?

— По старой привычке, доктор. Сколько я могу себя помнить, отец мой на Рождество был всегда в стельку пьян. А я ведь его сын!

— А ты уже не коммунист?

— Еще какой, доктор! — заверил Клаузен, плюхаясь в кресло. — Но Рождество я все равно не отдам. Оно у меня в крови. И кроме того, я делаю удовольствие жене, да и служащим! После обеда в сочельник — вручение подарков рабочим, служащим и домашней прислуге. Около зажженной рождественской елки! В присутствии всех до одного сотрудников фирмы Макс Клаузен — Сёкаи. За сбор людей отвечает мой заместитель. Я произношу речь в чисто немецком духе! И вдали от родины надо соблюдать ее обычаи. Мои япошки чрезвычайно довольны. Один из них играет на скрипке «Тихую ночь», и я пою соло, так что дрожат свечи. Моя жена Анна раздает затем подарки. Кое у кого на глазах появляются слезы. А я разрешаю себе выпить двойной коньяк.

— Я сейчас тоже разрешу себе двойной коньяк.

Но Клаузена было не удержать. Он явно гордился своими рождественскими праздниками, и его пыл не мог остановить даже холодный взгляд Зорге.

— А вечером, мой дорогой, жаркое из индейки с рейнским вином «Рюдесхаймер». И раздача подарков уже в тесном семейном кругу. Анне я подарил чудесную меховую шубу за две тысячи долларов.

— Тогда веселого и радостного Рождества, Макс, — безразлично сказал Зорге.

— У меня и для тебя есть подарок, доктор! Почему ты не приходишь? Мы так тебя ждали — Анна, я и целый ящик «Блэк-энд-уайт», твоего любимого виски. Ты не рад, дружище? Двадцать пять бутылок.

— Еще как рад, — нехотя отозвался Зорге.

— А вчера, — продолжил оживленно Клаузен, — у меня в гостях побывала половина японской полиции. Ты же помнишь, как я тебе рассказывал о полицае из рыбной гавани? О том самом типе, который поднес мне до дома рацию?

— Конечно, помню, Макс.

— Он сунул нос в мой дом. Он, видите ли, захотел меня посетить. Разве это не трогательно?

— От этого можно только взвыть.

— Так вот, я пригласил его и всех свободных от дежурства полицейских участка. Как же они были мне благодарны и чуть было не кинулись меня обнимать. Тогда я напоил их так, что они слова вымолвить не смогли. На двух такси я отправил их домой. Теперь они все — мои друзья. Так что теперь буду работать на рации под охраной полиции.

— Все это похоже на свинство, Макс, — холодно осадил его Зорге.

— Это почему же? — спросил тот, спускаясь с небес на землю.

— Потому что все не так, Макс! Ты постепенно превращаешься в обывателя. Мало того, ты ведешь себя неблагоразумно. Сколько раз я говорил тебе: не мозоль никому глаза! Ни в коем случае не высовывайся! Держись скромно! А ты изображаешь из себя крупного и богатого коммерсанта. Шубу за две тысячи долларов можно еще как-то простить, хотя ее покупка противоречит нашим правилам. Ты же знаешь, что я на все наши дела — внутренние и внешние — трачу не более тысячи долларов в месяц. На себя из них я почти ничего не расходую, обхожусь гонорарами. А ты растранжирил две тысячи долларов, чтобы купить жене шубу.

— Так ты ведь знаешь мою Анну.

— Ладно, поставим крест на этой истории. Но твоя выходка с полицией ничем не оправдана. Ты без всякой надобности привлекаешь к себе внимание, нарушаешь элементарные правила конспирации.

— А кто в прошлом году напоил французскую охрану? — ехидно спросил Клаузен.

— Ты мне не ровня, Клаузен, не забывай этого никогда. Ты ведь не бродячий пес Зорге, не забулдыга Зорге, знаток увеселительных заведений Зорге, не сорвиголова, от которого можно ждать чего угодно, не считающийся ни с чем Зорге. Ты — Макс Клаузен, коммерсант, и об этом должен всегда помнить. Торгаши, как правило, серьезные люди.

— Выходит, я не могу даже крепко выпить! — воскликнул Клаузен.

— Да нет, мой дорогой, — хитровато улыбнулся Зорге. — Со мной можно. Это никому не бросится в глаза, так как каждый подумает, что это я тебя совратил.

И они выпили. Через два часа Клаузен исчез. Зорге покрутился на диванчике под рождественской елкой и задремал, решив отдохнуть с часок. Но сон его был беспокойным. Ему приснилось, что он слышит шум крепко подвыпившей мужской компании и смех, напоминавший приглушенный звук сотен сирен. И все эти возбужденно жестикулирующие и подскакивающие люди были одеты в форму японской полиции. Многие мужчины указывали на него пальцами. Он почувствовал боль в глазах, а затем благотворную прохладу, шум вокруг него утих.

Осторожно открыв глаза, Рихард увидел, что рядом с ним сидела Митико, положившая свою прохладную руку на его лоб. Девушка внимательно его рассматривала. В ее нежном взгляде не просматривалось ни любопытства, ни сочувствия, ни интереса. В нем читалось понимание.

— Ты хорошая девушка, Митико, — еле слышно прошептал Зорге и тут же уснул.


Когда посол великой германской империи в Японии генерал-майор непобедимого немецкого вермахта играл в шахматы, он полностью проявлял свой характер.

Отт не относился к числу скользких, непроницаемых, многообещающих паркетных дипломатов. Он был простым солдатом, постоянно заботившимся о своем достоинстве. Шахматную теорию он не знал. Одолев на практике несколько ходовых дебютов, посол играл расчетливо, цепко оборонялся, наступление готовил основательно, не делал зевков. Поэтому ему удавалось класть на лопатки даже сильных шахматистов.

Доктор Рихард Зорге, сидевший напротив посла, был игроком совершенно иного плана. Он любил сомнительные ходы, авантюрное развитие событий и неожиданные, противоречащие правилам, головоломные маневры.

— Игра с вами, доктор, — сказал посол, качая головой по поводу неожиданной жертвы слона Зорге, — требует иногда большого нервного напряжения.

— Но в конечном итоге вы почти всегда выигрываете, господин посол.

— Дайте мне возможность превзойти вас хотя бы в шахматах.

Зорге рассмеялся.

— У вас сегодня прекрасное настроение, — произнес он любезно. — Вероятно, быть послом победоносной нации в дружеской стране доставляет вам большое удовольствие.

— Ну, это не совсем так, — поспешил уточнить Отт, осторожно двигая своего белого слона. — Проблем много, но в отношении германо-русского пакта о ненападении японцы постепенно начинают успокаиваться. Они ждут дальнейшего развития событий.

— И что же произойдет?

— Думаю, следующей будет Франция — что же еще? Европейский континент должен находиться в наших руках. Только после этого можно будет принять окончательное решение.

— Вы полагаете, что Франция так просто позволит себя разгромить?

— Наверняка. А куда ей деваться? Совершить поход на Францию — все равно что решить не слишком сложную математическую задачу. Будто то же, что и с Польшей. Только после этого начнется большая война, если, конечно, Англия раньше времени не струсит.

— А Америка?

— Она далеко.

— А Россия?

— За последние сорок лет она терпела лишь поражения, и к тому же от государств со значительно меньшим населением. В 1905 году от японцев, в 1914—1918 годах от нас, а год тому назад от финнов. И не забывайте о наличии пакта о ненападении. Гитлер все предусмотрел, сумел извлечь опыт из прошлого, прикрыв себе спину.

— Война против России была бы просто безумием, — с вызовом произнес Зорге.

— Вы правы, — согласился посол. — В такой ситуации начинать военные действия против Советов было бы слишком рискованным. Ваш ход, доктор.

Они сидели в личных апартаментах посла. Большая раздвижная дверь в соседнюю комнату была широко открыта. Там расположилась за книгой Эльга. Время от времени, перелистывая страницу, она взглядывала на мужчин. Вряд ли супруга посла старалась услышать, о чем они говорили. Просто ей нравилось наблюдать за шахматной баталией, которую вели мужчины.

Посол был вынужден сконцентрировать все свое внимание на шахматную доску: Зорге неожиданной жертвой ладьи повел опасную атаку на его короля. Генерал-дипломат не знал, как найти выход из создавшегося положения. Выкрутиться можно было, только отдав слона и коня, но он не решался рискнуть и тянул с ответным ходом.

Зорге невозмутимо откинулся на спинку кресла. Но он скрывал свое беспокойство. В его кармане лежали те три листа бумаги из папки Бранца, которые он пять недель носил с собой. Рихард был уверен, что адмирал давно прекратил их поиски. Теперь пришло время разыграть их, как козырную карту. Все должно было выглядеть как случайность.

В последние дни Зорге не раз пытался это сделать. Он чаще обычного завтракал с послом и играл с ним в шахматы, делая вид, что очень их любит. На самом деле он был равнодушен к этой древней игре.

Посол не только успешно отразил атаку, но и поставил ему мат через четыре хода. Рихард воспринял поражение с достоинством и предложил реванш, на что Отт немедленно согласился.

Они вновь расставили фигуры, и Зорге сделал первый ход. Он сразу же пошел в атаку, так что посол лишь удивленно покачал головой. Однако уже на пятом ходу его ферзь оказался в опасности.

— Вы играете очень рискованно, — заметил Отт, пытаясь выиграть время.

— Это только так выглядит, — скромно ответил Зорге.

Посол еще не разобрался в сложившейся на шахматной доске ситуации. Если ему не удастся через два-три хода разрядить обстановку, мат будет неизбежен. Поэтому надо было спокойно поразмыслить.

— Можно ли попросить свежего чая? — крикнул он жене.

— Конечно, — ответила Эльга.

Зорге положил руки на подлокотники кресла, давая понять, что не торопится, и доверительно посмотрел на жену посла, которая сама принесла свежезаваренный чай.

Отт все еще не решил, как ему ходить.

— Раз уж мы прервались, можно немного поболтать, — предложил он.

— С большим удовольствием, — сразу же согласился Зорге.

Посол внимательно рассматривал тонкостенную чашку и заметил:

— В этой стране много фарфора, доктор.

— Да, и там, где его много, часто бьют посуду. Ведь вы это имели в виду?

— Вот именно. Но вынужден, к сожалению, констатировать, что вы до сих пор не нашли время помириться с Бранцем, хотя такую возможность я вам предоставлял неоднократно.

— Вполне возможно, — ответил Зорге, делая вид, что это его мало интересует. — Знаете, Бранц — полнейший идиот.

— Потише, мой дорогой Зорге, потише, — попросил посол, привыкший к безапелляционным характеристикам своего друга. Бранц был его сотрудником, и он решил его защитить, так сказать, из чувства справедливости и долга. — Дорогой доктор, — продолжил Отт, — я могу понять, что у Бранца порою сдают нервы. Ведь вы постоянно его провоцируете в присутствии сотрудников посольства, называя беднягу «полицейским простофилей».

— Это у меня просто вырвалось, — пояснил Зорге, довольный, что разговор принял нужное ему направление.

— А вы не считаете, доктор, что такие выражения неуместны?

— Отнюдь. Полагаю, что подобные эпитеты точны и вовсе не обидны.

— Боже мой, Зорге! Не ставьте меня в трудное положение. Примите во внимание, что у нас с вами тесные дружеские отношения.

— Я воспринимаю это как свою обязанность.

Отт выпрямился в кресле. Теперь он являл собой посла, и к нему нужно было относиться уважительно.

— Ваши высказывания о том, что у японцев много недостатков, носят явно провокационный характер.

— Стало быть, Бранц поступил как доносчик, господин посол?

— Он об этом доложил мне.

— Господин посол, — продолжил Зорге. — Вы знаете об этом не хуже меня. Ведь вопрос идет не о слухах, а о жуткой действительности, о бедственном положении японских крестьян. Это не следует замалчивать.

— Да, да, — согласился посол, — я припоминаю.

Нищие японские деревни он видел собственными глазами. И глаза ему открыл именно Зорге. Было это в послеобеденное время, в один из дней конца лета тридцать шестого года, когда он, будучи еще военным атташе, ехал в японский артиллерийский полк и по дороге случайно встретился с журналистом.

День был жарким, шоссе тонуло в облаках пыли. Зорге, перепачканный, небритый, взбаламученный, ходил по полям, определял качество почвы, прикидывал, какой будет урожай, заглядывал в жалкие крестьянские хибары. Блокнот его был весь исписан цифрами, фактами, рассказами местных жителей.

Зорге буквально забросал Отта и его спутников потрясающей информацией о положении японской деревни и высказал ряд дельных предложений о том, как может поднять сельское хозяйство Японии, находившееся на феодальном уровне.

В тот день и началась странная на чужой взгляд дружба между полковником генерального штаба и журналистом. Они чувствовали, что их встреча была не из тех, которые продолжались обычно за чашкой чая и сопровождались светской болтовней. Они спорили, прощупывая друг друга. Вот тут-то и выяснилось, что у них есть общее: они ненавидели нацистов. Поэтому казалось вполне естественным, что Отта, офицера рейхсвера, одного из соратников генерала Шляйхера, откомандировали на Дальний Восток, чтобы он не попал в руки гитлеровцев.

— Хорошо, — сказал посол, — будем считать, что подтвердилось следующее обстоятельство: упомянутые вами, доктор, недостатки в японском государстве имеют место и на сегодняшний день.

— Они не только существуют, но и стали глубже.

— Я не хочу с вами об этом спорить. Вы один из признанных и лучших экспертов в этой области, с чем я считаюсь. Но в нынешней ситуации иностранцу, находящемуся в Японии, следовало бы быть более осторожным в своих высказываниях...

Помягче, что ли. Для немца это просто обязанность, считаю я. Как по-вашему, будут ли на это реагировать в Берлине, если узнают?

— Надеюсь, там поймут.

— Между нами, дорогой Зорге, Бранц собирался было направить в Берлин доклад о вас и ваших высказываниях о положении в аграрном секторе Японии.

Зорге вдруг захотелось остаться одному, закрыть глаза и подумать — неторопливо, спокойно. Дело принимало опасный оборот: из одной неприятности он попадал в другую, которая могла привести к его провалу. Не осталась ли в гестапо карточка на него, где была зарегистрирована его прошлая принадлежность к компартии Германии и работе в одной из партийных газет в начале двадцатых годов? Не напомнит ли он сам об этом своим неосторожным, даже вызывающим поведением? Но тут же отбросил эту мысль и сказал Отту как можно спокойней:

— Ну, вот видите, господин посол, в какой степени этот Бранц является идиотом. Недавно в Германии была опубликована моя статья на эту тему, написанная довольно откровенно в официальном органе Имперского потребительского союза.

— На самом деле, доктор? — спросил посол и облегченно вздохнул.

— Прочитайте, — порекомендовал Зорге, — журнал наверняка должен быть в архиве посольства.

— Это меня очень успокаивает, — честно признался посол.

— А меня нисколько, — с возмущением повысил тон Зорге. — У меня нет ни малейшего желания быть на подозрении у какого-то полицейского болвана.

Услышав сказанное, Эльга отложила книгу, встала и вошла в комнату.

— Что случилось? — спросила она озабоченно. — Уж не поссорились ли вы?

— Да нет, — возразил посол.

Его жена своими умными, пытливыми глазами и уверенным голосом была в состоянии привести его в смущение.

— Рихард? — требовательно спросила Эльга.

— Не беспокойтесь, Эльга, — ответил тот. — Мы как-нибудь разберемся сами.

— Будем надеяться, — с явным вызовом, насмешливо ответила она и отправилась к себе.

— Господин посол, — твердо сказал Зорге, — вынужден просить вас совершенно официально разрешить этот вопрос.

— Я уже пытался это сделать, — признался Отт. — И совсем недавно имел с Бранцем продолжительный и острый разговор. Я прямо спросил его, есть ли у него какие-либо доказательства против вас.

— Ну и? — почему-то понизив голос, спросил Зорге.

— У него нет никаких доказательств.

Зорге глубоко вздохнул, почувствовав огромное облегчение.

— У него лишь кое-какие предположения, — буркнул посол, давая понять, что этот разговор не доставляет ему удовольствия.

— Какие же предположения? — попытался уточнить Зорге. — Что там высосал из своих грязных пальцев этот никчемный тип?

Посол помедлил с ответом. Затем, подгоняемый пытливым взглядом Зорге, ответил:

— Я сразу дал Бранцу понять, что он на ложном пути. Но атташе заявил, что с вами что-то происходит. Он считает, что вы провоцируете окружающих. Бранц даже предположил, что вы шпик гестапо.

Зорге безмерно удивился. Хлопнув себя по ляжке, он громко и заразительно рассмеялся. Эльга опять вбежала в комнату и взглянула на него с изумлением.

— Я тоже нахожу это довольно смешным, — не сразу присоединился посол.

— Что вы на это скажете, Эльга?! — воскликнул Зорге, не прекращая смеяться. — Оказывается, я — гестаповский стукач.

— Очень интересно, — с иронией заметила она и, грустно взглянув на мужа, ушла.

— Меня радует, — резюмировал посол, — что вы подходите к этому вопросу с юмором.

— Минуточку, — ответил Зорге, становясь серьезным. — Слишком веселой я эту историю не нахожу.

«Факт, — думал он, — что Бранц кое-что почуял. А то, что он пошел по ложному пути, сейчас не играет никакой роли. Ясно, что полицай будет следить за мной. Это становится опасным. Вполне возможно, что ему удастся что-нибудь найти».

— У меня нет ни малейшего желания, чтобы этот отвратительный субъект принюхивался ко мне, — продолжил Рихард разговор с Оттом.

— Дорогой доктор, — осадил его посол. — У Бранца могут быть недостатки, но он один из моих сотрудников.

— Никудышный сотрудник, господин посол.

— Вы предубежденно к нему относитесь, доктор.

— Он позволяет себе опасные вещи.

— Оценку их, пожалуйста, оставьте мне, — отреагировал с достоинством посол и, наклонившись над шахматной доской, дал понять, что считает разговор оконченным.

— В противоположность Бранцу, — не унимался Зорге, — я не утверждаю ничего, что не могу доказать.

Посол медленно выпрямился и полюбопытствовал:

— Что это значит?

— На черном рынке, где идет торговля секретными документами, недавно появились кое-какие бумаги, за которые отвечает Бранц.

— Это невозможно, Зорге! — Посол был потрясен. — Этого не может быть, доктор.

— И тем не менее это так.

Посол долгое время молчал. Ему было ясно, что сказанное Зорге — не шутка. К тому же он знал по опыту, что журналист мог получить такие сведения: у него были сотни источников, он совал повсюду свой нос. Недаром Зорге считался самым информированным иностранным корреспондентом в Токио. Он был человеком с большими связями. И как поступить ему, послу, если утверждение Зорге не лишено оснований?

— Можете ли вы это доказать, доктор?

— Да, — не задумываясь ответил Рихард.

— Тогда выкладывайте факты, — скрепя сердце потребовал Отт.

— При одном условии.

— И каком же?

— Я представлю вам доказательства, а точнее — документы. Но не назову вам источник.

— Согласен, — сказал посол.

— Кроме того, я попрошу вас не говорить никому в посольстве, от кого вы получили бумаги, чтобы не ставить моих доверенных лиц в трудное положение. И сделал я это не из-за Бранца, точнее, не только из-за него. Честно говоря, в первую очередь из-за вас, господин посол. Я купил документы, чтобы избавить вас от возможных осложнений. Поверьте мне.

— Я верю вам, доктор, — ответил посол.

Зорге знал, что Отт сказал то, что думал. В течение нескольких лет он снабжал посла различными сведениями и документами, нередко из добрых побуждений, чтобы помочь другу альтруистически. И посол привык к этому, воспринимая как нечто само собой разумеющееся и как проявление истинной дружбы.

Зорге достал из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенные листы бумаги.

— Собственно, ничего особенного, — равнодушно произнес он. — Но тем не менее документ из немецкого посольства. — И добавил: — Кто знает, что еще попало на черный рынок от ваших сотрудников.

И бросил бумаги на шахматную доску. Несколько фигур свалились на пол, в том числе и черный король посла.


Между шпионами и предателями — большая разница, но иногда они представлены в одном лице.

Действия шпиона направлены обычно против вражеской страны в пользу собственной родины. В Японии Зорге работал на Советский Союз, который называл своим отечеством.

Предатель же работает в собственной стране на чужую державу. Немецкий гражданин Зорге использовал материалы немецкого посольства и посылал информацию в Москву. Тем самым он тоже стал предателем.

Но в такое время, как наше, понятия сдвигаются, смешиваются. Были, например, восточные немцы, считавшие Западную Германию своей родиной, и наоборот.

Встречаются люди, для которых шпионажтакая же профессия, как и любая другая. Они работают на того, кто им платит. В последнем столетии крупнейшими поставщиками продажных агентов были Балканские государства.

И среди военных в разных странах имеется немало лиц, готовых продать за хорошие деньги свои специальные знания. Но и здесь границы между грязной сделкой и патриотизмом не всегда отчетливо видны. Так, во время Второй мировой войны бывший польский офицер генерального штаба возглавлял французскую агентурную сеть.

В ту же войну бывший литовский генерал, эмигрировавший во Францию, работал за деньги на англичан. Ему, однако, не повезло: под личиной британского разведчика выступал немецкий агент, который раскрыл шпионскую организацию, действовавшую против немцев.

Нынешний шпион действует среди врагов. Но шпион завтрашнего дня будет исходить из мировых ценностей, а не узколобого патриотизма.

Рихарда Зорге нередко называют первым шпионом будущего. Он ненавидел Германию, поскольку не мог ее любить, и избрал Советский Союз как объект своей любви.


В двери дома стояла Эдит Вукелич и спокойно смотрела на появившегося Рихарда Зорге. Она кивнула, когда он к ней приблизился, хотя, видимо, и ждала его уже долгое время.

— Зайди сначала ко мне, прежде чем пойдешь к Бруно, — сказала она. — Мне надо с тобой поговорить.

Зорге кивнул и молча последовал за ней. Он посмотрел на ее располневшую фигуру и подумал: «Вот и Эдит стала стареть, а ведь еще пять лет назад танцевала как девушка. Сейчас же идет, будто несет груз на плечах».

Войдя в комнату, Эдит жестом пригласила Зорге присесть. Сама же плюхнулась на широкую софу, которая на ночь легко превращалась в удобную кровать, как он еще помнил по прежним временам.

— Если я тебя правильно понимаю, Эдит, — начал Зорге без предисловия, — тебе все надоело до чертиков.

— И безоговорочно, — ответила она.

Зорге нисколько не удивился, ибо предвидел, что это рано или поздно случится. Такие люди не выдерживают нагрузки длительное время, а ведь Бранко поступил в его распоряжение еще в Москве, приехав из Парижа. Вукелич был неплохим корреспондентом французских газет и ловким салонным львом балканского типа в франко-англо-американских кругах Токио. К тому же он замечательно фотографировал, имея отлично оборудованную лабораторию. В Японию Бранко притащил и Эдит.

Эдит была агентом Коминтерна, надежным во всех отношениях, но второстепенным агентом, а затем стала женой Бранко Вукелича. Москва с большой неохотой дала согласие на это, предвидя их неминуемый разрыв в недалеком будущем: Вукелич с напомаженными волосами и хорошо выглаженными брюками, от которого всегда пахло дорогим одеколоном, был женским угодником. Сейчас оба висели на шее Зорге.

— Ты окончательно решила? — спросил Зорге. Она посмотрела на него с удивлением, и он добавил: — Я должен знать это точно, поскольку те меры, которые я приму, будут окончательными.

— Я приняла твердое решение, Рихард. Дело в конечном счете даже не в нашем браке, который фактически распался несколько лет назад, а в работе. Я больше не могу быть вместе с ним, это становится для меня опасным. В последнее время он стал очень неосторожным. Его женщины находятся в соседней комнате, когда он в своей лаборатории делает фотокопии. Это добром не кончится.

Зорге сделал вид, что его эти объяснения интересуют мало. Он разглядывал полную добродушную физиономию Эдит, отметив про себя не без сожаления, что тонкие когда-то черты ее лица расплылись. Зорге был всегда принципиально против использования женщин в разведке. Когда же это становилось неизбежным, он поручал им не имевшие большого значения задания или же курьерские миссии. Внутренне он был даже рад, если избавится от Эдит.

— Я доложу обо всем и потребую тебя заменить, — деловито сказал Зорге. — Решение придет через неделю. Думаю, в Центре со мною согласятся. Тебя, скорее всего, направят в другое место, естественно, не в моем регионе, но не отзовут в Москву. Куда хотела бы ты податься, Эдит? В Шанхай или же в Нью-Йорк?

— Если это возможно, лучше всего в Париж, Рихард. Там я ориентируюсь лучше всего.

— Все в порядке, — ответил Зорге. — Можешь начинать упаковывать свои чемоданы.

— Спасибо тебе, Рихард, — произнесла она. — За все.

Зорге поднялся с кресла и кивнул ей, когда же она оказалась рядом с ним, хлопнул ее слегка ладонью по плечу и сказал:

— Ты хороший человек, и мне тебя будет не хватать.

Заметив, что она готова расплакаться, он повернулся и вышел.

Пройдя через широкую веранду, Рихард оказался в кабинете, служившем одновременно жилой комнатой и спальней Бранко, за которым находилась его фотолаборатория. Он полагал, что нарушит идиллию влюбленных, но Бранко и его девушка сидели в креслах, перелистывая журналы. Они с интересом посмотрели на него, будто бы он пришел для того, чтобы приятно провести у них время.

Зорге, не ожидая приглашения, опустился в свободное кресло. Он не поздоровался с парочкой и, положив свой фотоаппарат, висевший у него на шее, на столик, стал бесцеремонно разглядывать девушку. Она относилась к числу не совсем дешевых, но всегда готовых к услугам жриц любви, и он ее где-то уже видел, скорее всего в одном из баров в квартале Гинза.

— Ну и как дела, Лола? — без церемоний спросил Зорге.

— Я не Лола, — ответила девушка.

— Но ты так выглядишь, — снисходительно добавил он.

— Чего ты хочешь, собственно говоря? — спросил Бранко, испытывая одновременно и возмущение, и смущение.

— Что-нибудь выпить, — требовательно ответил Зорге. — Что же еще.

Бранко с неохотой поднялся и вышел.

Зорге продолжал оценивающе рассматривать Лолу, или как там ее. Ее надо было удалить из дома Вукелича, послать ко всем чертям пинком в мягкое место. Но девица была, видимо, себе на уме. Она не только придет в ярость, но и открыто выскажет свое возмущение: как это галантный француз терпит такое отношение к своей возлюбленной со стороны какого-то боша.

Осложнения можно было, однако, избежать без всякого труда, зная неписаные правила игры и цены в мире профессиональной проституции. Поэтому Зорге сказал:

— А вы мне нравитесь, Лола.

— За это ничего не купишь, — ответила дама, приняв соблазнительную позу.

— Все возможно на этом свете, — произнес Зорге. — У меня вот оказались лишние пятьдесят долларов, которыми вы можете воспользоваться.

Дама внимательно пригляделась к этому видному мужчине, окинула его оценивающим взглядом и пришла к выводу, что он относился к числу господ, которые делают предложения серьезно. К тому же ей казалось, что она получит огромное удовольствие. Он был стоящим парнем. По сравнению с ним этот Бранко просто сексуальный пигмей.

— Я тоже нахожу вас симпатичным, — откровенно призналась Лола. — А когда бы вы хотели со мной побеседовать?

— Да хоть сейчас.

— Но не здесь же.

— Скажем, через час, — со скабрезной улыбкой предложил Зорге. — Встретимся в «Эльдорадо». Договорились?

Лола тут же поднялась, подошла к Зорге и протянула руку.

— Задаток! — потребовала она.

— Вот это характер! — воскликнул Рихард, достал бумажник и отделил от толстой пачки две десятидолларовые купюры.

Когда Бранко возвратился, Лола собиралась уходить.

— Мне надо кое-что купить, — сказал она, попрощалась и ушла.

Бранко проводил ее до входной двери. Вернувшись, удовлетворенно потер загорелые, хорошо ухоженные руки и похвастался:

— Великолепный экземпляр эта малышка.

— Могу проверить, — предложил Зорге.

— Это не так просто, — ответил Бранко и потрогал свою небольшую бородку. — Она меня очень любит.

Вукелич, схватив фотоаппарат Зорге, исчез в лаборатории, оставив дверь открытой.

Зорге занялся бутылкой виски. Он слышал, как Бранко готовил растворы для проявления и фиксации пленки. Когда в лаборатории что-то грохнуло, Вукелич приглушенно выругался, вероятно по-сербски.

Бранко родился в 1904 году в Сербии. Некоторое время был офицером, а затем занялся архитектурой, сосредоточив, впрочем, главное внимание на дизайне женского тела. В 1926 году он уехал в Париж, где изучал юриспруденцию. В 1932 году вступил в компартию и стал типичным представителем салонного большевизма — пролетарским жиголо, а проще любовником, находящимся на содержании у женщин. Но был надежным членом партии и отличным фотографом.

— Вопрос об Эдит, — сказал Зорге, — будет решен через одну-две недели.

— Огромное спасибо, Зорге! — крикнул Вукелич из лаборатории. — Я знал, что могу на тебя положиться.

Рихард только усмехнулся. Эта лощеная обезьяна, воспринявшая идеи всемирной революции, надушенный паркетный заговорщик жил беззаботно только сегодняшним днем. Ему нравились шикарные женщины и глупая диванная политика, болтливое общество и суперсексуальные мальчишники. Ему в голову не приходило, что он постоянно находится в опасности. Но в этом, наверно, и заключалась его сила.

— Я начинаю проявлять, — объявил Вукелич. — Не хочешь посмотреть?

Зорге отказался. Тогда Бранко закрыл дверь и стал вынимать пленку из фотоаппарата.

Зорге осмотрелся. Обстановка была не из дешевых — европейская, скорее всего французская. Много шелковых подушек и различной дорогой мелочи, рассчитанной на изысканный вкус: серебряные светильники, фарфоровые вазы и чаши, фундаментальная зажигалка на столе, лакированные шкатулки.

Рихард не одобрял не столько стиль жизни Вукелича, сколько хорошо заметное для постороннего глаза несоответствие между его доходами и жизненным уровнем. Бранко был лентяем и зарабатывал как корреспондент не слишком много, в отличие от деятельного, неутомимого и изобретательного Зорге. А это означало: Вукелич жил явно не по средствам, что представляло большую опасность, нежели его щегольство.

Сведения, которые он черпал в кругах, где вращался, особой ценности не представляли. Зато как фотограф и связник он был просто незаменим, вполне отрабатывая получаемые им доллары. Но в будущем, решил Зорге, за ним надо присматривать, чтобы он не наделал глупостей. То, что говорила Эдит о его легкомыслии, к сожалению, полностью подтверждается.

Зорге охватил ладонями лицо. Трудностей становилось все больше. Или же начали сдавать нервы, и он сейчас видел трудности там, где два-три года тому назад их не было и в помине. Налив стакан до краев, Рихард жадно его осушил.

Бранко тем временем проявил и закрепил пленку, принесенную Зорге. Прежде чем повесить для просушки, просмотрел ее сквозь матовое стекло. Зорге, подошедший к нему, написал на пачке от сигарет какие-то казавшиеся бессмысленными цифры и знаки.

— Хорошая работа, — похвалил его Вукелич. — Ты, оказывается, отличный фотограф, Зорге. Ты мог бы зарабатывать хорошие деньги как фотокорреспондент.

— Чепуха, — возразил Рихард. — Для кого я, немец, буду теперь делать снимки?

— Действительно жаль, — честно признал Бранко.

Бранко взял в руки пачку сигарет с написанными на ней Зорге цифрами и знаками, которые легко расшифровывались: кадры 1—4 — вырезать, кадры 5—12 — для связника, кадры 13 и 14 — увеличить и передать Мияги для перевода, кадры 15— 28 — личного характера, кадры 29—32 — для курьера.

Бранко кивнул и включил вентилятор на «тепло», чтобы побыстрее просушить мокрую пленку. Он не позволил себе сделать какие-либо замечания или задать вопросы по снятому материалу, не считая уместным критиковать его или хвалить.

Когда они уселись напротив друг друга, Зорге продолжил разговор с неожиданной для Бранко резкостью:

— Твои истории с бабами мне не нравятся.

Вукелич опешил. Его лицо вытянулось.

— Позволь, — повышенным тоном сказал он, — какое тебе дело до моих историй с бабами? Не тебе делать такие замечания! Разве я тебя когда-либо спрашивал, что ты себе позволяешь по этой части?

— Бранко, — продолжил Зорге все так же резко. — Тут есть кое-какая разница, которую ты, кажется, не видишь. В моей квартире нет ни рации, ни лаборатории. И кроме того, я не привожу никаких женщин в свое жилище. Вот в чем вопрос. Или ты думал, что я собираюсь читать тебе проповедь по вопросам морали?

— Это-то я как раз и подумал, — признался Бранко. По выражению его лица было видно, что он обиделся.

— Однажды здесь может появиться баба, которая врежет тебе по уху, Бранко.

— Мне?

— Ты как бы создан для этого, поскольку похож на павлина. Или ты думаешь, что женщины любят тебя исключительно за твою красоту?

— В большинстве случаев это так и есть, — самодовольно заявил коммунистический Казанова.

Зорге понял, что дальнейшая дискуссия с Вукеличем на эту тему бессмысленна. «Парень оказался более нестойким, чем я предполагал, — подумал Рихард. — Он представляет реальную опасность для нашей группы. Тут нужны жесткие меры».

— На дальнейшее приказываю: не приводить в свой дом ни одной женщины, — чеканя слова, сказал Зорге. — Навещай своих дам в их кроватях или же снимай номер в гостинице.

— Но...

— Эти девицы не слепые, Бранко, — прервал резидент. — Даже в том случае, если ты думаешь, что они в тебя влюблены. У них у всех глаза, и однажды кто-то из них увидит то, что не надо бы видеть, так как все бабы очень любопытны.

— Нет, не все, — попытался защититься Бранко. — Вот та, которая теперь у меня...

— Она знает свою цену! — возразил Зорге.

— Как ты можешь так утверждать?

— А я убедился в этом всего за пять минут. Ее любовь стоит пятьдесят долларов, и это наверняка завышенная ставка. Можешь сам в этом убедиться. Она сидит сейчас в «Эльдорадо» и дожидается меня. Я выдал ей уже двадцать долларов, во что и обойдется моя шутка.

— От этой дряни я подобного не ожидал, — промямлил Вукелич с жалким видом.

Мысль проверить утверждение Зорге даже не пришла ему в голову: он слишком хорошо его знал.

— Если любовь этой дамы имеет определенную цену, у нее можно купить и что-то другое. За сто долларов она продаст твою шкуру палачу, Бранко. Хочешь поспорим?

Бранко промолчал. Зорге холодно посмотрел на него и подумал: «Если за ним не проследить, он может, чего доброго, привести меня на виселицу».


Токийская организация НСДАП — Национал-социалистической немецкой рабочей партии — отмечала тридцатого января сорокового года «День прихода к власти». Празднество в соответствии с циркуляром партийной канцелярии, полученным из Берлина, должно было пройти скромно, но с достоинством. Партайгеноссе — товарищ по партии — доктор Рихард Зорге принимал участие в этом собрании.

Небольшой зал минут за десять до начала официальной части праздника был полон. Немецкая колония в Токио насчитывала около двух тысяч человек, четыреста из которых были членами партии.

Коммерсанты и инженеры, сотрудники посольства и немецкой торговой палаты, много женщин и несколько мужчин в военной форме, а также журналисты, полицейские и застрявшие из-за войны путешественники — все сидели или стояли группками, переговариваясь между собой. Их собрал не столько долг, сколько надежда приятно провести вечер.

Партайгеноссе Зорге появился через десять минут после назначенного времени с двумя самыми красивыми секретаршами посольства. По всей видимости, они уже немного выпили для храбрости. Зорге шутил, а они слушали и взвизгивали от удовольствия. Партийный секретарь, посчитав, что их появление внесло некий диссонанс в торжественное настроение собравшихся, поспешил им навстречу.

— Дорогой партайгеноссе Зорге! — воскликнул он умоляюще. — Пожалуйста, ведите себя более тактично.

— А в чем дело? — раздраженно спросил Рихард. — Разве официальная часть не закончена?

— Мы еще не начинали, — ответил партийный секретарь. — Ждем господина посла.

— Тогда вам придется ждать долго, — сказал Зорге. — Посол сожалеет, но он ждет важную радиограмму.

— Это досадно.

Партийный деятель был явно удручен, так как рассчитывал на присутствие посла, который всегда украшал своим присутствием каждое важное мероприятие. То, что Отт не придет, было для него само собой разумеющимся, если об этом сказал Зорге. Партийному функционеру в голову не могло прийти, что эту новость друг посла только что придумал.

— Тогда будем начинать, — сказал он громко, и присутствовавшие стали занимать места.

— Я бы на вашем месте, — тут же воскликнул Зорге, — позвонил бы для верности послу! Может быть, разговор уже состоялся и он находится на пути сюда.

— Тогда подождем еще немного! — крикнул партийный секретарь в зал.

Некоторые из собравшихся снова поднялись, образовали группки и продолжили разговоры.

Зорге протиснулся в кучку коммерсантов и воскликнул:

— Ну, как дела у наших толстосумов?

Коммерсанты, в основном генеральные представители крупнейших промышленных концернов, поставлявших в Японию химикалии, сталь, инструменты, резиновые изделия и машины, дружески заулыбались при появлении Зорге. Они не особенно его уважали и ценили, но охотно встречали, чтобы, не в последнюю очередь, посмеяться над его довольно грубоватыми шутками.

— Жалко, — сказал скупщик шелка Пфримель из Дюссельдорфа, — что вы не стали местным партийным руководителем, доктор. Тогда нам было бы над чем посмеяться.

— А это ничего бы не изменило, — ответил Зорге. — Для каждого члена партии когда-нибудь наступит час, когда ему будет не до смеха.

Это, как и все, что бы ни говорил Зорге, было воспринято как шутка. Торгаши от души посмеялись. Пфримель поспешил пояснить то, что уже было известно собравшимся, и сказал:

— Вполне серьезно, господа. Ведь Зорге должен был стать местным партсекретарем еще в тридцать седьмом году, если я не ошибаюсь.

— Это точно, — произнес Зорге. — Я тогда предложил проводить партийные собрания в «Летучей мыши», но начальство не согласилось.

Собравшиеся вокруг Зорге коммерсанты со смехом пожалели об этом.

— Ну так что, — крикнул Зорге через весь зал партийному секретарю, — начнем оперу или же я еще смогу не торопясь пропустить рюмочку-другую?

Тот подумал немного и скомандовал:

— Будем начинать.

Вот так проходили партийные мероприятия в далекой Японии. Здесь партия представляла собой не идеологическую секту, а скорее — клуб по интересам. Членом партии становились из деловых соображений, и все их убеждение заключалось в том, чтобы легче преодолеть собственные трудности и с помощью партийного значка получить большие выгоды. Для немцев, занимающих официальные должности, свастика помогла сделать быструю карьеру и укрепить положение в обществе.

Зорге возвратился к секретаршам, которые с нетерпением ожидали его. А он хлопнул по плечу сидевшего перед ним мужчину и воскликнул:

— Как идут дела у дорогого Бранца?!

Бранц повернулся и посмотрел на него с ненавистью, но не успел ничего сказать, как Зорге продолжил:

— Не вздумайте выступать, поскольку вы еще молодой член партии. Мой членский номер два миллиона семьсот пятьдесят тысяч четыреста шестьдесят шесть. А ваш?

— Мы еще поговорим, — ответил Бранц и отвернулся. Через пару минут он поднялся и пересел на другое место в задних рядах.

— Очень правильно! — крикнул ему вслед Зорге. — С каких это пор молодые члены партии садятся на первые места.

Секретарши захихикали, а скупщик шелка из Дюссельдорфа басовито рассмеялся. Дамы в первых рядах зашикали.

— Партайгеноссен, партайгеноссен! — стал наводить порядок партсекретарь.

Так началась официальная часть праздника. Партийный руководитель сердечно поприветствовал присутствовавших, поблагодарил за приход и высказал надежду, что им еще не раз будет представлена возможность собираться вместе.

Зорге многозначительно кивнул и положил руку на колено одной секретарши, которая терпеливо отнеслась к этому, видимо дабы не нарушать торжественное собрание.

После вступительного слова заиграл струнный квартет, исполнивший что-то из музыки Моцарта. А Зорге подумал: «Вступил ли бы Моцарт в партию, если бы ему представилась такая возможность?» После некоторого размышления он оставил вопрос открытым.

Затем на трибуну вышел приехавший в Японию по обмену профессор Мееркатц и произнес высокопарную речь о немецком возрождении, бескровной, но коренным образом все изменившей революции и о немецком гении из Браунау-на-Инне[20].

Зорге глубоко вздохнул, вытянул ноги и стал рассматривать украшение зала. Над трибуной висел флаг со свастикой. Рядом с ней стояли кадки с цветами. Портрет Гитлера на задней стене был украшен зеленью. Там висели флаги дружественной Италии и страны пребывания — Японии. А Зорге спросил себя: сколько еще пройдет времени, когда вместо них там будет висеть флаг Советского Союза? И подумал: «Если такое произойдет, то в этом не в последнюю очередь будет и моя заслуга». И почувствовал: в душе его поднимается гордость.

После собрания к Зорге подошел Занднер, представитель заводов по производству красителей, и отвел его в сторону.

— Послушайте, доктор, — сказал он. — Мне нужен ваш совет.

— Только это?

— Я могу здорово поживиться, — признался Занднер, — но мне надо обратиться по правильному адресу. Понимаете, доктор? Дело должно пройти по нужным каналам, нигде не залеживаясь, иначе мои конкуренты почуют недоброе.

— А о чем идет речь? — равнодушно спросил Зорге.

— Это новый вид краски по железу. Она процентов на тридцать устойчивее всех до сих пор известных красок. И предназначена в первую очередь для военных кораблей.

— Так, так, — не торопясь ответил Зорге. — Вам, следовательно, надо переговорить напрямую с нужным человеком в японском военном министерстве.

— Вот именно, — оживился торговец красками. — Вы сразу поняли, к чему я клоню. Итак: кто этот человек, к которому я должен обратиться, и как это лучше сделать? Может, мне следует заручиться рекомендацией из посольства, от военноморского атташе?

— Не торопитесь, — посоветовал Зорге. — Прошла испытание ваша новая краска?

— Германский военно-морской флот использует ее уже в течение двух лет, и весьма успешно, — ответил тот с гордостью.

— Собираетесь ли вы поставлять саму краску или же продать технологию ее производства?

— Технологию, доктор. Это удобнее. Моя фирма вполне довольна нынешним объемом сбыта продукции.

Зорге немного подумал, а затем сказал:

— Хорошо. Это, пожалуй, можно сделать, но при условии, что технология гарантирует высокое качество продукции...

— Иначе и быть не может, доктор.

— А кто его знает, — усмехнулся Зорге и спокойно добавил: — Мне не хотелось бы рисковать своим добрым именем. Сделаем так: вы покажете мне вашу документацию, и, если дело действительно стоящее, я охотно помогу вам.

— Доктор, вы мой спаситель! — обрадованно воскликнул коммерсант. — Если хотите, это можно сделать прямо сейчас. Все документы у меня в гостинице.

Зорге немного помедлил, а затем сказал:

— Не горячитесь, не станем спешить сломя голову, мой дорогой. У меня есть еще кое-какие дела.

Зорге отошел к группе женщин, среди которых находились обе секретарши, чувствовавшие себя покинутыми.

— Пошли, девочки, — весело сказал им Рихард. — Надо что-нибудь выпить. — Взглянув на разочарованно вытянувшиеся лица партийных дам, добавил с усмешкой: — Естественно, за здоровье нашего дорогого фюрера, которого мы все любим и хотим, чтобы и он нас тоже любил.

В соседнем помещении, где находилась стойка с напитками, он столкнулся с Зибертом.

— Я просто не верю своим глазам, что вы здесь, — удивился Зорге.

— Я большой любитель юмора, — дружески подмигнул Зиберт.

Зорге усадил милых секретарш за столик, сказав, чтобы они заказывали себе что хотят, а потом обратился к Зиберту:

— Разве вы член партии?

— А если бы и так? — вопросом на вопрос ответил писатель. — Я знаю членов партии, казненных за государственную измену. Но если вы хотите знать, дорогой Зорге, я состою только в имперском союзе писателей.

— Уже хорошо! — воскликнул Зорге. — Но культурный деятель вашего формата давно достоин быть в партии.

— Не растрачивайте попусту комплименты, — сказал, улыбаясь, Зиберт. — Если вам уж так хочется показать свою вежливость, то поберегите ее для тех, кто больше заслуживает.

— Кто, например?

— Да тот же Бранц.

— По-моему, вы зря растрачиваете свой юмор, — недовольно возразил Зорге. — Этот тип действует на меня, как красная тряпка на быка.

— Побитую собаку не забрасывают камнями.

— Что касается собаки, так это точно, — примирительно сказал Рихард. — И кто же его побил?

Зиберт весело улыбнулся:

— Видимо, это первый и единственный случай, когда я получил информацию раньше вас. Как мне кажется, вы в последние недели не занимались обычными делами. Кто вам мешал? Все еще Мартина?

Зорге пропустил мимо ушей вопрос и сам спросил:

— Так о чем же вас проинформировали раньше меня?

— Неужели вы не знали, Зорге, что посол сегодня перед обедом здорово распек Бранца?

— И за что же, Зиберт?

— Мне его вообще-то жалко, — ответил писатель. — По всей видимости, у него пропали какие-то документы.

Зорге наморщил лоб, внимательно вслушиваясь в слова Зиберта. Стало быть, посол был в нерешительности до сегодняшнего дня. Но по каким бы причинам он ни оттягивал, то, что он решился наказать Бранца, было весьма важным фактором. В последние дни Зорге умышленно избегал посла. Теперь даже самая тщательная проверка, которую Бранц непременно предпримет, не обнаружит никакой временной связи между документами, попавшими в руки посла, и Зорге.

— А как пропали эти три страницы у Бранца? Он что же, использовал их по рассеянности в сортире или оставил в другом месте?

Зиберт удивленно посмотрел на него, а затем медленно, роняя слова, сказал:

— Вы — старый обманщик, Зорге. Вы знали об этом раньше меня.

— Почему же? — спросил Зорге.

Зиберт, немного подумав, сказал:

— Мне об этом стало известно лишь в общих чертах. Вы же знаете кое-какие подробности. Хотя бы то, что пропали три страницы. А что это за документ?

— Не имеет значения, — ответил Зорге.

Он бросил испытывающий взгляд на Зиберта, но тот больше не проявил интереса к этой теме. Это успокоило Зорге.

— Что мы тратим время на обсуждение этого скандальчика местного масштаба? Его замолчат, как обычно. Здесь, у нас, вонь может подняться до самого неба, но никогда не дойдет до Берлина.

Зиберт покачал головой:

— Не скажите! Если бы все уладилось, я бы порадовался за Бранца. Конечно, он поступил неосторожно, но он все же неплохой парень. Сейчас же посол раскалился как утюг и дал ему двадцать четыре часа на то, чтобы атташе представил объяснение, как пропали документы. Если Бранц этого не сделает, то его деятельность тщательно проверят, а затем на него наложат дисциплинарное наказание, после чего последует неминуемый отзыв отсюда.

— Как же мне его жалко! — насмешливо воскликнул Зорге, даже не стараясь скрыть своего злорадства. Затем подозвал официанта и заказал: — Дамам — шампанское! А чего хотите вы, Зиберт?

— Не спиртного, чего-нибудь другого. Помогите Бранцу.

— Почему же это должен сделать именно я? И для кого?

— Для вас же самих, Зорге.

— Я не благотворитель, — сердито ответил Рихард. — Бранц для меня как рвотное средство. Я бы расстелил перед ним ковровую дорожку на токийском аэродроме, когда он в последний раз будет садиться в самолет. И как это вы пришли к мысли, что я должен помочь Бранцу?

— Вы чудовище, Зорге, — ответил Зиберт. — Но вы мне нравитесь. Мне было бы жаль, если бы Бранцу удалось сделать вам неприятность. Честно говоря, у меня иногда появлялось ощущение, что это может ему удасться.

— Мне вы тоже нравитесь, — сказал Зорге и положил неожиданно руку на его плечо. — Поэтому хочу дать вам хороший совет: держитесь подальше от того места, где стреляют, чтобы в вас шальная пуля не попала.


Первое, что бросилось в глаза Зорге при очередном посещении Макса Клаузена, был новый слуга. Честолюбивый торговец обзавелся вторым лакеем, что было наглядным признаком процветания дела. Новичок Зорге не понравился.

Подчеркнуто сердечно Рихард поприветствовал Анну Клаузен. Она отреагировала, как всегда, дружественно, но сдержанно, давая понять, что воспринимала Зорге как неизбежное явление, если не как неизлечимую болезнь, с которой надо было считаться. Она сказала, что Макс находится в спальне.

Зорге поднялся на второй этаж. Клаузен, сидевший на краю кровати и перелистывавший какие-то деловые бумаги, шумно поздоровался с ним.

— А меня все-таки прихватило! — воскликнул он. — У меня грипп.

— Ты, наверное, перепил, — предположил Зорге, пододвинул стул и присел рядом.

— Вполне возможно, — чистосердечно признался радист, попытавшись ухмыльнуться, что ему, однако, не удалось.

Зорге сразу сделал вывод: Макс либо действительно болен, либо у него не чиста совесть. Впрочем, такое бывало уже не первый раз.

— Ты нанял нового работника, — начал разговор Зорге.

— Он обходится мне очень недорого.

— Но, так или иначе, на него идут деньги.

— Я немного разбираюсь в людях, — ответил Макс не без гордости. — Среди других кандидатов он произвел на меня лучшее впечатление, да и требования его скромны.

— Так я и думал.

Клаузен беспокойно заерзал на постели и сказал:

— Что ты хочешь этим сказать?

— У тебя что-то случилось? — спросил Зорге спокойно, но строго. При этом он смотрел не на Макса, а, казалось, разглядывал его шелковое одеяло.

— А что должно было случиться? — недовольно переспросил Клаузен.

— И все же что-то случилось, — продолжил Зорге. — Твой голос выдает тебя: он притворно простодушен.

— С каких это пор тебя стали беспокоить мелочи? — зло пробурчал Клаузен. — Раньше ты бы и глазом не моргнул, как тогда, когда мы запаковали старый передатчик, собираясь утопить его в озере, а какой-то малый стал задавать нам глупые вопросы...

— Что произошло? — прервал его резко Зорге. Руки его нервно теребили газету.

— Ничего особенного, — ответил Клаузен. — Пять дней назад они учинили у меня обыск.

Зорге разорвал газету, которую держал в руках, на две части. Но голос его звучал сдержанно:

— И что же они нашли?

— Ничего. Естественно, ничего. — Клаузен пытался говорить так, будто бы разговор шел о погоде. — Они, правда, прихватили с собой мой коротковолновый приемник.

— Твой приемник! — вышел из себя Зорге. — Ты что, спятил?!

— Успокойся, — произнес Клаузен, меняя позу, отчего пружины матраса жалобно заскрипели. — В этом нет ничего особенного. Аппарат-то самый обыкновенный, английского производства, только с коротковолновой приставкой для радиолюбителей. Японцы просто не хотят, чтобы у иностранцев были подобные вещи. Вот и все.

— Именно у тебя был найден такой аппарат! Но что еще хуже, Макс, эти ребята провели у тебя домашний обыск. Ты ни о чем при этом не подумал?

— Конечно же, — ответил Клаузен. — Я поначалу здорово перепугался, но потом узнал от своего друга в полиции, что домашние обыски в последнее время стали обычным делом. Япошки забирают радиоаппаратуру — в этом все дело. А когда навострил уши, то мне стало известно: у троих членов немецкого клуба было то же самое.

— Ты должен был сообщить мне об этом свинстве сразу же, — сказал Зорге, немного успокоившись. Скомкав разорванную газету, он бросил ее в мусорную корзину.

— Я хотел поберечь твои нервы.

Зорге задумчиво рассматривал серый с белым ковер, покрывавший почти весь пол спальни. Он был человеком, не относившимся с легкостью к любым вопросам, связанным с его разведывательной деятельностью. В этом отношении его можно считать педантом. «Одно из типичных качеств немецкой натуры, от которых мне никогда не избавиться», — подумал он.

— Тебе надо сделать перерыв в радиосвязи на две недели, — распорядился Зорге.

— Не возражаю.

— Впредь не звони никому из наших ни с домашнего телефона, ни со служебного, в том числе и мне. В будущем все телефонные разговоры — только из городских телефонных будок либо из ресторанов и кафе.

— Как скажешь!

— За это время, — продолжил Зорге, — тебе нужно отыскать несколько совершенно новых мест, откуда ты мог бы вести передачи. Рыбную гавань, где находятся твои друзья из полиции, оставь пока в покое. Арендуй лодку где-то в другом месте.

— Боже мой! — крякнул недовольно Клаузен.— У тебя не осталось никакого куража. Вспомнить только прошлые деньки...

— Не думай о прошлом, — сказал Зорге. — Времена сильно изменились, вот только твое мышление, к сожалению, осталось прежним.

— Не надо так, доктор. В этом вопросе я слишком чувствительный. — Клаузен попытался пошутить, но на самом деле он понял всю серьезность положения.

— Далее, — продолжил Зорге. — Тебе нельзя забирать у Вукелича рацию, он будет передавать ее тебе в нейтральном месте или же держать ее для тебя.

— Дело все более осложняется.

— Мы не можем теперь действовать как раньше, вот и все. Кроме того, в будущем, во всяком случае в течение ближайших шести недель, тебе придется считаться с возможностью того, что за тобой круглосуточно наблюдают. Поэтому ты должен непрерывно проверяться.

— И до каких пор мне придется жить под колпаком?

Зорге пропустил мимо ушей шутку Макса.

— Когда у тебя появился новый слуга?

— Три дня назад.

— А обыск у тебя произвели немного раньше. Верно?

— Черт побери! — воскликнул Клаузен. — Не хочешь ли ты сказать, что эти события как-то взаимосвязаны?

— Я ничего не утверждаю, — ответил Зорге. — Я только предвижу такую возможность. Надеюсь, что и ты будешь из этого исходить.

— Ты видишь все в черном свете, доктор!

— Это связано с нашей разведывательной деятельностью, Клаузен. Или ты уже обо всем забыл? Об осторожности и недоверии, о бдительности и конспирации.

— Но не стоит и перегибать палку.

— Лучше десять раз переусердствовать, чем один раз прохлопать ушами, Макс. Видишь ли, вполне возможно, что я ошибаюсь. То, что парень появился здесь после обыска, может быть случайным совпадением. То, что он достаточно интеллигентен и в то же время запросил за свои труды немного, вполне возможно, связано с твоей бурной коммерческой деятельностью. Но ведь с таким же успехом все может быть и по-другому, не так ли?

— Да, в конце концов все на свете возможно, — начал сдаваться Клаузен.

Он рассердился, на этот раз на себя самого. Этот Зорге опять обвел его вокруг пальца. Ему приходилось во всем с ним соглашаться.

Зорге, как говорится, учуял внутреннее состояние Клаузена и возникший у того дух противоречия. Однако, когда затрагивался вопрос о безопасности, он считал правильным и необходимым провести разъяснительную работу. Когда же надо было сделать что-то конкретное, он обычно отдавал лишь соответствующее распоряжение без всяких пояснений.

— Мой дорогой Макс, — произнес Зорге дружеским тоном, отрывая свой взгляд от массивного серебряного светильника, стоявшего на ночном столике. — Когда я впервые попал в Японию, то был крайне удивлен. Мне казалось, что у всех японцев одинаковые лица. Но через несколько месяцев я убедился: тут нет двух человек даже с приблизительно одинаковой внешностью.

— Для меня они все выглядят одинаково, как куриные яйца.

— Полицейских шпиков я узнаю с первого же взгляда. Они играют в тайную полицию, не зная толком, что это такое. Их видно буквально за десять шагов. Могу поспорить с тобой, Клаузен, из десятка мужчин, на которых я укажу тебе на улице, восемь окажутся теми, за кого я их принял.

— Порядок, доктор. Я знаю, что ты это действительно можешь.

— Когда я увидел твоего нового слугу, у меня сразу возникло подозрение.

— Может, так оно и есть, — окончательно сдался Клаузен.

— Конечно, я могу ошибаться. — Зорге знал, что Клаузен был теперь настроен надлежащим образом, и позволил себе свеликодушничать. — Но готов поспорить, что мои шансы — пять к одному.

— Хорошо, доктор. Я сегодня же выгоню этого парня ко всем чертям.

— Не торопись, Макс. Подожди спокойно денька два, пока он не совершит какую-нибудь глупость. Или же поручи ему работу, с которой он не справится. Тогда можешь дать ему пинка в зад с полным основанием.

— Так и сделаю.

Зорге поднялся и подошел к окну, но не заметил ничего подозрительного. Потом выглянул в коридор: он был пуст. В конце его было окно, из которого виднелся двор, граничивший с садом. Так, около входной двери, возился новый слуга. Затем Зорге возвратился в спальню.

Резидент почувствовал некоторое облегчение и еще раз продумал принимаемые им меры, найдя их своевременными и необходимыми. Без подобных предосторожностей он не сможет выполнить своего задания. И этот вопрос был самым узким местом в работе резидентуры. Все его сотрудники выполняли нужное дело, но, кроме Одзаки, не обладали развитым чувством самосохранения, не владели в совершенстве правилами конспирации и безопасности. Поэтому приходилось думать за них.

История с коротковолновым приемником может на самом деле оказаться незначительным эпизодом. Вместе с тем она могла быть серьезным сигналом об опасности, как и появление нового слуги. Теперь необходимые меры приняты. Тайная полиция, если и будет что-то искать, ничего не обнаружит — никаких зацепок.

— Тебе надо поговорить с моей женой, — сказал Клаузен.

— Старый вопрос, Макс?

— Что же еще, — ответил тот, дав явно понять, что не желает вообще говорить об этом.

— Будет сделано, — пообещал Зорге. — Я даже знаю, как успокоить капризное дитя на этот раз. И вот еще что: тебе удалось выяснить, кто новый связник?

— Ясное дело, — ответил Клаузен, обрадованный, что наконец-то Зорге перешел на другую тему.

— Ну и кто?

— Как ты и предполагал, доктор.

— Но не из советского же посольства?

— В том-то и оно, — произнес Клаузен не без гордости за свою находчивость и сообразительность. — Советский торговый атташе.

— Но это же настоящее безобразие! — взволнованно воскликнул Зорге. — Как они могут так поступать? Хотя я и догадывался, что эти люди не захотят усложнять себе жизнь. А мы рискуем головой! Сотрудник советского посольства! Почему же не сам посол?! А ведь сколько раз я говорил там, в Москве: никаких связей с местной коммунистической партией, никаких связников, официально известных как советские чиновники. Что же они делают?!

— Я был тоже удивлен этим, — согласился Клаузен.

— Как первобытные люди! — вновь воскликнул Зорге, не в состоянии успокоиться. — А ведь здесь каждому ребенку известно, что за руководящим персоналом всех посольств установлено наблюдение. От этого просто тошнит! Мы стараемся изо всех сил не привлекать к себе внимания, а они наводят на нас контрразведку. Я пошлю в Москву такую докладную, что им не поздоровится.

Когда Зорге медленно спускался по лестнице на первый этаж дома, он постарался, как и всегда, воспринять все, что произошло, как нечто неизбежное. На этот раз это удалось ему с большим трудом. Слишком много неприятностей навалилось сразу. Раньше он только бы посмеялся над этим. Любую опасность Рихард воспринимал с яростной готовностью постоять за себя. Теперь же эти проблемы стали его донимать. В прежние времена он даже шел навстречу опасностям, чувствуя с удовлетворением, как в нем росли энергия и сила. Да, тогда это была захватывавшая дух большая игра. А что теперь? Что изменилось? А то, что игра эта стала смертельно опасной! В сравнении с этой проблемой заботы, связанные с Анной Клаузен, представлялись ему сущим пустяком.

Зорге вместе с ожидавшей его Анной прошел в гостиную и сразу начал наступление:

— Говоря откровенно, Анна, то, что вы устраиваете с Максом, начинает меня беспокоить.

— А что именно я устраиваю? — спросила та с недоумением.

Она была рослой, дородной женщиной, с большим бюстом, добродушной, сердечной и все еще привлекательной. Круглое, типично русское лицо не выдавало обуревавших ее чувств.

— Вы настояли, чтобы Макс увеличил персонал. Ваше хозяйство становится все более дорогим. А шуба за две тысячи долларов — неприкрытый вызов. Вы ставите Макса в опасное положение, если будете продолжать вести себя подобным образом. А ваш муж, зная об этом, ничего не предпринимает. Он делает все, что вы хотите, Анна. Но вы не должны спекулировать на его любви к вам, нанося вред и ему, и себе, и всем нам.

Зорге сразу почувствовал: его удар достиг цели.

Жизнь Анны с Максом была похожа на трагикомедию. Большевики расстреляли ее родителей у нее на глазах, и она бежала в Шанхай. Анна ненавидела советскую власть.

В Шанхае Анна, выросшая в белогвардейской среде, познакомилась с Максом Клаузеном. Сначала он жил у нее как постоялец, а потом стал ее любовником. Чем он занимался, она не знала. Только через три года Анна узнала, кем был в действительности Макс, — человеком, работавшим на тех, кто убил ее родителей. Она ужаснулась. Но Анна любила Макса, и любовь оказалась сильнее ненависти. Затем, по его настоянию, она вступила в брак с ним и стала госпожой Клаузен.

Зорге был убежден, что Макс любил свою жену по-настоящему. Хотя это и казалось ему смешным, факт оставался фактом. Не было никаких сомнений, что и она продолжала любить своего мужа. Любовь побудила Анну стать помощницей мужа, несмотря на ее ненависть к Советам. Время от времени она исполняла обязанности курьера, спрятав не один десяток фотопленок на своей роскошной груди.

— Я никогда не стану спекулировать на его любви ко мне, — взволнованно обратилась она к Зорге.

— Не будьте несправедливой, Анна, — ответил Зорге, стараясь сохранить серьезную мину, хотя в душе этот разговор его забавлял, так как Анна была безобидной личностью и не представляла собой никакой опасности. Она скорее позволит разрезать себя на куски, чем нанести вред своему Максу.

— Вы действительно думаете, Рихард, что Макс делает все из-за любви, а не по расчету?

Зорге знал: Анну было легко в чем-то убедить, так как она и сама хотела, чтобы ее убеждали.

— Вы не должны никогда забывать, Анна, что в свое время произошло на самом деле. Ведь Макс сделал почти невозможное, чтобы жениться на вас.

Я этому свидетель. Добропорядочные люди в Москве были вне себя, но когда Макс твердо сказал «или — или», — только из-за вас, Анна! — он получил из Центра разрешение. Разве это не говорит о любви?

Анна охотно слушала подобные объяснения, хотя ей давно были известны все подробности. Зорге за прошедшие годы рассказывал ей об этом добрый десяток раз.

Зорге с трудом удерживался, чтобы не рассмеяться. Он знал, что Анна уверила себя, будто бы Макс женился на ней, поскольку ему как деловому человеку нужна была жена для маскировки, то есть для прикрытия. То, что Анна была из белогвардейской семьи и не скрывала своей ненависти к Советам, только, мол, увеличивало ее цену.

— Не относитесь к этому вопросу слишком легко, Анна, и никогда не сомневайтесь в его любви. Макс готов сделать для вас все и даже пойти из-за вас на банкротство. Если вы этого хотите, то можете продолжать в том же духе.

— Вы же знаете, что я этого не хочу.

— Тогда и ведите себя соответственно, — закончил Зорге разговор и ушел.


Ужин в ресторане «Ломайер» Зорге не понравился. Курить ему не хотелось, хотя последнюю сигарету он затушил несколько часов назад. Он чувствовал себя разбитым, видимо, перенес на ногах грипп. Эта тягостная болезнь преследовала его в последнее время все чаще. Поскольку алкоголь на нее не действовал, Рихард глотал хинин.

Голова его была тяжелой, мозг работал с трудом. Но резидент не мог позволить себе остаться дома и полежать, закутавшись в одеяло, в окружении книг и бутылок рома. Он договорился о телефонном разговоре с Одзаки.

Медленно, с трудом отрезая небольшие кусочки мяса, Зорге взглянул на часы. Оставалось еще пять минут. Ждать дольше он не стал и, отложив нож и вилку в сторону, поднялся из-за стола. Мускулы ног были мягкими, как вата. «Вот в таком состоянии, — подумал Рихард с горечью, — даже ребенок может меня побить, не говоря о Бранце».

Осторожными шагами, немного покачиваясь, Зорге направился к телефону. Ему пришлось ухватиться за дверной косяк. Официантка посмотрела на него и понимающе улыбнулась: доктор-то опять хорош.

Зорге сосредоточился и медленно набрал номер, который знал наизусть. Через несколько секунд послышался глухой голос Одзаки:

— Я слушаю.

Хотя оба хорошо знали голоса друг друга, необходимо было все же обменяться кодовыми фразами, чтобы удостовериться, был ли говоривший один, не обнаружил ли за собой наблюдения или не почувствовал ли, что к телефонной линии подключился кто-то посторонний. Точному следованию требованиям безопасности Зорге придавал большое значение, и Одзаки одобрял это. Между ними состоялся следующий разговор.


Зорге. Должен передать вам просьбу Джона.

Одзаки. Книгу, которую он взял, можно держать у себя еще две недели.

Зорге. Получит ли он дополнительный том?

Одзаки. В любое время.

Это означало, что Одзаки может говорить без помех и готов передать резиденту необходимую информацию.

Зорге сразу перешел к делу:

— Есть ли какие-либо сомнения?

— Видимо, есть, — ответил Одзаки, — но мне они пока неизвестны. — Голос его звучал спокойно.

— Спасибо, — сказал Зорге, попытавшись произнести это подчеркнуто равнодушно.

Он с трудом положил трубку на рычаг и несколько секунд не снимал с нее свою руку. И опять почувствовал, что сильно захворал.

Сведения, которые резидент только что получил от Одзаки, подтверждали: о широкомасштабной акции тайной полиции по конфискации коротковолновых приемников у иностранцев ничего не известно, а отдельные случаи проверки носят целевой характер. Следовательно, не исключена вероятность, что резидентуре угрожает опасность. Значит, принятые Зорге срочные меры по усилению конспирации оправданы. Но достаточно ли их?

Слежка за подозреваемым лицом длилась от четырех до шести недель. Если за это время подозрение не подтверждалось, полиция снимала наблюдение. Поэтому надо было срочно изолировать на полтора месяца Клаузена. Работа с ним прекращалась. Хотя это и затрудняло деятельность резидентуры, но было необходимо. Передачу информации придется временно возложить только на курьеров.

Зорге возвратился в зал. Ноги сильно болели, а руки как плети висели вдоль туловища. Грипп навалился на него: не хватило сил, чтобы мысленно обругать Клаузена, это легкомысленное животное.

За его столом сидела Мартина в туго облегавшем се темно-синем платье. Роскошные белокурые волосы красавицы рассыпались по плечам. Она требовательно посмотрела на Рихарда.

— Вот до чего дошло, — произнесла она, не поздоровавшись. — Я должна бегать за тобой.

— Стало быть, дошло, — ответил Зорге, тяжело опустился на стул и равнодушно взглянул на нее.

— Что с тобою происходит? — спросила она.

— А что должно происходить? — вопросом на вопрос ответил Зорге и отодвинул почти полную тарелку в сторону. — Я заболел.

Мартина на мгновение умолкла, хотя и собиралась сказать какую-то резкость, но, подавив это желание, стала жаловаться:

— Ты совсем меня забросил. На прошлой неделе был у посла, а меня не пригласил. Тридцатого января ты присутствовал на торжественном собрании партийной группы, опять забыв про меня.

— Это задевает твои патриотические чувства?

— Я только хотела быть рядом с тобой, разве ты этого не понимаешь?

— А кто, — спросил Зорге не без иронии, — три дня тому назад провел целую ночь в «Империале» в одном из номеров? Ты и там искала моей близости?

— Это потому, что ты не уделяешь мне должного внимания!

Зорге молча посмотрел на нее усталыми, покрасневшими глазами. Мартина увидела презрение в его взгляде. Она не подумала о том, что это презрение касалось не только ее, но и всех людей и даже всей жизни. И она решила защищаться.

— Разве обязательно должно что-то случиться, если вечеринка затянулась? Нас собралось в комнате добрый десяток человек. Можешь навести справки.

— И наведу! — глухо ответил Зорге, прижимая кулаки к вискам. Голова его грозила разорваться: поднялась высокая температура.

— Почему ты не хочешь понять, что я действительно тебя люблю? — продолжила Мартина. —

Я люблю тебя так, что смогла бы сделать для тебя все. Абсолютно все!

— Тогда оставь меня сейчас в покое.

— Почему ты отталкиваешь меня? Почему ты не хочешь, чтобы я принимала участие в твоей жизни? — Мартина попыталась положить свою маленькую розовую ладонь на его предплечье.

Зорге отстранился и сказал:

— Участие в моей жизни! Что я слышу! А что ты, собственно, понимаешь под моей жизнью? Чаепитие у посла? Обмен пустыми фразами с партийными бонзами? Увеселение глупых торгашей-толстосумов? Чтение бездарных газетных статей? В этом заключается моя жизнь? Ты же ведь ничего обо мне не знаешь, совсем ничего! Тебе никогда не понять, что творится в моей голове.

— Если ты мне дашь возможность, то пойму.

Зорге видел Мартину как сквозь пелену. Он знал, что она представляла собой на самом деле. Поэтому Рихард избегал смотреть ей в лицо, знакомое ему до мельчайших подробностей. По утрам оно было усталым и дряблым, с морщинками под глазами и в уголках губ, свидетельствовавшими о начинающемся увядании. По вечерам же Мартина сияла красотой, была жизнерадостной, манящей.

Мартина, дикая, жизнелюбивая, охочая до развлечений Мартина начала понимать, что уже перевалила через пик своей красоты, что тело ее стало не таким упругим и что страсть поутихла. И вот тут-то она задумалась, пытаясь найти человека, который наполнил бы ее жизнь смыслом. И выбор Мартины пал на Зорге.

Зорге догадался об этом, и его охватывал ужас. Он до сих пор никого так не любил, как ее. Когда Рихард и Мартина лежали вместе, ему часто казалось, что у них много общего и что они в отчаянии цепляются друг за друга. Но у него было занятие, которое поглощало его полностью.

— Пошли! — сказал он решительно. — Ты должна получить свою частицу моей жизни.

Она послушно последовала за ним, и они смешались с густой, безликой толпой. Зорге ничего не говорил, шагая непослушными ногами. Когда она стала отставать, он взял ее за руку и потащил за собой.

Вывески заведений висели над ночной улицей, как флаги. Разноцветные лампочки пестро освещали округу и придавали лицу Мартины лик Мадонны. Шум волнами вырывался из окон и дверей вместе с тяжелым духом низменных развлечений.

— Мы пришли, — сказал Зорге и потянул ее к двери, над которой некрупными буквами светилось название «Летучая мышь» и какие-то не очень разборчивые японские иероглифы.

Хозяин оживленно поприветствовал Зорге и тут же освободил для него столик, согнав двух японцев, которые послушно направились к стойке. Официантка Кэйко радостно улыбнулась, увидя Зорге, однако ее личико вытянулось, когда она заметила Мартину. Японка с такой силой поставила находившийся в ее руках стакан на стойку, что тот разлетелся вдребезги.

— Ром! — воскликнул Зорге. — К нему горячей воды и много сахара.

Мартина беспомощно оглядела маленькое, тесное и грязное помещение. В ее глазах отразились удивление и отвращение. Она даже не стала садиться за столик.

Зорге распустил свой галстук и расстегнул ворот рубашки, а затем сказал:

— Если тебе здесь не нравится, Мартина, можешь спокойно уйти.

Хозяин поспешил к ним с когда-то белой скатертью в руках, протер столик, высыпал содержимое пепельницы на пол и стал вытирать стул для Мартины.

— Садись же! — шумно приказал Зорге. — Принимай участие в моей жизни!

Мартина неохотно присела. Ее волосы отсвечивали в тусклом свете прокуренного, зловонного кабака. Немногие посетители уставились на нее, пока Зорге угрожающим жестом не заставил их отвести в сторону свои взгляды.

Зорге похлопал по заднему месту Кэйко, принесшую бутылку рома и два стакана. Она обслуживала их медленнее обычного и демонстративно приняла как должное грубую нежность Зорге. На него она смотрела с преданностью, а Мартину не замечала.

— А это — Кэйко, — сказал Зорге, опорожнив одним духом полный стакан рома. — Она меня любит. Верно, Кэйко?

— Да, — серьезно ответила девушка. — Я люблю тебя.

— Это, пожалуй, единственная фраза, — объяснил Зорге, — которую Кэйко может сказать по-немецки. Но в ней заключена вся ее жизнь, и она произносит ее вполне серьезно. Я прав, Кэйко?

Кэйко согласно кивнула.

— Я люблю тебя, — произнесла она еще раз, не уходя и ожидая распоряжений.

— Посмотри на эту девушку, Мартина! Не особенно красивая, но очень хорошая. Если я ей скажу: «Пойдем ко мне. В моем доме, внизу, есть каморка, ты там ляжешь и будешь ждать, пока я тебя позову», — так она пойдет, ляжет и будет ждать.

— Что ты от меня хочешь? — растерянно спросила Мартина.

— Показать, чего в тебе нет! — воскликнул Зорге, в его голосе отразилось волнение. — Кто ты по сравнению с этой девушкой? Роскошное животное, находящееся на содержании человека, который может себе многое позволить. Выпей!

Мартина, как послушный робот, выпила. Она все еще никак не могла понять, что тут происходило. Белокурая красавица беспомощно и с ужасом смотрела на помещение, будто бы оно кишело паразитами. Она взглянула на осклабившуюся рожу хозяина, на прислушивавшихся к происходившему посетителей, на широкое лицо Кэйко, выражавшее покорность, схватила стакан и снова выпила.

— Вот это правильно! — крикнул Зорге. — Выпить — то немногое, что ты умеешь. Пить, приводить себя в порядок, любить, принимать участие в пустой болтовне, покупать дорогие вещи в роскошных магазинах — все это ты умеешь делать отлично! Существо, которое породили сладострастие, зависть и алчность! И она еще хочет принять участие в жизни человека, который порою от отчаяния вынужден пить, пить и пить, пока не свалится. Так давай — принимай участие!

Мартина с ужасом поднялась. Широко раскрытыми глазами она смотрела в перекошенное, страдальческое лицо, и ей казалось: она никогда прежде не встречала этого ужасного мужчину, сидевшего напротив нее. Мартина выбежала на улицу, а вслед ей несся демонический смех Зорге.

— Я люблю тебя, — с трудом выдавила Кэйко.

Зорге успокоился так же внезапно, как и начал скандал. Он вновь почувствовал боль в голове и едва не потерял сознание.

— Хорошо, Кэйко, — еле ворочая языком, сказал Рихард. — Хорошо. Ты любишь меня, а я тебя не люблю — ну и что из того? Да ничего! Ты жалкое создание, Кэйко. По сравнению с Мартиной ты выглядишь как ощипанный воробей. У тебя нет ни ее рта, ни ее бедер, ни груди. Ты совсем мало пользуешься дешевыми духами и не знаешь, что такое изощренная любовь. Но у тебя доброе сердце! И ты большая душа! Но душа не вызывает желания, а с сердцем спать не будешь. Как следует поступить в таком случае? Что делать такому человеку, как я, у которого уже нет времени любить сильно и нежно?

Зорге взял Кэйко за подбородок, затем провел рукой по ее щеке. Бросив деньги на стол, он вышел с опущенной головой.

Ночь Рихард провел беспокойно, ворочаясь на постели. В короткие минуты пробуждения от тяжелого сна он говорил себе: «Все людишки ничего не стоят, но у всех — своя цена, и каждый из них стремится получить лишь свою выгоду».

На следующее утро Зорге нашел у своей двери букет цветов и письмо. В нем каракулями сообщалось, что Кэйко приняла решение покончить с жизнью. На пароходе она уедет на остров Осима, где бросится в кратер вулкана.

Рихард чувствовал себя неважно, у него еще держалась высокая температура, бурная бессонная ночь отняла последние силы. С большим трудом он понял, что произошло, удивленно покачал головой и подумал: «А малышка-то, видимо, рехнулась».

Через короткое время Зорге все же пришел в себя, оделся и отправился в ближайшее кафе, откуда позвонил в «Летучую мышь». Когда хозяин заведения снял трубку, он спросил:

— А что делает Кэйко?

— Да вон она сидит, — ответил тот.

Зорге, успокоившись, повесил трубку и засмеялся над своей глупостью. Самоубийство, да еще из-за любви? Какой вздор! А потом заказал кофе. «Интересные создания эти бабы, — подумал он, прихлебывая горячий напиток, — самоубийство! Это ведь своеобразный шантаж: люби меня, не то я брошусь в воду или же в вулкан. Японцы могут позволить себе такой эффектный вид самоубийства. Да и вообще: что это за страна? Здесь повсюду пахнет кровью. В Японии самоубийство не считается чем-то необычным, а скорее делом чести. Японцы убивают себя, чтобы не пережить позор быть повешенным за убийство или измену родине, или же из-за неразделенной любви».

Зорге еще раз подошел к телефону. Снова ответил хозяин кабака.

— Что сейчас делает Кэйко? — поинтересовался Рихард.

— Она оделась и ушла, — ответил хозяин. — Она что-то сегодня дурит. Если бы она не была лучшей моей работницей, я бы послал ее ко всем чертям.

— Кэйко отправляется на Осиму, — сказал Зорге, — и собирается броситься там в кратер вулкана. Она сообщила мне об этом. Бегите за ней и возвратите назад. Обещайте ей повысить жалованье. Расходы беру на себя.

— Проклятие! — выругался хозяин. — Она сдуру так и сделает и нанесет ущерб престижу моего заведения.

Потом он спросил, по какому телефону сможет связаться с Зорге, и повесил трубку.

Не прошло и часа, как хозяин «Летучей мыши» позвонил и, едва отдышавшись, не без гордости сообщил, что все в наилучшем порядке. Ему пришлось силой снять Кэйко с парохода, перевозившего пассажиров на остров. Она попыталась царапаться и кусаться. Тогда ему пришлось пустить в ход все свое искусство убеждения, которое, однако, сработало не сразу, что подтвердило серьезность ее намерения. Когда же он пообещал ей увеличить жалованье на двадцать иен в месяц, она позволила увести себя на пристань. Если глубокоуважаемый доктор не сдержит своего обещания, эти дополнительные расходы его просто разорят.

— Ну вот видите! — ответил Зорге и повесил трубку.

Он ощутил, что голова его пылала жаром, а сердце громко стучало. Видно, температура снова поднялась.

Самоубийство, да еще из-за любви. Будто бы! Оказалось, что вопрос можно урегулировать, повысив жалованье. Что не имело цены в этом мире, опустошенном, отравленном и истерзанном мире диктаторов, полубогов и идиотов?

Презрительно усмехнувшись, он поторопился домой и бросился в постель.

РЕЗИДЕНТ ДОБЫВАЕТ НОВУЮ ИНФОРМАЦИЮ

Было пять часов утра, когда Зорге вошел на территорию германского посольства. Ему встретилось всего несколько человек — охранники и сотрудники, работавшие в ночную смену. Некоторые из них, узнавая журналиста, приветствовали его, и никто не был удивлен, видя его в столь ранний час.

Зорге долго приучал сотрудников диппредставительства к своим причудам. Но рано вставал и посол. Так что появление Рихарда спозаранку не вызывало подозрений у охраны и сотрудников отдела безопасности посольства. К нему привыкли и воспринимали его появление как обычное дело.

Зорге приходил нерегулярно, но почти всегда первым начинал рабочий день посольства, когда все еще спали. Его прекрасно скроенный фланелевый костюм был помят, однотонная рубашка — не первой свежести, а на подбородке виднелась щетина. Но он не производил впечатление опустившегося человека. Наоборот, его принимали за лихого ночного гуляку, рьяного поклонника Бахуса и Венеры.

Рихард проходил в здание, где находилась канцелярия, поднимался на второй этаж и открывал дверь своего кабинета. Сев за письменный стол, он начинал читать поступившие телеграммы, которые специально отбирали для него. Отложив нужные, Зорге бросал остальные бумаги в мусорную корзину.

Прежде чем приступить к подготовке выпускаемого им информационного бюллетеня, Зорге доставал из нагрудного кармана лежавшие там записки и быстро просматривал их. Это были обычно сведения, полученные от Мияги, о производстве синтетического бензина в Японии, изготовлении торпед, об изменениях в дислокации японских войск и тому подобное. По установленному им для себя порядку он сначала подбирал данные, а уж затем систематизировал их, анализировал и оценивал.

Достав из ящика письменного стола большой конверт, Рихард написал на нем свои имя и фамилию, вложил в него записки и тщательно заклеил. Он потом сдаст конверт на хранение в стальной сейф посольства, где под надежной охраной хранились секретные документы посольства.

Положив конверт в карман пиджака, Зорге направился в отдел информации. Там всегда лежали сообщения, запросы, распоряжения и указания из Берлина. Дежурный сотрудник вежливо поздоровался с ним, нисколько не удивившись его появлению. Когда Зорге приходил в посольство, он всегда заглядывал сюда.

— Что новенького? — спросил Рихард.

— Обычная рутина.

— Что говорится о германо-русском сотрудничестве?

— Никаких осложнений.

Зорге перелистал пачку сообщений, отложенных в сторону, в которых речь шла исключительно о советско-германских отношениях.

— Вы это подготовили для посла?

Дипломат кивнул и пододвинул Зорге чашку и термос с кофе. Рихард протянул ему пачку сигарет. Оба закурили и стали пить кофе. Это не мешало хозяину кабинета просматривать поступающие сообщения, запросы и распоряжения.

— Это, между прочим, — нарушил он молчание, — произойдет, видимо, на днях.

— Франция?

— Да, все идет к этому. Позавчера войска из районов сосредоточения двинулись в направлении «западного вала». Последняя информация пришла из Касселя. Об этом же говорится и в передаче какого-то французского агентства.

— Рано или поздно этого следовало ожидать, — равнодушно сказал Зорге.

Он встал и вышел из помещения. Проходя мимо кабинета военно-морского атташе, Рихард задержался, но адмирала там не было. На двери кабинета полицейского атташе табличка с фамилией Бранца была снята.

Зорге посмотрел на часы. У него еще было время, целых полчаса. Он возвратился в свой кабинет, небольшой и почти без мебели: там стояли лишь стол да стул. Не особенно задумываясь, Рихард начал работу над материалами для информационного бюллетеня, который распространялся в немецкой колонии. Дело продвигалось быстро. Страницы служебного издания заполнялись короткими сообщениями о политике великогерманского рейха, действиях немецких вооруженных сил в Европе, германо-японском сотрудничестве, жизни немецкой колонии в Японии.

Без пяти минут семь Зорге поднялся и не спеша пошел к дому посла. Эльга радушно поздоровалась с ним. Стол был уже накрыт на три персоны. Почти сразу же появился и посол, чисто выбритый, надушенный и в хорошем настроении.

Старый солдат любил раннее утро, запах мыла, остатки ночной прохлады, аромат горячего кофе и дружеский разговор за столом. Эльга следила за тем, чтобы мужчины не забывали о еде.

— Я научился ценить плотный завтрак, — произнес посол. — У нас дома, в Швабии, так оно, собственно, и было. Но в особенности я оценил хорошую утреннюю еду, будучи офицером в Восточной Пруссии, а затем и в Померании. Прусские помещики, например, в мое время жили по-военному. Они вставали в пять часов, осматривали конюшни и совершали прогулку верхом, а во время сева или жатвы выезжали в поле. Затем в семь часов они завтракали — яйца, ветчина, колбаса и пара рюмок водки...

Когда завтрак закончился и официанты бесшумно удалились, началась процедура весьма полезная для пищеварения — полчаса обмена новостями. Говорил почти всегда один Зорге.

— Я вчера повстречался со своим другом Зибертом, — стал рассказывать Рихард, — на одном докладе, глупом и скучном...

— С каких это пор вы стали интересоваться докладами? — перебила его Эльга.

— На такие я нахожу время. Какой-то офицер японской полиции выступал перед гейшами. Конечно, он не забыл о теме номер один — «Как бороться со шпионами».

— Ну и как он с ними борется?

— Как в трехгрошовом романе! Этот тип в громадных очках, с лягушачьим ртом и щеткой волос на голове рассуждал весьма примитивно. Если, мол, в чайный домик заходит человек с высоко поднятым воротником пальто или плаща, в картузе, с трубкой во рту и проницательным взглядом, то это и есть шпион.

— У людей, которые говорят такие глупости, видимо, не все дома, — безапелляционно заявила Эльга.

Посол, соблюдавший даже в семейном кругу дипломатический такт, сдержанно прокомментировал:

— Это свойство, которое можно считать национальной особенностью, — результат многовековой изоляции японцев от остального мира и того разочарования, которое не раз испытала Страна восходящего солнца.

— Этот убогий народец еще не созрел, — произнес Зорге, — чтобы на равных разговаривать с великими нациями.

— Дорогой Зорге, — возразил посол, — мне известны ваши радикальные взгляды по этому вопросу, и вы знаете, что как посол я их не разделяю.

Эльга попыталась сменить эту щепетильную тему и спросила:

— А что гейши, Рихард? Как восприняли они эти поучения?

— Они захихикали. Зиберту пришлось приложить усилия, чтобы самому не рассмеяться. Представьте себе картину: изящные создания с белыми как мел личиками, в ярких кимоно, а перед ними дерет глотку отвратительный мужлан.

— Этому народу явно не хватает сноровки и здравого смысла, — сказал посол.

— Поскольку мы затронули эту тему, — неожиданно предложил Зорге, — считаю целесообразным более осторожно относиться к госпоже Араки.

— Что вы хотите этим сказать, Рихард?

— Именно то, что вы подумали. Араки — милая и обаятельная женщина, но не представляет собой, как говорится, чистый лист бумаги.

— Из-за ее амурных дел, что ли? Здесь нет ничего особенного: всему городу об этом известно. А наш пресс-атташе знает, как ему держаться.

— Будем надеяться, — ответил Зорге.

Теперь, когда тетушка Томо уже долгое время не работала на резидентуру, Зорге мог рассказать историю, которую несколько месяцев назад ему сообщил Мияги. Теперь это можно было сделать.

— Я прикажу разобраться! — решительно заявил Отт и добавил с искренним уважением: — Удивительно, доктор, насколько вы хорошо информированы. Как это вам удается?

— Это моя профессия, — не задумываясь ответил Зорге, не кривя душой. — Хороший журналист отличается от плохого именно тем, что располагает лучшей и более полной информацией.

Эльга дружески улыбнулась Рихарду и, поднявшись, сказала:

— Я пойду в сад.

— А это обязательно? — спросил посол.

— Мне это доставляет удовольствие, — заявила она решительно и удалилась.

Посол, чуть удивившись, посмотрел ей вслед. Она была красивой и представительной женщиной, лучшей жены для себя он и не желал. Однако ее импульсивный характер доставлял ему заботы, так как она и не собиралась приспосабливаться к обычаям и традициям, принятым в Японии. Взять хотя бы тот же сад: она не только распоряжалась, что и где посадить, но и сама там работала. Надев перчатки и рабочий костюм, нахлобучив старую соломенную шляпу, она начинала ковыряться в грядках. Ни одна дама из высшего общества здесь такого себе не позволяла.

— Что за женщина! — восхитился Зорге. — Она посылает ко всем чертям глупые пересуды и болтовню, делая то, что ей нравится. Кто другой осмелится так вести себя!

Точно в восемь появились два референта с толстенными папками. Посол по-военному, но не без дипломатической деликатности, попросил их пройти в его кабинет, где стал просматривать принесенные документы.

— Полезное дело, — сложив папки и положив их на край стола, заметил посол после длительной паузы. — Мы еще раз рассмотрим этот проект после обеда, будьте, пожалуйста, готовы.

Референты ушли. Посол возвратился к Зорге, который продолжал сидеть с безучастным видом в кресле, механически помешивая ложечкой уже остывший кофе. Отт заговорил о ситуации в мире, высказав, в частности, мнение, что в следующие дни должна произойти «разборка» с Францией. Как военный, он не видел у французов особых шансов на успех и был твердо убежден, что самое позднее к осени кампания будет победоносно закончена со всеми вытекающими последствиями.

— А что потом, господин посол?

— О, дел останется еще очень много, — уклонился тот от прямого ответа и сам задал вопрос: — А как вы расцениваете обстановку в Японии?

Зорге был всегда готов к подобным вопросам посла. Он знал, как следует на них отвечать, поэтому высказывался откровенно, не скрывая ничего от друга.

— Япония, господин посол, до сих пор чувствует себя обиженной. Ведь Германия подписала пакт с Россией, не поставив предварительно в известность руководство Страны восходящего солнца. И не скоро забудет обиду. Однако убедительная победа нашего рейха над Францией, безусловно, ускорит полное возрождение симпатий японцев к нам. В этом случае здесь неминуемо произойдут смена правительства и взрыв новой экспансии.

— Вы ожидаете вооруженную прогулку японцев в Восточной Азии?

— Естественно. В Индокитай.

Посол задумчиво покачал головой и осторожно подвел черту:

— Мне представляется такая же ситуация.

Зорге про себя усмехнулся. Именно он, а не Гитлер в Берлине и уж никак не министерство иностранных дел, сделал этого солдата послом великой германской империи в Японии. Рихард был убежден, что как раз он внушил влиятельным политическим деятелям в Берлине мысль назначить Отта на этот пост.

Игра, которую затеял он, Зорге, была долгой и упорной. Все началось в 1933 году в Нагое и еще не закончилось. Тогда нынешний посол был еще подполковником, советником командира 3-го японского артиллерийского полка. Отт знакомился со страной, а Зорге внушал ему свои мысли, знакомил с проектами, версиями и гипотезами, сообщал результаты своих исследований. Зорге, ставший его другом, не покладая сил помогал ему составлять доклады в генеральный штаб, и бравого пруссака вскоре назначили военным атташе.

Зорге закурил сигарету, а посол склонился над какой-то бумагой. Собственно говоря, в роли военного атташе Отт был нужен ему больше, нежели в качестве посла. Ведь политическую обстановку в стране Одзаки мог проанализировать и оценить лучше полудюжины высокопоставленных иностранных дипломатов.

Поэтому когда в апреле тридцать восьмого года его другу, ставшему генерал-майором, предложили занять пост полномочного представителя великогерманской империи в Токио, он ему посоветовал отказаться. Но Отт не внял его словам.

Голос посла вернул Зорге к действительности.

— Между прочим, — сказал Отт, — я распорядился провести тщательную проверку службы Бранца.

— Надеюсь, что она даст реальные результаты.

— Как бы там ни было, уже вскрыты кое-какие неприятные вещи. А те три листа, что вы передали мне некоторое время назад, действительно пропали из его отдела.

— Я это знал, — честно признался Зорге.

— Одного этого было бы, конечно, недостаточно, чтобы его отстранить от должности. Но обнаружились еще кое-какие мелочи. Решающим же было его поведение. Он совсем распоясался и стал обвинять меня и моих ближайших сотрудников.

— Обвинения без доказательств?

— Естественно, — ответил посол, и в его голосе прозвучала обида на Бранца, осмелившегося усомниться в честности и искренности старого солдата. — Самые дикие обвинения, но без единого убедительного доказательства. Я сразу же отстранил его от исполнения обязанностей и доложил о случившемся в Берлин.

— И что же?

— Через несколько недель будет прислана замена. Такова была немедленная реакция Берлина. Но я не знаю, чем все это кончится. К сожалению, мы можем попасть из огня да в полымя. — Отт был явно обеспокоен.

— Почему же, господин посол?

— Я распорядился об отстранении Бранца не без колебаний. Ведь у него неплохая характеристика. Люди из его ведомства обычно порядочные и надежные. А сейчас Берлин начал заменять полицейских чиновников, занимающих должности атташе в посольствах, на гестаповские. Поэтому там, не вникая в подробности, сразу же приняли мое предложение об отзыве Бранца.

— Известно, кто его заменит? — поинтересовался Зорге.

— Конечно, — без всякой радости ответил посол. — Нового полицейского атташе зовут Майзингер, оберштурмбаннфюрер Майзингер. — И не без пессимизма добавил: — Он получает особые полномочия. Одним из аспектов его деятельности будет активизация мер против коммунистов.


Зорге шел не торопясь по лесопарку Нара. На груди его болтался фотоаппарат. Со стороны могло показаться, что он любовался восхитительным ландшафтом и чистотою неба. Но вот он заметил вдали человека, сидевшего на скамейке рядом с беспорядочным нагромождением камней.

Рихард остановился, внимательно разглядывая декоративный кустарник, росший по обе стороны дорожки, затем посмотрел на зонтичные сосны и приложил фотоаппарат к правому глазу. Оглянувшись назад, убедился, что в парке никого не было, как обычно по рабочим дням.

Инстинктивно он чувствовал, что опасаться нечего, но тем не менее старался не привлекать к себе внимания, так как ненавидел, как говорится, игру в индейцев, считая ее недостойной себя. Он всегда и везде соблюдая правила конспирации.

Как бы случайно Зорге подошел к человеку, сидевшему неподвижно на скамейке. Это был Одзаки, взглянувший на Зорге с мягкой улыбкой.

— Летние дни в нашей стране, — сказал он, — подобны шелку, в котором ходят самые прекрасные женщины.

Зорге сел рядом. Он не только не протянул Одзаки руку, но даже не кивнул в знак приветствия. Затем незаметно осмотрелся.

— Не беспокойтесь, — произнес Одзаки. — Место это надежное, я знаю его еще с молодых лет. Здесь прекрасный обзор: никто не может подойти незаметно, да и подслушать нас никто не сумеет.

Зорге знал, что может положиться на Одзаки как ни на кого другого в резидентуре. И все же Рихард всегда досконально проверял представляемые от него сведения.

Сейчас они могли говорить спокойно. Если даже кто-то и следил за одним из них и теперь наблюдал издали за встречей, то мог видеть только мужчин, отдыхавших спокойно на одной скамье, что выглядело естественно, так как никакой другой поблизости не было.

— Я проанализировал ваш обзор военных заводов, господин Зорге, немного подкорректировал и возвратил Мияги.

— Я его уже получил.

— Хорошая работа, — похвалил Одзаки.

— Спасибо.

— В дальнейшем обратите внимание на территорию южнее Осаки. Там строят новые заводы для производства бомб специального назначения.

— Учту, — ответил Зорге и бросил взгляд в глубину парка.

Одзаки поднял прутик, лежавший у его ног, и стал чертить линии на песке.

— Дня через три-четыре я смогу представить вам новые данные о мощностях по производству алюминия.

— Пожалуйста, опять через Мияги.

— Само собой разумеется. А как далеко вы продвинулись?

Хотя это и было необычно и даже противоречило его принципам, Зорге, как исключение, рассказывал кое-что о своих делах Одзаки. Даже Клаузен, давний радист и помощник резидента, не знал всего, что передавал в эфир. Важнейшие сообщения Рихард зашифровывал сам.

Одзаки же был не только самым лучшим поставщиком информации, но и мог, как и Зорге, анализировать данные и прогнозировать обстановку. Этот японец обладал мощным умом. Такая личность вызывала уважение резидента и импонировала ему. Поэтому Рамзай рассказал своему помощнику о новых данных, поступивших в резидентуру.

Одзаки переломил прутик и спросил:

— А из каких источников эти сведения?

— От немецкого военного атташе, но он не знает, как ему повезло.

— Из вторых рук?

— Из его ближайшего окружения.

— А знаете ли вы, — не без любопытства спросил Одзаки, — что между представителями военноморских сил Японии и Германии ведутся переговоры?

— Конечно, — с гордостью ответил Зорге. — Речь в них идет о снабжении немецких кораблей, оперирующих в районах Австралии и южной части Тихого океана. Японское горючее в обмен на немецкие пароходы.

— Источник, конечно, немецкий военно-морской атташе, не так ли?

— Естественно, — подтвердил Зорге, — адмирал, которого сотрудники посольства прозвали Паульхен. Когда он крепко выпьет, я уже через две минуты могу вытянуть из него все, что мне нужно.

Одзаки беззвучно рассмеялся. Его круглое лицо подергивалось.

— Это производит впечатление, — вымолвил наконец японец. Он знал правила игры и слегка их презирал, так как не любил пользоваться человеческими слабостями, предпочитая добиваться цели с помощью своего умственного превосходства. Он считал Зорге авантюристом, гениальным, но нахрапистым и аморальным. В его понимании идейным коммунистом Рихард Зорге не был, но лучшего разведчика, чем этот немец, Одзаки не мог себе представить.

Зорге рассматривал нагромождение обросших мхом камней, между которыми пробивалась трава. Капельки воды проложили в них ходы, и каменные глыбы начали трескаться. Через несколько поколений эти камни превратятся в пыль.

— Удивительный народ японцы, — задумчиво произнес Зорге.

— Так можно сказать и о немцах, — кивнул Одзаки. — Видимо, не случайно нас называют пруссаками Востока. Мышление наших людей довольно примитивно, но они — отличные солдаты.

— Вы правы, господин Одзаки. Нечто схожее между немцами и японцами действительно есть.

— Наверно, это обусловлено похожим климатом и в чем-то сходной историей. Но главное, мы, японцы, как и немцы, народ без жизненного пространства. Отсюда — стремление к экспансии.

— Вы — коммунист, но я заметил, что любите Японию, — сказал Зорге.

Одзаки выдержал испытующий взгляд своего собеседника и подтвердил:

— Да, я коммунист и люблю Японию: одно не исключает другого. Я люблю свою Японию так же, как вы любите Германию.

— Я не люблю Германию, — тотчас же возразил Рихард. — Я ее ненавижу.

— Любовь и ненависть, — дружески сказал Одзаки, — могут тесно переплетаться, являясь как бы полюсами единого магнитного поля. Да и что поделаешь: никто не может спокойно жить без родины. В принципе все равно, любите вы или ненавидите — лишь бы не были равнодушным.

— Мы оба — предатели, — жестко констатировал Зорге. — Предатели родины, шпионы.

— Кого же мы предаем, дорогой друг Зорге? Народ или режим? Явление, которое не может длиться долго и изменится, так как должно обязательно измениться. И мы стараемся это ускорить. Вот все, что мы делаем. И кто нас осудит или превознесет? Время или история! Нередко вчерашние предатели становятся героями сегодняшними, а люди, подвергавшиеся преследованию и поруганию, — спасителями отечества. Здесь, в этой груди, — и Одзаки ударил себя кулаком в грудь, — все ясно и чисто.

Зорге, до крайности удивленный, уставился на него. В его мозгу роились мысли, кружась и сталкиваясь. Он сжал кулаки, чтобы остановить росшее в нем беспокойство, но это ему не удалось.

Рихард не понимал Одзаки, удивлялся его смирению и тому, как оно уживается с упорством, хладнокровием и невозмутимостью. Сам Зорге был и охотником, и дичью одновременно, пребывавшим в постоянном напряжении. Пока он бодрствовал, его одолевали сомнения и недоверие. И во сне нервы его были напряжены. Среди ночи Рихард вскакивал и кусал свои пальцы, чтобы не закричать. Одзаки же был абсолютно спокойным.

— Я вас не понимаю, — как-то растерянно сказал Зорге.

— Когда-нибудь вы меня поймете, — тихо ответил Одзаки.

Зорге уставился перед собой в одну точку, Одзаки же смотрел вдаль, за холмы на горизонте. Их окружал безлюдный парк, беззвучно прислушиваясь и запасясь терпением.

Оба они не пытались продолжить разговор. «Нам следовало бы ограничиться делом, — подумал Зорге, — все остальное не имеет смысла». «Нам нужно было бы говорить только о работе, — мелькнуло в голове у Одзаки. — Все остальное нервирует Зорге. Он как паровой котел, достигший критической точки, а потом грозит взорваться в любую минуту».

— Как вы оцениваете нынешнюю обстановку в мире? — спросил Зорге.

Одзаки не сразу ответил. Он понимал, что сказанное им может подействовать на Зорге как запал на взрывчатку, и попытался перевести разговор на другую тему. Но ничего не получилось.

— Крушение Франции, — между тем продолжил Зорге, — окажет, вне всякого сомнения, большое влияние на внешнюю политику Японии. Вопрос заключается только в том, как далеко пойдут японцы.

— А что прогнозируете вы, господин Зорге? — сохраняя выжидательную позицию, поспешил задать вопрос Одзаки.

— Думаю, что японцы проявят определенную хитрость. Победа Германии над Францией еще не явится решающим событием в этой войне. Японское правительство показало...

— Нынешнее правительство может смениться, — осторожно перебил Одзаки, но, взглянув на Зорге, тут же решительно добавил: — Оно сменится.

— Вы полагаете? — насторожился Зорге.

— Я это знаю, — просто ответил Одзаки. — Нынешнее правительство — это стая старых лис. Это — правительство выжидания и упущенных возможностей. Вы же знаете, что японские промышленники хотят зарабатывать больше, а армия настаивает на экспансии. Коренное изменение международного положения автоматически повлечет за собой возникновение новой ситуации на Дальнем Востоке. Выход из игры французов и привлечение главного внимания англичан и американцев к театру войны в Европе неминуемо приведут к созданию здесь вакуума, который будет на руку нашей военной клике. Стало быть, лисы уйдут, а их место займут львы.

— А кто станет следующим премьер-министром?

— Принц Коноэ, — сказал Одзаки. Это имя он произнес с большим уважением.

Зорге сразу же оценил огромное значение полученной информации. Ведь Одзаки в течение долгих лет был советником принца, его правой рукой.

— Но Коноэ, — стал размышлять вслух Зорге, — еще не означает военную диктатуру.

Одзаки в знак согласия кивнул и пояснил:

— Поэтому правительство принца Коноэ станет переходным, и переход не займет много времени, можете быть в этом уверены, господин Зорге. Даже принц не сможет плыть против течения, возникшего в результате этой войны.

— Невозможно, — с недоверием сказал Зорге.

— Вы имеете в виду, что это не вписывается в вашу концепцию?




Поселок Сабунчи близ Баку. В этом доме 4 октября 1895 года родился Рихард Зорге



Рихарду (его ласкательно звали Ика) — восемь месяцев. Справа от него — мать (русская по национальности) Нина Семеновна, в девичестве Кобелева. Крайний справа — отец Адольф Зорге, техник по бурению скважин на нефтяных промыслах



В 1898 году Адольф Зорге вернулся в Германию и поселился в Вильмерсдорфе, пригороде Берлина. На снимке семья Зорге во дворе собственного дома. Восьмилетний Рихард на коленях отца, рядом мать. Их окружают старшие братья и сестры (у Адольфа Зорге было семеро детей)



Рихард Зорге (помечен стрелкой) учился в Высшем реальном училище, находившемся в берлинском районе Лизтерфельде



Аттестат зрелости, полученный Рихардом. Он очень увлекался историей, его любимыми разделами были Великая французская революция, наполеоновские войны и эра «железного канцлера» Бисмарка



Ефрейтор Зорге храбро сражался на Западном и Восточном фронтах и был трижды ранен. На снимке: в госпитале (г. Кёнигсберг) после тяжелого ранения — перебита нога, осколок снаряда в плече



После училища Рихард стал солдатом. Поднявшаяся с Первой мировой войной патриотическая волна захватила юношу: он быстро добился отправки на передовую

Получив отпуск после ранения, Рихард продолжил образование. На снимке: студент философского факультета Берлинского королевского университета




Зорге успешно заканчивает университет, его оставляют там ассистентом. Степень доктора государственных и социальных наук он получает в Гамбургском университете. На снимках: свидетельство, выданное ректором Берлинского королевского университета, и докторский диплом Гамбургского университета



Побывав на кровавой войне, Зорге избавился от ура-патриотических настроений. Он стал убежденным антимилитаристом, сторонником коммунистического учения. 15 октября 1919 года Рихард был принят в Коммунистическую партию Германии на ее конференции, которая нелегально состоялась в Берлине. На снимке: членский билет КПГ, выданный Зорге

Люди, знавшие Рихарда, утверждают: немалое влияние на решение стать коммунистом оказала память о его двоюродном деде Фридрихе Адольфе Зорге (1828—1906), который был видным деятелем международного рабочего движения, другом и соратником Маркса и Энгельса



Мандат, который в 1868 году выдал Ф. Зорге Карл Маркс




В 1925 году Рихард Зорге по совету руководства КПГ уехал в Советский Союз. Здесь он вступил в члены ВКП(б). На снимках: анкета Зорге и его письмо в Краснопресненский райком ВКП(б) г. Москвы



Рихард Зорге после приезда в Москву (1925 год)

Японская подруга и помощница Рихарда Зорге Исио Ханако (1935 год)



Первая жена Рихарда Зорге, немка Кристиана Зорге (60-е гг. XX в.). Активистка КПГ, занималась антифашистской пропагандой, доктор социологии. «Мы расстались с ним в тридцать втором году в Берлине как добрые друзья», — вспоминала она

Екатерина Александровна Максимова — русская жена Рихарда Зорге, с которой он вступил в брак в 1933 году. Актриса, ставшая затем работницей московского завода «Точизмеритель». Была сослана в Красноярск, где погибла в исправительном лагере зимой 1944 года



Исио Ханако на месте, где стоял домик Зорге в Токио (снимок 1965 года). Она написала две книги, посвященные выдающемуся разведчику



В 1929 году начальник Разведывательного управления Красной Армии Ян Карлович Берзин пригласил Зорге стать сотрудником своего ведомства. Получив согласие Рихарда, Берзин направил его в долгосрочную командировку. До 1932 года Зорге возглавлял шанхайскую резидентуру



Таким был Рихард Зорге во время работы в Китае

Ходзуми Одзаки с трехлетней дочерью Ёко (Шанхай, 1932 год)



Макс Кристиансен-Клаузен и его жена Анна, когда они находились в Шанхае

В Шанхае вместе с Зорге работали радист Макс Кристиансен-Клаузен и японский журналист Ходзуми Одзаки. Позже они стали главными помощниками разведчика, когда он возглавил токийскую резидентуру



Карл Римм (Пауль) был заместителем Зорге в Шанхае, а жена Римма — Любовь Ивановна — шифровала радиограммы



Ответственный оперативный сотрудник московского Разведцентра Алекс Борович направлял деятельность шанхайской резидентуры Зорге

Рихард Зорге выступал в Шанхае как «мистер Джонсон»



В сентябре 1933 года в Токио появился корреспондент немецких газет «Франкфуртер цайтунг» и «Берлинер берзенцайтунг», а также голландской газеты «Алгемеен ханделсблад» доктор Рихард Зорге

Посол Германии в Японии генерал-майор Ойген Отт, от которого резидент Рамзай получал информацию о планах Гитлера



Здание германского посольства в Токио.

Резидент советской военной разведки Рамзай быстро установил важные контакты в германском посольстве, фактически стал пресс-атташе диппредставительства гитлеровской империи, советником и другом Ойгена Отта



Радиограммы Зорге в московский Разведцентр из Токио. Резидент Рамзай по меньшей мере за полгода предупреждал Кремль об агрессии гитлеровской Германии против Советского Союза. Сталин проигнорировал это предупреждение



Японский посол в Берлине, один из руководителей разведки Японии генерал Хироси Осима



Несмотря на жесткий контрразведывательный режим в Японии, Рихарду Зорге в короткий срок удалось создать разведывательную организацию, в которой действовали и европейцы и японцы. На снимке: резидент Рамзай в 1936 году. На обороте этой фотографии, присланной в Москву, он написал: «Полагаю, это мой лучший снимок... Я выгляжу на нем не слишком старым и усталым, скорее задумчивым»



Полицейский атташе германского посольства в Токио штандартенфюрер СС Йозеф Майзингер пытался получить на Зорге компрометирующие материалы. Резидент Рамзай обвел вокруг пальца опытного гестаповца



Музыковед Эта Харих-Шнайдер — антифашистка, помогавшая в Токио Рихарду Зорге



Премьер-министр Японии принц Фузиморо Коноэ...

...и его советник Ходзуми Одзаки, один из главных помощников резидента Рамзая



Депутат японского парламента Кен Инукаи работал в тесном контакте с X. Одзаки

Доктор Рихард Зорге на дипломатическом приеме в Токио


— Мой здравый смысл отказывается верить в это. Японцы ведь не идиоты и не должны переоценивать Германию. Успехи немцев — только начальные успехи, а их превосходство — вопрос материального характера. Даже ребенок, взяв объективные оценки производственных мощностей великих держав, легко подсчитает: военное превосходство антигитлеровской коалиции через небольшой отрезок времени приведет к поражению Германии и ее союзников.

— Вы забываете то, что не поддается оценке, — людей. Немецкий солдат считается лучшим в мире, а японский — самым храбрым.

— Однако никто не сможет остановить танк щипцами для орехов.

— Войны, — размышлял вслух Одзаки, — длятся не столь уж и долго. Если Германия и Япония окажутся в состоянии сразу же нанести смертельный удар противнику, от которого тот не сумеет оправиться, то они выиграют войну.

— Выходит, это своего рода расчет на удачу, на везение!

— Скорее попытка максимально использовать предоставленный шанс. Что-то вроде прыжка через огонь. Да, это риск, но такой, что может изменить ход истории.

Зорге все же не воспринял всерьез рассуждения своего главного агента. Резиденту было ясно: японцы ничего не предпримут, не поставив в известность немецкое посольство. А там сидел его друг, бывший офицер рейхсвера, противник нацистов, честный и порядочный человек, который сделает все, что в его силах, чтобы воспрепятствовать безрассудным авантюрам.

— Вы никак не хотите мне поверить? — снисходительно спросил Одзаки.

— Откровенно говоря, да. Ведь есть же еще люди, которые откажутся играть в покер человеческими судьбами.

Одзаки понял, что Зорге имел в виду немецкого посла, и втайне пожалел о том, что резидент не может объективно оценивать свои личные контакты, хотя и был превосходным разведчиком. А основания для этого у японца имелись, ибо ему стали известны некоторые факты об этом генерале-дипломате. Сказать же о них Зорге он не решился.

— Исходите из того, — твердо повторил Одзаки, — что следующим премьер-министром будет принц Коноэ. Его первое правительственное заявление, проект которого уже подготовлен, содержит требование установить новый порядок в мире. Это будет означать: Япония делает первый шаг к войне. В дальнейшем кабинет Коноэ заменят правительством военных.

— А что дальше? — хриплым голосом спросил Зорге.

— Далее можно ожидать заключения тройственного пакта между Германией, Японией и Италией. Секретные переговоры по этому поводу уже ведутся.

— Через немецкое посольство?

— Да, — подтвердил Одзаки, — с участием немецкого посла.

— Но ведь посол сделает все возможное, чтобы воспрепятствовать этому смертельно опасному стечению обстоятельств! — убежденно воскликнул Зорге.

— Будем надеяться, — вежливо сказал Одзаки, давая в то же время понять, что считает такую надежду абсурдной.


Зорге замедлил шаги: он почувствовал, что его преследуют. Чей-то внимательный взгляд непрерывно ощупывая его.

Странным было то, что наблюдение велось как-то отрывочно, бессистемно и беспричинно.

Рихард подумал, что «ведут» его не японцы, а немцы. Ведь он вышел из посольства в необычное время и отправился, как некто посчитал, с кем-то на свидание. Значит, идет за ним кто-то из сотрудников посольства.

Зорге взял курс на деловой квартал Киобати. Он шел не оглядываясь, но вдруг резко свернул направо, ускорил шаги и вошел в почтамт Козимати. Там Рихард остановился у закрытого окошка и принялся изучать висевшую для всеобщего обозрения таблицу тарифов, наблюдая незаметно за входом.

После него в почтамт вошла полная японка с ребенком на руках, не вызвавшая у него подозрения. Следующим был пожилой японец, шедший с трудом, опираясь на трость. Зорге внимательно посмотрел на него и убедился: совсем дряхлый старик.

Появление третьего посетителя невольно вызвало у Рихарда смех. Им оказался Бранц, который был явно удивлен, увидев улыбающегося Зорге. Атташе, сделав вид, что не узнал своего врага, поспешил к телефонным будкам.

Зорге перегородил ему путь и спокойно, но с угрозой сказал:

— Господин Бранц, я предупреждаю вас.

— Дайте пройти! — огрызнулся тот.

Зорге не торопясь поднял правую руку и крепко ухватил Бранца за отворот пиджака. Атташе побледнел, ожидая худшего. Но Рихард отпустил его так же быстро, как и схватил.

— Не вздумайте играть со мной по Карлу Маю[21], Бранц. Если я хоть раз еще увижу, что вы за мной следите, то раздавлю, как вошь.

Бранц злобно взглянул на Зорге, но предпочел ничего не говорить. А Рихард достал носовой платок и демонстративно вытер руки. Полдюжины посетителей почтамта смотрели на них равнодушно.

— В этих вопросах я шуток не понимаю, — сказал Зорге. — Так что думайте, прежде чем поступать легкомысленно.

Бранц отступил на два шага назад, а затем со скрытой угрозой ответил:

— Чтобы вам было все ясно: я уже не состою на службе, меня оттуда выставили. Теперь я — частное лицо и мне не на кого оглядываться.

— Как все прекрасно совпадает, — спокойно заметил Зорге. — Ведь я тоже частное лицо, и мне не с кем считаться.

Бранц кивнул и, не скрывая ненависти к Зорге, предупредил:

— Будьте осторожны, чтобы не кончить свою жизнь в один прекрасный день подобно мистеру Коксу. — И, мрачно усмехнувшись, вышел.

Зорге посмотрел ему в спину сузившимися глазами, испытывая желание догнать и ударить ногой в заднее место. На что намекал этот подлец? Ведь Кокс был корреспондентом агентства Рейтер в Токио. Трудяга-репортер, дружески настроенный ко всем человек, любитель выпить. Кончить, как он? Может быть, с ним что-то произошло? И такое, что имеет к нему, Зорге, отношение?

Подойдя к телефонной будке, Рихард позвонил в Немецкое информационно бюро в Токио.

— В чем дело? — спросил Зорге. — Что там произошло с Коксом из Рейтер?

— Какое-то свинство, — последовая короткий ответ. — Предположительно самоубийство.

— Что значит предположительно? Что произошло в действительности? При каких обстоятельствах?

— По официальным данным, речь идет о самоубийстве, — ответил сотрудник бюро с большой неохотой. — Больше по этому вопросу ничего не могу сказать.

— Почему не можете?

— Черт побери, Зорге, вы же не тупица. Официально самоубийство, и точка. Заходите, я дам вам письменное заключение.

— Ладно, — сказал Рихард, — я все понял.

Еще бы не понять! Сотрудники бюро постоянно находятся под контролем японских спецслужб, их разговоры прослушиваются. Так что никто из них не мог сказать всего. И все же, что произошло с Коксом?

Вообще-то Зорге зная Кокса лишь поверхностно. Теперь же, после встречи с Бранцем, он решил собрать подробно данные о репортере.

Выйдя из почтамта, Рихард остановил такси. Увидев Бранца, стоявшего на углу, он не нашел в этом ничего особенного: ведь не мог же тот провалиться сквозь землю.

В Немецком информбюро Зорге уже ожидали. Пройдя к редактору, он сказал:

— Прошу извинения, что вел себя во время разговора по телефону как идиот.

— Ладно, ладно, Зорге, — ответил редактор. — Но впредь имей всегда в виду, что эти макаки нас прослушивают, и не ставь нас своими вопросами в глупое положение.

— Так что же случилось с Коксом?

Редактор сел за письменный стол и жестом показал Зорге на кресло, стоявшее рядом. Затем, словно опасаясь, что стены имеют уши, вполголоса заговорил:

— Я тебе скажу, Зорге. Но это — неофициально, наша беседа носит сугубо частный характер.

— Не важничай, дорогой!

— Официально, — сказал редактор, нисколько не обидевшись, — речь идет о самоубийстве. Кокс выпрыгнул с четвертого этажа дома и разбился насмерть. Больше я тебе ничего не говорил, ясно, надеюсь?

— Ну, я не полный идиот. Так что продолжай.

— Кокс выпрыгнул из окна четвертого этажа на улицу. Здесь вранья нет. Но дело принимает интересный оборот, если знать, кто занимает этот четвертый этаж. А именно японская тайная полиция.

— Эти кровопийцы?

— Их методы мало чем отличаются от методов гестапо. Это подтверждает и внешний вид трупа.

— Стало быть, Кокс выпрыгнул, чтобы избежать медленной смерти?

— Видимо, так, — с горечью произнес редактор. — Судя по всему, они попытались переломать ему кости одну за другой, откачать несколько литров крови и удушить его.

— Чем же были вызваны эти дьявольские пытки?

— Кокс, по видимому, был английским шпионом, — пожал плечами редактор.

Зорге длительное время молчал. В комнате стояла тишина, только в соседнем помещении стучала пишущая машинка.

— И вы это проглотили молча? — спросил наконец Зорге. — Не моргнув глазом? Эту болтовню о самоубийстве, зная, что это было убийство? Выходит, вы самые настоящие трусливые борзописцы!

— Что с тобой? — недовольно отреагировал редактор. — Обычно ты не столь чувствителен. К тому же полицейский доклад для нас — официальный документ, это тебе прекрасно известно. Или ты думаешь, что я направлю репортера расследовать это дело? Я еще не сошел с ума! Мы ведь находимся в дружественной нам стране. И для нас, немцев, Кокс — не более как гражданин вражеской державы. И почему бы ему действительно не заниматься шпионажем — ты, наверное, будешь смеяться, но такое случается.

— Даже если это и так, что еще необходимо доказать, то такой вид допроса — преступление против человечества...

— Не смеши меня, — перебил Рихарда редактор. — Ты рехнулся, что ли, или забыл о том, что творится в Германии? Так что убирайся и оставь меня в покое. В таких делах я шуток не понимаю.

Зорге легко хлопнул по плечу редактора и успокоил:

— Все в порядке, старина, все в порядке. В нашей профессии мы иногда встречаемся с таким дерьмом, что хочется блевать.

Выйдя на улицу, Рихард остановился и закурил, глядя на проходивших мимо людей. Особенно большое внимание он обращая на тех, кто, остановившись, рассматривая витрины или читая объявления и плакаты. Затем Зорге, почувствовав желание выпить, сел в такси и отправился в «Империал».

Там он увидел Зиберта, сидевшего за столиком и листавшего газеты. Тот поднял голову, когда Зорге, не спросив разрешения, присел к нему. Улыбнувшись, писатель вновь углубился в чтение.

В полном молчании Зорге выпил довольно много спиртного. Наконец, взглянув внимательно на Зиберта, читавшего какую-то статью в «Нью-Йорк тайме», спросил:

— Вы слышали уже, что произошло с Коксом?

Зиберт кивнул.

Зорге вспыхнул, как газовая горелка, и возбужденно воскликнул:

— Вы кивнули — и это все?! А что вы можете сказать по этому поводу? Человека замучили до смерти, а вы только киваете!

Зиберт взглянул на него. В его умных глазах отразилась глубокая печаль.

— Это не безразличие, а скорее всего, привычка. Мистера Кокса я не знаю и до сегодняшнего дня о нем не слышал. Тем не менее никогда не забуду его имени. Но мистер Кокс не первый и наверняка не последний. В мире было два человека, каждому из которых в отдельности я обязан жизнью. Первого звали Ганс — профессор доктор Ганс, оперировавший меня после того, как два других врача отказались. Он был одним из первых евреев, забитых до смерти во Франкфурте. Второго звали Берксе, оберлейтенант фон Берксе, который тащил меня семнадцать километров в морозную ночь до ближайшего перевязочного пункта. Он погиб у дверей своего поместья в Прибалтике от пулеметной очереди, которую выпустил в него какой-то революционер.

— А что вы предприняли против этого?

— Я пишу, — просто ответил Зиберт.

Зорге осушил еще стакан рома, затем сказал:

— Вы пишете, и это много значит. Но я делаю больше.

Зиберт отложил в сторону газету, но вопросов не задавал. Потом закрыл глаза и застыл неподвижно, как бы прислушиваясь, что творится в его душе.

— Этот Кокс, как говорят, был английским шпионом, — тяжело ворочая языком, продолжил Зорге. — Но что он мог сделать? Лишь то, чем мы все занимаемся. Он собирал информацию. Так это же наша профессия.

— Каждый в любое время подвергается опасности, — очнувшись, возразил писатель. — И никто не знает, будет ли он жив через час. В «Нью-Йорк таймс» я только что прочитал: супружеская пара погибла во сне в собственной постели — водитель потерял управление грузовиком, и тот проломил стену дома.

— Мир кишит любителями езды на бешеной скорости, что приводит к гибели людей. Вот и автобус, который называют Германией, несется навстречу пропасти. Спрашивается, когда и нас постигнет катастрофа?

— Считайте, что это может произойти в любое время, — равнодушно ответил Зиберт. — По крайней мере, это не будет для вас неожиданным.

Зорге тяжело поднялся и спросил:

— Вы пойдете со мной? Я собираюсь напиться.

— Чего вы ждете от меня, дорогой Зорге?

— Ах! — воскликнул Зорге. — Где уж вам! Вы и так пьяны от ваших премудростей.

И Рихард покинул Зиберта, смотревшего озабоченно и участливо ему вслед.

А Зорге направился в «Летучую мышь», где мог расслабиться, как ему хотелось. Прежде чем войти в кабак, он остановился у бокового входа, стряхнул с себя дождевые капли и посмотрел на прохожих, скорее по привычке, чем ради проверки. И вдруг на другой стороне улицы около какой-то витрины заметил Бранца.

Не обращая внимания на довольно оживленное движение, Рихард пересек улицу и оказался рядом с Бранцем. Тот сразу же понял, что его ожидает, и пустился прочь. Но Зорге последовая за ним с явно выраженными намерениями. Бранц, не теряя ни секунды, бросился бежать, но отделаться от него не смог.

Зорге кинулся вдогонку. Прохожие останавливались в удивлении. Бранц все время натыкался на них и вынужден был замедлить бег. Рихард догонял его. «Я покажу тебе, как сравнивать меня с Коксом!» — злорадно мелькало в голове у Зорге.

Вдруг Бранц нырнул в какое-то заведение, над дверью которого грязно-желтыми буквами горела надпись «Трокадеро». Зорге не раздумывая влетел туда за ним. В трактире он увидел Бранца, который оживленно разговаривал с тремя молодцами, сидевшими за столиком. Рихард сразу понял, что это люди бывшего атташе. Он быстро огляделся. На стенах висели большие зеркала, покрытые пятнами, вокруг стояли уже обветшавшие, когда-то красные, плюшевые диванчики. Десяток столов покрывали грязные скатерти. Посетители в большинстве своем явно принадлежали к криминальному дну Токио. Они враждебно смотрели на Зорге. Ему стало ясно, что он попал в заведение, где Бранц был своим человеком.

Однако Рихард и не подумал отказаться от борьбы, ударив кулаком в физиономию одного из шестерок Бранца. Молодчик вскрикнул и рухнул на пол. Второй прыгнул к Зорге, но тот схватил его, да так сильно, что у того перехватило дыхание, и, покраснев, он лишь жадно хватая ртом воздух.

В этот момент Зорге почувствовал сильный удар по затылку. Третий молодчик ударил его дубинкой, расчесал, как говорится, волосы на пробор. Рихард упал как подкошенный, уже не почувствовав сильного удара ногой в живот.

Когда он пришел в себя, оказалось, что лежал на улице в каком-то закутке. Удивленно покачав головой, он ощупал ноги и руки и с руганью поднялся. В желудке почувствовал жжение, будто проглотил тлеющий уголек.

Из рассеченной головы еще шла кровь. В таком виде он вошел в ближайший трактир, заказал выпивку, тазик с водой и полотенце и позвонил по телефону.

Некоторые из посетителей бросились ему на помощь. Через десять минут Зорге почувствовал себя значительно лучше. Еще через пять стал шутить с официанткой. А через двадцать минут появился Макс Клаузен, готовый ко всему.

Спустя полчаса «Трокадеро» превратился в груду развалин. Бранца отвезли в больницу.


Среди шпионов нашего времени встречается на удивление много журналистов. И это не случайно, так как объект любой шпионской деятельностиинформация и ее источники.

Зорге называл представляемые им сведения информацией, которая в той или иной степени была известна интеллигентным людям. И это действительно так. Но остается некая загвоздка.

Зорге никогда никому не давал подписку о неразглашении секретов. Его часто приглашали в немецкое посольство, чтобы помочь подготовить доклады и аналитические обзоры, которые отправлялись в Берлин. Он читал документы, поступавшие из имперских министерств и ведомств, и комментировал их. И делал это всегда основательно.

Зорге никогда не применял силу, не прибегал к грубому шантажу, не взламывал замки дверей чужих кабинетов, не вскрывал сейфы и не воровал секретные бумаги. В этом ему не было необходимости. Он создал безупречно работающий разведывательный механизм, с помощью которого к нему стекались необходимые данные. Его излюбленным принципом была взаимность. Ты дашь мне информацию, и я тебе тоже дам. А то, что эти сведения были подчас секретными, — не его вина.

Если Зорге был шпионом экстра-класса, то не в последнюю очередь потому, что ему, как журналисту, в его окружении не было равных. Вороха непроверенных данных, представляемых, как правило, сонмом тайных агентов, он считал абсурдными. Свои же сведения он всегда просеивал, отбирал и перепроверял, оставляя лишь золотые крупинки, порою бесценные.

Из других суперагентов Второй мировой войны больше всего походит на Зорге Рудольф Реслер (кодовое имя Люци), в 1933 году эмигрировавший из Чехословакии в Швейцарию и основавший там издательство. Он сотрудничал с советской военной разведкой, а также с британской и швейцарской секретными службами, но больше всего был верен своим хозяевам из Москвы.

Реслер создал эффективную разведывательную сеть, с помощью которой оперативно получал секретную информацию из верховного главнокомандования вооруженных сил Германии.

Люци возмущался, когда его называли шпионом. На суде он совершенно спокойно заявил: «Это были не какие-то шпионские сведения, а анализ политического положения в различных странах».

Получаемые им за это гонорары составляли чуть более одного швейцарского франка за строку.

Зорге же вообще служил только делу. Его можно обвинить в чем угодно, но только не в погоне за деньгами. Он работал без гонораров.

РИХАРД ТЕРЯЕТ ДРУЗЕЙ

Зорге надоел дикий рев его мотоцикла. Спрыгнув, он быстро прислонил его к стене дома, но непослушная машина, соскользнув, упала с глухим стуком на землю. Зорге выругался и опять поставил мотоцикл у стены.

Потом быстрыми шагами направился к дому посла. Проходя мимо Эльги, не поздоровался с ней, открыл дверь кабинета и увидел своего друга, сидевшего за письменным столом.

Отт внимательно посмотрел на Зорге и попробовал пошутить:

— Чему мы обязаны этой чести?

— Соответствует ли действительности то, что вы на днях подпишете пакт трех держав?

— Проходите и садитесь, дорогой господин доктор, — пригласил посол, стараясь выдержать дружеский тон.

Заметив появившуюся вслед за Зорге свою жену, обратился к ней:

— Принеси нашему гостю что-нибудь выпить, Эльга.

— Ответьте только на один вопрос, господин посол. Это все, что мне в данный момент от вас нужно.

— Тогда я оставлю вас одних, — вежливо сказала Эльга и хотел прикрыть раздвижную дверь.

— Останьтесь, пожалуйста, Эльга, — требовательно сказал Зорге. — Это уже не государственная тайна, если назначен день подписания.

Эльга подошла ближе, села в кресло и требовательно предложила:

— Садитесь и вы, Рихард!

Но тот остался стоять и настойчиво повторил:

— Я позволил себе задать вам вопрос, господин посол.

Посол откинулся на спинку кресла, стараясь выглядеть достойно, и произнес:

— Дорогой господин Зорге, что вы так волнуетесь? Что вы можете возразить против возможного пакта трех держав?

— Что я могу возразить? И вы еще спрашиваете меня об этом. Военный союз с Японией является прямым вызовом Советскому Союзу. А это чистейшее безумие.

Посол, попытавшись принять солидную позу, сделал рукой жест, отвергающий возражение, и произнес убежденным тоном опытного дипломата:

— Пакт трех держав может свободно превратиться в пакт четырех с включением в него Советского Союза.

— В это вы, по всей видимости, и сами не верите, господин посол, — возмутился Зорге. — Даже ничего в этих вопросах не смыслящему человеку известно: между Советским Союзом и Японией здесь, на Дальнем Востоке, нет никаких пунктов соприкосновения. Скорее наоборот: интересы обеих сторон прямо противоположны. Они — непримиримые противники, а тот, кто объявит себя другом одной из сторон, станет неминуемо врагом другой стороны. Германия не может быть столь глупа, чтобы идти на это.

— Вы же знаете, — мягко возразил посол, явно старавшийся придать беседе непринужденный характер, — сколь я ценю вас и ваши советы, дорогой друг Зорге. Но по этому специальному вопросу наши взгляды, видимо, расходятся.

— Что это должно означать? — спросил Зорге, и скрытая угроза прозвучала в его голосе. — Не то ли, что вы лично одобряете этот пакт трех держав и, чего доброго, принимали участие в его подготовке?

Посол уклонился от ответа на этот вопрос. Казалось, он считает ниже своего достоинства отвечать на него. Теряя терпение и выдержку, Отт заметил:

— Я знаю точно, что министр иностранных дел фон Риббентроп серьезно заинтересован в пакте четырех держав.

— Но этот человек не только дилетант, но и круглый идиот.

— Попрошу вас выбирать выражения! — воскликнул представитель великогерманской империи. — Вы ведь говорите о моем непосредственном начальнике.

— Который, видимо, считает вас за дилетанта.

— Это не вопрос для дискуссии.

— Попрошу вас обоих, — с деланным спокойствием вмешалась Эльга, — выбирать достойные формулировки.

— Во всяком случае, — сказал посол, давая понять, что на этом их разговор закончен, — я считаю: пакт трех держав не представляет собой ничего иного, как сохранение нейтралитета.

— Боже мой! — выкрикнул Зорге, потеряв самообладание. — Ведь в результате этого между Германией и Россией может начаться война, которая только усилит мировой конфликт, от которого уже страдают сотни миллионов людей. Разве вы этого не понимаете?! Не будьте же набитыми дураками!

— Рихард, успокойся! — воскликнула Эльга.

— Это действительно заходит слишком далеко, господин Зорге, — произнес посол строго. — Не хотите ли вы сказать, что я...

— Да! — крикнул Зорге.

Отт поднялся и вышел с высоко поднятой головой.

— Ойген, пожалуйста! — крикнула ему вслед Эльга.

— Пусть уходит, — зло сказал Зорге. — С поджигателями войны я отныне не хочу иметь никакого дела.

— Вам мерещатся опасности, Рихард.

— Я предчувствую, я вижу горы трупов, разрушения, пожары, смерть, гибель! Я ощущаю запах тления! Неужели я не должен делать все, чтобы предотвратить это?

— Иногда, — ответила Эльга с робкой улыбкой, — вы ведете себя как маленький мальчик.

Зорге подошел к ней и удивленно спросил:

— Что вы хотите этим сказать, Эльга? Не думаете ли вы, что мои мысли носят детский характер?

— Да нет, определенно нет.

— По крайней мере, вы должны меня понять, Эльга. Но не только эта безумная поджигательная политика приводит меня в отчаяние. К ней добавляется еще и личное разочарование. Вы же лучше всех знаете, как я любил Ойгена. Он был для меня как брат. У нас не по всем вопросам было одинаковое мнение, но это и не обязательно. Но в главном мы были всегда едины: мы оба ненавидели нацизм, как и все порядочные люди. Но почему, Эльга, он пытается теперь подыграть этим преступникам? Ведь он и сам становится таким.

— Вы, видимо, не все воспринимаете правильно, дорогой друг, — произнесла примирительно Эльга. — Ведь Ойген посол великогерманской империи и не может так просто уходить от возникающих коллизий.

— Он поддался коррумпированности и потерял свой характер.

— Нет, — сказала Эльга, — пожалуйста, не думайте так, Рихард. Он верит, что не предал свои убеждения и идеалы, и старается соблюсти нейтралитет. И если он двадцать седьмого сентября тысяча девятьсот сорокового года получит большой крест ордена Восходящего солнца, то сможет носить его с честью.

— И вы поддерживаете все, что он делает? — спросил в ужасе Зорге.

— Я пытаюсь его понять, Рихард. Почему вы не хотите сделать это? Вы же наш друг!

— Я вычеркиваю вас из списка друзей! — крикнул Зорге. — Вы больше для меня не существуете. Я не хочу вас вообще видеть, вы мне противны!

Выбежав на улицу, Рихард завел мотоцикл и помчался прочь. Без всякой цели он проехал на большой скорости по деловому кварталу Нихомбати, проскочил несколько боковых улиц и повернул на Ацуби к своему дому.

Однако на полпути изменил направление и остановился у дома Клаузена. Макса на месте не оказалось, и Анна не знала, где его искать.

Тогда Зорге поехал в кабак «Летучая мышь», выпил там с жадностью несколько бутылок пива «Лёвенброй», но не успокоился и отправился к Мартине Шварц.

— Не знаю даже, как мне быть дальше, — признался он ей смущенно.

Мартина была рада ему. Она потянула его на софу и осыпала нежностями, на что он почти не реагировал.

— Как хорошо, что ты пришел, — призналась Мартина и после небольшой паузы добавила: — Я хочу побыть с людьми.

— А я не хочу никого видеть, — возразил Зорге.

— С друзьями ты почувствуешь себя снова хорошо.

— У меня нет друзей, Мартина.

— Будь благоразумным, Ика. Поедем в посольство.

— Нет, — как-то беспомощно ответил он.

— Доставь мне это удовольствие. Я очень тебя прошу.

Зорге отпрянул от нее и громко воскликнул:

— Нет! Никогда более. Это все теперь в прошлом.

— Пошли, — повторила она настойчиво, — пошли, не будь маленьким мальчиком.

Зорге вскочил словно ужаленный, вылетел на улицу и сел на мотоцикл. На высокой скорости он мчался по дороге, обдуваемый прохладным вечерним воздухом. Дома и полоски света мелькали как в калейдоскопе. Перед «Империалом» он остановился.

Ворвавшись в номер Зиберта, что-то читавшего, сидя на постели, Зорге спросил:

— Вы со мной не пойдете? Куда-нибудь. Надо выпить!

— В столь позднее время?

— Здесь, в Токио, я могу получить выпивку в любое время дня и ночи, если захочу.

И Рихард плюхнулся на край кровати. А Зиберт поднялся и стал одеваться.

— Что с вами случилось? — спросил он.

— Я похоронил своего последнего друга, — мрачно ответил Зорге. — А теперь хочу напиться на его тризне.

— У меня здесь ничего нет, — произнес с искренним сожалением Зиберт.

— Минуточку! — воскликнул Зорге и, неуверенно ступая, вышел в коридор. Вскоре он возвратился, держа под мышкой полную, уже откупоренную бутылку виски.

— Теперь нужны только стаканы, — сказал Зиберт уступчиво.

— Стакан нужен вам, я выпью и из бутылки.

Зорге осмотрелся и увидел на полке умывальника стакан. Он наполнил его до половины и протянул Зиберту, а сам приложился к горлышку бутылки и стал пить жадными глотками.

— Этот тип, — сказал Рихард, оторвавшись от бутылки, — бесхарактерная свинья, готовая продать целый народ за какой-то орден. А я любил этого человека! — Зорге отхлебнул глоток и требовательно спросил: — Ну так пошли?

— Я провожу вас вниз, — дружески откликнулся Зиберт.

Обняв Зорге, он спустился с ним по лестнице, а у выхода заботливо предложил:

— Может быть, лучше вызвать такси?

Неуверенными движениями Зорге завел мотоцикл и выдавил:

— Не нужно никакого такси. Куда мне надо, я и сам быстро доберусь.

— Я могу проводить вас до дома, — предложил Зиберт.

Зорге оставил мотоцикл и подошел к нему. Тяжело положив руку на его плечо, он потребовал:

— Пошли со мной. Докажите хоть раз, что обладаете мужеством не только за письменным столом.

— Не вижу для этого никакого повода, — осторожно ответил Зиберт. — А впрочем, моих сил хватает лишь для умственных приключений.

Зорге отвернулся от него, сел на мотоцикл и крутанул рукоять газа.

— Прощайте, трусишка! — крикнул он, включил скорость и исчез в ночи.

Зиберт продолжал неподвижно стоять с опущенными плечами, смотря вслед исчезнувшему, наподобие шального снаряда, Зорге. Рев двигателя быстро удалился, и наступила тишина. Но писатель оставался стоять, прислушиваясь к звукам ночи...

Дорога неслась под колесами мотоцикла, и ветер забирался под одежду подобно флагу. Тело вибрировало вместе с мотоциклом.

Зорге широко открыл глаза, всматриваясь в ночную темень. Затем закрыл их, превратившись в стрелу, выпущенную из лука во Вселенную, но в стрелу, обладавшую собственной волей и способную поворачиваться в нужном направлении.

Круто развернувшись, он помчался обратно. Нервы его были напряжены до предела. Все в нем требовало: открой глаза! Но он их не открывал.

Прошло несколько секунд, но ничего не случилось. Его охватила гордость за себя. Он смог вести мотоцикл вслепую! Рихард открыл глаза. Оказалось, что он мчался уже по другой улице, инстинктивно сделав поворот, который остался теперь позади. Он был готов кричать от счастья.

Зорге еще трижды рискнул — и все получилось. Но на четвертый раз наступил конец. Мощным ударом его отбросило назад. Земля разверзлась, и он потерял сознание.

— Зиберт! — произнес Зорге со стоном. — «Империал». — И повторил это несколько раз, захлебываясь в собственной крови.

Когда Зиберт, вызванный дорожной полицией, прибыл на место происшествия, Зорге, уже закутанный в простыни, лежал на носилках около машины «Скорой помощи». Жизнь в нем едва теплилась. В луже крови около его ног валялось несколько зубов. Голова представляла собой сплошное кровавое месиво.

— Мы уже сделали ему укол морфия, — сказал японский врач, — но он все еще не успокоился.

Зиберт встал на колено и наклонился над обезображенным лицом Зорге.

— Дорогой Зорге, — сказал он, — это я, Зиберт.

— Зиберт, — клокочуще ответил Зорге и попытался приподняться, но не смог. Его заплывшие глаза смотрели требовательно на писателя. Он попытался приподнять руку, но она бессильно опустилась на грудь.

Зиберт понял. Он полез в нагрудный карман Зорге и достал оттуда пачку бумаг.

— Да, — пробормотал Зорге из последних сил и добавил еле слышно: — Сжечь.

— Можете на меня положиться, дорогой Зорге.

— Хорошо, — выдавил Рихард, — хорошо. — И потерял сознание.


Шпионаж не имеет ничего общего с романтикой. Опасных, но в то же время и прекрасных приключений в действительности тут нет. Ремесло это холодное и будничное, требует больше выдержки, нежели безрассудства и ухарства.

Большинство из так называемых мемуаров разведчиков — на самом деле не более как убогая фантазия их авторов. Особенно сомнительна завеса тайны, которой обычно окутаны женщины-шпионки.

Шпионаж, как и войны, — удел мужчин. Даже Зорге, который очень любил женщин, не хотел, чтобы они прикасались своими нежными пальчиками к его шпионским делам. Их можно было, как считал он, использовать в качестве связников — для передачи материалов, но не больше.

Роль женщин в истории шпионажа сильно преувеличена. Виною этому не в последнюю очередь послужили так называемые документальные повести и кинофильмы, создатели которых, очевидно, полагали, что вид полуодетых женщин обычно развязывает языки и что вот тут-то и начинается выбалтывание государственных и иных секретов.

В результате Мата Хари, игравшая, как шпионка, третьестепенную роль, если не бывшая вообще нулем в тайных делах, стала героиней толстых книг и нашумевших кинофильмов. На самом деле она была глупой и тщеславной третьеразрядной актрисой. Английский автор Ньюмен, знаток шпионажа, называет ее «жертвой немецкого метода экономии», поскольку сотрудники немецкой разведки списывали расходы за свои любовные развлечения за счет агентурной деятельности.

Мадемуазель доктор, легендарная немецкая шпионка времен Первой мировой войны, тоже восхваляется незаслуженно и искаженно изображается: ее необычные «приключения» в действительности — не более чем плод творческого воображения авторов. Настоящую Мадемуазель доктор звали Элизабет Шагмюллер, и она была очень деятельной личностью, но не как шпионка, а как инструктор и преподаватель шпионского ремесла.

Пресловутая Кошка, которую прозвали Мата Хари Второй мировой войны, хотя и занималась активно шпионскими делами, но была скорее прожженной, беззастенчивой и весьма тщеславной проституткой, а не видной разведчицей.

Знаменитая Одетта, на которой после войны женился Питер Черчилль, однофамилец британского премьер-министра, и которая изображается во многих книгах и кинофильмах как знаменитая разведчица, на самом деле не более чем неплохой организатор агентурной сети — и только.

Зорге знал точно, почему не мог доверять женщинам в своей разведывательной деятельности.


Когда Рихард Зорге был сшит под наркозом, перевязан и с трудом пришел в себя, то первым делом удивленно огляделся и попытался заговорить.

— Что это за бардак? — были его первые слова.

Он находился в американском госпитале Святого Люка. Врачи искусно собрали его по кусочкам. Вокруг носа и рта были наложены толстые повязки. Его левая рука висела на треугольной перевязи. Когда он попытался заговорить, острая боль пронзила его голову и отдалась в затылке.

— Пожалуйста, не говорите, — раздался нежный голос рядом с ним.

Зорге, взгляд которого упирался только в покрытый лаком белый потолок и голую белую стену, попытался хоть немного повернуть голову. Это движение сразу болезненно отдалось по всему телу. Собрав все силы, он, несмотря на боль, все же повернул голову в сторону, где прозвучал голос.

Женщина, сидевшая около его кровати, оказалась не такой, как он себе представлял. Это была японка с добрым, озабоченным лицом. Рихард стал постепенно вспоминать, что уже видел это лицо, когда несколько месяцев тому назад очнулся от кошмарного сна после трехдневного рождественского загула у папы Кетеля в «Рейнгольде».

— Митико, — произнес он слабым голосом.

Она улыбнулась, и в улыбке ее отразилось счастье.

— Пожалуйста, не говорите, — произнесла она быстро и отчетливо по-немецки. Чувствовалось, что эту фразу Митико долго заучивала.

— Что случилось? — спросил Зорге.

Она ответила уже по-японски короткими предложениями:

— Большая авария — четыре дня назад — здесь американский госпиталь — вы очень, очень больны. — И снова повторила по-немецки: — Пожалуйста, не говорите.

— Кто здесь был, Митико?

— Господин Зиберт, он приходит каждый день. И женщина из посольства по нескольку раз на день.

— А кто еще? — спросил Зорге с внутренним напряжением, ожидая услышать: полиция.

Но Митико положила свои прохладные мягкие руки ему на лоб и добавила:

— Более никто. Вас хотели навестить многие друзья, но врач сказал всем: позже!

— Хорошо, — произнес Зорге, как бы сбросив с себя тяжкий груз.

У него не хватило сил повернуть голову, и он еще раз посмотрел на Митико. Затем закрыл глаза и впал в беспамятство.

Прошло еще несколько дней, пока его мозг снова начал нормально функционировать. Постепенно Рихард стал воспринимать происходившее вокруг него. Но сил было еще мало.

Митико всегда находилась на месте, когда он открывал глаза. Она лопотала немногие заученные ею слова по-немецки:

— Не говорите — лежите спокойно — спите!

Она оберегала его нежно и бережно, не допуская к нему никого, кроме американского врача и дежурной сестры.

— Как ты сюда попала? — спросил Зорге.

— Не спрашивайте, — ответила она тут же. — Спите.

— Я хочу знать, как ты сюда попала? — упрямо повторил он. Когда же она попыталась уйти от ответа, Рихард с усилием добавил: — Ко всем чертям! Я же не маленький ребенок. Отвечай, раз я тебя спрашиваю.

— Я пришла сюда сама, — ответила она. — Им был нужен человек, который был бы постоянно с вами. Вот я и пришла. Господин Кетель не возражает.

— Ты хорошая девочка, — сказал Зорге, положив свою руку на ее.

Лечивший его врач был человеком со здоровым юмором мясника, симпатизировавший Зорге. Как только ему стало ясно, что его медленно выздоравливающий пациент вышел из младенческого состояния, он не замедлил сообщить о его делах.

— У вас сломана нижняя челюсть в двух местах. Нёбная кость повреждена многократно, превратившись местами в кашу.

Зорге с трудом усмехнулся и сказал:

— То-то вы кормите меня жидкой пищей. Это меня немного успокаивает. Следовательно, выпивать я еще смогу.

— К сожалению, мы нашли большую часть ваших зубов в сточной канаве, — продолжил врач, — но мы сделаем вам зубной протез, так что вы сможете скалить зубы не хуже Дугласа Фербенкса.

— Значит, у меня появилось что-то общее с знаменитым киногероем? Очень рад слышать это, доктор!

— А как у вас со зрением? По-моему, оно немного ослабло. Но со временем должно восстановиться.

— Во всяком случае, я вижу вас.

Доктор удивленно покачал головой:

— Хотел бы иметь вашу бычью натуру, мистер Зорге. Любой человек на вашем месте непременно помер бы. Но вы, кажется, созданы из особо прочной материи.

— А когда я смогу отсюда выйти?

— Пока еще нет. Удостойте меня чести побыть с вами.

— Если ко мне не будут допускаться посетители, доктор, мне придется вас покинуть хоть на четвереньках. Вот мое окончательное решение по данному вопросу.

— Наносите себе вред, по мне, хоть сколько угодно! — возмущенно воскликнул врач. — Принимайте посетителей, но не более одного в день и не дольше пяти минут.

— Это другое дело, — удовлетворенно ответил Зорге. — Вы будете мной довольны. Не более одного посетителя сразу и не дольше пятнадцати минут.

— В этих вопросах я положусь на фрейлейн Митико, — дипломатично умыл руки врач и удалился.

— Ты слышала, Митико? — сказал Зорге, как только за врачом закрылась дверь. — Теперь я могу принимать посетителей. Сразу же и начнем! Первым прошу пригласить господина Зиберта.

Митико сделала серьезное лицо и энергично покачала головой.

— Только не сегодня, — вымолвила она. — Может быть, завтра.

— Это почему же? — недовольно спросил Зорге. — Разве ты мой опекун?

— Нет, — ответила Митико, готовая расплакаться.

— Только не реви, — произнес Зорге. — Я этого не терплю и становлюсь совсем больным. Женщины должны улыбаться, слышишь? Они должны быть дружелюбными, милыми и хорошими. А поплакать мы можем и одни. Почему вы возлагаете на нас груз своих чувств?

— А разве я не хорошая? — сказала она беспомощно и добавила очень тихо: — И не милая?

Зорге удивленно взглянул на нее. Какое добродушное лицо, кроткие глаза, маленький рот с полными губами, начавшими немного подрагивать. Затем немного смущенно сказал:

— Хорошо, малышка. Завтра так завтра.

Глаза ее тут же засияли, как у ребенка, получившего подарок. Она поднялась и подошла к окну, словно не желая, чтобы он рассматривал ее дольше и заметил, как глубоко его уступчивость тронула ее. А он повернул голову, продолжая следить за ней. Она была небольшого роста, с не особенно изящной фигурой, немного полноватой. Но ее движения выдавали силу и темперамент.

И он подумал: «Как это я не обратил на нее до сих пор должного внимания? Девушка явно меня любит, и почему бы мне не ответить ей взаимностью. Она, конечно, не писаная красавица, но у нее есть и свои преимущества — доброта, выдержка и простота. А мне нужен человек, которому я мог бы довериться без опасения».

Оторвавшись от этих размышлений, он сказал:

— Завтра я должен видеть Зиберта.

— Конечно, — ответила она.

На следующее утро врач снял часть повязок, и Зорге увидел испуганное лицо Митико, смотревшей на него. Тогда он вопросительно взглянул на врача. Тот молчал.

— Ну, доктор, как я выгляжу? — с трудом выдавил улыбку Зорге. — Как Казанова?

— Примерно так и есть, — попробовал отшутиться врач. — Принесите ему зеркало, фрейлейн Митико, пусть посмотрит сам.

— Нет, — решительно заявила девушка и покачала головой.

— Это что же, на самом деле так страшно?

Врач улыбнулся, стараясь успокоить Зорге:

— Я бы сказал, что все не так ужасно, как сейчас выглядит. Ваша физиономия похожа на смазанную четырехкрасочную типографскую печать. Но через некоторое время все образуется.

— Неужели? — недоверчиво спросила Митико.

— Абсолютно точно, — заверил врач. — Разве вы никогда не видели, скажем после хорошей драки, заплывшие кровью синяки под глазами? Через пять дней от всего этого не остается и следа. Так и тут.

— Тащи сюда зеркало! — приказал Зорге Митико.

Та нехотя принесла зеркало и установила его подальше от Зорге. Но он нетерпеливо махнул рукой, и она приблизилась, стараясь, чтобы руки ее не дрожали.

Зорге увидел отекшую, всю в кровоподтеках, перекошенную какой-то дьявольской ухмылкой не рожу, а свиную отбивную и усилием воли заставил себя не отпрянуть назад и не закрыть глаза. Затем разглядел два шва примерно по четыре сантиметра — один над верхней губой, а другой между бровями. В ощерившемся рту увидел множество отверстий вместо зубов.

— Ну и как вы себе нравитесь? — спросил врач.

— Колоссально, — ответил Зорге. — Детская страшилка и в подметки мне не годится.

— Все это пройдет, и через несколько недель вы снова будете выглядеть так, что в Голливуде из-за вас пойдет драка.

Врач кивнул Рихарду, изобразил полупоклон Митико и вышел.

Зорге откинулся на подушки и закрыл глаза. Митико осталась стоять возле него.

— Уходи, Митико, — произнес Зорге, тяжело дыша и не открывая глаз. — Поезжай куда-нибудь подальше и возвращайся через месяц. Может, тогда тебе будет не противно смотреть на меня.

Зорге неподвижно лежал, ожидая, когда уйдет Митико. Но она даже не пошевелилась. Прошло несколько минут, и он услышал ее легкие шаги. Ему показалось, что она подошла к нему. Рихард прислушался, не понимая, что происходит. Его обезображенное лицо вдруг почувствовало нежное прикосновение мягкой и прохладной щеки. Не веря этому, он даже затаил дыхание.

Подняв руки, Зорге почувствовал теплые и мягкие плечи, шелковистые волосы и голову, склонившуюся к нему.

— Митико, — прошептал он.

После этого оба долго молчали...

Во второй половине дня к нему пришел Зиберт. Сев на край кровати, он долго смотрел на Зорге, затем сказал:

— Удивительно, что вы еще живы.

— Я тоже удивляюсь.

Зиберт наклонился над ним и внимательно оглядел лицо Рихарда:

— Ваши зубы гноятся.

— Мне сделают новые, еще лучше, — попытался пошутить Зорге. — Так что у меня будут новая кожа, новые волосы, новые кости, новые зубы, в результате чего я стану совершенно новым человеком.

Зиберт дотронулся пальцем до груди Зорге:

— Вам следует и здесь кое-что обновить.

— А вы считаете это необходимым?

— Разве вы думаете иначе, Зорге?

Зорге посмотрел на Зиберта и прямо спросил:

— Что вы сделали с бумагами, которые я передал вам сразу после аварии?

— Сжег, — просто ответил Зиберт.

— А прочитали ли, что там было написано?

— Какое мне дело до ваших записей!

— Хорошо, — кивнул Зорге и заметил: — Это на вас похоже!

— К сожалению, — промолвил тот и улыбнулся.

Зорге положил свою руку на руку Зиберта и осторожно сжал ее в знак благодарности.

— А что вы принесли для меня? — спросил Зорге, оживившись, и добавил: — Где передачка для смертельно больного человека? Куда вы спрятали бутылку виски?

— Она пустая, — ответил Зиберт. — Я опустошил ее за ваше здоровье. Но когда вы отсюда выберетесь, дорогой Зорге, она снова будет полна.

— Я ее не заслужил! — воскликнул Зорге.

— Мне тоже так кажется, — с оттенком иронии произнес Зиберт и вдруг добавил: — А ведь такое же лицо, по всей видимости, было у корреспондента Рейтер Кокса, выпрыгнувшего из окна.

— Откуда это вам известно, Зиберт?

— Труп был выдан английским, американским и французским коллегам по их просьбе. На его похоронах присутствовал и я. Вы же знаете мою слабость к журналистам, жизнь которых всегда находится в опасности, дорогой Зорге. На лице мертвого Кокса проступили все цвета радуги, столько на нем было кровоподтеков, и превратилось оно в бесформенную массу.

— Большое спасибо за столь вдохновляющую информацию, — глухо сказал Зорге.

— Не за что, — ответил Зиберт и сердечно попрощался.

Когда писатель ушел, в палате сразу же появилась Митико. Она сразу поняла, что Зорге доволен, и была счастлива видеть это.

— Это был друг? — спросила она.

— Да, — подтвердил Зорге, — думаю, что это был друг.

И на него впервые за долгие недели снизошло спокойствие. Потеряв одного друга — Отта, он приобрел другого — Зиберта.

Но Зиберт скоро уедет из Японии, он уже собрал необходимый материал для книги. Ему же, Зорге, придется остаться с послом, чтобы выполнить до конца свою задачу. Однако их отношения стали натянутыми, между ними пролегло недоверие. Он остался прежним, а посол изменился, деградировал до пособника Гитлера. Теперь они стали врагами.

На следующий день Митико впервые за длительное время разрешила подменить себя. Вместо нее пришла домработница Зорге, пожилая Ама. Наведя порядок в помещении, она присела к кровати и стала внимательно всматриваться в его лицо, будто бы читая сложный текст какой-то книги. Потом сказала:

— Господин вынослив, как десять быков. Но это я знала и раньше.

Затем Ама с лицом печальной обезьянки рассказала, что в доме у Зорге все в порядке и что его ожидают книги, пластинки, кимоно и бутылки виски. И добавила:

— Собственно, даже хорошо, что вы находитесь здесь: я смогла хоть основательно прибраться.

Появившаяся в палате сестра немного пофлиртовала с Зорге, что произвело на него благотворное воздействие, и жестом позвала Аму в коридор. Почти сразу же та возвратилась и сказала:

— Она хочет знать, примете ли вы посетителя.

— Конечно, — ответил Зорге и спросил: — И кто это?

— Кто же еще, — буркнула Ама. — Одна из ваших дам.

Старая Ама вышла, и в палату тут же вошла Эльга. Она подошла к постели и протянула ему обе руки. На лице ее была видна радость. Никакого отвращения и даже испуга. Видимо, врач заранее подготовил ее к визиту.

Зорге приподнялся в постели и схватил ее за руки:

— Наконец-то вы пришли, Эльга. А я ожидал вас каждый день.

— Я приходила почти ежедневно, Рихард, но меня к вам не пускали. Ваша японская подруга ведет себя как цербер.

— Как хорошо, что вы здесь, Эльга, — с искренней радостью сказал Зорге.

Эльга уложила его на подушки:

— Вы здорово нас всех перепугали, Рихард. Мы всегда боялись за вас, но не думали, что может произойти такое.

— Кто это «мы», Эльга?

— Посол, я, Мартина Шварц, наши общие друзья. Все они передают вам свой привет!

— Мартина теперь частенько наведывается к вам?

— Это наверняка в вашем духе, Рихард. Мой муж заботится о Мартине, я думаю, что они хорошо понимают друг друга.

— Она ни разу не навестила меня.

— Разве она не приходила? — с удивлением спросила Эльга.

— Нет, — резко ответил Зорге.

— Как жаль.

— Вам нечего об этом жалеть, Эльга. Я нахожу это вполне естественным. Это в духе Мартины. Но так даже лучше и должно было произойти раньше или позже.

— Но не сейчас же!

— Полагаю, что время выбрано самое подходящее, — твердо сказал Зорге.

Он прикрыл глаза. Потерять друга и любимого человека — что еще оставалось? Ему предстояло новое, ничем не отягощенное начало. Главным в его жизни становилась разведка, свободная от личных чувств.

— Вы должны прийти к нам, Рихард, как только врач вас отпустит. Вам нужен кто-то, кто бы о вас беспокоился.

— Как это следует понимать, Эльга?

— Когда вы станете транспортабельным, то поселитесь у нас, в посольстве. Я распоряжусь оборудовать для вас большую южную комнату и буду сама за вами ухаживать, чтобы вы быстрее поправились.

— В общем-то неплохое предложение, — сказал задумчиво Зорге. — Длительное пребывание у вас в посольстве будет для меня, наверное, полезным.


Зорге поселился в квартире немецкого посла и стал внимательно ко всему присматриваться. Ему казалось, что он изменился не только внешне.

Когда Рихард оставался один, то начинал проверять свою память. Так, он попытался восстановить содержание десяти последних радиограмм и был рад, когда это удалось ему без особого труда. Затем стал вычерчивать схему организации японских сухопутных войск и, лишь когда она была почти совсем готова, понял, сколь опасна такая деятельность в нынешних условиях Страны восходящего солнца. Тогда он сжег этот лист бумаги и тщательно размешал пепел.

Снова и снова Зорге подходил к зеркалу и рассматривал в нем себя. Шрамы заживлялись хорошо, теряясь в морщинах. Лицо теперь немного походило на японскую боевую маску, изображение которой он носил с собой.

Что стало с ним за несколько лет нахождения в Токио, особенно за двенадцать месяцев с начала Второй мировой войны? Прибыл он сюда полный сил и энергии, с чувством превосходства и презрения к японцам. Теперь же стал меченым, изображающим вместо улыбки гримасы, постоянно находящимся начеку и не знающим больше покоя.

Приехав в Японию, он отказался от Германии, своей родины. Потом ему показалось, что он нашел друга в лице посла, а в Мартине Шварц — любимую женщину. Но у него не было ни времени, ни характера удержать обоих, поскольку это отразилось бы отрицательно на выполнении его великой миссии. Ныне же друг, вполне вероятно, обманывает его с его же любимой.

Что же, однако, оставалось, из-за чего стоило еще жить? Советская Россия!

Достав костюм из шкафа, Зорге начал одеваться. Авария стоила ему трех недель, трех драгоценных недель. Правда, он и с больничной койки старался руководить своей резидентурой. Информационного материала, видимо, собралось уже достаточно, и его нужно было отобрать, рассортировать и проанализировать. Во Владивостоке, конечно, давно ожидают его радиопосланий.

Эльга, вошедшая в комнату, посмотрела на него с удивлением:

— Что это вы задумали, Рихард? Что с вами происходит? Уж не собираетесь ли вы выйти на улицу?

— Вы сегодня выглядите очаровательно, Эльга.

— Не пытайтесь меня отвлечь, Рихард.

— Но это действительно так, я говорю честно.

Эльга была единственной женщиной, которой Зорге делал комплименты, и она знала об этом.

— На кого вы хотите воздействовать своей элегантностью и шиком?

— Не на вас, Рихард. Просто мы сегодня устраиваем, как обычно, концерт.

— Будет ли исполняться Бах?

— Думаю, да.

— Тогда и я пойду на концерт, — решительно произнес Зорге.

Эльга, протестуя, подняла обе руки:

— Это невозможно, Рихард! Вы еще больны. Вам, собственно, надо бы соблюдать постельный режим. Врач говорил о четырех или даже шести неделях.

— Он не первый врач, который ошибается.

Эльга подошла к нему и нежно положила руку на его больное предплечье.

— Будьте благоразумны, Рихард.

— Бах меня излечит, — упрямо произнес Зорге.

— Если вы так хотите, то можете послушать Баха и здесь. Я попрошу фрау Харих-Шнайдер сыграть для вас персонально.

— Этого нельзя требовать от этой милой женщины. Концерт страшно изматывает исполнителей.

— Рихард, — сказала Эльга, рассердившись, — вы иногда ведете себя как упрямый маленький мальчик.

— Боже мой, Эльга! Я хочу всего-навсего встать на ноги, выйти в люди и порадоваться, глядя на глупые выражения их лиц. Тут я просто не выдержу. Как вы этого не понимаете!

Эльга неодобрительно покачала головой и сказала примирительно:

— Вы безнадежный человек, Рихард. Хорошо. Поступайте по своему усмотрению. Но тогда наденьте темный костюм. Через четверть часа я за вами зайду.

— Ну вот, — отреагировал Зорге. — Что же не сразу-то?

Эльга ушла, а Зорге подготовил свой темно-синий костюм из грубой шерстяной меланжевой пряжи и серую шелковую рубашку. Одевшись, он нагнулся, чтобы зашнуровать ботинки, и вдруг почувствовал боль в затылке, вызвавшую головокружение. Упав на ковер, он несколько секунд пролежал неподвижно, а очнувшись, стал массировать здоровой рукой голову.

С трудом поднявшись на ноги, Рихард взглянул в настенное зеркало и увидел в нем согбенного человека с искаженным пепельно-серым лицом. Ухмыльнувшись своему отражению, он подумал было броситься в кровать, чтобы уснуть и забыть обо всем. Однако встряхнулся и закончил одеваться. Когда Эльга зашла за ним, он был готов.

— Вид глупых рож должен подействовать на меня благотворно, — сказал Зорге и добавил: — Вперед!

— Прежде чем мы отправимся, — озабоченно заметила Эльга, — должна вас предупредить, что среди присутствующих будет и Мартина Шварц.

— Кто такая Мартина Шварц? — с недоброй усмешкой спросил он. — Никогда не слышал этого имени.

— Я ее не приглашала, Рихард.

— Уж не господин ли посол лично?

— А если даже и так?

— Даю благословение! — воскликнул Зорге. — Они достойны друг друга.

— Вы все же не совсем здоровы, Рихард.

— Здоров, вполне здоров. Могу вырвать деревья с корнем и выпить целую бочку рома. Чувствую в себе даже силу послушать Баха. Пошли!

Эльга медленно двинулась вперед, зная, что он еще очень слаб, и понимая, что ему нужно поберечь силы. Зорге же попытался идти рядом с ней, что ему вполне удалось. Когда же он захотел ее обогнать, она взяла его за руку и удержала.

Выйдя из жилого дома, они направились к главному зданию. Дорожки были ухожены, скамейки свежевыкрашены, кусты подстрижены, а цветы выровнены как по линейке. Немецкий садик в Японии!

— Совсем как когда-то во время Первой мировой войны. Я тогда шел рядом с женщиной, с трудом переставляя ноги.

— Вам нехорошо, Рихард? Может, присядем на скамейку, немного передохнем?

— Я не это имел в виду. Пейзаж только схож. А лежал я тогда в лазарете. Восточная Пруссия, город Кёнигсберг.

— Из-за ранения в ногу?

— Да. Я тогда чувствовал себя очень несчастным, думал, что буду хромать всю оставшуюся жизнь: после операции раненая нога стала короче другой. Позднее в результате упражнений мне удалось несколько выправить положение, так что тот, кто не знает, что я калека, думает: видимо, он слегка перебрал.

Эльга замедлила шаги. Она вела себя как мать с больным сыном.

— Вам доставляет удовольствие говорить об этом?

— Как ни странно, да. Тогда я беспокоился о своих костях, теперь же знаю, что их можно заменить, не нанося ущерба голове. И если тогда я находился в состоянии депрессии, то теперь стою выше всего этого.

Тогда в Кёнигсберге рядом с ним шла женщина — кроткая, нежная, кареглазая. Но у него не было сил посвятить себя ей целиком. Голова его была занята тем, что с ним происходило. Все его мысли крутились вокруг поврежденных костей, порванных сухожилий и атрофировавшихся тканей.

А женщины, которая была тогда рядом с ним и осторожно помогала ему сделать первые шаги после операции, видимо, сейчас уже нет в живых: она была еврейской полукровкой.

— Чувствуете ли вы себя достаточно сильным, Рихард?

— Конечно. Так что идем спокойно в клетку с хищниками. Меня сейчас ничто не сможет остановить.

Собравшихся в зале было не слишком много, и все они прекратили свои разговоры при виде Зорге, когда тот задержался в дверях и кивнул своим знакомым.

Посол сразу покинул стоявших около него людей, направился к Рихарду и протянул руку.

— А вот и вы, мой дорогой Зорге, — подчеркнуто сердечно сказал он и так крепко пожал тому руку, что Зорге едва не вскрикнул от боли. Пересилив себя, он изобразил на своем лице ухмылку.

Адмирал попытался прижать его к своей груди, но Зорге отстранился.

— Дамы и господа! — воскликнул адмирал. — Разрешите мне представить вам доктора философии Рихарда Зорге, корреспондента газеты «Франкфуртер цайтунг», издателя «Немецкой службы», прожигателя жизни и гонщика, восставшего из мертвых!

Затем хлопнул его по плечу с сердечностью бывалого морского волка, да так сильно, что у Зорге заболел позвоночник. Он чуть было не потерял равновесие и инстинктивно ухватился за Эльгу, которая его поддержала.

— Вы еще нетвердо держитесь на ногах, уважаемый доктор, — невозмутимо произнес адмирал. — Связано ли это с вашей болезнью или опять с алкоголем? — И засмеялся, посчитав сказанное за удачную шутку.

— Это произошло от взгляда на вас, господин адмирал, — ответил, собравшись с силами, Зорге. И, бросив взгляд вокруг себя, продолжил: — Я не вижу еще одно дорогое мне лицо. Где же Бранц?

— Его здесь нет, — пояснил Паульхен. — Необходимость его дальнейшего пребывания в Токио отпала. Из больницы он сразу отправился на аэродром.

— Это меня очень огорчает! — воскликнул Зорге. — Я сожалею, что не смог лично преподнести ему цветы на прощанье и помахать рукой.

К Зорге подошли и другие гости, чтобы поприветствовать его. Он держался молодцом, хотя и испытывал сильную боль во всем теле. К, нему приблизилась и госпожа Араки, хрупкая японка, поддерживавшая тесные связи с высшими чинами посольства и японской секретной службой. Но если первое было секретом полишинеля для всего Токио, то о втором знал только Зорге.

— Мы все очень рады, — сказала она и схватила своими бархатистыми лапками его руку, — что вы снова здоровы.

— Я тоже рад, — ответил Зорге, приложив немалые усилия, чтобы сделать ей поклон, — быть снова в состоянии поставлять вам материалы для ваших донесений.

— Вы шутите, — произнесла она с большим трудом.

— А вы хотите, чтобы я отнесся к вам серьезно? — поинтересовался Зорге подчеркнуто вежливо.

— Лучше не надо.

— Невозможен, как всегда, — раздался рядом с ним голос, который Зорге хорошо знал.

Но он не повернулся, продолжая наблюдать за госпожой Араки, отходившей от него в явном замешательстве.

— Ты не хочешь сказать мне «добрый день»? — спросила Мартина Шварц.

— Добрый день, — ответил Зорге, не глядя на нее.

— Дай мне, по крайней мере, руку!

— Я только что помыл их, — сказал Зорге и пошел нетвердыми еще шагами к Эте Харих-Шнайдер, стоявшей около рояля и готовой по знаку начать концерт.

— Я пришел только из-за вас, — с необычной сердечностью проговорил он. — Что вы будете играть?

Маленькая хрупкая женщина с грациозными движениями дружески кивнула ему.

— Что бы вы хотели послушать, дорогой господин Зорге?

— Все, что вы исполните. Вы же знаете, что я ваш самый благодарный слушатель.

— Должна ли я сыграть для вас Баха?

Зорге взял ее руку и склонился над ней, хотя и ощутил сильную боль в затылке.

— Вы чудесная женщина!

Харих-Шнайдер улыбнулась ему. К ним подошла Эльга и сказала:

— Если бы он был Одиссеем, то сирены должны были бы играть на клавесине, чтобы привлечь его внимание. Так что, будем начинать?

— Я буду играть Баха, — кивнула та. — Третий и шестой бранденбургские концерты.

— Если я когда-либо еще влюблюсь, — пошутил Зорге, довольный, что она выбрала его любимые произведения, — то только в вас.

— Чем это я заслужила? — воскликнула пианистка.

Эльга попросила гостей садиться. Большинство из них тут же последовали ее призыву и сгруппировались вокруг рояля. Зорге с облегчением занял стул, с которого мог наблюдать за руками пианистки. Оставшиеся у буфета двое мужчин продолжали оживленно беседовать между собой.

Зорге повернулся в их сторону и, как обычно, бесцеремонно, громким голосом спросил:

— Скоро ли там, сзади, прекратится вздорная болтовня? Или мне следует помочь?

Присутствовавшие, знавшие Зорге, засмеялись. Оба мужчины сразу замолчали и пошли садиться. Адмирал довольно воскликнул:

— Все признаки говорят о том, что выздоровление Зорге идет полным ходом.

Эта Харих-Шнайдер сконцентрировалась и начала играть. Зорге, откинувшись на спинку стула, прикрыл глаза, испытывая счастье. Боль оставила его, и напряжение стало проходить. Все, мучившее его, улетучилось.

Он любил музыку, особенно Иоганна Себастиана Баха, которой отдавался без остатка, с почти детским благоговением.

Ему было трудно расстаться с этим очарованием, когда после последних тактов музыки раздались аплодисменты. Он заставил себя остаться спокойным, подавив неистовое желание вскочить и разогнать аплодировавших, которых в этот миг ненавидел.

— Все это вызывает жажду, — хрипло буркнул он, поднялся и направился в буфет.

Эльга поспешила за ним и произнесла озабоченно:

— Вам еще нельзя пить, Рихард.

— Мне нельзя, но я хочу. Стало быть, надо выпить.

Она осторожно отобрала у него стакан с виски, который он было взял со стойки, и сказала:

— Если вам так хочется выпить, Рихард, то только вина. Вино или совсем ничего.

— Хорошо, — недовольно ответил Зорге. — Тогда я выпью что-нибудь слабое.

Взяв налитый для него аперитив, он осушил бокал одним глотком и прислушался, как реагирует на это его организм. Даже небольшая порция спиртного подействовала почти немедленно. У него закружилась голова, кровь закипела, на лице выступил пот.

— Повторите, — потребовал он.

Но сразу пить не стал, а присел на ближайший стул. Тело его стало вялым и тяжелым. Он не сразу заметил, что рядом с ним присела Мартина, которая наклонилась к нему и шепнула:

— Я собиралась все время навестить тебя, но просто не было времени.

— Убирайся к черту! — с трудом проговорил он.

— Пожалуйста, не будь несправедливым. Пока ты был болен, я думала о тебе.

— Вот в это я могу поверить. Ты думала обо мне, а в мыслях было: хоть бы помер он, что ли. Но парень этот, то есть я, так легко не подыхает.

— Почему ты мучаешь меня постоянно? Почему мы должны терзаться?

Зорге медленно повернул голову в ее сторону и посмотрел на нее в упор. Его разбитое, все в рубцах лицо исказилось гримасой, и он тихо сказал:

— Ты вызываешь у меня отвращение! — и с жадностью выпил содержимое второго бокала, который поставил перед этим на спинку кресла, стоявшего рядом. Тело загудело, боль стала хватать его со всех сторон безжалостными острыми когтями.

Зорге чуть было не закричал, но медленно поднялся и, пошатываясь, вышел наружу. По дороге он бросил:

— Дерьмо. Все кругом дерьмо, за что только ни возьмись.


Из всех великих держав только Советский Союз располагал огромным шпионским аппаратом, чему немало завидовали иностранные эксперты.

Большинство великих держав работали с профессиональными агентами, своеобразными солдатами шпионажа, которых можно отнести к числу патриотов, а также с платными шпиками и предателями, идущими на это из-за страха или по соображениям конъюнктуры. В распоряжении Советов имелись еще и идеалисты.

Коммунистическая идеология являет собой более прочные узы, чем даже любовь к отечеству. Советы работали столь динамично, что и в области шпионажа, где никто не действует в замшевых перчатках, достигали удивительно высоких результатов.

Советский шпионаж не останавливался ни перед чем. Он был направлен не только против врагов, но и против союзников, что вообще-то являлось обычным делом во все времена.

Советские агенты рекрутировались в основном из людей самых различных сословий, дружественно настроенных к СССР, и совсем незначительно из членов коммунистических партий, хотя ошибочно считалось, что дело обстояло наоборот. Зорге, например, фактически не использовал никого, кто имел какое-либо отношение к Коммунистической партии Японии или связи с советским посольством.

Главный набор будущих агентов происходил из групп людей, изучавших Советский Союз, обществ друзей России и прочих организаций, симпатизировавших ей. Речь при этом шла о том, подходит ли кандидат на вербовку по своим качествам для агентурной деятельности или же сам был источником информации. После отбора кандидатов с ними начиналась планомерная работа.

Характерно, что Советы использовали системы тестирования, разработанные в различное время в Соединенных Штатах. Некоторый интерес представляли также списки и картотеки, присущие шпионской бюрократии.

Немаловажное значение имели финансовое положение кандидатов и их слабые и сильные стороны в плане мировоззренческого характера.

Как, однако, было установлено, главный упор все же делался на идейную основу. Но даже в таких случаях агентам время от времени делались подарки и преподносились некоторые денежные суммы на расходы, связанные с их деятельностью, что в случае необходимости можно было использовать для шантажа.

Наряду с целой армией инфантильных искателей приключений, непреклонно настроенных дилетантов и идеалистов-бессребреников использовались и так называемые легальные шпионы, имевшие превосходную подготовку и соответствовавшую экипировкувоенные, военно-морские и военно-воздушные атташе при посольствах.

Но и здесь Советы занимали лидирующее положение, по крайней мере в количественном отношении. Самым примитивным методом доказательства этого утверждения является сравнение численности их персонала.

Так, например, египтяне имели в своем посольстве в Москве с десяток сотрудников. Советы же в Каире — около трехсот. Англичане в Москве насчитывали тридцать два человека, тогда как Советы в Лондонесто восемьдесят семь. Это что касается официально заявленных лиц, кроме которых британскую столицу «осчастливили» своим пребыванием еще около ста нелегальных советских агентов.

Небезынтересен и вопрос о «дипломатической почте». Когда-то она входила в один специальный мешок, так называемую вализу. Ныне это целый контейнер, использующийся для переправки ящиков с вином и икрой осетровых рыб, породистых собак и стильной мебели. А один из сотрудников британского посольства в Москве во время войны из-за нехватки мыла регулярно отправлял в Лондон свое грязное белье. Такое положение дел считалось вполне обычным.

Ничего удивительного, что «дипломатической почтой» в Германию отправлялись фотокопии, полученные от немецкого агента Тейлора Кента, а в Москвурасчеты советского «атомного шпиона», видного ученого Клауса Фукса. Более того, тем же путем доставлялись в разведывательные центры детали самолетов, пробы металла, снаряды, кипы печатной продукции и даже двигатели.

Рихард Зорге тоже использовал эти дипломатические порядки, неоднократно пряча свои документы и записи в сейфе экстерриториального немецкого посольства, где они были в абсолютной безопасности. А вот с советским посольством в Токио он не хотел иметь никаких дел. И тут он не допустил ни единой ошибки, ни единого действия, которые свидетельствовали бы о его связи с Советами.

ГЕСТАПОВЕЦ СТАНОВИТСЯ РУЧНЫМ

Рихард Зорге, казалось, был одним из немногих людей в Токио, которые были готовы помогать словом и делом новому полицейскому атташе Йозефу Майзингеру. Тот высоко ценил это и проникся к журналисту симпатией, стал дружить с ним, делиться своими планами, рассказывать о прошлом.

В частности, будучи оберрегирунгсратом[22], он решил по приезде в Токио именовать себя «полковником полиции». Однако за что бы он ни брался, всюду непременно наталкивался на скрытое сопротивление, для него неприятное. Во-первых, лично он был не очень симпатичен, а во-вторых, профессиональные дипломаты и их окружение усматривали в нем не только, как говорится, непрошеного гостя, но и правоверного нациста. А таких они не жаловали.

— Здешние людишки не имеют ни малейшего представления о том, что в действительности происходит, — убеждал Майзингер своего гостя.

— Это точно, — согласился с ним Зорге.

— А ведь наступает решающий момент!

— Абсолютно верно.

Майзингер, человек с бычьей внешностью, упрямыми чертами лица и весьма самонадеянный, поднял свой фужер. Оба выпили.

— Вы настоящий немец, — сказал он, глядя на Зорге. — Почти все другие не более чем лощеные обезьяны.

— Недостаток действия усыпляет, — проговорил Зорге, внимательно смотря на Майзингера, что тот воспринял как уважение. — Если я правильно проинформирован, вы прибыли сюда с фронта.

— Точно, — подтвердил тот.

Зорге, как всегда, располагал надежной информацией. Еще до приезда Майзингера в Токио он просмотрел его личное дело и пришел к выводу, что тот опытный и безжалостный чиновник.

— Я немного почистил Варшаву, это грязное осиное гнездо, — продолжил Майзингер с нескрываемой гордостью. — По всем правилам искусства, как говорится.

Зорге кивнул. То, что не было отражено в личном деле, присланном из Берлина, ему передали из Центра советской разведки через курьера: Майзингер служил в Варшаве начальником полиции безопасности и за свою кровавую деятельность получил прозвище Мясник. Он безжалостно искоренял любое подпольное движение в Варшаве. Его красочные доклады производили в штаб-квартире гестапо в Берлине огромное впечатление.

— Я им там задал жару! — сказал Майзингер, явно довольный результатами своей деятельности. — Но здесь это, по всей видимости, никому не импонирует.

— Мне-то очень! — воскликнул Зорге и осушил фужер.

— Вы понимаете, что к чему, господин доктор!

— Еще бы, — ответил Зорге, состроив гримасу.

Затем испытующе и бесцеремонно огляделся. Увидев в небольшой и узкой жилой комнате еще не раскрытые чемоданы, а в углу гору одежды, сказал:

— Не находите ли вы, господин полковник, что здесь все весьма примитивно?

— Да, я жил в лучших помещениях, — согласился Майзингер. — В Варшаве, например, у меня была целая вилла.

— А в Берлине?

— Тоже.

— И приличный кабинет?

— Конечно же. Я ведь был как-никак начальником отдела еще с тридцать четвертого года. В то время наш посол, будучи еще подполковником, ютился в меблированных комнатах, а я занимал целый этаж.

И в этой части Зорге был достаточно проинформирован. Майзингер относился к числу лиц так называемого «баварского нашествия», порожденного рейхсфюрером СС Гиммлером, и уже тогда занимал высокое положение. В гестапо он возглавлял реферат, контролировавший партийные организации и одновременно наблюдавший за гомосексуалистами и владельцами подпольных абортариев. Зорге находил, что Майзингер весьма подходил для этой дополнительной миссии.

— Знаете, господин доктор, ведь я участвовал в ликвидации путча Рема[23], — похвастался Майзингер.

— Разговоры об этом дошли и сюда, — заметил Зорге.

— Что вы говорите? — спросил с недоверием Майзингер. — И кто же об этом знает?

— Да почти все, господин полковник. Посол тоже об этом недавно упоминал.

— Действительно?

— И даже отозвался с похвалой. Посол признает ваши заслуги, господин полковник.

— Если это так, то это меня радует.

На самом же деле Отт говорил об этом, не желая скрывать от своих сотрудников темные стороны биографии нового полицейского атташе, чтобы они поняли, с кем им придется иметь дело.

— Господин полковник! — начал Зорге, будто бы собираясь отдать должное заслугам человека, сидевшего напротив него. — Полностью исключено, что здесь к вам будет проявлено непочтительное отношение.

— Я очень благодарен, — расчувствовался Майзингер. — Вы же видите, я не выдвигаю никаких необычных требований.

— Вы слишком непритязательны, — вел дальше свою игру Зорге, с трудом оставаясь серьезным.

— Я же солдат, — ответствовал Майзингер с необычной для него скромностью.

— Вы можете вполне полагаться на посла, — добавил Рихард. — Он приветствует ваше появление в Токио. Я знаю это.

— У вас с ним хорошие дружеские отношения, не так ли, господин доктор?

— В той степени, как это возможно с официальным представителем германской империи, — ответил Зорге сдержанно. — В настоящее время он оказывает мне честь своим доверием.

— Я это хорошо понимаю, — кивнул Майзингер.

— Вот почему мне известно, — продолжал сочинять Зорге, — что посол ждет многого от вашего сотрудничества.

— Если это так, — с достоинством произнес Майзингер, — то и он может на меня всецело положиться. Все мои предыдущие начальники были мною довольны.

— Вы отлично сработаетесь с послом, — заверил его Зорге.

— Это будет зависеть не от меня.

— Естественно, — продолжил Зорге, — обстановка здесь сильно отличается от Берлина или той же Варшавы.

— Это я понимаю, — согласился с ним Майзингер.

— Немецкое посольство в Токио не представляет собой сплоченное национал-социалистическое общество, — сказал Зорге и тут же быстро добавил: — К сожалению.

Майзингер сразу же клюнул на эту приманку и ответил:

— Я знаю. В Берлине на это было обращено особое внимание. Проследить за этим — моя задача. Я заставлю этих типов подравняться.

— А как в отношении борьбы с коммунистами? — поинтересовался Зорге.

— В этом отношении у меня достаточная практика, дорогой доктор. С этим мы разберемся основательно, можете мне поверить. Такие вопросы мы решаем, как говорится, одной левой.

Зорге закашлялся, видимо сделав большой глоток. Майзингер собирался было постучать дорогого гостя по спине, но тот быстро успокоился и ухмыльнулся. Так что Майзингер принял это за восхищение.

— В Варшаве я укладывал этих типов рядами, — произнес он, — или вешал на струнах от пианино.

Но не будем отклоняться от темы. О подобных вещах мы сможем еще поболтать. А теперь откровенно, дорогой доктор, как можно улучшить мои жилищные условия?

— Об этом я только что собирался сказать.

Зорге с удовольствием переменил тему разговора. Он собрал все силы, чтобы казаться невозмутимым. Майзингер был ему не просто неприятен, он его ненавидел и испытывал острое желание плюнуть ему в лицо. Но Рихард взял себя в руки. Этот гитлеровец был ему нужен в интересах разведки.

— Посол, — продолжил Зорге, — примет все это во внимание и, насколько я его знаю, поддержит все ваши пожелания. Конечно, найдутся чиновники, которые попытаются усложнить дело. Но вы, господин полковник, вне всякого сомнения, переиграете этих людишек.

— Ну да, — с удовольствием принял комплимент Майзингер.

— Безусловно, вы должны получить самые лучшие апартаменты. И, само собой разумеется, ваши служебные помещения следует перенести в главное здание посольства.

Майзингер с надеждой посмотрел на Зорге:

— Вы думаете, что это возможно?

— Если вы мне разрешите, господин полковник, я сам займусь этим вопросом.

— Конечно же даю свое согласие, — поторопился полицейский атташе. — Если это только вам удастся сделать, дорогой доктор...

И доктор сделал все за несколько дней, использовав свои связи в посольстве и подключив лично самого посла. Зорге создал полицейскому атташе ореол большого человека, который станет вести себя совершенно спокойно, как только будут удовлетворены его личные амбиции. Однако, прежде чем Майзингер занял свое новое помещение в главном здании посольства, ключи от всех дверей были уже в кармане у Рихарда.

Одним из первых, кого полковник Майзингер принял в своем комфортабельном кабинете, был, конечно, дорогой доктор Рихард Зорге. Полицейский атташе чувствовал себя очень обязанным этому человеку с большими связями, незаурядной личности, владевшей всевозможной информацией, энциклопедически подкованной, да к тому же пьянице и отличному игроку в покер. Он был первым в списке членов майзингеровского покерного клуба, который собирался по вечерам в пятницу.

— Мой дорогой доктор, — покровительственно произнес Майзингер, на лице которого читались благожелательность и радушие, — добро пожаловать! Вы всегда мой желанный гость. Нравится ли вам у меня?

Зорге осмотрелся. То, что он увидел, свидетельствовало об определенной сноровистости хозяина. За три дня, в течение которых Майзингер переместился в посольство, он сумел обставить отведенные ему помещения на удивление хорошо. Его кабинет был более комфортабельным, чем у самого посла, так как старый солдат отдавал предпочтение простоте и скромности.

— Тут у вас есть на что посмотреть, — сказал Зорге.

— Это точно. — Майзингер был доволен собой. — Тем самым мы сделали большой шаг вперед.

— Теперь осталась борьба с коммунистами, — заметил Зорге.

— Это уж само собой разумеется, — ответил Майзингер. — Я рассчитываю на вашу помощь.

— В борьбе с коммунистами? — уточнил Зорге.

— Вообще, — ответствовал Майзингер, усевшись за внушительных размеров письменный стол. — Если вы не возражаете, дорогой доктор, то мы на днях просмотрим список сотрудников посольства. Лучше всего вместе с послом. Я внимательно присмотрюсь ко всему здешнему персоналу.

— Начинайте. Мне очень интересно, что из этого получится, — заметил Зорге.

— Вы удивитесь, дорогой доктор!

— Я тоже так думаю, господин полковник.

— А как обстоит дело с японской полицией? Можно ли с ней сотрудничать?

— Полагаю, что это вам вполне удастся.

— Есть ли там полезные для нас люди?

— Да как сказать. Во всяком случае, саму организацию можно сравнить с немецкой полицией.

— Ребята, видимо, кое-чему научились у нас?

— Пожалуй, это так, — кивнул Зорге. — Охранная полиция и полиция порядка вполне надежны и хорошо дисциплинированы.

— Что касается кэмпэйтай — секретной полиции, — то ее можно без преувеличения сравнить с нашей тайной полицией — гестапо.

— На самом деле? — Майзингер был приятно удивлен. — Это меня радует. Во всяком случае, я в ближайшее время установлю с ними связь и нанесу визит ее начальнику. Я привез для него подарок.

— Он наверняка будет очень доволен. А что это за подарок, если не секрет?

— Фарфоровая статуэтка прусского короля Фридриха Великого.

— Подарок имеет глубокий смысл, японцы очень увлекаются фарфором.

Майзингер просто расцвел после доброжелательного замечания Зорге. Ведь он считал, что привез своему японскому коллеге замечательный подарок. Ему и в голову не приходило, что производство фарфоровых изделий развито в Японии с давних времен, а сейчас — одна из главных промышленных отраслей страны. И фигурка старого Фрица выпускается здесь серийно в качестве сувенира для сентиментальных немцев.

Зорге отметил про себя, что сидящий перед ним представитель расы господ испытывает по отношению к нему чувство благодарности и готов повиноваться своему благодетелю. Значит, в случае необходимости это можно будет использовать.

— Чего здесь не хватает, так это сильного ветерка, чтобы основательно проветрить помещение, — сказал Майзингер. — И я его устрою. Позавчера у меня был местный партийный деятель. Никчемный человек. Ни малейшего следа партийной дисциплины. Скоро они меня узнают! Я сделаю их настоящими национал-социалистами.

— Уверен, вы добьетесь своего.

— И обязательно. Я им покажу нечто диковинное!

Зорге удовлетворенно кивнул и чуть было не брякнул, что чудо это, конечно, будет иметь коричневую окраску. А это будет небезынтересно.


Рихард Зорге проверялся систематически, прислушиваясь к своим настроениям и чувствам. Еще несколько месяцев назад он реагировал на все почти инстинктивно, и это, как правило, оправдывалось. Потом его внимание, видимо, ослабло, поскольку он стал допускать ошибки, хотя и незначительные, но это его беспокоило. После аварии случались моменты, когда Рихард чувствовал себя вялым, безвольным, без былой энергии. Это его пугало. В нем росло беспокойство из-за необходимости принимать молниеносные решения, постоянной напряженности и готовности уйти от внезапно возникающей опасности. Он смертельно устал подавлять в себе желание крикнуть в лицо многих окружавших его людей, столь отвратительными они для него стали...

— Пойдем ко мне, Митико, — сказал он как-то девушке.

Митико, которая продолжала работать в «Райнгольде», посмотрела на него немного беспомощно и спросила:

— Прямо сейчас?

— Сейчас и навсегда, — ответил Зорге. — Переселяйся в мой дом. Ты хочешь этого?

— Да, — просто ответила она, смотря на него преданными глазами.

— Я буду давать тебе двести иен в месяц, — пообещал Зорге.

— Нет, — спокойно произнесла Митико, — не из-за этого.

— Конечно, не из-за этого. Но ты будешь получать двести иен и еще сто для твоей матери каждого первого числа на весь месяц вперед.

— Пожалуйста, не говори об этом, — сказала Митико. — Дело не в деньгах. Я пойду не потому, что ты будешь платить, а потому, что ты так хочешь.

— Ты мне нужна, — признался Зорге.

— Мне потребуется полчаса, — кивнула Митико. — Ты подождешь?

Она пошла к стойке бара, сняла свой передник, сдала полученные от посетителей деньги и поднялась в свою комнатку, чтобы собрать чемодан. Все происходило молча, как само собой разумеющееся.

Хозяин, папа Кетель, подошел к столику, за которым сидел Зорге, и посмотрел на него огорченно.

— Не будем сейчас ни о чем говорить, папа, — предупредил его Зорге.

— Она хорошая девушка.

— Поэтому-то я ее и забираю.

— Ты должен хорошо к ней относиться, доктор. Она этого заслуживает. И можешь ей передать: если она захочет вернуться ко мне, пусть приходит в любое время.

— Спасибо, папа Кетель. Но если такое случится, так через несколько месяцев, и никак не раньше.

— Пусть даже годы! Вечно ты жить не будешь, доктор, если станешь продолжать вести себя в том же духе.

— Ладно, папа. Ты, как всегда, прав. Вечно я жить не буду. Еще парнишкой, папа, я собирался умереть в тридцать лет, так как считал, что жизнь к тому времени будет прожита. Сейчас мне сорок четыре, но я еще жив. Иногда, папа Кетель, у меня возникает мысль, что лучше было бы, пожалуй, умереть в тридцать лет.

— Тебя поймет лишь нормальный человек! — воскликнул папа Кетель, качая головой. — А не говорил ли я тебе: тебе нужна жена. Каждому мужчине нужна жена, хотя бы только из-за того, чтобы слышать ее дыхание, когда ему не спится.

— Как это верно, — ответил Зорге и подумал: «Сколь правильно».

Ему действительно нужен близкий человек, который сидел бы рядом с ним, когда он по вечерам корпел над своими записями, к которому мог бы прижаться, когда его бросало в холодный пот или когда расшалившиеся нервы не давали ему спать. А это значило: он не хотел более оставаться один.

Никогда в своей жизни он не думал, что будет испытывать желание, чтобы с ним был кто-то рядом.

Мальчишкой он часто забирался на чердак родительской квартиры и там устраивался между коробками и ящиками, читая, зачастую вслух, Шиллера или Шекспира. Он любил вечера, когда дома никого не было. Тогда он переодевался и изображал перед зеркалом героя, короля или святого. Он любил полупустые церкви и безлюдные леса, а когда оказывался один в купе поезда, то счастливо выкрикивал разные слова в окно.

Когда Зорге был солдатом, то ненавидел толчею, шум и конюшенный запах казармы. На фронте забирался в какой-нибудь заброшенный окоп, с удовольствием шел в ночной караул, сидел в одиночестве, слушая гром орудий. Ему не нравилось засыпать рядом с женщиной. Даже в голодные годы он шел на все, чтобы снимать жилье одному. Позднее, когда он стал прилично зарабатывать, позволял себе отдельные кабины в ресторанах, отдельные купе в поездах и изолированные апартаменты.

В первые годы после приезда в Токио Рихард был счастлив в своем маленьком, заброшенном и стоявшем на отшибе домике по Нагасакихо тридцать в районе Ацуби, где его затворничество нарушала лишь старенькая Ама, приходившая на несколько часов для уборки. Как чудесны были ночи с Бахом и Бетховеном, когда он, расслабленный, лежал в кровати, прислушиваясь к вселенной, в полной убежденности, что у него достаточно сил, чтобы изменить мир и оказать воздействие на историю. В своем одиночестве он становился сильнее.

И вот все это прошло. Теперь он стал комком нервов и не мог больше находиться один. Мартина, у которой он искал понимания, превратилась в муку, спасение ему должна была дать Митико.

— Тебе с нею будет хорошо, — сказал папа Кетель. — Когда у меня еще не было жены, то мне хотелось только пьянствовать, ходить по бабам и зарабатывать деньги. А теперь я живу. Женщины в этой стране, доктор, хорошие и скромные. Они благодарны, если к ним относишься порядочно, а если еще и любишь, то позволят из-за тебя разрезать себя на куски и при этом будут улыбаться. Но берегись их ненависти! В этой стране у каждой двери тебя может ждать смерть.

Митико подошла с чемоданом и села напротив Зорге.

— Мы можем идти, если ты готов.

Зорге поднялся и, обращаясь к папе Кетелю, сказал:

— Мы будем постоянно навещать тебя.

— Да, — ответил он, — и приходите почаще.

Взяв чемодан Митико, он вынес его наружу.

У дверей стояла небольшая, подержанная автомашина «дацун» голубого цвета, которую, по совету Эльги, Зорге купил после аварии. Он положил в багажник чемодан Митико, и они сели в машину.

Папа Кетель долго махал им рукою вслед.

В первые дни с Митико Зорге пил меньше обычного. Она была такой, как он надеялся, тихой, скромной, неназойливой, подобно большой ласковой кошке. Она не знала, что такое плохое настроение, ничего не требовала и старалась сделать все, чтобы только ему угодить.

У него появились новые силы, нервозность почти совсем прошла, голос стал вновь громким и уверенным, даже рубцы на лице поблекли. Руки его тоже почти не дрожали. Костюмы были всегда выглажены и вычищены.

Первыми заметили произошедшие в нем перемены сотрудники его резидентуры. Радисту Клаузену пришлось иметь дело со значительно возросшим числом радиограмм и их объемом. Бранко Вукелич проводил целые ночи в своей лаборатории. Люди Мияги работали без передышки. В Москву передавались точные и проверенные сведения.

Голубой «дацун» Зорге скоро стал грозой для японской транспортной полиции. Доктор ездил на нем с не меньшей скоростью и риском, чем прежде на мотоцикле. Эльга выходила из себя, когда слышала об этом. А Зорге весело ее успокаивал.

— Ничего особенного, Эльга, — звонил он ей по телефону. — Я сегодня протаранил всего лишь один небольшой автомобиль да будку регулировщика.

Полицейские в квартале Киобати даже автоматически перекрывали движение на некоторое время при приближении голубой машины Зорге, чтобы сумасшедший доктор мог проехать без столкновений с кем-либо. В качестве благодарности за это Зорге поил их до такой степени, что они все вместе хором пели национальный японский гимн.

Авария и ее последствия, казалось, ушли в прошлое, а Зорге стал прежним. Только мускулы его лица ему больше не повиновались, отчего оно казалось маской. Когда он пытался улыбнуться или усмехнуться, получалась лишь гримаса. Время от времени у него появлялись боли в затылке — безудержные, рвущие все на части, от которых он даже терял сознание и которые пытался заглушить алкоголем.

Однако разведывательную деятельность он не сокращая, несмотря на советы Одзаки умерить рвение. Дни Зорге были наполнены работой, ночи же приносили покой и разрядку напряженности. И он проникся любовью к Митико, действующей на него благотворно.

Когда его попросили временно возглавить Немецкое информационное бюро в Токио в связи с тем, что редактор собирался отправиться в длительный отпуск, Зорге не стал долго раздумывать и отправился туда. Сотрудники бюро, большинство из которых были японцы, встретили его с воодушевлением.

Собрав персонал в своем кабинете, он обратился к ним с речью, в которой провозгласил новый этап в дальневосточном информационном деле, что должно было произвести фурор в Берлине.

— Ребята, — сказал он, — вы работаете тут на Германию и ее дорогого фюрера. Это ко многому обязывает.

— Совершенно верно! — хором по-немецки воскликнули сотрудники.

— Хорошо, сразу же и проверим.

Он распорядился доставить в бюро пиво, естественно, немецкое и именно «Лёвенброй», которое пил всегда с большой охотой. Зорге подал сигнал, и первая проверка началась. Пиво как бы испарялось, и через два часа все запели легкомысленную песенку «Куколка, ты свет моих очей».

На следующий день из Берлина поступил запрос: «Что случилось? Все тексты искажены. В чем причина?»

Зорге немедленно ответил: «Все зависит, вероятно, от того, что вы разучились правильно читать по-немецки».

В качестве исполняющего обязанности шефа бюро, корреспондента газеты «Франкфуртер цайтунг» и различных журналов он посещал пресс-конференции, проходившие в японском министерстве иностранных дел, и нередко выступал на них, как всегда, четко и ясно.

В чистом до блеска небольшом зале, стены которого были отделаны шелковыми обоями, регулярно один раз в месяц собирались все аккредитованные корреспонденты, представлявшие мировую прессу, как правило, по приглашению в связи с какими-то событиями. Журналисты были всегда пунктуальны. Его высокопревосходительство заместитель министра иностранных дел Харада с двумя секретарями занимал свое обычное место за большим столом.

— Почему мы не начинаем? — спросил бесцеремонно Зорге,— Как долго еще ждать? Ведь и наше время дорого!

Харада улыбнулся и сделал ничего не говорящее заявление о вторжении японских войск в Индокитай. Он говорил об угрозе безопасности и ответственности за мирное развитие Дальнего Востока. Речь шла, мол, об ограниченной акции, и появившееся беспокойство связано с непониманием сложившейся обстановки и фактов.

Журналисты стран оси Берлин—Рим—Токио довольно помалкивали, даже Зорге молчал, но только потому, что вся эта история представлялась ему достаточно нелогичной. Союзные корреспонденты пробормотали что-то о протесте, который его высокопревосходительство, как и следовало ожидать, пропустил мимо ушей. Нейтралы смотрели в пол, изображая раздумье.

Уистлер, корреспондент «Чикаго трибюн» и «Сан-Франциско ньюс», худощавый, высокий и упрямый мужчина с подбородком боксера и узкими губами, задал вопрос, но не по теме, считая его излишним, а скорее общего характера:

— Ваше высокопревосходительство, уже более шести месяцев прошло с момента смерти нашего коллеги мистера Кокса, но мы так и не получили официального разъяснения по этому поводу.

Зорге тут же превратился весь во внимание, подняв голову. В зале возникла напряженность. Даже журналисты стран оси не осмелились нарушить наступившее тягостное молчание.

Харада продолжал улыбаться.

— Искренне сожалею, но не могу ответить на ваш вопрос, поскольку происшествие это находится исключительно в ведении министерства внутренних дел.

— Ваше высокопревосходительство, — не отступая Уистлер, — известно, что британское и американское правительства сделали официальный запрос по поводу мистера Кокса. Им было заявлено, что министерство иностранных дел даст им ответ. С тех пор прошло уже более четырех месяцев.

— Конечно, — ответил Харада уклончиво, — это могло иметь место. Но я не уполномочен сделать какое-либо официальное заявление. Видимо, расследование этого дела еще не закончено.

— И как долго оно еще будет продолжаться? — нетерпеливо спросил Уистлер.

— Этого я не знаю, — пожал плечами Харада.

Вдруг в этой нервозной напряженной атмосфере раздался громкий, раскатистый голос доктора Рихарда Зорге:

— Послушайте, господин Харада, не считаете ли вы, что перед вами находится стадо глупых юнцов?

— Попрошу вас! — чрезвычайно вежливо произнес тот.

— А кроме того, господин Харада, у нас не столь много свободного времени, как у вас. Поэтому нечего ходить вокруг да около. Собираетесь ли вы сообщить нам точку зрения вашего правительства или нет? Кокса явно убили. Видимо, вы не хотите этого признавать.

Его высокопревосходительство без видимой обиды любезно поклонился в сторону Зорге и сказал:

— Могу вас заверить, что мое правительство предпримет все, что в его силах...

— Это явный вздор! — перебил Зорге. — Итак, вы не хотите или не можете, господин Харада? Вопрос стоит ребром: когда же вы захотите или сможете? На следующей пресс-конференции, через год или же вообще никогда, что на вас похоже.

— Искренне сожалею, но...

— Тогда можно расходиться, — сказал Зорге, встал и вышел из зала. За ним последовали остальные корреспонденты. Его высокопревосходительство Харада со смущенной улыбкой остался один. Пресс-конференция была окончена.

Вечером того же дня американец Уистлер устроил званый ужин для своих коллег в «Империале». Там он произнес тост в честь Зорге:

— Хотя я не могу переносить этого парня, так как он типичный нацист, когда-либо мне встречавшийся, но мужества ему не занимать.

В тот же вечер в Немецком клубе собрались журналисты стран оси. В честь Зорге там было провозглашено троекратное «ура». При этом военный корреспондент официоза «Фёлькишер беобахтер» по Дальнему Востоку произнес длинную речь, как и надо было ожидать, патриотического характера, сказав в частности:

— Хотя мы и союзники, где надо и где не надо, следует время от времени все же показывать, какая нация является ведущей. И это Зорге отлично понимает.

Рихард Зорге не удержался, чтобы не позвонить супруге посла Эльге:

— Я сегодня все же на одного наехал.

— Вы творите невозможные дела, Рихард. Я очень за вас переживаю. И на кого же вы на этот раз наехали?

— На некоего Хараду, его высокопревосходительство. К сожалению, только языком. Что же касается наездов на машине, то все еще впереди.

После этого Зорге отправился вместе со всеми сотрудниками бюро в ближайший кабак. В заключение он научил их песне «Я — пруссак, знайте мои цвета».

После полуночи он устроил дуэль с одним японским адмиралом. За неимением сабель пошли в ход палки для гардин. Затем Рихард напоил адмирала так, что тот свалился под стол, снял с него брюки и отправил на такси в ближайшую морскую казарму.

Последнее сообщение о событиях за день, ушедшее из Немецкого информационного бюро в Берлин и переданное пьяным сотрудником, который почти не мог говорить и слабо различая буквы текста, начиналось словами:

«Официальная болтовня, которой отделался на сегодняшней пресс-конференции государственный кули Харада...»

После этого Зорге забрался в свой голубой автомобильчик и помчался домой к Митико. По дороге он не забыл остановиться около полицейского поста в своем квартале, который, как ему было известно, имел задание фиксировать номера автомашин иностранцев и точное время их проезда для последующей передачи в секретную полицию, и крикнул:

— Взгляни-ка сюда, соня, и не забудь записать: проехал Зорге-сан из Берлина. И добавь, что я теперь отправляюсь спать, да не один!


Рихард Зорге лежал рядом с Митико, уставив неподвижный взор в потолок. Кругом царила тишина. Не слышно было даже дыхания спящей женщины.

Он коснулся рукой Митико. Ее плечо ответно шевельнулось. И сделала она это так медленно и нежно, словно боялась чего-то. Странная робость, которую Митико всегда испытывала перед Рихардом, не оставляла ее даже во сне.

— Как хорошо, что ты здесь, — сказал Зорге. — И как хорошо, что ты есть вообще.

Митико негромко рассмеялась. А потом, не смея взглянуть на него даже в темноте, тихо спросила:

— А как выглядела твоя женщина?

— Какая женщина?

— Ну та, на которой ты был женат?

— Дай мне что-нибудь выпить, — ответил Зорге и убрал руку с ее плеча. — Но не разбавляй сильно водой.

Митико поспешила выполнить заказ, заботливо подав стакан, и, низко поклонившись, осведомилась:

— Я что-нибудь не то спросила?

— Ты можешь спрашивать меня обо всем, Митико.

— Нет, нет, не хочешь — не отвечай, — поспешно откликнулась она. — Это, в общем, не важно. Я просто случайно вспомнила.

А Зорге подумал: «Что бы я ни сказал, это касается только меня. Я всегда говорю что хочу! И буду говорить ей то, что сочту нужным, что моя душа требует. Потому что Митико добра и предана мне. И кроме того, она глупенькая. Она как губка, которой можно промокнуть слезы, а они, эти слезы, не принесут ей ничего дурного, ибо сделана она из совсем другого теста».

— Мою жену зовут Кристианой[24], — сказал он. — Она очень умна, гораздо умнее меня. И поэтому скоро поняла, что мы вместе не уживемся. Мы расстались мирно, без скандала, и до сих пор думаем друг о друге только хорошее. Между нами была настоящая любовь. Когда мужчина и женщина, которые по-настоящему любили друг друга, разводятся, еще не значит, что их любовь умерла.



В Японии радист Макс Кристиансен-Клаузен и его жена Анна, которая выполняла ответственные задания по поддержанию связи с Центром, были ближайшими помощниками Зорге



Макс и Анна Кристиансен-Клаузен на прогулке по улицам Токио в 1938 году



Помощник Зорге, югославский журналист Бранко Вукелич, действовал в Токио под прикрытием сотрудника бюро французского информационного агентства Гавас (1935 год)

Жена Б. Вукелича — японка Иосико (1940 год)



Бранко Вукелич



Художник Ётоку Мияги — групповод в резидентуре Рамзая



Последняя дошедшая до нас фотография резидента Рамзая. Японская контрразведка напала на след советских разведчиков. В октябре 1941 года Зорге и его соратники были арестованы. Многие из них погибли. Рихарда Зорге и Ходзуми Одзаки японские палачи повесили 7 ноября 1944 года



Токийская тюрьма Сугамо. Здесь томились Рихард Зорге и члены его разведывательной организации



Японский прокурор Мицусада Иосикава руководил расследованием «дела Зорге»



Из документов японской тайной полиции: план квартиры Макса и Анны Кристиансен-Клаузен с указанием расположения подпольного радиопередатчика (внизу) и схема этого передатчика (вверху)



Могила Героя Советского Союза Рихарда Зорге на кладбище Тама в Токио



Обелиск в память о членах резидентуры Рамзая на том же кладбище



Мемориальный обелиск, воздвигнутый в честь Ходзуми Одзаки в Токио



В память о разведчике названа улица в Москве


— Я тебя понимаю, — заметила Митико. — Ты не должен думать, что у нас с тобой будет по-иному. Конечно, я оставлю тебя, когда ты пожелаешь. Оставлю незамедлительно. Но то, что было между нами, никогда не умрет. И о тебе я не скажу ни одного плохого слова.

Зорге схватил руку Митико и погладил ее с непривычной нежностью.

— Знаю, что я очень глупа, — продолжила японка, — но что глупости делать с любовью?

— Доброе чувство значит больше, чем большой ум, — задумчиво отозвался Рихард. — Но у Кристианы было и то и другое. Оставалось лишь вопросом времени, что в ней возобладает быстрее...

Зорге дождался тогда этого. Оказалось, что она слишком хороша для него. Ей стало жалко посвящать ему свою жизнь. Кто способен на большие дела, не должен связывать себя ничем. А кто боится, тот цепляется за своего спутника.

— Мне больно, — шепнула Митико.

Зорге выпрямился и с удивлением увидел, что его рука крепко сжимает предплечье женщины. Он разжал пальцы и уставился на них. Что происходит с ним? Откуда взялась эта дикая хватка? Зорге медленно поднялся.

— Мне нужно кое-что сделать, — сказал он, торопливо натягивая халат, и вышел во двор.

Сев за руль своего голубого автомобильчика, Рихард поехал по улицам города. И хотя он никуда не торопился, его нога машинально надавила до предела педаль газа: мотор взвыл на высоких оборотах.

Наконец Зорге понял: ему нужно в посольство. Машина понеслась по привычному маршруту. Но было уже поздно, и там никто не работал. Он некоторое время пробыл в комнате, где принимали телеграфные сообщения, но не смог прочитать вновь прибывшие депеши: ничего не лезло в голову. Потом начались сильные боли в затылке, и он заторопился на свежий воздух.

Зорге на короткое время остановился и стал слушать в темноте, что творится вокруг. Из квартиры Майзингера доносился шум, наверно, там играли в покер. Но Рихарду совсем не улыбалось вновь узреть самодовольную физиономию полицейского атташе.

В особняке посла еще горел свет. Оттуда неслись приглушенные звуки музыки, и Зорге медленно направился туда. Мелодия раздавалась из динамика радиоприемника. Рихард не терпел приторно сладкую танцевальную музыку, ласкавшую непритязательный обывательский слух, то, что он иронически называл дешевым эфирным лимонадом, и вошел в дом.

Эльга страшно обрадовалась, когда увидела Зорге. И посол дружелюбно кивнул ему. Рихард от двери окинул быстрым взглядом немногих гостей. Увидев сидевшую у радиоприемника, недалеко от хозяина дома, Мартину Шварц, он быстро повернул обратно:

— Простите, я никому не хотел здесь помешать.

Эльга заторопилась к нему:

— Вы никому не мешаете, Рихард.

— Вам, Эльга, нет, я знаю. Но другим я, возможно, в тягость. Или чтобы быть совсем точным: меня очень задело высказанное недавно мнение.

— Рихард, вы что — не можете забыть эту женщину?

— Я все быстро забываю в вашем присутствии. Вы знаете, Эльга. Но мне не хотелось бы доставить вам неприятность.

— Мы могли бы, если вы не против, поговорить в соседней комнате.

— Эльга, — Зорге нежно взглянул на нее, — почему вы так относитесь ко мне? Почему без всякого смущения повторяете сплетни относительно меня? Почему, Эльга?

— Когда у вас появились эти глупые мысли, Рихард?

— А почему вы так ведете себя, Эльга? — упрямо переспросил Зорге. — Из сострадания ко мне?

— Вы пьяны, Рихард?

— Еще нет, — бросил Зорге и вышел.

Он долго простоял возле своего маленького «дацуна», раздумывая, куда поехать. Наконец направился в «Райнгольд» к папе Кетелю.

— Не оставляй ее надолго одну, — сказал папа и сел.

— Нас ничто не связывает!

— Если ты пришел сюда, почему не захватил с собой Митико? Она бы обрадовалась.

— Да не приставай ко мне с этими глупостями, папа, — грубо оборвал его Зорге. — Принеси лучше что-нибудь глотнуть.

— Вас кто-нибудь обидел, доктор? — участливо спросил Кетель.

— Ты слишком много болтаешь! — бросил Зорге, поднялся и вышел.

Его автомобильчик сломя голову понесся по Гинзе, потом свернул в соседнюю улицу и по параллельной поехал снова назад, затем сделал два поворота и приблизился к дому, где жил Макс Клаузен.

Там стоял автомобиль. Зорге разглядел, что это патрульная полицейская машина. Тогда он вновь нажал на педаль газа и быстро проехал мимо. «Легкомысленный пес, — мелькнуло в голове у Зорге, — опять он, наверно, пьянствует с полицейскими, и кто знает, чем это может кончиться».

Наконец Зорге остановился возле какой-то пивной. Он вошел в нее, подвинул в сторону японца, чтобы освободить себе место у стойки, и заказал выпивку. Потом обернулся и скучающе оглядел питейное заведение. В помещении было мало посетителей. Они довольно шумно болтали, некоторые оживленно жестикулировали. Зорге попытался понять, о чем идет разговор, но они говорили слишком быстро, и ему не удалось уловить смысл.

Один японец подошел к нему, поклонился и остался стоять.

— Что ты хочешь? — спросил Зорге. — Что тебе надо?

— Я здешний музыкант, — ответил японец. — Что бы вы хотели послушать?

— Ты играешь не скрипке?

— На пианино, — вежливо уточнил музыкант.

— Знаешь ты Баха, Бетховена, Шумана?

Японец отрицательно покачал головой.

— И ты называешь себя музыкантом? Задница ты несчастная — вот кто ты! Ну хоть немецкие песни играешь?

— О да! — живо ответил японец. — «Германия, Германия превыше всего».

— Играй! — приказал Зорге. — Целый день я горю желанием насладиться этой музыкой.

Японец сел за пианино. Зорге попросил еще раз наполнить свой стакан. Затем кивнул пианисту. Тот живо пробежал пальцами по клавишам и заиграл немецкий гимн.

— Встать, прошу всех встать! — рявкнул Зорге ошарашенным посетителям пивной. — Пока звучит наш национальный гимн, все должны стоять смирно! Понятно?

Большинство послушно поднялись. Но некоторые игнорировали приказ. Тогда Зорге схватил за воротник одного из упрямцев и высоко поднял его в воздух. Рубашка громко треснула. Остальные, бросившие вызов рассвирепевшему немцу, поспешили выполнить требование.

— Еще раз сначала! — заорал Зорге таперу.

Тот секунду помедлил, но потом снова полился гимн третьей германской империи.

Зорге, держа в руке пустой стакан, стоял неподвижно в прокуренной пивной. Как часто слышал он эту величественную мелодию? Когда он был молод, у него всегда наворачивались слезы на глаза при этих знакомых звуках творения великого Гайдна. А горло так сжимало, что он не мог петь. И даже сейчас ему казалось, что рядом с ним раздается низкий и мощный голос его отца, который стоял как могучий дуб и всем своим видом выражая глубокую любовь к Отечеству.

Много лет спустя, уже после Первой мировой воины, он, Зорге, навсегда распрощался с этой немецкой песней. В тот хмурый ноябрьский вечер, это было девятого ноября, он затащил истекающего кровью, избитого друга под арку ворот. Тот громко стоная, и Зорге зажал своей рукой его рот, из которого обильно текла кровь, чтобы заглушить стоны. Потому что они, эти палачи, искали его. Длительное время Зорге прятался с тяжелораненым другом в спасительной дыре, пока убийцы не прекратили поиски и не заорали гимн, а затем и песню о Хорсте Весселе[25]...

Рихард швырнул о стену стакан, который держал в руке. Глухой удар — и осколки посыпались на пол.

— Можете теперь снова приземлиться на свои задницы! — крикнул Зорге. — Вы — глупые свиньи, раз вскакиваете по поводу всякого дерьма!

Он бросил таперу смятую купюру.

— Ты играешь как свинья, — сказал он. — И поэтому получаешь сколько заслуживаешь!

Выйдя из пивной, Зорге забрался в свой «дацун» и долго сидел, глядя на тусклый свет уличного фонаря, который вот-вот готов был испустить дух. А про себя он тихо произнес: «Тогда, когда я был молод и мог еще пустить слезу...» Но тут же испуганно прервал себя и резко нажая на стартер.

Он помчался в отель «Империал» и поднял с постели Зиберта. Тот, как всегда, отнесся к вторжению спокойно и, казалось, ничуть не удивился.

— Зиберт, вы очень хотели узнать, где и как я живу. Пошли со мной. Предоставляю вам редкую возможность посмотреть на мой бардачок.

Зиберт не стал раздумывать. Зорге точно зная, что он не будет колебаться. Предложение было слишком соблазнительным. Писатель часто напрашивался в гости к Зорге, но тот каждый раз уклонялся от этого. «Я не очень-то охотно позволяю заглядывать в мою кастрюлю», — был ответ.

— Пожалейте мои нервы, — сказал Зиберт, когда они сели в «дацун». — Мне еще хочется пожить.

Зорге засмеялся и нажал на педаль газа. Они неслись в ночи, и Зиберт машинально вцепился в свою шляпу. Ветер рвал у них с губ и уносил вдаль слова, когда они пытались заговорить.

Перед домом, где жил Зорге, на воротах горела темно-красная лампа.

— Это какой-то специальный знак? — спросил Зиберт.

— Точно, — ответил Зорге, — и вы должны об этом знать. Если лампа не горит, значит, я не хочу, чтобы мне мешали.

Они вошли в дом, и Зорге крикнул:

— Чаю, Митико!

— Не нужно ничего из-за меня, — попросил Зиберт.

— Не волнуйтесь, — серьезно успокоил Зорге, — мы должны проявить гостеприимство. А она здесь хозяйка дома. И будет рада предложить гостю чашку чая.

Зорге с Митико поднялись наверх, а Зиберт огляделся. Кругом в беспорядке сплошные книги — на полках, на стульях, на полу.

Зиберт стал сразу рыться в них.

— Это все японская литература, — пояснил Зорге. — Классики, современная лирика, социология, история — почти все, что переведено. Вы можете взять с собой, что хотите.

— Взять все это я еще не готов, — заметил Зиберт, вороша горы книг. — У меня в Германии неплохая библиотека, но до вашей мне далеко.

— Знаете, то, что вы видите, мне уже больше не нужно.

Появился чай. Митико подала его с изящным поклоном. Она познакомилась с Зибертом, и тот рассматривал ее с интересом. Они почти осушили свои чашки, когда Зорге без церемоний обратился к своей подруге:

— А теперь, Митико, оставь нас одних.

— Она заботится о вас по-матерински, — сказал Зиберт, когда Митико вышла.

Зорге сделал нетерпеливый жест:

— Я плачу ей двести иен в месяц. И она стоит этого. — А затем добавил: — Учитель средней школы зарабатывает около полутора сот иен. Конечно, этого мало, но Митико получает больше.

Зиберт откинулся на диване из взморника, на котором удобно расположился.

— А почему, собственно, — спросил он, — вы, милый Зорге, все время пытаетесь как-то принизить свои добрые чувства по отношению к другим людям?

— Да потому, что мои чувства предупреждают: все люди дерьмо, — отрезая Зорге.

— Ладно, — попытался смягчить атмосферу Зиберт. — Не нужно рявкать на меня. Я понимаю вас.

Они выпили неразбавленное виски из стаканов для воды. Зиберт закурил сигару. Оба выглядели как два старых добрых друга, которые решили заняться общими делами и сейчас молча прикидывали, как лучше. В тишине слышалось только усталое тиканье часов. А за окном ночная тишина казалась огромным мертвым морем.

— Вы говорите по-английски, по-французски, по-китайски и по-японски, — задумчиво перечислил Зиберт.

— По-японски очень слабо.

— А где вы учили языки?

— Большей частью в кровати, Зиберт. Вас это не смущает?

— А по-русски вы не говорите?

— С чего вы взяли?

— Держу пари, Зорге, что вы также знаете русский язык, хотя еще никто не слышал, как вы говорите по-русски.

— Мне кажется, — тяжело ворочая языком, медленно проговорил Зорге, — что вы слишком много занимаетесь моей персоной. Я просто не знаю, как мне вести себя с вами. И знаете, все это мне совершенно не нравится, Зиберт.

— Послушайте, Зорге, не забивайте себе голову всякими мрачными мыслями. Большая часть того, что крутится в моей, так и остается со мной. И если я захочу, забывчивость часто посещает меня.

Зорге кивнул Зиберту. Потом поднял свой стакан.

— Плохая память, — сказал он, — может иногда продлить жизнь.

Зиберт осушил свой стакан до дна.

— Вы чертовски правы! Но я хочу продолжить: иной раз блестящий ум может укоротить жизнь.

— Давайте выпьем за глупых! — вскричал Зорге. Им почти всегда везет в любви, и они наверняка живут долго. Да и в собственном отечестве им живется легче: они считают его самым лучшим из миров.

Зиберт кивнул и выпил. Он задумчиво курил сигару и рассматривал тонкие слои дыма, которые поднимались к потолку.

— Иногда я завидую вам, — сказал он. — И все же у меня нет желания очутиться в вашей шкуре.

— Вы боитесь, что в любой момент можете получить оплеуху?

— А вы, Зорге, привыкли к такому состоянию?

Зорге раскупорил новую бутылку виски и до краев наполнил стаканы.

— За сорок семь самураев! — громко предложил он и осушил свой стакан.

Зиберт последовал его примеру, только помедленнее. Глотая, он пристально смотрел на Зорге. Сорок семь самураев! Он знал этот знаменитый эпизод из истории Японии: сорок семь конных самураев объявили кровную месть за смерть своего господина. Но сделали это хитро: усыпили подозрение своих противников тем, что вели разгульный образ жизни, — пьянствовали, развратничали, небрежно относились к религии и забросили свои семьи. А когда враги всему этому поверили и ослабили свою бдительность, тогда поднялись сорок семь самураев и их месть была страшной.

— Я пью за сорок семь самураев, — тихо, почти шепотом сказал Зиберт.

Они погрузились в алкоголь и туманообразную медитацию. В воздухе летали обрывки каких-то слов, мысли собеседников путались, кружились в бешеном хороводе, то исчезали, то появлялись вновь.

А потом они заснули прямо там, где сидели. Горящая сигара выскользнула из руки Зиберта и упала на диван из взморника. Твердое дерево начало медленно тлеть. Поползли тонкие нити дыма. Затем огонь стал потихоньку пожирать все вокруг себя, повалил густой дым. Вокруг распространился сладковатый, дурманящий запах.

Тяжелое, равномерное дыхание Зорге вдруг прекратилось. Не открывая глаз, он стал вдруг быстро хватать воздух короткими глотками. Его лицо перекосилось. Он вскочил, оттолкнул в сторону бессильно вытянувшегося Зиберта, затем схватил диван из взморника, поднял его, как перышко, с завидной силой и выбросил в окно. Стекла разлетелись вдребезги, а диван грохнулся в саду.

— Послушайте-ка! — крикнул, дрожа, Зорге. — Эта вонь! Она разбудила бы меня, даже если б я был мертв.

Зиберт смущенно поднялся. Он попытался улыбнуться, но его лицо перекосила жалобная гримаса. Он с удивлением уставился на дыру в стене, зиявшую вместо окна: даже оконные рамы вылетели от страшной силы удара.

— На Сомме, — произнес Зорге, — я видел дымившиеся после обстрела огнеметами предметы. От обугленных человеческих трупов шла точно такая же вонь.

— Вы ненавидите войну? — спросил Зиберт.

— Да, — твердо ответил Зорге. — И я ненавижу также всех тех, кто ничего не делает, чтобы ее избежать. — Он крепко схватил своего обессиленного гостя за предплечье: — Видите ли, Зиберт, я был солдатом, восторженным добровольцем, хорошим воякой, получил награды, несколько раз был ранен. На фронте и в лазаретах я провел четыре года. Я сражался и голодал, убивал и сам истекал кровью. Мне известно, что такое война, и я не хотел бы никогда больше в ней участвовать. Никогда!

Зорге бросился вниз и потащил за собой Зиберта. Сладковатый запах разлагающегося трупа тянулся за ними...


Ныне вряд ли есть сомнения по поводу того, что отдельным шпионам удается ухватиться за рычаги механизма, который управляет историей. Конечно, шансы для этого у профессиональных шпионов и шпионов, взявшихся за это дело из патриотических побуждений, фактически равны нулю. Только человек, ставший шпионом из-за идеи, может добиться большого успеха.

Немало живущих ныне людей считают Ялтинскую конференцию большим несчастьем. Тогда, как полагают они, Сталин переиграл президента Рузвельта. Почему это ему удалось, сейчас можно объяснить, когда стала известна роль одного из ближайших советников главы Соединенных Штатов Америки Алджера Хисса.

Этот видный дипломат, как и Тейлор Кент, происходил из знатной семьи. Карьера его была блестящей: один из лучших студентов Гарвардского университета; честолюбивый и удачливый юрист; быстро растущий сотрудник госдепартамента; советник Рузвельта, занимавшийся разработкой «нового курса» президента.

Однако подвергшийся в 1948 году проверке один из американских коммунистов признался в том, что работал на советскую разведку и среди своих источников назвал имя Алджера Хисса.

В одно мгновение Америка превратилась в кипящий котел, началась ожесточенная схватка между демократами и консерваторами. Сам Хисс упорно отрицал предъявленное ему обвинение. Тогда обратившийся в новую веру коммунист представил документы. Правда, они были давнишние, но безупречно подлинными: семьдесят пять секретных бумаг из госдепартамента, причем три из них настолько секретные, что были исполнены от руки. И эксперты доказали, что готовил их лично Алджер Хисс.

Дипломат клялся, что он ничего об этих документах не знает. Экс-коммунист упорно уверял в обратном. Суд присяжных, однако, вынес приговор не в пользу Хисса. Он получил пять лет тюрьмы за шпионаж.

Занимался ли Хисс после 1938 года шпионской деятельностью, так и осталось нераскрытым. Он, во всяком случае, не проронил об этом ни слова, а Советы, само собой, молчали. Если великие державы начнут признаваться, что они занимаются шпионажем, это может привести к непредсказуемым последствиям. Тогда раскроется, что некоторые архиуважаемые господа стали презренными предателями или лазутчиками.

Но такая опасность вряд ли существует. Шпионские акции, которые преимущественно используются для шантажа и вымогательства, ценятся лишь до тех пор, пока они хранятся в строжайшем секрете. Ведь в этом деле существует неписаный, но строго соблюдаемый закон. По нему ни одно государство не может официально признать, что оно имеет за рубежом шпионские резидентуры. Даже когда шпионы проваливаются и сознаются в своих деяниях, пишут и публикуют воспоминания, государство, на которое они работали, старается сохранить свое лицо, не выступает с опровержением, воздерживается от каких бы то ни было комментариевоно просто молчит.

Алджера Хисса разоблачили. А сколько таких шпионов занимают сейчас важные посты, сколько вражеских агентов находятся сейчас у рычагов власти? Повсюду буйно расцвело подозрение. И его посеяли такие шпионы, как Кент и Фукс, Хисс и Зорге.

Но главную вину несут те, кто подготовил почву для массового шпионажа. А кто взращивает ненависть в сердцах людей, в конце концов сам становится жертвой этой ненависти.

ОДЗАКИ КРИТИКУЕТ ШЕФА

Рихард Зорге вошел в ресторан «Райнгольд» и направился прямо в отдельные номера, находившиеся за общим залом. Посетители заведения чувствовали себя в нем совершенно свободно и очень ценили раскованную атмосферу. Тем, кто занимая отдельные кабинеты, никто не мешая. А хозяин и персонал строго оберегали покой гостей. Зорге был здесь в большом почете. Сам хозяин «Райнгольда», папа Кетель, лично следил за порядком: почетный гость мог отведать свой любимый салат в полной тишине.

Папа Кетель в душе подозревая, что Зорге на самом деле был ловким дельцом. Потому что, как считал ресторатор, только тот мог много пить, у кого водились немалые деньжата. А у корреспондента нескольких газет и информационных агентств не могло быть столько «бабок», будь он хоть семи пядей во лбу. Правда, Зорге, чтобы отвести всякие пересуды, несколько раз показывал папе Кетелю немецкие денежные чеки, выплаченные ему, Зорге, редакциями газет и журналов за опубликованные материалы. Но ресторатор не поверил и остался при своем.

Впрочем, папа Кетель не придавал большого значения своим подозрениям. Он симпатизировал Зорге и всегда был готов услужить доктору и выполнить его любое желание. Рихарду нравилось, например, виски «Лейбл». Так Кетель перевернул всех поставщиков, пока не собрал в своем подвале солидный запас бутылок любимого напитка «милого доктора». Стоило Зорге высказать пожелание насладиться пением хора с Гавайских островов, Кетель немедленно организовал выступление музыкальных кудесников в своем ресторане. Если Зорге хотел откушать в отдельном кабинете, само собой понятно, для него сразу же предоставлялось укромное местечко.

Ходзуми Одзаки уже ждал Рихарда в помещении, далеком от любопытных глаз и ушей. Когда Зорге вошел, японец поднялся и церемонно поклонился. Затем протянул руку.

— Мы редко встречаемся здесь, — сказал Одзаки.

— И зря, — ответил Зорге. — Это заведение самое неброское и безопасное место для встреч. Если я хочу обсудить с вами вопросы первостепенной важности, то всегда выбираю этот ресторанчик, конечно если мы располагаем достаточным временем.

— А какие вопросы, господин Зорге, позволю себе спросить, вы считаете первостепенно важными?

— Вы что-нибудь слышали о штабных учениях в немецком посольстве?

Одзаки едва заметно улыбнулся:

— Ах это. В сущности, там речь шла о старых делах. Неужели они вас все еще интересуют?

— Не забывайте, мы должны до конца выполнять поставленные перед нами задачи, — назидательно отреагировал Зорге. — Вот почему нужно спокойно и подробно обсудить здесь все, что вы называете старой темой.

— Как всегда, я в вашем распоряжении, — вежливо заметил японец.

Зорге трижды нажал на кнопку звонка, укрепленного на стене рядом с дверью.

Мгновенно на пороге выросла матушка Кетель и, дружески улыбаясь, осведомилась о том, что желают господа.

Зорге заказал для себя сасими, сырое, нарезанное тонкими ломтиками филе морской рыбы. Одзаки изменил японской кухне и попросил принести хорошо прожаренный бифштекс по-немецки. Что касается выпивки, то Рихард выбрал, имея в виду и своего собеседника, бутылку доброго немецкого вина, изготовленного в долине реки Майн. Но Одзаки, помешкав, не удовлетворился этим даром Франконии и попросил добавить шотландского виски. При этом Зорге, испытующе взглянув на невзрачного собутыльника, недоверчиво хмыкнул.

Пока накрывали стол, собеседники обменялись ничего не значащими дежурными новостями. Потом Одзаки рассказал о новых лицах, появившихся в клубе «Утренней трапезы».

— Всеобщее беспокойство в японских правящих кругах, — продолжил Одзаки, — все возрастает. В них, можно сказать, царит атмосфера повышенной нервозности. Непрерывно растет требование не упустить счастливых шансов. Сейчас наверху созревает последнее решение.

— Значит, вы считаете, что скоро будет сделан ход козырной картой, начнется война и ничто не сможет ее остановить? — спросил Зорге.

— Да, — ответил Одзаки. — Тем самым главная составляющая нашей деятельности здесь потеряет всякий смысл. И что тогда будет с нами?

— Будем работать, как работали. Пока не кончится война и не наступит новое время. Время, когда не будет ни войн, ни оружия. Пока не наступит мир во всем мире.

Принесли великолепные блюда и замечательную выпивку. Они прервали разговор и приступили к еде с большим аппетитом.

— Дайте мне, пожалуйста, немного вашего вина, — попросил Одзаки.

— Но ведь вы пьете виски.

— Мы можем, если вы пожелаете, обменяться, — пояснил, улыбнувшись, Одзаки. — Прошу вас, не стесняйтесь.

Зорге удивленно посмотрел на Ходзуми: уж не хочет ли унизить его этот хитрый японец, проверить, удержится ли он от соблазна глотнуть «огненной воды». Но нет, советник принца Фузимаро Коноэ оставался вежлив и почтителен, ни тени лукавства не проглядывалось на его лице.

Рука Зорге уже потянулась за бутылкой виски. Но в последний миг он подумал про себя, что надо в присутствии Одзаки воздержаться от обычно непомерного употребления спиртного. Ведь Ходзуми в нынешнем его, Рихарда, окружении был единственным человеком, в присутствии которого голова должна быть ясной.

— Писатели, — сказал Одзаки, и это прозвучало как бы между прочим, — часто зарабатывают на историях, герои которых совсем другие люди.

— Нет, — усмехнулся Зорге, — большинство писак роются в своем собственном дерьме.

— Многие писатели, — продолжил японец и отхлебнул немного вина, — влюблены в жизнь. Они хотят, как и все другие люди, иметь от жизни как можно больше. Есть авторы, которые имеют обыкновение подробно расписывать свои интимные дела.

— К чему вы клоните? — с легкой иронией спросил Зорге. — Знаете, вы совсем не похожи на мужчину, которому нравится банальная болтовня.

— Я хочу сказать, — спокойно продолжил Одзаки, — что есть один писатель, который иногда ищет гораздо интенсивнее обычного смертного, в чем смысл, потому что он, этот литератор, так называемая творческая натура. Или же объясняет, в чем смысл жизни, через другого человека, героя своего произведения.

— Ах! — воскликнул Зорге, который сообразил вдруг, куда клонит Одзаки. — Значит, вы считаете, у Зиберта исключительный дар аналитика?

Одзаки удовлетворенно кивнул:

— Считаю, Зиберт действительно обладает таким великим даром. Я прочитал несколько его книг. У него не только развитое художественное чутье, он обладает и на удивление острым инстинктом. Я убежден, он напишет блестящую книгу о Японии.

— Вполне возможно, — заметил Зорге, пережевывая очередной кусочек сырой рыбы. — Даже больше — наверняка получится.

— Значит, вы в этом уверены?

Зорге призадумался и перестал жевать. Его руки медленно потянулись к бутылке с виски. Одзаки бесстрастно наблюдая за ним.

— Я частенько встречаюсь с Зибертом, — наконец вымолвил Зорге, осушив почти до дна стакан. — Это точно. И что это доказывает? Я считаю его исключительно полезным человеком.

— Думаю, что вам стоило бы быть с ним более осторожным.

— Ерунда, — резко возразил Зорге. — Он ничего не знает, он даже ничего не подозревает. Почему? Да потому, что он никогда не мог правильно оценивать обстановку и поступки людей. Хотя его способ мышления чем-то напоминает мой.

— Один из моих друзей, — сказал Одзаки, — недавно встретил господина Зиберта в городской библиотеке.

— Ну и что из этого? — спросил Зорге. В голосе его прозвучала насмешка.

— Господин Зиберт попросил принести ему шесть годовых подшивок «Франкфуртер цайтунг» и внимательно прочитал все статьи о Японии, которые там были опубликованы. Большинство из них написано вами, господин Зорге.

— Ну и что? Что это означает? Статьи были никудышные?

— Отнюдь нет. Однако не следует оставлять без внимания тот факт, что господин Зиберт проявляет большой интерес к вашим статьям.

— Это делает мне честь!

— А я, господин Зорге, спрашиваю себя: только ли вашими статьями ограничивается интерес к вам со стороны Зиберта? Знаете, я спрашиваю себя: если он так дружен с вами, как вы думаете, то почему бы ему не прийти просто к вам, чтобы получить у вас отрывки из всех материалов, которые ему понадобились? Ведь вы конечно же снабдили его всем, что он попросил бы, и более того, дали бы ему необходимые устные сведения. Но этого не случилось, он не обратился к вам. Или же я ошибаюсь?

Зорге непроизвольно положил ладонь своей руки на затылок. Снова пришли эти тупые, изматывающие боли, которые поползли к вискам. Долгим глотком он опустошил до последней капли стакан, и они исчезли.

— Все это глупости! — громко сказал Зорге.

— Я считаю, — упрямо продолжил свою линию Одзаки, — что каждый внимательный наблюдатель должен быть любопытным человеком. На Западе можно найти массу примеров, подтверждающих мой вывод. — Одзаки осторожно пригубил свой стакан. — Никто, если не возникнут форсмажорные обстоятельства, не пройдет мимо необычного, даже мало-мальски странноватого события. Обязательно обратит на это внимание.

— Хватит, однако! — вскричал Зорге. — Не хотите ли вы принять за чистую монету расхожие репортерские шуточки а-ля Киш? Нет, милейший, этот Зиберт никакой не шутник!

— Я нахожу то, до чего он может докопаться, тоже не очень смешным. — Одзаки осторожно провел по столу кончиками пальцев. — На самом деле существуют на свете кое-какие вещи, которые могут называть звездным часом репортера. И никто из пишущей братии не пройдет мимо них, если у него есть ум и преданность своей профессии.

— Гете и битву при Вальми вы считаете такой же прописной истиной?

— Успокойтесь и не тревожьте прошлое. Ваш любимый Киш стал известным, как это нередко бывает, благодаря случайности. Он был очевидцем железнодорожной катастрофы в Южной Англии и покушения на президента Франции. Вы серьезно думаете, милый господин Зорге, что такой человек, как Зиберт, промолчал бы, если бы ему удалось напасть на след сенсационной шпионской сферы?

— Сколько я вас знаю, вы еще никогда не наговорили столько глупостей, как сейчас, — зло проворчал выведенный из себя Зорге и схватил бутылку с виски. — Чего вы, собственно, добиваетесь? Это что — ваш ответный ход на то, что я несколько месяцев назад запретил поддерживать контакт с Агнес Смедли? Или вы хотите заставить меня серьезно поверить в то, что проявляете заботу обо мне?

— Мне кажется, — дружелюбно ответил Одзаки, — я впервые сталкиваюсь с тем, что и вы допустили ошибку.

— Ошибка в нашем положении может означать смерть.

— Вот почему я стараюсь пробудить в вас бдительность.

— В случае с Зибертом нет никакой нужды, господин Одзаки.

— Это ваша версия или данный эпизод подкреплен реальными фактами?

— Когда я попал в аварию, — ответил Зорге, — то передал Зиберту все записи, которые оказались при мне перед тем, как меня отправили в больницу. Он их сжег.

— А вы это точно знаете? — вырвалось у Одзаки. — Может, Зиберт поступил по-другому. Тогда понятен интерес, который предъявляет к вам этот господин.

— У меня очень развит инстинкт самосохранения, — угрюмо возразил Зорге. — Однако на Зиберта он не среагировал.

Помолчав немного, Рихард, чеканя слова, окончательно решил:

— Если поведение Зиберта вызывает у вас такое беспокойство, я еще раз как следует прощупаю его.

— Да, это успокоило бы меня.

— Учтите все же, — добавил Зорге, — я достаточно хорошо знаю Зиберта, как и он меня. И ему точно известно, что он ничего не сможет из меня вытянуть, если я не захочу.

— Я удивляюсь вашему самообладанию, — почтительно сказал Одзаки. В его словах Рихард не заметил ни грана иронии.

Зорге встал, позвонил обслуге и приказал очистить стол. Затем он заказал новую бутылку виски, а Одзаки попросил легкого мозельского вина.

— Наконец-то мы начали серьезную работу, — сказал Зорге, когда они снова остались одни.

— А что, разве мы ею не занимались? — спросил Одзаки.

Но Зорге пропустил вопрос мимо ушей.

— Давайте перейдем к главному.

— К штабным учениям в посольстве?

На этот вопрос Зорге тоже не ответил.

— Меня интересует, — деловито заметил он, — предстоящая поездка министра иностранных дел Мацуоки.

Одзаки улыбнулся. Но его улыбка не могла скрыть, что он удивлен осведомленностью Зорге. Вопрос о визите Мацуоки только что был решен премьер-министром принцем Коноэ. Но советник главы правительства взял себя в руки и уважительно произнес:

— Зорге, вы действительно отлично информированы.

Рихард не среагировал на эту похвалу. Ничто не показывало, что она ему приятна.

— Мацуока, — сказал он, — едет в Германию по приглашению Гитлера. Министр иностранных дел, по данным немецкого посольства, получил на этот визит от Коноэ полномочие дать нацистам неофициальные гарантии.

— Все верно, — подтвердил Одзаки.

— Визит в Россию, — продолжил резидент, — куда Мацуока направится из Германии, носит формальный характер и преследует цель ослабить впечатление от переговоров в Берлине, замаскировать их подлинные результаты. Утверждают, что сделать такой ход рекомендовало немецкое посольство в Советском Союзе...

— А вот это неверно, — перебил Одзаки.

— Почему? — невольно повысив голос, спросил Зорге.

— Мацуока, — ответил Одзаки, — имел поручение выяснить дальнейшие планы руководителей Германии и оценить политическую и военную обстановку на месте. Но ему категорически запрещались какие-либо конкретные соглашения.

— А в России?

— В России он имел право заключать политические соглашения.

Зорге громко хлопнул ладонью по столу.

— Поразительно! — воскликнул он. — Чертовски удивительно! Поздравляю! У правительства Коноэ появится великолепный советник. — Зорге поклонился в сторону Одзаки. — А японцы оказались не такими уж глупыми, как думали нацисты. Ваши земляки с недоверием отнеслись к диктаторскому режиму в Германии. У них хватило ума не ссориться с Россией. Они даже готовы продать своих безумных партнеров по оси Берлин—Токио.

— По крайней мере, пока, — осторожно откликнулся Одзаки. — Все это, впрочем, означает, что сейчас Япония не хочет сделать Россию своим врагом. Но не следует считать, что в Токио решили разорвать союз с Берлином. Напротив, японское правительство, как и прежде, готово извлечь прибыль из успехов немцев.

— Первые успехи Берлина скоро исчезнут, — сказал Зорге, — и интерес Японии к Германии неизбежно исчезнет. — Раздумывая, Рихард потер изборожденное морщинами лицо. — Надо ли сейчас как-то информировать Берлин, что его ожидает?

— Вы хотите предупредить немцев? — тихо спросил Одзаки. На его полном, обычно ничего не выражающем лице отразилось удивление.

— Да, информировать, — повторил Зорге.

— Но почему?

— Чтобы избежать опасных ошибок.

— Ах! — вскричал крайне удивленный Одзаки. Ему показалось, что какая-то гигантская молния ярко высветила до самых укромных уголков все, что задумал Зорге и что он, Одзаки, себе совершенно не представлял. — Теперь я вас понял!

— Вы так думаете?

— А вы хотите быть значительнее, чем есть.

— Говорите спокойнее, господин Одзаки. Я хочу быть значительнее, чем сейчас, значительнее, чем шпион?

— Да, — ответил Одзаки. — Вы хотите быть дипломатом, подпольным дипломатом. Вы хотите направить германское посольство туда, куда нужно вам.

— Вздор! — вырвалось у Зорге.

— Нет, отнюдь не вздор, — упрямо сказал Одзаки. — Именно к этому вы стремитесь. Только ради чего? Ради Германии? Ради России?

— Господин Одзаки, — резко сказал Зорге, — предоставьте эти вещи мне. Я руковожу нашей организацией. Вы не знаете все детали. Да вам это и не нужно. Или вы мне не доверяете?

Одзаки не ответил.

— Вы мне не доверяете? — снова спросил Зорге.

Одзаки продолжал молчать. Только сейчас он смог наконец представить, что произошло в действительности. Реальные факты неумолимо и безжалостно свидетельствовали: Зорге был фантазером, политическим паяцем, безумным идеалистом. Он хотел воздействовать на политику Берлина, используя свое влияние на германского посла в Токио. Он с упрямством сумасшедшего верил в то, что его информация о неверности Японии по отношению к союзной Германии, переданная им немецкому послу, сможет рассорить Берлин с Токио и в корне изменить политическую и военную обстановку в мире. Как будто протянутая рука остановит бешено мчащийся поезд...

— Я жду ответа! — потребовал еще раз Зорге. — Вы мне не доверяете?

— У меня нет доверия к немецкому послу, — уклончиво ответил Одзаки.

— Немецкий посол, — твердо сказал Зорге, — никогда не станет действовать против интересов своей страны.

Одзаки передернул широкими плечами:

— Все зависит от того, что понимать под интересами. Штабная игра в январе вызвала у меня нечто большее, чем обыкновенное удивление.

— Это было чисто военное мероприятие, игра в солдатики — и ничего более.

— Между тем опасность подобных игр заключается в том, что они вызывают много разговоров. Вы же прекрасно об этом знаете, не так ли? Все поверили, что Сингапур можно легко взять.

— Особенно с помощью болтовни. Дайте людям возможность насладиться маленькими стратегическими радостями.

— Однако эти стратеги никогда не проявляли такую близорукость. Ведь нападение на Сингапур означало бы войну против Англии. И автоматически втягивало бы в военные действия Америку. Следовательно, тот, кто играет с агрессией против Сингапура, тот играет с новой мировой войной.

Зорге резко взмахнул рукой:

— Посол этим не занимается.

— Но он же руководил штабной игрой.

— Довольно! — повысил голос Зорге. Он снова глотнул виски и сказал: — Вы все-таки не ответили на мой вопрос, господин Одзаки.

Японец подумал и сказал:

— Мой ответ однозначен: я вам не доверяю.


Список операций и акций в области шпионажа включает в себя распространение ложных слухов и примитивное доносительство, сообщения о званиях военнослужащих противника и фотокопии планов военных походов, слежку за рядовыми сотрудниками военного учреждения и убийства видных политиков.

С прогрессом науки и техники совершенствовались средства ведения разведки, что привело к росту не только опасности шпионажа, но и автоматически к совершенствованию его организации.

Когда прусский супершпион Вильгельм Штибер, талантам которого вынужден был отдать должное сам Мальтке, создал во Франции разветвленную агентурную сеть, прежде чем тогдашняя власть рухнула там под натиском бошей, никто не подозревал, сколь на удивление велика была эта тайная организация. А когда выяснилось, что этот первый в истории величайший организатор шпионских дел лично завербовал свыше четырех тысяч (!) секретных агентов (многие из них выступали под видом кочующих торговцев изображениями святых и порнографическими картинками), люди только в изумлении качали головой: настолько Штибер внешне не походил на непревзойденного мастера секретной службы.

В связи с этим следует упомянуть в первую очередь о поистине фантастических «частных войнах», которые вели на Ближнем Востоке против Османской империи во время первого мирового вооруженного конфликта (1914—1919 годы) британский полковник Лоуренс и германский разведчик Васмус. Сейчас такие гениальные шпионы-одиночки — редкостное явление, они просто нежелательны. Но в прошлые времена без них эффективный шпионаж был просто немыслим.

В наши дни руководители разведок действуют хладнокровно и точно, как счетные машины. Тем более когда замышляются политические убийства. Историки секретных служб презрительно улыбаются, читая, как описывают жалкие попытки гитлеровских шпионско-диверсионных структур направить восемь агентов в Иран, чтобы устранить Рузвельта, Черчилля и Сталина, собравшихся на конференции в Тегеране (ноябрь 1943 года), или россказни о подготовке советской разведкой покушения на Гитлера, которое должен был совершить ее агент англичанин Фут.

Сейчас разведкой занимаются огромные армии шпионов. Мировая общественность не располагает конкретными фактами о том, что в действительности творится на тайном фронте. Люди довольствуются лишь предположениями, версиями, слухами и лживыми свидетельствами, которые нередко резко противоречат друг другу.

Как функционирует этот огромный аппарат, можно частично понять из скупых данных, просочившихся в печать, о Федеральном бюро расследований Соединенных Штатов. Стало известно, например, что в этой гигантской организации хранится свыше ста миллионов отпечатков пальцев. И что гениальные инженеры службы розыска разработали способ, с помощью которого любой отпечаток может быть опознан в течение трех минут.

Персонал ФБР официально насчитывает пятнадцать тысяч человек, а многие специалисты бюро — крупные ученые. Эта организация располагает такой библиотекой, как ни одна научная организация в мире. Лаборатории ФБР и его радиоцентр наверняка ввергнут в изумление самых придирчивых экспертов.

ФБР, которому только в 1939 году было поручено заниматься контрразведкой, может сейчас действовать решительно и быстро. В качестве доказательства приведу следующий пример. Когда США вступили во Вторую мировую войну, в течение сорока восьми часов было арестовано 1771 человек, подозреваемых в работе на немецкую разведку, а двенадцать тысяч лиц немецкой национальности задержано для предварительной проверки.


Зорге пристально уставился на Одзаки. Висевшее в комнате облако табачного дыма окутывало плотную фигуру его собеседника. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь занавеску красного цвета, отбрасывали причудливые блики на лицо Одзаки.

— Итак, вы мне не доверяете, — медленно произнес Зорге, и в его словах прозвучала угроза.

— Да, — не стал лукавить Одзаки, — так как вы не новичок в этих делах, господин Зорге.

— А вы?

— Я лишь агент, — откровенно признался Одзаки, — вечный советник. Мне не дано ставить задачи и нести тяжелый груз ответственности, как вам. Я в общем-то маленький человек. А вы начальник. От вас ждут конкретных результатов, решения поставленных перед вами важных задач. А вы распыляете свои силы, занимаетесь не тем, что от вас требует Центр.

— Вы что, хотите сказать, — резко спросил Зорге, — что я веду двойную игру?

— Отнюдь, — быстро возразил Одзаки. — Вы остались верны себе и идее, которой служите. И если сказать совсем точно, вы больше человек чести, чем любой из служащих Гитлеру и нацистам сановников, которые ни минуты не будут колебаться, если придется изменить руководителям фашистской империи и их мировоззрению. По сравнению с этими субъектами вы — заслуживающий всяческого уважения борец за идею. Вы говорите, что думаете, пишете правду, делаете, что вам нравится. Вы последний индивидуалист.

— Ладно, но почему вы мне не доверяете?

— Как раз потому, что вы страстный индивидуалист и тайный идеалист. Работать только на Советский Союз вам мало.

— Обеспечить интересы Москвы — моя главная задача.

— Возможно. Но не главная сила, которая движет вами. Впрочем, прекратим наш разговор: ни к чему хорошему он не приведет.

— Поезжайте-ка вы, если это доставит вам удовольствие, в ваше любимое кабаре, — насмешливо предложил Зорге. — Оно, конечно, посредственное заведение, но вы там сумеете развеселиться.

— Вы попали в точку, — иронически парировал Одзаки.

— Вы напрасно иронизируете. Это доказательство, что я хорошо изучил вас.

— А я вас, господин Зорге, — откликнулся Одзаки и решительно продолжил: — Но шутки в сторону: мне совершенно ясно, что мотор, который движет вами, — это безответная любовь к Германии.

Изборожденное морщинами лицо резидента исказилось страшной гримасой: Зорге безуспешно пытался изобразить едкую насмешку. Он изо всех сил сжал пальцы правой руки, сунул кулак под стол и стиснул зубы так, что острая боль пронзила подбородок.

Но через минуту Зорге взял себя в руки и выдавил:

— Дурная шутка.

Одзаки повел широкими плечами и сказал:

— Сожалею.

Склонившись вперед, собеседники сидели несколько секунд молча, уставившись друг на друга.

— Заходит ли ваше недоверие ко мне так далеко, — прервал молчание Зорге, — что вы откажетесь в дальнейшем поставлять мне необходимые материалы?

— Нет, конечно, — успокоил Одзаки. — Я убежден, все важнейшие материалы вы передадите в Центр. Беспокоит лишь мысль о том, что часть моих сведений вы доведете до сведения немецкого посла. Ведь вам нужно укрепить свои позиции и крепче привязать его к себе.

— Если такое случится, то вовсе не потому, что я хочу помочь победе Германии, а для того, чтобы способствовать быстрейшему прекращению кровопролития. Поймите, я отнюдь не желаю помочь Третьему рейху, господин Одзаки. Ни в коем случае.

— Видно, вы очень убеждены в этом, господин Зорге.

— За это я ручаюсь всей своей жизнью. Вы видите, господин Одзаки, я жил, боролся и проливая кровь за Германию. Но от этой Германии я получил в благодарность пинок под зад. Веймарская республика заставила меня голодать и вести бродячий образ жизни. И я познакомился с народом, который безмерно гордился своими великими глупостями и был готов вновь повторить их. Затем пришли нацисты. И что же? Они убили моих лучших друзей, замучили родных. А сейчас те же нацисты подкупили последнего порядочного немца, которого я уважая и любил, и превратили его из честного солдата в великогерманское пугало и продажного посла. Вот так потерял я все, чем дорожил: отечество, семью, друзей — и самого себя. А что осталось?

— Что осталось у вас, господин Зорге?

— Скажу откровенно: остался Советский Союз. Отечество всех трудящихся.

Одзаки ближе придвинул голову.

— А если вы разочаруетесь? — тихо спросил он.

— Этого никогда не будет, — ответил Зорге, но его голос прозвучал неуверенно, и он повторил: — Этого никогда не сможет быть.

Помолчав немного, Рихард вдруг громко крикнул:

— Это просто немыслимо!

Одзаки бросил на Зорге вопросительный взгляд. Он вдруг куда-то заспешил и быстро поднялся:

— Я должен идти, у меня совсем не осталось времени.

— Да валяйте хоть к черту, — проворчал Зорге.

Одзаки едва заметно улыбнулся.

— Надеюсь, вместе с вами, — парировал он. Затем японец протянул Зорге короткую мясистую руку: — Следующие приложения вы получите через Мияги. Всего доброго.

Они пожали друг другу руки. Одзаки немного помедлил, но затем повернулся и двинулся к двери. У выхода он остановился и сказал:

— В конце концов мы всегда останемся одинокими. В мире не существует сообщества, которое является навеки прочным. Мы вечные одиночки. Наша величайшая мудрость — преждевременный уход в небытие.

Одзаки ушел. Зорге долго не отводил взгляд от двери, которая закрылась за коренастым, неуклюжим Ходзуми. В ушах Рихарда все еще звучал хрипловатый и в то же время певуче-тонкий голос Одзаки, заполнявший отдельный кабинет ресторана, выразительный, странно монотонный, всюду проникающий голос. Этого человека нельзя было не любить. С ним можно было не согласиться, но нельзя было не уважать.

Все еще не отводя глаз от двери, Зорге нащупал стоявшую на столе бутылку виски. Но она оказалась пустой. Он беспомощно огляделся вокруг. Окружавшее его помещение было светлым и чистым. В нем не хотелось ни пьянствовать, ни предаваться размышлениям.

Рихард покинул «Райнгольд» и поплелся по Гинзе. Он разглядывал встречавшихся людей. Белые, коричневые и желтые лица. В них голод, спешка, жадность и то усталое равнодушие, которое характерно для последней стадии разочарования. И только изредка виднелись лица, которые отражали радостные отблески счастья.

Зорге с горечью констатировал: здесь, на шумной Гинзе, в центре дешевых удовольствий, ему почему-то приходят на память его беззаботные детские и юношеские радости, которые он пережил в берлинском районе Ланквиц. Игры в чистеньких скверах с весело хихикающими соседскими сорванцами, развлечения на Руммельплац под разудалые мелодии духового оркестра, дикие пляски в небе воздушных шаров и катанье до головокружения на карусели, воскресные прогулки по лесу в поначалу чистеньком бело-голубом матросском костюмчике, который к вечеру становился похожим на спецовку угольщика. Довольный отец, счастливая мать, любимый брат, добрые друзья, веселые девочки — все это исчезло с ужасной Первой мировой войной и не возродилось в промежутке до второго вселенского побоища.

Зорге остро ощутил потребность выпить что-нибудь покрепче, чтобы забыть все это. И ему мучительно захотелось сотворить что-нибудь такое, что отвлекло бы его от мысли о выпивке. Он остановил такси и приказал отвезти его в немецкое посольство.

Там Зорге пошел к Майзингеру. У атташе по вопросам полиции его всегда хорошо принимали. Живой, энергичный Майзингер постоянно искал возможность пообщаться с внимательно слушающим собеседником, соратником, единомышленником и товарищем по оружию. Но особенно привлекали его опытные партнеры по игре в покер, а Зорге был именно таким. С ними атташе готов был встретиться в любой момент, не считаясь с занятостью по службе, временем и самочувствием. Каждую пятницу у Майзингера собирались самые отъявленные любители азартной игры, и среди них был милый товарищ по партии Рихард Зорге.

Майзингер приветствовал его с шумной сердечностью:

— Рад вас видеть, доктор! Вы пришли в самый раз. Я только что приготовился снять штаны с кое-кого, но они противятся, наверно, из чувства стыдливости, потому что они уже наложили в них со страха.

Зорге попытался сориентироваться в сильно заполненном табачным дымом помещении. На круглом столе под висячей лампой стояли стаканы, бутылки и наполненные водой пепельницы. Вокруг стола сидели поклонники покера. Их было полдюжины. Они оживленно переговаривались и умолкали на пару минут, когда сдавались карты.

Майзингер уже сильно набрался. Его гладко выбритое, с крупными чертами лицо, иссеченное мелкими морщинами, сильно покраснело. Хорошо поставленный командирский голос был прекрасно слышен во всех углах комнаты. Полковник снова крупно выигрывал: он был силен в покере.

Зорге подвинул стул и сел, втиснувшись между двумя игроками. Они охотно поделились местом, не ожидая приказного кивка Майзингера.

Поначалу Рихарду не везло. Он дважды спасовал: шла отвратительная карта. В третий раз удача улыбнулась ему. Ставки росли, участники один за другим отказывались от игры. Наконец остались только Зорге и Майзингер.

Хозяин вновь увеличил ставку:

— Еще сотня — и конец.

— Ладно, — согласился Зорге, — открывайте карты.

У Майзингера оказались три дамы и валет, а у Зорге четыре короля. Рихард выиграл.

Полковник вздрогнул:

— Проклятье! — невольно вырвалось у него, и он раздражительно взглянул на большую кучу банкнотов.

— Ставлю весь этот выигрыш против книжки талонов на бензин, — предложил Зорге.

— Принимаю! — не медля ни секунды крикнул Майзингер, быстро подвинув банкноты поближе к себе. Он нисколько не задумался над тем, что своим поведением демонстрирует перед полудюжиной свидетелей явную жадность к деньгам.

Игра пошла дальше. Но Зорге, казалось, потерял к ней всякий интерес. Это вполне устраивало Майзингера: участие в ней такого везунчика, как Рихард, нервировало полковника. Он терпел материальный ущерб, ибо деньги партнеров по покеру текли мимо его кармана к другому виртуозу этой азартной игры.

Торговец оружием Вимзер, прибывший в Токио из Бохума, проиграв разумную сумму, решил сойти с картежной дистанции. Майзингер выразил свое недовольство. Вимзер заупрямился. На сей раз полковник гневно затряс головой, но на богатого купца это опять не подействовало.

— Ладно, пойдем до горького конца! — весело воскликнул Майзингер, вытащил из кармана пистолет, положил его рядом с собой на стол и с победоносным видом посмотрел по сторонам.

— Итак! — вскричал угрожающе Майзингер и сдая карты.

Зорге немедля воспользовался благоприятным мгновением. Он со скучающим видом продолжая сидеть за столом и даже принял протянутые ему карты. Они не сулили ничего хорошего. Но Рихард решил сразу после того, как атташе вызывающе вытащил свой пистолет, что он, Зорге, должен наказать этого зарвавшегося нациста.

Чтобы не вовлекать других партнеров в свою затею, Зорге утроил ставку. Глаза у Майзингера загорелись. Дрожа от азарта, он принял вызов. Четверо других партнеров, как Рихард и ожидая, спасовали. Он прикупил три новые карты и удвоил банк. Майзингер ответил тем же и тоже попросил пару карт. Оставшиеся два игрока тоже сдались.

Зорге насмешливо подмигнул Майзингеру. Он в четыре раза увеличил свою ставку и положил рядом с собой свой бумажник, который распирала толстая пачка банкнотов.

Теперь Майзингер заколебался. Его кустистые брови сошлись. Он сделал быстрое движение рукой и задел за пистолет. Раздался легкий скрежет: ствол на несколько сантиметров передвинулся по столешнице.

— Кажется, иссяк золотой запас? — дружелюбно, но с иронической ноткой в голосе спросил Зорге.

— Ни в коем случае! — вскричал Майзингер, и его лицо заблестело, как будто его смазали растительным маслом. Он дернулся, словно от удара электрического тока, и быстро бросил комок денежных знаков, которые наскреб во всех карманах, на кучу денег, лежавшую посередине стола. — Вот, — взволнованно продолжил полковник, — а теперь остается только снять штаны!

Зорге медленно, одну за другой, раскрыл свои карты. Присутствующие, затаив дыхание, склонились над столом. Расклад у Рихарда оказался не особенно удачным.

Но у Майзингера он оказался еще хуже. От огорчения он грохнул изо всех сил по столу.

— Проклятое дерьмо! — громко вырвалось у него. Однако Майзингер сразу же взял себя в руки и, развязно указав на кучу денег, спросил: — А это мы тоже засчитаем?

— А почему бы нет? — протянул Зорге.

Кто-то из присутствующих негромко рассмеялся.

Майзингер бросил на него уничтожающий взгляд. Тот мгновенно замолк и закашлялся.

— Чтобы ни одна стерва не подумала ничего плохого, — угрожающе заявил Майзингер. — Здесь не посольство, а моя частная квартира. Ясно?

— Ясно, — как эхо отозвались несколько человек.

— Я спросил, ясно ли это? — повторил Майзингер.

— Да, конечно, — поспешили заверить остальные.

— Выпьем, — раздраженно добавил полковник. — Я уже сыт по горло. Выпьем еще по одной и закончим.

Гости поняли, что их выпроваживают. Они осушили свои стаканы и ушли. Остался лишь Зорге.

А на столе между пустыми рюмками, стаканами, бутылками и полными окурков пепельницами так и лежала куча смятых денежных знаков. Что-то около тысячи марок.

Зорге и Майзингер, казалось, не замечали денег. Они налили себе джин с вермутом, чокнулись и выпили.

— Ну, доктор, старый салонный лев, — стараясь расположить собеседника к себе, дружески заговорил гестаповец, — как идут дела? Как там бабоньки?

— Наверно, они страстно желают, чтобы вы наконец занялись ими.

— Неплохая мысль, — сказал Майзингер и горделиво улыбнулся.

За несколько месяцев, которые он пробыл в посольстве, Майзингер сильно укрепил свое положение. Он занял солидное, прекрасно отделанное помещение в главном здании. Воспользовавшись советами и помощью Зорге, завязал важные связи в японских правительственных учреждениях, установил контроль за распределением бензина в подразделениях посольства, работой столовой и почтовой экспедиции. Действовал Майзингер напористо и энергично: ведь он отвечал за безопасность немецких учреждений в Токио.

— Если так пойдет и дальше, — сказал Зорге, состроив свирепую гримасу, — здесь никто и пальцем пошевельнуть не смеет, если предварительно не уведомит вас об этом в письменном виде.

Польщенный Майзингер громко рассмеялся.

— Ваше здоровье! — крикнул он. — Неплохая шутка!

— А как обстоит дело с противовоздушной обороной? — спросил Зорге и язвительно ухмыльнулся.

— Что такое? — глуповат удивился полковник. — Здесь ведь нет войны.

— А превентивные меры?

— Да?.. Тогда вы правы, — протянул задумчиво Майзингер.

— Такую организацию, — сказал с дружеской иронией Зорге, — нужно готовить заранее в мирное время. И в ней должны учитывать все — личные данные в том числе! Понимаете, полковник? Или вы будете ждать до тех пор, пока кто-нибудь не обскачет вас?

— Послушайте-ка! — крикнул Майзингер воодушевившись. — Ведь вы правы! Это неплохая идея, В ее реализации должны участвовать все! Все без исключения.

— Именно, именно, — подтвердил Зорге. — Это как раз для вас.

Майзингер по-приятельски хлопнул Зорге по плечу, А тот с не меньшей силой ответил тем же, И, довольные друг другом, они рассмеялись.

— Великолепнейшая идея! — закричал Майзингер, наполнив стаканы. А затем в порыве великодушия, подмигнув, спросил: — А не хотите ли вы, доктор, стать дежурным в бомбоубежище — в дамском отделении, конечно?

— Благодарю покорно, — ответил Зорге и насмешливо добавил: — К сожалению, я не имею права занять столь высокий пост, поскольку не принадлежу официально к персоналу посольства.

— Но неофициально — это, может быть, даже лучше? — игриво воскликнул Майзингер. Но, заметив, что Зорге задумчиво рассматривает оставшуюся на столе кучу банкнотов, умерил свой пыл и смиренно добавил: — Это шутка, доктор.

Они снова выпили. Алкогольное пойло, смешанное в их стаканах, имело отвратительный вкус. Зорге попросил чистого виски. Майзингер поспешил на кухню за новой бутылкой.

— Для вас, дорогой доктор, всегда найдется чистейшее виски, — подобострастно объявил полковник. — Для других хватит и низкосортного бочкового джина.

А затем, откупоривая бутылку, Майзингер, как бы между прочим, спросил:

— Не знаете ли вы некоего Зиберта?

— Да, знаю, — протянул Зорге. — Почему вы о нем спрашиваете?

— Этот тип возник недавно передо мной, — сообщил полковник. — Якобы по рекомендации посла. Парень может любого вывести из себя. Он надоел мне своими расспросами.

— А что он хотел узнать?

— Всякую чепуху! Условия безопасности и какую-то другую чушь! Шпионаж, диверсии и все, что такие писаки охотно высасывают из пальца.

— Обращался ли он со специальными просьбами? Называл ли какие-либо фамилии? — не смог скрыть беспокойства Зорге.

Майзингер, поднатужившись, откупорил бутылку.

— Нет, — ответил он. — Одна лишь болтовня. Я сказал, если он хочет что-нибудь узнать, пусть обращается к вам. Вы, мол, все знаете.

— Возможно, — спокойно ответил Зорге. — Я как раз не прочь поговорить с ним.

Тут Майзингер принялся оживленно рассказывать о своем проекте противовоздушной обороны, который он считал почти гениальным. Такую совершенную организацию, по мнению полковника, мог создать только он сам. Весь персонал посольства фактически становился под его команду. Все без исключения!

— А что, полковник, — сменил тему разговора Зорге, — я слышал, мы получаем подкрепление?

— Вы опять все знаете! Но откуда вам известно? — в свою очередь не удержался от вопроса Майзингер.

— Да так, все кругом говорят, — ответил сдержанно Зорге.

— Но вы, наверно, не знаете, кто именно приедет? А?

— Еще нет, — признался Рихард, — но полагаю, что вы, как истинный друг, сейчас мне скажете.

— Конечно скажу, — согласился польщенный гестаповец. — Если я не сделаю это, все равно утром за завтраком вам сообщит об этом сам посол.

— Вот именно, — подтвердил Зорге.

— К нам приезжает новый смазчик оси Берлин—Токио, — иронически сообщил Майзингер. — В помощь послу. Некий посланник первого класса. Форд, или Морд, или же что-то вроде этого. Так зовут парня.

— Он будет присматривать за послом?

— Скажем так: будет его поддерживать.

— А что, это так уж необходимо?

— Это прикрытие. На самом деле у посланника будут свои полномочия. Но мы его быстренько приручим, так что он особенно не разгуляется. У нас такого не будет! Кроме того, посол остается его начальником. А наш генерал умеет быть настоящим шефом.

— Но такой тип, как этот посланник, — задумчиво сказал Зорге, — когда окажется здесь, наверняка начнет активно искать, куда приложить свои силы. Он в первую очередь займется вами, полковник.

— А я дам сдачи, — решительно сказал Майзингер. Он был готов в каждом посланце правительства Третьего рейха, который должен был присматривать, чтобы ось Берлин—Токио крутилась без задержки, видеть своего врага. И, честно говоря, гестаповец уже начал побаиваться столичную штучку, хотя и не показывая этого.

Зорге встал.

— Я порядком устал, — пожаловался он. Затем небрежно указал рукой на кучу банкнотов: — Это ваши, полковник. Гонорар за новости.

— Вы просто чудотворец! — вскричал Майзингер, сияя от радости.


Любой случай шпионажа в первую очередь затрагивает важную тайну. Цифры, факты и любые сведения военно-экономического характера особенно интересуют разведку. И конечно, все о предстоящем военном конфликте и тем более о войне, которая уже идет.

Так, во всяком случае, считали на Западе. Впрочем, и Советы никогда не упускали возможности подчеркнуть: политика их мало интересует, слухи, сплетни, гипотезы нежелательны, а самое важное для них факты, цифры, точные сведения военного характера.

Именно в этой области действовали Зорге и его помощники. И вот по какой схеме. Они собирали с великим усердием, как пчелы мед в улей, везде, где только возможно, военную информацию, которая попадалась им в руки. А в Москве из этих сведений складывалась пестрая мозаика планов противника.

Зорге был великим мастером по добыче информации. Об этом свидетельствовали многие сотни радиограмм, которые были перехвачены японцами. К сожалению, их смогли расшифровать только через длительное время после ареста резидента.

Великий мастер шпионажа систематически сообщал в Центр о работе почти всех военных предприятий Страны восходящего солнца. Его сведения о производстве синтетического бензина и выплавке алюминия были почти такими же полными, как и официальные данные японского военного министерства. Именно от него, от Зорге, Москве стало известно, сколько Япония выпускает самолетов, танков, автомобилей, даже велосипедов.

Зорге сообщал по радио в Москву обо всех переговорах между немецкими и японскими военно-морскими силами, на которых шла речь об обмене кораблей на нефть или обсуждался боевой опыт. Сведения об этих переговорах попадали на стол руководителя советского шпионского Центра, едва успевали высохнуть чернила подписей на документах. Не забывал Рихард и о сухопутных силах Страны восходящего солнца. Он, например, переслал в Москву списки офицерского состава армии от майора и выше с точными персональными данными и указанием мест прохождения службы.

В других регионах, где действовали резидентуры советской разведки, наблюдалась та же картина. Члены «Красной капеллы» — разведывательной организации Советов в Германии, оккупированных немцами Франции, Бельгии, Голландии, Чехословакии, Польше, — которые служили в министерствах и ведомствах Третьего рейха, немедленно докладывали о всех событиях в московский Центр. Агенты в верховном главнокомандовании вермахта передавали сведения о планах и замыслах гитлеровских генералов участнику советской резидентуры «Красная тройка» в Швейцарии Реслеру (Люци). А оттуда резидент Радо (Дора) отправлял их по радио в Центр разведки Красной Армии. Советский агент Хисс в США снабжал московский Центр секретной информацией из окружения американского президента, а другой московский соглядатай ученый-физик Фукс держал Москву в курсе того, как создается за океаном первая атомная бомба.

В советской столице все эти сведения собирались, сортировались и оценивались.


Рихард Зорге припарковал свой маленький голубой «дацун» на улице и пошел по узкой пешеходной дорожке к своему домику. Он забыл захватить с собой справки, которые составлял для посла. В них шла речь о религиозных основах японской армии — подборка тезисов, которые, можно сказать, почти в неизменном виде использовались священнослужителями в течение многих столетий.

Вблизи жилища Рихарда крутился какой-то японец, худощавый парнишка в болтающейся на нем потертой полотняной куртке. Увидев Зорге, он попытался незаметно уйти. Рихард без особого труда сразу определил, что это полицейский шпик, и быстрым шагом догнал его. Прижав японца к забору, Зорге представился:

— Я Зорге-сан из Берлина. А кто ты?

Японец попытался поклониться, но Зорге крепко держал его.

— Меня зовут Аояма, — выдавил из себя парень.

— Я — журналист, — продолжил Зорге, А кто ты?

Японец попытался изобразить улыбку. Его зеленоватые глаза беспокойно забегали. Он оскалил зубы.

— Ты полицейский шпик! — вскричал Зорге. — Верно?

Японец судорожно сглотнул.

— Я помощник полицейского, — выдохнул он, — из участка, куда входит этот квартал.

— Так ты, значит, следишь за мной? Тогда пошли ко мне, ничтожество!

Зорге схватил трясущегося японца за руку и потащил в свой домик.

Дверь им открыла Митико. Казалось, она совсем не заметила жалкого полицейского. Ее любящие глаза по-матерински нежно были обращены на Зорге. Она быстро нагнулась и поставила у его ног домашние туфли. Но Рихард резко махнул рукой.

— Вот этот тип, — закричал он, — сует свой красный нос в мою частную жизнь. Погляди на эту крысу, Митико, ей невтерпеж хочется пошнырять в моей спальне.

Помощник полицейского Аояма попытался ухмыльнуться. Он не все понял, что Зорге сказал ему и о чем. Но на всякий случай состроил вежливую гримасу и покорно замотал головой.

— Ну, начинай копаться, ты, дерьмо на палочке! Я тебе помогу. Иди сюда, стукач-слухач несчастный. На что ты хочешь посмотреть?

— Он знает уже все, — спокойно подала голос Митико.

— Вот как! Он уже успел здесь побывать, когда меня не было? — взвился Зорге.

— Да, — подтвердила Митико, — он был здесь и говорил со мной.

Японец в замызганной куртке, который уже начал понимать, что о нем толкуют Рихард и Митико, сильно затряс головой, желая отвести от себя возникшие неприятные подозрения. Он умоляюще поднял вверх руки.

— Ну и что этот тип хотел от нас? — спросил Зорге.

— Он хотел меня предупредить, — ответила Митико.

— Предупредить? — удивился Рихард. — О чем?

Митико ласково улыбнулась:

— Он спросил меня, знаю ли я, что такое патриотизм? И сказал: «Женщину, которая живет со странным иностранцем, нельзя считать японкой».

Зорге резко повернулся к японцу, схватил обеими руками отвороты его куртки и медленно притянул полицейского к себе.

— Это правда? — вскричал Рихард. — Так ты сказал женщине?

Японец кивнул:

— Мне пришлось это сказать: приказали в моем участке.

— Вот мой ответ! — громко крикнул Зорге.

Он внезапно отпустил полицейского, отступил на шаг и нанес ему сильный удар кулаком под подбородок. Туловище японца резко дернулось назад, а затем незадачливый сыщик мешком свалился на пол.

Зорге схватил стоявший в углу комнаты большой кувшин, доверху наполненный водой, и вылил его на помощника полицейского. Тот пришел в себя, шатаясь, поднялся на ноги и отряхнулся, как пес, вытащенный из воды.

— Дружок, — сказал Зорге, сдерживая ярость, — чтобы больше я не видел тебя. Когда при мне начинают толковать о расовых бреднях, я хватаюсь за нож. Что вы за дрянной народец, прямо как нацисты! И вы хотите настроить против меня мою служанку? Ничего не получится у ваших идиотов — националистов! Я набью морду каждому из них, кто сунется ко мне. И скажу твоему высшему полицай-жеребцу: «Если ваши придурки будут угрожать моей девушке, я позабочусь о том, что в Германии их объявят недочеловеками». Понял, глупец?

Японец попытался сразу убить двух зайцев: кивнуть в знак согласия, что понял, и освободиться от хватки Зорге. Можно было бы умереть со смеху, как полицейский извивается в сильных руках Рихарда.

— Открой дверь, Митико! — крикнул Зорге.

Женщина поспешила выполнить приказ. Рихард повернул сыщика к себе спиной и сильно пнул его в зад. Японец, словно камень из пращи, вылетел в сад.

Зорге подошел к Митико.

— Не бойся, — сказал он. — С этим типом я уже разделался. Ты не должна бояться.

Рихард с грубоватой нежностью погладил девушку по голове, и она почувствовала, как дрожит его рука. У нее защемило сердце.

Зорге вдруг оставил женщину и поспешил наверх, в свой беспорядочно заваленный газетами и книгами кабинет. Он лихорадочно разыскал документы для посла. Затем в полном изнеможении быстро опустился на стул. Казалось, он исчерпал всю свою энергию. Рихард тупо уставился перед собой.

— Свиньи, — произнес он вслух. — Они хотят отнять у меня Митико. Даже Митико! Все хотят они отнять у меня.

Так сидел резидент Рамзай, обессилевший и опустошенный, дыша с трудом, словно тяжело раненный. И вдруг снова вскочил. Он бросился вниз, перескакивая ступени, и промчался мимо Митико, ждавшей в нижней комнате, прямо к своему автомобильчику. Он спешил в посольство.

Немецкий посол собрал небольшое общество в честь нового «смазчика оси Берлин—Токио» — посланника первого класса Фордта, или Мордта, или как там его еще. Зорге церемонно приветствовал генерала от дипломатии Отта, который обычно до предела сокращая подобную процедуру, так как не переносил протокольные изыски.

Новый посланец Берлина держался с подкупающей любезностью, стараясь произвести выгодное впечатление на присутствующих. Он уважительно назвал «господином профессором» Зорге, высказал пожелание о том, что надеется на доброе сотрудничество с ним, и подчеркнул, что слышал много хорошего о нем.

Изощренный паркетный дипломат и грубоватый, на вид неотесанный корреспондент с первой же секунды невзлюбили друг друга. И изо всех сил старались скрыть это. Они натянуто улыбались и посылали мысленно один другого ко всем чертям.

Эльга, как всегда, разрядила обстановку, отозвав Зорге в сторону:

— Вы меня шокируете, Рихард.

— Я вынужден, дорогая Эльга. Этот новый «смазчик оси» действует мне на нервы.

— Прежде всего он воспитанный человек, — охладила пыл Рихарда супруга посла. — И прирожденный дипломат.

— Сущий очковтиратель и подлиза, — твердо стоял на своем Зорге. — И вообще весь этот клуб болтунов становится все шикарней. Вы неплохо переживаете войну!

Эльга с укором взглянула на Зорге:

— Вы, очевидно, много выпили, Рихард! А может быть, наоборот — мало. Вот вы и злитесь.

— Мне всегда не хватает! Но скажите, чем я вас шокировал?

Супруга посла подтолкнула Зорге к двери, ведущей в другое помещение.

— Пройдемте туда, — шепнула она, нежно пожав руку Рихарда. Он повиновался.

В соседнем помещении сидел немецкий военный атташе в Таиланде Шолль, давний сотрудник генерала Отта. Полковник был один из немногих друзей Зорге. Шолль кивнул Зорге:

— Это вы, доктор. Дайте на вас взглянуть. Краше вы не стали. Что с вами случилось? Может быть, грузовик переехал физиономию?

— Да нет, одна дама по ошибке села на мою морду. — И Зорге состроил гримасу, которая должна была выражать радость. Он крепко пожал руку полковнику.

Холодные глаза полковника потеплели. Но это длилось одно мгновение, а потом это проявление, так сказать, мужской нежности уступило обычному ироническому выражению. Они уселись и молча поглядели друг на друга.

— Вы, доктор, — начал наконец полковник, — выглядите так, словно один ведете эту войну.

— А вы, полковник, — откликнулся Зорге, — выглядите так, как будто сами ее придумали.

— Вы, оказывается, готовы приписать мне самые дерьмовые поступки, — сказал с горькой иронией Шолль, — даже действия поджигателя войны.

Зорге смешивал гремучее пойло из джина, тоника и вишневой настойки. Он называл его «напитком девственницы». Наполнив им до краев два стакана, Рихард поставил один перед полковником и сказал:

— Выпьем за немецкого гения!

— Да здравствует наш труженик! — поддержал иронический настрой Шолль и опустошил стакан.

— Вы чем-то озабочены, полковник: сегодня вы пьете, как два верблюда после длительного перехода в пустыне.

— Пустыня — везде, — философски заметил Шолль. — И пока ничего не изменится, мы остаемся верблюдами.

Общение с полковником доставляло Зорге большое удовольствие. Они знали друг друга давно, многие ночи провели вместе за бутылкой и долгими разговорами. Их взгляды на жизнь и политику во многом совпадали, нередко они понимали друг друга с полуслова. Полковник Шолль, как и посол Отт, начинал военную службу еще в рейхсвере, армии, созданной после Версальского договора в Веймарской республике. Так же как и посол, Шолль был учеником генералов Секта и Шляйхера, офицером по призванию, немцем душой и телом. И конечно, как и его учителя, противником Гитлера. Именно это явилось краеугольным камнем дружбы полковника с Зорге.

— Этот мундир, — горько заметил Шолль, хлопнув ладонью о грудь, — все больше не приносит радости.

— Вы его ничем не запачкали, — сказал почтительно Зорге и еще раз подчеркнул: — Ничем, полковник!

— Спасибо за доброе слово, доктор. Но не обо мне речь. Мундир запачкали другие, хотя они, как это ни горько, мои соотечественники. И это дерьмо можно смыть только кровью. Иногда я противен самому себе. Знаете, что мне хочется, доктор? Попасть на фронт, не важно куда. Но обязательно вместе с честными солдатами! Храбро сражаться! Почувствовать, что отчистился от этой грязи. И умереть! Конечно, не за Гитлера, а за Германию! Смерть за правое дело отпустит нам все грехи.

— Что случилось, полковник? Что с вами, старый друг?

— Вы же видите на три аршина сквозь землю, доктор, — сказал Шолль и натужно рассмеялся. — Навострите уши. Тогда будете лучше спать.

Зорге почувствовал, что происходит что-то особенное. Его необычно развитый инстинкт забил тревогу. Но он понимая, что резко реагировать сейчас, задавать вопросы — будет неосторожно. Нельзя нарушать конспирацию, вызывать подозрения. И Рихард решил сменить тему.

— А как вы чувствуете себя здесь, в этом клубе попугаев? — спросил он.

— Чертовски хорошо, — иронически ответил полковник. — Я здесь, можно сказать, почти задохнулся от приятной атмосферы и любезностей, которыми меня пичкают. — Он встал и спросил: — Куда мы теперь, доктор?

— Куда-нибудь, — ответил Зорге.

Не попрощавшись ни с кем, они покинули посольство, сели в маленький «дацун» и понеслись. Через несколько минут Зорге затормозил у какого-то питейного заведения в районе Гинзы. Там они выпили несколько рюмок зелья и поехали дальше. Лишь пятый по счету бар показался им уютным. Здесь было удивительно тихо. Даже тапер у рояля не досаждая немногим посетителям. Виски бармен охлаждая правильно, как полагалось, и оно не пахло лекарством.

Зорге и Шолль сели за угловой столик на двоих, который стоял на небольшом возвышении. Отсюда они могли видеть почти все заведение. Посетителей было мало — влюбленные парочки, скромные выпивохи, цепкие дельцы. Все говорили негромко. Исключение составляла некая девица, которая время от времени вскрикивала от удовольствия. Посетители бросали на нее неодобрительные взгляды.

Зорге и его собеседник заговорили о Берлине. Оба хорошо знали этот город, любили его рестораны, театры, восхищались жительницами немецкой столицы. Они вспоминали беспокойные ночи и прогулки в лодках по озеру Ванзее, праздники свежего пива в питейном доме Кемпинского, привлекательных бардов из заведения «Каиро», променады по Курфюрсендам и свидания в кафе «Кранцлер».

— Кто знает, — произнес мрачно Шолль, — когда мы снова увидим Берлин. И кто знает, что тогда останется еще от Берлина.

— Никакая война не будет длиться бесконечно.

— Возможно, — сказал полковник. Голос его прозвучал устало и горько. — Возможно, мы больше не увидим Берлин. Если великое безумие овладеет миром, все может быть.

— Для безумцев есть сумасшедшие дома, — возразил Зорге.

— К сожалению, не для нашего небожителя, — не согласился Шолль.

— Но иногда на него находит просветление. — Зорге осушил свой стакан, наполнил его снова, выпил и продолжил: — Например, когда он заключил с Россией пакт о ненападении.

— Вот как! Значит, это вызывает у вас почтение, — съязвил Шолль. Голос его был полон злой иронии. — Не знал, что вы можете иногда принять дьявола за доброго Деда Мороза.

— Что случилось, дружище? Вы что, не верите нашему полководческому гению?

— Этот тип копает себе могилу.

— Вы рады этому, полковник?

— Но эта могила так велика, что в нее поместится вся Германия.

Острый ум Зорге уловил главное. Он сразу понял, о чем идет речь.

— Так что ж получается: людоед протянул свои лапы к России?

— Именно это, — подтвердил полковник.

— И что же, он откажется от договора?

— Более того. Он хочет неожиданно разорвать его.

Волнение охватило Рихарда. Он почувствовал, как кровь закипела в нем. Жаркое пламя замутило сознание. Руки его до боли сжали столешницу. Но голос звучал ровно.

— Это самоубийство, — сказал он.

— Вот и я говорю, доктор.

— Может быть, это ваше предположение, полковник, или вам известно что-нибудь конкретное?

Шолль опрокинул в себя содержимое стакана:

— Вы хотите факты? Вот они. Концентрация войск в восточных районах: в Польше, Восточной Пруссии, Силезии, Западной Пруссии, на территории Австрии и Чехии...

— Может быть, в качестве предупредительной меры?

— Все делается по плану, доктор. Наступление! Неожиданное наступление — прямо на Москву!

— Когда?

— Двадцатого июня.

— Численность?

— От ста семидесяти до ста девяноста дивизий.

Зорге откинулся назад. Он вдруг почувствовал себя до предела уставшим. Кровь гулко стучала в висках.

— Невозможно, — с трудом выдавил он. Но внутренний голос говорил ему: «Полковник не преувеличивая и не придумывая, все это чистая правда».

— Это безумие возможно, — ответил Шолль. — Когда я об этом впервые услышал, то тоже не поверил. Но потом по служебным каналам получил отрицательное подтверждение. Был у меня разговор об этом с одним генералом. И поэтому я прибыл сюда.

— А что сказал посол?

— Конечно, он обеспокоился. Может быть, даже пришел в ужас. Но он верен режиму. Он знает, что такое дисциплина. Он знает это, доктор. А я больше не могу подчиняться.

Они крепко выпили. Казалось, невероятная жажда спиртного охватила Зорге. Он заказал еще одну бутылку, но выпил ее фактически один: Шолль набрался до бесчувствия.

Рихард встал и, твердо ступая, отправился в туалет. Здесь он открыл кран и на несколько минут подставил голову под холодную струю. Затем засунул два пальца глубоко в глотку и попытался опорожнить желудок. Но ничего не получалось, лишь острая боль появилась в затылке.

Зорге вернулся к своему столику, расплатился, вытащил еле передвигавшегося полковника на улицу и погрузил его в такси. Сунув водителю несколько скомканных крупных банкнотов, Рихард назвал адрес и попросил японца доставить Шолля обязательно до порога его квартиры. А сам сел за руль своего «дацуна» и направился к Максу Клаузену.

Прямо к дому, где жил радист, Зорге, конечно, не подъехал: конспирация есть конспирация. Он оставил машину на соседней улице, остаток пути прошел пешком, проверяя, не тащится ли за ним «хвост».

Со стороны казалось, что Клаузен уже спая. Темный дом притаился меж деревьев. Зорге перепрыгнул через низкую изгородь в сад, по балкону пробрался в спальню радиста и разбудил его.

Клаузен не особенно удивился ночному визиту. Он потянулся, потер ладонями лицо, пригладил всклокоченные волосы и собрался вставать.

— Спи, Анна, — успокоил он жену. — Доктору, видимо, надо подкрепиться.

Мужчины отправились в рабочую комнату Макса на верхнем этаже в самом конце коридора. Коренастый радист, закутанный в купальный халат, заразительно зевал.

— Что нужно делать, доктор?

— Макс, ты немедленно отправишь радиограмму.

— Сейчас? Посреди ночи? Ты, наверно, сильно выпил, доктор. Я не могу в такое время таскаться с передатчиком по городу.

— Ты передашь прямо отсюда, Макс.

— Ты что, рехнулся, доктор? — вырвалось у Клаузена. — Это же очень опасно. Мы можем делать так лишь при чрезвычайных обстоятельствах.

— Сейчас как раз такой случай!

Макс Клаузен бросил испытующий взгляд на своего начальника. Тот выглядел как живой труп, с серо-зеленым, изборожденным глубокими морщинами лицом, но голос его звучал твердо и холодно. Это был незабываемый голос великого знатока шпионских дел, который не терпел возражений.

— Что ж, на твою ответственность, доктор.

Клаузен, не теряя времени, принялся за дело.

Он положил перед собой лист бумаги в клетку, разметил места, где должны были выстроиться пятизначные колонки цифр, раскрыл книгу, в которой содержался ключ для зашифровки текста радиограммы (это был ежегодный статистический справочник великогерманской империи за тридцать восьмой год), и сказал:

— Я готов.

Зорге пригнулся, сжал кулаки, сконцентрировался и начал диктовать:

— Огромные немецкие силы численностью от ста семидесяти до ста девяноста дивизий собраны в пограничном районе и готовы совершить агрессию против Советского Союза двадцатого июня. Главная цель — взятие Москвы.

Клаузен удивленно выпрямился.

— Стоп, доктор. Это же шутка! — выкрикнул он.

— Делай, как я говорю, Макс. Нельзя терять ни минуты.

— Доктор, — упрямо повторил Клаузен, — ты же пьян в стельку!

— Давай включай передатчик, — требовательно перебил Зорге. — Пока он разогреется, я зашифрую текст.

— Ты слишком много позволяешь себе! — Ярость овладела Максом. Но это была бессильная ярость. Что он мог сделать? Зорге все равно его не послушает. Сам дьявол оседлая этого суперагента. Их на свете, наверно, несколько сотен. И надо же, князь тьмы выбрал именно его шефа в качестве своего орудия.

Клаузен вытащил передатчик из тайника, ввернул лампы, включил в электрическую сеть. Затем тщательно проверил настройку.

А Зорге меж тем зашифровал текст, проверил пятизначные группы и протянул радиограмму Максу.

— Еще семь минут, — хрипло произнес Зорге.

Они молча застыли в ожидании. Лежащие рядом с передатчиком часы громко тикали. Мучительно спокойно было все вокруг.

— Еще десять секунд, — прервал молчание Зорге. — Еще пять. — А затем, махнув рукой, скомандовал: — Начинай!

Клаузен отстучал позывные. Его сильные пальцы заплясали на рукоятке ключа.

Затем Макс переключился на прием. Несколько минут он напряженно вслушивался. Сдерживая дыхание, Зорге нетерпеливо ждал. Наконец радист радостно воскликнул:

— Висбаден ответил!

Висбаден — кодовое название Владивостока. Клаузен не без гордости удовлетворенно кивнул. Он сразу переключил рукоятку и передал депешу. И сразу получил сообщение из Висбадена, что она принята.

— Сделано! — выдохнул Зорге и закрыл глаза. С сердца словно камень свалился. Выдержав длительную паузу, он удовлетворенно сказал: — Хотелось бы мне увидеть лица наших друзей в Кремле, когда они прочтут телеграмму.

Клаузен отключил аппарат от электросети и недовольно передернул плечами:

— Какие там лица! Такие, как у меня. Они подумают: «Доктор допился до чертиков».


Казалось, что Первая мировая война стала последней войной, так сказать, в «классическом стиле». Тогда можно было сравнительно точно предсказать, что будет происходить на театре военных действий. Политики в большинстве случаев знали, что они хотят. И почти всем солдатам было понятно, за что они воюют. А шпионы в тылу сражающихся армий придерживались неписаных правил разведывательного ремесла.

Начальник разведки австро-венгерской армии Макс Ронге, один из самых гениальных гроссмейстеров шпионажа, говорил: «В Первую мировую войну можно было сохранить лишь немногие настоящие секреты. О каждом крупном наступлении шпионы заранее добывали детальную информацию».

Эксперты шпионажа во всем мире сходились на том, что в 1914—1918 годах было только две совершенно неожиданные операции: битва при Капоретто[26], подготовка к которой прошла в полной тайне благодаря искусной дезинформации и маскировке, использованными бюро Ронге (итальянцы сломя голову бежали, бросив свои позиции), и танковое сражение при Камбре[27], великое событие на Западном фронте, которое англичанам удалось полностью скрыть, что явилось блестящим достижением британской контрразведки.

Во Вторую мировую войну все было по-иному. Не только фронты изменились до неузнаваемости, но и мировоззрение безнадежно сместилось. И чем мощнее становились военные структуры, тем сильнее росло недоверие граждан к ним. Каждый ненавидел каждого. И, как следствие этого, сам Гитлер не доверял своему ближайшему окружению. Ныне всякого рода рейхсляйтеры и нацистские министры стараются доказать, как они стремились уничтожить тирана, и забывают признать, что при этом они бесстыдно играли жизнью солдат, рисковавших своей головой.

Действия политиков, выступавших с позиции силы, включили в себя множество обманных маневров, шарлатанских трюков, а также буйный рост злобного недоверия даже по отношению к своим соучастникам. Германия шпионила в Италии, а Советский Союз скрывал полученную им информацию от своих союзников, даже если она, эта информация, была для них жизненно важной.

Но это недоверие, которое очень часто сочеталось с глупыми преувеличениями, заходило еще дальше, когда некоторые политики ставили крест на сведениях, противоречивших их прогнозам.

Самой удивительной комедией, которую поставили в тогдашние времена, можно считать историю со шпионом Цицероном. Это был авантюрист, выходец с Балканского полуострова, который служил камердинером у британского посла в Анкаре. Цицерон был способным фотолюбителем, но тщательно скрывал это. Каждый вечер, занимаясь чисткой костюмов своего хозяина, он выуживал из его карманов ключи и, пока посол отдыхал от трудов праведных, доставал из сейфа секретные документы и спокойно их фотографировал.

После этого начиналось обычное шпионское действо: Цицерон передавал эти бесценные материалы представителю немецкой военной разведки и контрразведки — абверу, а тот спешно переправлял их в Берлин.

Через руки полуграмотного камердинера проходили ценнейшие документы: протоколы важнейших встреч союзников, планы военных действий, направления новых наступательных операций атлантических партнеров, участки европейской территории, оккупированной немцами, где намечались вылазки союзнических десантов в рамках второго фронта в Европе. Пожалуй, только американский дипломат Кент, завербованный нацистами, сумел передать немецким разведчикам больше подлинных документов, чем Цицерон.

А далее последовало самое трагикомическое.

Специалисты из имперского министерства иностранных дел и разведки Главного управления имперской безопасности, учреждений, конкурирующих с абвером, постарались подставить ногу счастливчикам из военной разведки. Они с самого начала выразили сомнение в подлинности документов, которые таскал Цицерон, заявив, что все это очень похоже на дезинформационную операцию разведчиков с берегов Темзы. В итоге Гитлер и другие руководители нацистской Германии и вермахта не приняли всерьез ценную информацию, полученную от Цицерона. Кому-то из шутников в службе безопасности пришла мысль платить ему шпионский гонорар в фальшивых фунтах стерлингов. Их вовсю печатала специальная эсэсовская команда, созданная в рамках операции «Бернгард», которая преследовала цель подорвать финансовую систему Великобритании и США. А бесценные материалы положили в дальний ящик как сомнительные и не дали им ходу. Когда вор у вора дубинку крадет, получается пшик.

Не менее знаменательным был другой случай всевластия германских стратегов от бюрократии с унтер-офицером Хуго Блайхером, одним из асов абвера во Франции. Ему удалось внедрить своего агента в шпионскую организацию, созданную британской разведкой на оккупированной немцами французской территории, и получить за день до высадки союзнических войск точные время и место вторжения. Руководители абвера в Париже срочно предупредили штаб верховного главнокомандования вермахта в Берлине, чтобы там немедленно подготовились отразить нападение. Но оттуда быстро пришел поистине классический ответ: «Мы уж не один год готовы к этому».(!)

Но пожалуй, высшей точки волна недоверия достигла в Советском Союзе. И это закономерно, так как порождено самой системой государственного правления. Тот, кто в собственной стране создал целую армию шпиков и поощряет доносительство, должен считаться с тем, что в обществе буйно расцветет обман, мошенничество, блеф и надувательство всех мастей.

Однако в тридцать девятом году Советы потерпели жестокое поражение. Люди, стоявшие у руля страны, поверили докладам и сообщениям многих коммунистов, которые играли более важную роль, чем простые агенты, о том, что финский народ с распростертыми объятиями примет у себя освободителей с Востока. Так из-за легкомыслия и неподготовленности Кремля разразилась для русского народа финская катастрофа, которая в конечном счете вдохновила Гитлера на агрессию против «колосса на глиняных ногах», каким для него представлялась Россия.

Еще больший, поистине гигантский просчет совершил Кремль через два года, в сорок первом. Иначе не назовешь ту необъяснимую слепоту, с которой Советы реагировали на предупреждения своей закордонной агентуры о готовящейся агрессии гитлеровской Германии. Безусловно, Зорге был первым из советских агентов, кто попытался обратить внимание Кремля на опасные замыслы фюрера, но вовсе не единственным. Первое сообщение Рамзая за четыре недели до начала германо-советской войны в деталях информировало о направлениях наступления вермахта. Но к сожалению, руководители Советского Союза и не подумали прислушаться к своевременным предупреждениям своего лучшего разведчика.

Сейчас точно установлено: за две недели до нападения Германии резидентура советской военной разведки в Швейцарии, которая располагала великолепными источниками информации в верховном главнокомандовании вермахта, сообщила, что Германия выступит двадцатого июня. Ныне известно, что британский посол в Москве сообщил еще двадцать четвертого апреля точную дату нападения немцев, но Кремль не обратил ни малейшего внимания на слова дипломата. Советские эксперты сочли это за грубую дезинформацию английской разведки.

В середине июня обстановка была ясна как божий день всем — за исключением хозяев Кремля. Суверенные державы знали о массовой передислокации немецких воинских частей и соединений к границам Советского Союза. Но Кремль об этом и думать не хотел. Московские правители не заметили скопления двухсот пятидесяти немецких дивизий на западных рубежах России.

Незадолго до того, как гитлеровская армада должна была ринуться на российские просторы, в дело решил вмешаться лично Уинстон Черчилль. Британский лидер предупредил Сталина. И что же? За день до немецкого наступления советские радиостанции принялись дружно ругать Англию и проклинать западные державы за то, что они пытаются разрушить немецко-русский союз.

О последовавшей после этого катастрофе теперь знает каждый. Советская Армия была застигнута врасплох и обращена в бегство. Сотни, если не тысячи самолетов, не сумев подняться в небо, были уничтожены на земле; танки под ударами немецких бомб превратились в пылающие металлические остовы. Для многих армейских корпусов война закончилась, едва начавшись: от них не осталось ничего, кроме груды искалеченных тел павших воинов и длинных колонн уцелевших пленных.

Ныне точно известно: советскую военную разведку не удалось вывести из строя. Ее агенты активно приступили к сбору военной информации и проведению диверсий в тылу врага, чтобы приостановить победное шествие гитлеровских полчищ. К сожалению, такого не скажешь о некоторых руководителях, окопавшихся в Генеральном штабе Красной Армии и Кремле.


День, который Зорге обозначил как «день икс», неудержимо приближался. И это все больше беспокоило Рихарда. Ему виделся этот день в виде надвигающегося парового катка, неудержимого и могучего. И он инстинктивно пытался найти возможность как-то уклониться от приближающейся опасности.

Поначалу Зорге попробовал увеличить, так сказать, силу воздействия своих сообщений в Центр, максимально детализируя опасные стороны плана нападения Германии на Советский Союз. Конечно, его информация на первый взгляд казалась необычной, быть может, даже странной, ей трудно было поверить. Ему самому эти сведения показались даже абсурдными, они не укладывались в голове нормально мыслящего человека.

Однако абсолютно точно было то, что в основе этого сообщения лежали конкретные факты. К тому же исходило оно от такого надежного человека, как Шолль. Полковник ни в коей мере не принадлежал к числу фантазеров и вралей. Но Зорге, чтобы быть полностью уверенным, хотя и понимая, что все это совершенно зря, незадолго до отъезда полковника еще раз решил проверить у него полученные данные. Все подтвердилось — и факты, и даты. Источник был совершенно надежным.

Но этого мало. Зорге принял меры, чтобы перепроверить сведения у других источников. Действовал он, конечно, как всегда точно, энергично. И конечно, конспиративно, чтобы не выдать свой острый интерес к этой проблеме. Особенно ценными оказались материалы германского военного атташе в Токио, с которыми Рихарду с большим трудом удалось познакомиться через надежного посредника. В них содержались важные детали: число уже подготовленных к нападению на Советский Союз немецких дивизий увеличилось до двухсот пятидесяти. Этого, похоже, не зная даже сам германский посол Отт.

К сожалению, никогда не ошибавшийся Одзаки не мог ничего сказать ни о численности немецких войск, накапливавшихся у советских границ в Восточной Европе, ни о дате начала военных действий. Но он совершенно точно знал, что сюда переброшены многие дивизии вермахта с Запада. Из официальных сообщений и документов для внутреннего пользования, из писем, разговоров, прогнозов и предположений далее вытекало, что верховное главнокомандование вермахта направило к советским границам с других театров военных действий многие танковые части. Поступили также неоспоримые данные о строительстве в Польше немецких аэродромов.

Обо всем этом Зорге радировал в Центр. Его шифрограммы были предельно лаконичны, предельно ясны и деловиты. Большего здесь, в Токио, он ничего не смог бы сделать. Но то, что он уже сделал, было более чем достаточно для принятия важнейшего решения.

Теперь дело оставалось за разведуправлением Красной Армии и Кремлем. Зорге был убежден, что они обязательно, не теряя времени, предпримут все возможное, чтобы во всеоружии встретить огромную опасность. Он почувствовал, как к нему постепенно возвращалась уверенность: главное сделано.

Рихард быстро направил агентов Мияги, чтобы они выяснили еще одну важную деталь: не перебрасывает ли японское правительство свои элитные дивизии к границам северного соседа. Ведь Япония могла воспользоваться немецкой агрессией и тоже напасть на Советский Союз, открыв второй антибольшевистский фронт на Дальнем Востоке. Правда, он не верил в такую возможность уже потому, что Одзаки сказал: «Не будет этого». Но Рихард имел обыкновение исчерпывающе выяснять обстановку, чтобы не попасть впросак.

Сделав это, Зорге сам решил предпринять попытку воздействовать на механизм политики. Он посоветовался с Одзаки, и тот подготовил доклад для японского правительства, в котором выражалось сомнение по поводу бездействия японской армии в Северной Маньчжурии. Одновременно Рихард устно информировал об этом немецкого посла, который был возмущен пассивной позицией Токио и старался выступить с демаршем.

Однако японское правительство не приняло в расчет сомнения Одзаки и еще раз подтвердило, что не начнет военных действий против русских, пока не будет устранена угроза на юге, где надо сперва покончить с влиянием американцев и англичан.

Любая война, повторял Зорге, всегда несчастье. Но война между Германией и Россией стала бы колоссальной катастрофой для обоих народов. Это было бы в конечном счете не только гибелью нацизма, но и всего германского государства, которое истекло бы кровью! И к тому же расцвела бы пышным цветом вечная ненависть между этими народами. А он, Зорге, принадлежит в равной мере и к одному, и к другому! В его сознании всплыла страшная картина, что могло быть, если бы все же войны не удалось избежать: его отец — немец и мать — русская прямо сошлись бы в кровавой схватке и терзали бы друг друга, пока один из них не испустил бы дух.

Этого не должно случиться! Зорге метался по Токио в поисках новой информации, которая помогла бы предотвратить войну. Он загонял Мияги и его агентов; загрузил до предела Вукелича и Клаузена; требовал от Одзаки новых документов. Он пьянствовал напропалую с Майзингером; играя в шахматы с послом, поддаваясь ему в выигранной позиции; снова спал с Мартиной; скандалил в «Империале». Он забросил свою покорную и преданную Митико и, смертельно уставший, изредка наведывался домой, чтобы забыться тревожным сном.

Его безумная решимость росла как снежный ком. Он охрип, его жесты стали резкими, а замечания более циничными, чем обычно. Немногие друзья начали избегать его.

Зиберт несколько раз пытался поговорить с Зорге, но Рихард уклонялся от встреч. Наконец ему удалось перехватить Зорге на территории посольства.

— Послушайте, Рихард, у вас что — нет и минутки для своих друзей?

— Это кто же мой друг? — вопросом на вопрос насмешливо ответил Зорге. — Уж не вы ли, Зиберт? Вы же сами этому не верите.

— Может быть, поужинаем вместе?

— Нет никакого желания.

— Ну тогда выпьем по маленькой?

Зорге внимательно посмотрел на Зиберта и сказал:

— Ладно, пошли. Хочу доставить вам удовольствие.

Он подвел Зиберта к своему маленькому голубому «дацуну». Зорге быстро включил двигатель и рванулся с места на сумасшедшей скорости. Он сделал несколько резких поворотов, да так, что шины завизжали. Зиберт ни жив ни мертв вцепился в сиденье. Зорге искоса наблюдал за ним с кривой ухмылкой, а затем вдруг резко затормозил у «Летучей мыши».

Они выбрались из машины, и Зорге подтолкнул вперед Зиберта в полутемное, низкое помещение. Еще не сев за столик, Рихард громко заказал виски.

— Итак, вы хотите выпить со мной? — обратился он к Зиберту. — Почему?

— Я хочу поговорить с вами, господин Зорге, так, чтобы нам никто не мешая.

— А-а, вы желаете меня выпотрошить! Получить что-нибудь конкретное от меня? По вашим глазам это можно сразу понять! Что вы хотите?

Зиберт сделал жест, который, с одной стороны, должен был изобразить его смущение, а с другой — выразить протест. Затем он попытался выпить виски. Но этот напиток показался ему до чрезвычайности противным.

— Давайте, давайте, Зиберт, — настойчиво потребовал Зорге, — не жеманничайте, как девственница. Что вам надобно?

— Я скоро возвращаюсь в Германию, мой милый Зорге.

— Сожалею, господин Зиберт. Искренне сожалею. И вы, очевидно, тоже.

— Мои дела здесь, можно сказать, закончены. Я собрал более чем достаточно материала для книги. Кроме того, вы знаете, меня постепенно охватила тоска по родине.

— А по нацистам вы тоже заскучали?

— Нет, я заскучал по своей жене, моим книгам, моему маленькому дому. Меня обуяла тоска по бутылке доброго немецкого вина, по одинокой прогулке в лесу.

— Верно, Зиберт. Но почему вы об этом рассказываете именно мне?

Зиберт осторожно положил руку на плечо Зорге и проникновенно промолвил:

— Поехали со мной. Поехали со мной в Германию.

Зорге резко освободил плечо.

— Что это значит? — спросил он злобно. — Что вы хотите добиться этой дурацкой шуткой?

— Никакая не шутка, мой милый друг Зорге. — Похоже, Зиберта не задела резкая реакция собеседника. — Это приглашение от всего сердца.

— Вы хотите взять меня с собой в Германию? — насмешливо спросил Зорге.

— Да, — подтвердил Зиберт.

— Тогда в качестве кого или чего вы меня захватите? Как дорожный сувенир? Или для своей перестраховки? Или как вещественный материал для своей книги? — Зорге распалялся все сильнее. — Я спрашиваю себя, что вы должны обо мне думать? Как вообще могла возникнуть у вас такая идея? Выкладывайте!

Говоря это, Зорге угрожающе, резко наклонился к собеседнику, свалив почти пустую бутылку из-под виски. Она покатилась по столу, упала на пол и разлетелась на мелкие кусочки. Но Рихард не обратил на это внимания. Он крепко схватил Зиберта за руку и сдавил ее:

— Итак, выкладывайте! Раскрывайте ваши карты, давайте играть по-честному.

Зиберт попытался освободиться от крепкой хватки. По всему было видно, что он сильно рассердился.

— Бросьте свои штучки, Зорге! Оставьте вашу вечную подозрительность!

— Я вас уже не подозреваю. Мне все ясно. У вас увертки настоящего шпика. Но вы не жаждете денег, вам нужна литературная слава. Вы готовы на все, лишь бы добиться ее.

— Отпустите меня, Зорге!

— Я вас кое о чем спросил и теперь требую ответа. Итак...

— Вы ставите меня в трудное положение! — воскликнул Зиберт. — Очень трудное! — И добавил: — Я еще больше добавлю вам забот. Но раз хотите — знайте: мысль об отправке вас в Германию возникла не у меня.

— А у кого же, черт побери?

— У нашего посла, — ответил писатель.

Зорге с удивлением взглянул на него. Затем отпустил руку Зиберта и воскликнул:

— Вот как!

— Да, — подтвердил Зиберт. — Да, посол попросил меня поговорить с вами на эту тему. И я согласился. А почему бы нет? Вернитесь в Германию, Зорге. Германия находится сейчас в эпицентре событий. Человек ваших знаний, вашего формата там как раз очень нужен.

— Что вы имеете в виду? — Недоверие опять проснулось в Зорге.

— Сам посол готов поддержать вас в Германии, чем бы вы ни занялись. Он снабдит вас самыми лучшими рекомендациями и прекрасными характеристиками. Видное и прекрасно оплачиваемое место в одном из берлинских институтов вам гарантировано. Множество крупных фирм наперебой будут консультироваться у вас по поводу деловых связей на Дальнем Востоке. Одна из крупных берлинских газет...

— Прекратите болтовню! — громко перебил его Зорге. — Все это абсурд!

— Почему же? — спокойно спросил Зиберт. — Вам было бы весьма полезно сменить обстановку.

— Чепуха! — Зорге резко вскинул руку и смахнул пустой стакан со стола. Его тотчас заменили новым. — Зачем мне возвращаться в Германию, превращенную в огромный концлагерь? Здесь я — Рихард Зорге, известный всем человек, которого уважают и ценят. А там я незаметный партайгеноссе — рядовой член национал-социалистической партии, глуповатый уличный зевака, бездумно повторяющий нацистские лозунги, которого подгоняют пинком в зад эсэсовцы. Как вы, Зиберт, осмеливаетесь предлагать мне подобное?

— Верно, — после некоторого раздумья согласился Зиберт. — Конечно, вы правы, Зорге. Но я думал... Мне захотелось сделать приятное послу. Я понял, что это бессмысленно и нецелесообразно.

— Это даже противоестественно! — никак не мог успокоиться Зорге.

Зиберт кивнул и снова повторил:

— Вы правы, вы правы.

— А почему все это не сказал мне сам посол?

Зиберт помедлил с ответом, но потом ответил:

— Я спросил его об этом. И он сказал: «Я не могу, ведь я его друг».

— Он мой друг?! — вспылил Зорге; долго копившееся в его душе разочарование всем и вся вдруг бурно прорвалось наружу. — Он был когда-то моим другом! А кто теперь его превосходительство? Грязный предатель! Он предал самого себя и свои убеждения. И меня он хочет сдать. Меня! Почему? Чтобы спать крепким сном праведника? Чтобы больше не встречаться с тем, кто будит его совесть? Вот почему! Или из-за потаскухи Мартины? Я ее дарю ему! И если он хочет, то с инструкцией, как ее употреблять.

— Вы признали, что посол действительно был вашим другом. Действительно, только друг может проявлять такую заботу. Почему вы его отталкиваете от себя? Вы что, хотите его Обидеть?

— Почему вы занимаетесь этим делом сейчас, Зиберт? — парировал Зорге. — Почему именно в данный момент?

— Мы все боимся за вас, — осторожно ответил Зиберт.

— Верит ли посол, что начнется война между Германией и Россией?

— Этого я не знаю. Но кажется, он этим озабочен.

— А вы, Зиберт? Вы-то верите в это?

— Да, — лаконично ответил тот.

— Но почему?

— Потому что все преступники лишились последней капли разума.

Лицо Зорге исказилось страшной гримасой. В его глазах застыло дикое выражение, как у хищного животного. Слегка согнувшееся вперед тело, казалось, напряглось, как бы изготовившись к большому прыжку. Его руки вцепились в края столешницы.

Вдруг Рихард резко вскочил и, ссутулившись, покинул заведение. На Зиберта он не обратил никакого внимания, как будто того и не существовало. Вспрыгнув в свой автомобильчик, Зорге помчался в посольство.

Он застал Майзингера еще за работой. Атташе приветствовал его, широко раскрыв объятия.

— Наконец-то вы явились! — воскликнул полковник.

— Что случилось?

— Мы сейчас построим этих парней в затылок!

— Каких парней?

— Этих, из монастыря, доктор. Недалеко от нас расположен немецкий божий дом. Сегодня после обеда его настоятелю крепко влетит от меня.

— За что вы его, бедного?

— Он достал нас, этот парень! — воскликнул Майзингер. — Братья не могут действовать без нашего благословения. Хотя Господь Бог осенил их крестным знамением, но финансами не снабдил.

— Ну и что вы с ним, с этим настоятелем, сделаете? — полюбопытствовал Зорге.

— Все зависит от координации наших служб, — стал объяснять польщенный гестаповец. — Сейчас мне подчиняются все немцы, живущие в Японии, где бы они ни были заняты. И некоторые из них занимают особое место в моем сердце. А к священнослужителям у меня всегда была слабость. Здесь, перед вот этим письменным столом, стоял представитель Господа Бога. И не просто стоял, а вытянул лапу в немецком приветствии.

— Вы заставили его сделать это?

— Ну, после нескольких вежливых напоминаний на сей счет. Стать мучеником за веру парню не улыбалось.

— Ну а что будет с коммунистами? — спросил Зорге.

— Скоро мы покончим с ними, — заверил Майзингер.

— Вы на самом деле считаете возможным, что Германия нападет на Советский Союз?

— Я считаю это непреложным фактом. Гитлер совершит большую глупость, если не воспользуется этой единственной возможностью.

— Что это за единственная возможность? — спросил Зорге, разыгрывая из себя простака.

Но Майзингер так обрадовался подвернувшемуся случаю показать всезнайке-доктору, что он, гестаповский офицер, тоже не лыком шит, что не заметил нехитрой уловки Зорге.

— Гитлер к настоящему моменту как раз мобилизовал весь немецкий народ. Фюрер должен обязательно это использовать. Десять миллионов солдат нельзя держать без дела долгое время. Их нужно погнать вперед! Ведь мы, как известно, народ без пространства...

— А вы думаете, что русские позволят сделать это...

— Русские, — перебил Майзингер, — народ второго сорта. Кампания в Финляндии это убедительно доказала. Мы просто сотрем их с географической карты.

— Наполеон тоже...

— Наша армия теперь полностью моторизована, — вновь перебил Зорге полковник. — Наши солдаты не будут шагать по отвратительным русским дорогам, а поедут по ним, оставляя за собой десятки километров в день. Через четыре недели мы будем в Ленинграде, через шесть — в Москве. А через три месяца здесь, в Японии, мы встретим первых русских беженцев.

Зорге резко повернулся и вышел. Аргументы Майзингера показались ему глупыми. Но затем он себя успокоил, когда подумал, что сейчас самые глупейшие доказательства, наверно, и будут самыми лучшими. Подавленное настроение охватило Рихарда, тоска заполнила его душу. Оставалось одно — поскорее залить ее «огненной водой».

В пьяном угаре Зорге, тяжело ворочая заплетающимся языком, громко обращался к своим отсутствующим собутыльникам:

— Послушайте только, наци осмеливаются напасть на Россию. Идиоты! Ведь это же колоссальная империя! Даже если они дойдут до Москвы, это будет для русских блошиным укусом!

А на следующий день Зорге, не владея собой, в коридоре старого посольского здания разнес референта, который решился оспорить его доводы против германско-советской войны.

— Вы все здесь, — кричал Рихард, — поджигатели войны! Сволочи!

Двадцать второго июня Зорге, крепко выпив, шатался по питейным заведениям, ругал посла, проклинал Гитлера и вообще всех, кто встречался ему по дороге.

— Свиньи! — орал он. — Проклятые свиньи!

Ночью Зорге рыдал, как обиженный ребенок, а дрожавшая от страха Митико, сидя на кровати, утешала его.

Рихард Зорге распластался на своем ложе, уставившись в потолок. Два дня он почти ни с кем не разговаривая. Митико находилась рядом и подстерегала каждое его движение. Но он был недвижим, словно уже переселился в мир иной.

Непрерывные боли и безмерные дозы спиртного скрутили Рихарда. Глубокой ночью двадцать второго июня, когда началась война с Россией, он с большим трудом добрался домой и на пороге упал без сознания. Митико с великим трудом втащила его наверх, раздела и уложила в кровать.

Зорге походил на мертвеца. Тело его одеревенело, а глаза были закрыты. Но Митико знала: он жив и в полном сознании. И что он не хочет говорить ни с кем.

А снаружи простиралось июньское ночное небо, светлое и чистое. Теплый ветерок потихоньку проникая в комнату. Он был настолько слаб, что пламя свечи, стоявшей на столе, горело ровно и отбрасывало мягкий свет на полки с книгами, потертые коврики, полупустые бутылки, разбросанные кругом, и на мужчину и женщину, неподвижно лежавших рядом.

Постепенно Митико овладел страх, леденящий душу, останавливающий сердце страх. Она, тяжело дыша, крепко прижала руки к груди. Затем подняла их и зажала рот, чтобы задержать крик, готовый сорваться с губ. И начала дрожать, сотрясаясь всем телом.

— Не бойся, — вдруг прошептал Зорге.

Дрожь ее сразу прошла. С радостным изумлением она вслушалась в его слова. Затем заплакала и прижалась к нему.

Зорге притянул ее к себе и погладил по волосам. Хотя это и произошло почти механически, движение это было полно нежности. Глаза его оставались закрытыми.

— Не плачь, — снова прошептал он. — Не оплакивай себя, потому что у тебя впереди еще долгая жизнь. Не плачь и обо мне — я этого не заслуживаю.

— Я буду любить тебя всегда, — сказала она убежденно. Затем добавила, почти касаясь губами его шеи: — Почему у нас нет ребенка?

Зорге замер. Рука его неподвижно лежала на ее голове. Казалось, что он и не дышит.

— Хотя это и будет твой ребенок, — проговорила она запинаясь, — он не доставит тебе никаких хлопот. Я воспитаю его одна. Тогда ты будешь постоянно со мной.

— Ребенка, отца которого звали бы Рихард Зорге, быть не должно, — ответил он. — Из-за этого тебе пришлось бы всю жизнь страдать.

— Нет, я буду тогда счастливой до самой смерти.

— Когда-нибудь мир узнает, кем был Рихард Зорге. И люди на моей родине станут меня проклинать или удивляться мне. Здесь же, в Японии, имя Рихард Зорге будет произноситься с ненавистью. Японцы станут бросать вслед тебе камни, плевать на тебя, и наш ребенок останется без друзей и радости. С каждым глотком воздуха вам придется вдыхать только ненависть.

— Меня это не пугает, — просто сказала Митико.

Зорге, тяжело дыша, прижал ее к себе и проговорил:

— В моей жизни было много женщин, Митико.

— Не надо, — торопливо прервала она его. — Пожалуйста, не говори мне об этом.

Но он продолжил:

— Много женщин, Митико. Целая армия женщин. Красота, страсть, порочность... Женщины всех цветов кожи, всех возрастов, самой разной внешности. Среди них были и такие, которые плакали обо мне. И такие, о которых я часто сам вспоминая. Две или три даже пытались втолковать мне, сколь непутева моя жизнь.

— Не вспоминай про это, — пролепетала Митико. — Ты ведь страдаешь.

Зорге медленно покачал головой и сказал:

— Я совершенно спокоен. Мне даже необходимо поговорить об этом. Это облегчает меня. Я и так слишком долго держал все это в себе, Митико. Я лишь смеялся, убеждая себя, что все это не столь важно. А сейчас я чувствую, что лгал самому себе. — Внезапно Рихард выкрикнул: — А сегодня знаю: меня будут постоянно обманывать, пока я жив. Я обманут самой жизнью.

— Возьми мою жизнь за это, — проговорила Митико едва слышно.

Зорге медленно открыл глаза с таким чувством, будто бы открывая их впервые. Он посмотрел на неяркий спокойный свет свечи. Взяв обеими руками голову Митико, Рихард внимательно вгляделся в ее лицо с каким-то беспомощным удивлением. Затем, отвернувшись, сказал:

— Когда я возвратился с войны, во мне будто что-то надломилось. Попытался найти лечебное средство от этого, но вокруг все рушилось. Никогда уже я не смог вернуться в детство, когда рядом со мной были родители и брат, когда ощущая счастье и уверенность. Я всегда мечтая о семье, Митико, о собственной семье, о детях, которые играли бы у моих ног, о любимой жене, которая сидела бы рядом со мною.

— Сейчас еще не поздно.

— Нет, уже поздно! — воскликнул Зорге. — Во мне самом и вокруг меня все разбито. Я не жил, а существовал. Мне пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть вместе с такими же, как я сам, людьми, находившимися рядом в окопах. От многих из них остались только могильные холмики. А когда пришли нацисты, они принесли с собой мрак, истребление, смерть. Они мучили людей, которых я любил, истязали и пытали их до смерти! Этого я никогда не забуду, Митико! Никогда!

Митико попыталась найти его рот своими дрожавшими губами. Она не разбирала всех его слов и не успевала за его мыслью, но она понимала его, понимала хорошо. И у нее появилась потребность сказать ему об этом.

— Вот что ты еще должна знать, — продолжил Зорге. — Среди этих многих женщин, бывших в моей жизни, не было ни одной, кого мне бы захотелось назвать матерью моих детей. Ты — первая, Митико, и единственная.

Она разрыдалась. Ее слезы лились по его лицу, поэтому она не заметила, что и он плакал. Ей только казалось, что над ними витает смерть.

— Не плачь о Рихарде Зорге, — требовательно сказал он. — Попробуй его забыть. Я не возражаю — даже прокляни его, как будут проклинать другие. Он — меченый.

— Я люблю тебя! — прокричала она сквозь слезы.

— Во всем виновата война, — продолжил он. — Она меня испортила. И нацисты. Они отняли у меня родину. — И едва слышно уточнил: — Германию.

Митико покачала головой, не поняв сказанное. Война была далеко, Германия еще дальше, а кто такие нацисты, она не знала. Ее маленький мир назывался Рихардом Зорге.

— Война ужасна, — снова начал говорить он. — Она отравляет людей. Народы мира не хотят ее, но их ввергают в войну. Государственные деятели даже рассчитывают на нее, хотя и считают ее в какой-то степени злом, но злом неизбежным. Они не только ждут войну, но и готовятся к ней. А вести ее приходится нам. Я смотрел смерти в глаза, Митико, и не раз. Я видел, как французские и немецкие солдаты вместе купались в реке. А на следующий день убивали друг друга.

Рихард Зорге отодвинул Митико в сторону. Затем сбросил простыню, оставшись нагим.

— Посмотри на меня внимательно, — потребовал он. — Что ты видишь?

Митико робко взглянула на него и увидела крепкое, ладно сложенное тело с розоватой кожей, широкие плечи, мускулистые руки, выпуклую грудь, мощные бедра. Перед ней лежал сам древний бог.

— Посмотри на мои ноги, — сказал Рихард. — Видишь, одна короче другой? Во время ходьбы это почти незаметно. Но в действительности я хромой. Во время войны меня ранили, и было это в России. Я лежал в дерьме, истекая кровью, многие часы, дрожа от начавшейся лихорадки. Меня нашел какой-то русский солдат. Он напоил меня, дал закурить и перевязал как умел. Русские — отличные парни. А тот тогда отнесся ко мне как к брату.

Митико наклонилась и нежно положила свою голову на его ноги. Так, согнувшись, она осталась лежать. А он почувствовал, что Митико целует его искалеченную ногу.

Зорге оттолкнул ее.

— Не надо, — сказал он. — Не делай этого. И вообще не делай ничего больше для меня. Уходи! Покинь этот дом и никогда сюда не приходи.

— Нет, — ответила она, ничего не понимая.

Зорге рывком поднялся и произнес:

— Ты должна уйти. И будешь всем говорить, что считаешь меня отвратительным и не можешь жить со мною вместе. И никто не сможет. Я все равно что проклятый и приношу людям лишь несчастье. Все меня покидают. Семья моя уничтожена. Отечество наплевало на меня. Манфреда, моего фронтового товарища и друга детства, нацисты забили до смерти. Моя жена отказалась жить со мной. Мартина убила мою страсть. Мой последний друг, посол, перебежал к моим смертельным врагам. Теперь у меня остается только одно — мое новое отечество.

— И я!

— А ты нет! — крикнул Зорге. — Я не хочу, чтобы ты из-за меня пропала. Я этого не хочу, потому что люблю тебя.

Зорге вскочил на ноги и встал перед нею.

— Я дам тебе денег, много денег. Пять тысяч иен. Могу и больше, если ты хочешь. Ты должна жить обеспеченно.

— Мне не нужны деньги, — возразила она решительно. — Ни твои, ни от других.

— От кого еще? — изумился Зорге. — Кто еще предлагал тебе деньги?

— Господин Зиберт, — ответила Митико.

— Когда это было?

— Два дня назад.

Зорге, не сказав больше ни слова, быстро оделся и выбежал из комнаты. Сев в «дацун», он отправился на поиски писателя.

Рихард нашел его в ресторане «Ломайер». Тот сидел за столиком с тремя немцами, двумя инженерами и коммерсантом, и пил экспортное дортмундское пиво.

— Мне надо с вами поговорить, — требовательно сказал Зорге, не обращая внимания на присутствовавших.

Зиберт с готовностью поднялся.

— Если это так нужно, — вежливо заметил он и последовая за Рихардом.

Когда они, не говоря ни слова, подошли к помятому и запыленному «дацуну», Зиберт нерешительно спросил:

— Что за спешка?

— Вопрос, не терпящий отлагательства, — ответил Зорге и, открыв дверцу, предложил Зиберту сесть. Затем нажал на педаль газа и помчался.

Двигатель автомобильчика взвыл, зачихал и стал не переставая реветь как сирена. Они выехали из центра и миновали причалы торгового порта. Внезапно Зорге остановился, включил заднюю скорость и стал сдавать назад.

— Что это значит? — с беспокойством спросил Зиберт. — Что вам, собственно, от меня угодно?

— Как вам нравится это место? — спросил Зорге. — Довольно уединенное, не правда ли? Эта часть порта почти не используется. От того места, где мы находимся, до воды точно тридцать метров. Дамба, на которой мы сейчас стоим, резко обрывается вниз, а там — четыре метра до поверхности воды и еще двенадцать — до дна.

Двигатель, не выключенный Зорге, тихо урчал. Зиберт откинулся на сиденье, но ничего не сказал. На воде плясали блики, вдали слышался шум города. Поблизости никого не было видно.

Зорге обернулся к Зиберту, лицо его было совершенно спокойно, он ждал реакции писателя.

— Вы совершенно непредсказуемый человек, — сказал Зиберт.

Вдруг Зорге резко повернулся, нажал на сцепление, включил первую скорость и дал газу. Машина прыгнула и понеслась к воде. Зиберт приглушенно вскрикнул и нагнулся. Но Зорге тут же тормознул, и «дацун» остановился в сорока сантиметрах от края дамбы.

— Как вам это нравится? — спросил Зорге.

Не ожидая ответа, он опять включил заднюю скорость и возвратился на то место, где они только что стояли. Двигатель продолжая тихо работать.

— Полная непредсказуемость, — бессильно промолвил Зиберт и, достав из кармана платок, стал вытирать им лицо.

— Почему вы не попытались вылезти из машины? — спросил с издевкой Зорге. — Почему не позвали на помощь?

— А для чего? — ответил Зиберт вопросом на вопрос.

— Да это было бы и бессмысленно, — произнес Зорге, проведя несколько раз левой рукой по рулевому управлению.

Движение это не было механическим. Внимательно наблюдавший за ним Зиберт понял, что Зорге нервничая.

— Это место довольно уединенное, я здесь хорошо ориентируюсь. К тому же я покрепче вас физически, это вам хорошо известно. Я бегаю быстрее вас, бью сильнее да и плаваю лучше. А если мой «дацун» окажется вместе с вами и мною в воде, каждый скажет: «Парни опять слегка поддали, но этот Зорге может плавать даже сильно выпивши».

— Что с вами происходит? — задал вопрос Зиберт, и в голосе его прозвучала озабоченность.

— Пытаюсь сохранить свою шкуру, — грубо ответил Зорге. — Но вы мне еще нужны, может, и ненадолго, но в данный момент настоятельно.

— Я вам ничем не угрожаю.

— Вы предложили Митико деньги, Зиберт. Почему? Чего вы хотели достичь?

— Я просто хотел ей помочь. Она весьма порядочный человек. Было бы жаль, если она окажется в беде.

— Так вы — благотворитель, — произнес Зорге с иронией. — А для чего же вы следите за мной? Почему вы интересуетесь моей деятельностью, моим прошлым, моим настоящим?

— Зорге интересует меня всего-навсего как человек.

— А что вы обо мне знаете?

— О том, что происходит внутри вас, почти ничего. Лишь кое-что о вашей деятельности.

— Тогда вы знаете слишком много, — жестко отрубил Зорге.

Зиберт осторожно положил руку на его плечо.

— Так вы до сих пор не заметили, — промолвил он спокойно, — что я вас люблю?

— Не говорите мне это! — воскликнул Зорге. — Не пытайтесь успокоить меня пустой болтовней. Любовь?! Словечко-то это взято вами явно из книжного лексикона!

— Дорогой друг Зорге, — сказал Зиберт, — почему вы так озлоблены?

— Не пытайтесь меня разжалобить!

— Мне только жаль вас. Я нахожу общий язык со всеми теми, кого вы не понимаете. Вы считаете, что у вас нет друзей. Но вы даже себе не представляете, как тяжело вашим искренним друзьям. Бедная Митико любит вас. Посол относится к вам как к порядочному человеку и ветерану войны. Его жена Эльга для вас как мать. Я ломаю себе голову, как бы вам помочь. А что делаете вы, Рихард? Вы отталкиваете всех нас от себя.

Зорге ухватил рулевое колесо обеими руками:

— Если это действительно так, по-другому я все равно не могу!

— Коли вы уж не можете любить, зачем же тогда заставляете страдать других?

— Этого я не хочу!

— Ни один человек не имеет права растаптывать ногами любовь!

— А так даже лучше! — воскликнул Зорге. — Гораздо лучше, чем смотреть, как она постепенно отцветает и отмирает. Если вы действительно знаете обо мне все, Зиберт, то вы должны меня, по крайней мере, понять. Я должен оставаться один и пройти свой путь до конца без спутников. Достаточно и моего несчастья. Не следует в него ввергать других!

Зиберт не выдержал. Он обмяк, неподвижно уставившись на воду. «Этот человек, — подумал он, — испытывает страдание подобно дикому зверю. И ни один смертный не может ему помочь».

— Мне все равно, что ты делаешь, — сказал Зиберт, неожиданно перейдя на «ты». — Мне все равно, как ты кончишь, я не могу тебя ни оправдать, ни защитить. Но я буду всегда оставаться твоим другом и вести себя в любой ситуации как твой друг.

Руки Зорге бессильно упали с рулевого колеса. Он сидел, как бы прислушиваясь сам к себе. Затем его бросило в дрожь. Но тут же он взял себя в руки и сказал:

— Что-то холодно, и я устал.

ЯПОНИЯ НЕ НАПАДЕТ НА РОССИЮ

Зорге лихорадочно работая из последних сил. Он заставил себя умеренно пить спиртное и много трудился. Правда, когда он добивался того, чего хотел, то напивался до потери сознания.

После двадцать второго июня Рихард сильно изменился. Шутить он стал реже, но более колко. По всей видимости, резидент уже не ставил перед собой задачу шокировать окружение. Однако циничные взгляды, которые у него остались, свидетельствовали: это все тот же Зорге.

Друзьям, знакомым и сотрудникам он нравился своей деловитостью. Он перестал вести длинные и в общем-то пустые разговоры, но не уклонялся от бесед, ведя их с обезоруживающей откровенностью. Он занимался возникающими проблемами без нудных размышлений, не пытаясь от них уйти и не отделываясь никчемными отговорками.

Даже адмирал признал с удивлением и восхищением:

— Этот парень знает чрезвычайно много!

А посол перестал волноваться в ожидании очередной некрасивой выходки Зорге и стал дышать спокойнее. И совместная работа с другом, как и в былые времена, снова доставляла ему удовольствие, принося, как он думал, пользу им обоим. Казалось, они начали жить как прежде.

Зорге избегал высказывать Отту какие-либо обвинения и делать замечания, касающиеся не только их личных отношений, но и проблем высокой политики. Хотя это и стоило ему громадных усилий, он всегда держал себя в руках, помня: прежде всего интересы дела. Когда Рихарду становилось невыносимо, он уединялся, крепко пил и, ведя наедине беседы с бутылкой виски, нередко набирался до чертиков.

— Этот Зорге, — как-то задумчиво и не без удовольствия произнес посол, — кажется, наконец-то нашел себя.

Рихард действительно нашел себя, произведя, так сказать, свою внутреннюю инвентаризацию и освободясь от всего, что угнетало его долгие годы. Теперь у него не было ни родины, ни друзей, ни любви. У него осталась одна только Россия и ничего другого.

Это последнее решение глубоко запало ему в душу. Сидел ли он за рулем автомашины, держал ли в руках бутылку водки или лежал в постели, не смыкая глаз из-за мучительных болей, он всегда говорил себе: его решение должно сказаться и на войне. Он, и никто другой, обязан внести в эту бойню решающую лепту.

Эта мысль засела в голове Рихарда, полностью овладела им, стала направлять все его действия. Он работая до изнеможения. Лишь однажды нервы его сдали.

После длительных переговоров с представителями деловых кругов, которые затягивали принятие решения и вели пустую болтовню, Зорге прорычал:

— Если и найдется человек, который сбросит Гитлера, то им буду я.

Присутствовавшие восприняли это как ничего не значивший выпад оригинально мыслящего журналиста или как шутку подвыпившего корреспондента, желавшего повыпендриваться. Никому не пришла в голову мысль, что Зорге сказал это вполне серьезно. Для них он был и оставался любителем грубых шуток, циничным буяном и задирой, человеком с тяжелым характером, но отличным консультантом и экспертом по всем дальневосточным проблемам.

Гестаповец Майзингер сказал:

— Зорге — самый лучший и надежный национал-социалист во всей округе. Он — прирожденный старый боец, у которого революция в крови.

Все, кто хотел, услышали сказанное им. Здорово нализавшись, он попытался даже прикрепить свой почетный золотой партийный значок на грудь Зорге. Но тот отказался от такой чести и заявил:

— Мне надо срочно в туалет.

Сотрудников своей резидентуры Зорге подстегивая неумолимо. Впервые он перестал придавать серьезное значение дополнительным мерам безопасности. Места встреч он по-прежнему постоянно менял, но не избегая их, если в случае необходимости Вукелич или Клаузен встречались сразу с двумя-тремя агентами.

Макс попытался сделать ему серьезное замечание.

— Я уже ко многому привык, но то, что ты делаешь в последнее время, доктор, граничит с самоубийством. Не устал ли ты от жизни?

— Я отвечаю за то, что делаю, — резко возразил Зорге.

Клаузен пожал плечами и отошел, ворча про себя:

— Долго так продолжаться не может.

— Вообще-то долго ничего длиться и не будет, — ответил Зорге. — Сейчас бросаются последние игральные кости. Когда состоится игра, наша задача будет выполнена.

— Действительно, доктор? — спросил с надеждой Клаузен.

— Да, тогда ты сможешь делать что хочешь.

Зорге был твердо настроен делать больше, чем только докладывать об обстановке. Он хотел вмешиваться в политические акции, оказывать на них влияние, используя свои связи с двумя правительствами — германским и японским. Он хотел быть не только зрителем, но и действующим лицом трагедии, которая игралась на мировой сцене.

А обстановка возникла сложная: вскоре после заключения германо-советского пакта о ненападении началась война. Что будет происходить в Японии? Удастся ли преодолеть японское разочарование, вызванное в свое время немецко-русским пактом? Вступит ли островная держава в войну на стороне Германии? Ведь в этом случае находящаяся в тяжелом положении Россия, его Россия, окажется взятой в опасные клещи. Или же удастся направить экспансию Японии в другом направлении, а может быть, и добиться ее нейтралитета?

Это оказалось бы тяжелым ударом для нацистов и в то же время обеспечило бы прикрытие тыла Советов. А это могло бы решительно повлиять на исход войны не в пользу Гитлера. Если бы это ему, Зорге, удалось, Гитлера можно было бы считать конченым человеком. Тогда журналист из Токио окажется в состоянии подготовить диктатору в Берлине бесславный и позорный конец.

Зорге задействовал все свои связи и контакты, использовав последние финансовые резервы. Через доверенное лицо он затребовал деньги в советском посольстве и получил их после обмена многочисленными радиограммами, когда Москва дала в порядке исключения свое добро.

— Привлекайте к агентурной деятельности кого сможете, — сказал он Мияги, принесшему ему новые документы. — Платите больше. За особо ценную информацию выдавайте премию. Используйте резервных агентов. Попробуйте снова подключить законсервированных агентов, вроде того капрала.

— Это будет непросто, — ответил Мияги и закашлялся. — Добровольно...

— Принуждайте, если по-хорошему не получается. Это очень важно, Мияги. Мне нужны любые сведения.

— Постараюсь попробовать, — послушно обещал тот и вновь сильно закашлял. Лицо его стало серожелтым, а глаза лихорадочно блестели.

Зорге схватил Мияги за руку. Она была горячей и мокрой от пота. Рихард подумал: «Он смертельно болен, наш Мияги. Туберкулез сжирает его. Пока еще он держится, а если бы обратился к врачам, то давно был бы уже мертвецом». А потом сказал:

— Еще несколько недель, Мияги. Мы уже у цели. Но до этого надо выдержать. Сейчас мне нужно больше информации, чем за несколько прошедших лет. И вы должны ее добыть, Мияги. Несмотря ни на что.

— Сделаю все, что в моих силах, — еще раз пообещал Мияги.

Зорге отбросил гнетущие мысли, легонько похлопал помощника по плечу и бодро воскликнул:

— Выше голову, дружище! Самое трудное скоро останется позади. Тогда мы сделаем длительный перерыв, и вы уедете туда, где климат для вас более подходящий. Вы отдохнете и поправитесь. Проживете в этих райских краях столько, сколько потребуется для полного выздоровления.

Мияги улыбнулся. В его улыбке смешались далекая радость за будущее и болезненная безнадежность настоящего.

— Здесь, — проговорил он и передал Зорге кипу документов, которые достал из сумки, — сведения о ходе мобилизации японских вооруженных сил.

Зорге взял их и перелистал.

— Хорошо. Это очень важно. Стало быть, около миллиона человек. Для начальной стадии неплохо. А теперь мне нужно знать, куда пошлют этих солдат. Для вас, Мияги, на ближайшие дни это будет задачей номер один.

— Пока ясно, — сказал Мияги, пытаясь определить, что имел в виду резидент, — что лишь небольшая часть отмобилизованных войск будет отправлена в Маньчжурию.

— Это хорошо, даже очень хорошо, — отреагировал Зорге. — И показательно. Браво, Мияги! Вы многому научились, дружище! Но исходя только из предположений, я не могу сделать точный вывод. Мне нужны конкретные цифры и данные. Мне надо знать определенно, насколько увеличится численность войск в Маньчжурии.

Про себя же подумал: «Усиление войск в Маньчжурии означало бы подготовку нападения японцев на Россию».

— Теперь я понимаю, — кивнул Мияги.

— Но если отмобилизованные части не отправляются в Маньчжурию, где же они тогда? Это — следующий пункт, который вы должны прояснить, Мияги.

Тот еще раз кивнул:

— Понадобятся ли данные о запасах бензина в Японии?

Зорге посмотрел на него удивленно:

— Почему вы об этом спрашиваете? Само собой разумеется, что такие данные мне тоже нужны.

— Я подумал, — попытался объяснить свою мысль Мияги, — когда мы теперь концентрируемся на главном вопросе, это удвоит объем нашей работы...

— Приносите ваши данные о бензине. Это всегда интересно.

Зорге не посчитал необходимым даже намекнуть Мияги, что ему удалось достать довольно полные сведения по этому вопросу. А получил он их в немецком посольстве из двух источников. Тем не менее данные эти было бы неплохо перепроверить через агентов Мияги. Тогда он был бы в них абсолютно уверен. К тому же, как опытный разведчик, он никогда не упускал возможность проверить, и не один раз, надежность самих источников.

Он попрощался с Мияги, отпустив несколько шуток. На этот раз они дались ему нелегко, так как японец выглядел как труп из больничного морга. «Вот и он оказался меченым», — подумал с горечью Рихард и долго смотрел ему вслед.

Зорге сопоставлял данные последних недель. Двадцать второе июня — начало войны с Россией. Японские сухопутные войска должны были вступить в дело через восемь—десять недель. Военно-морской флот, кажется, был намерен воздержаться от операций против России. В то же время японский министр иностранных дел заверяет немецкого посла в том, что Япония не отказывается выступить на стороне Германии.

Первые оценки, обещания и планы переданы шифрограммами в Москву. И вот прошло несколько недель, в течение которых не произошло ничего существенного, если не считать вторжения японцев во французский Индокитай. Как и прежде, японское правительство заверяет правительство великогерманского рейха через немецкое посольство в Токио о своей готовности к совместным действиям, взаимной заинтересованности и симпатиях, как братьев по оружию, вежливо и с горячностью, не предпринимая, однако, ничего конкретного.

Так они и перебрасываются мячами: немецкий посол — японскому министру иностранных дел, военные атташе — своим генеральным штабам, армии — своим правительствам. Зорге чувствует себя участником игры, полагая, что сможет перехватить эти мячи и бросить их далее по своему усмотрению...

Зорге встретил Одзаки на горячих источниках Атамо. Они встретились как бы случайно во время купания. Нагие, как и все остальные, они посидели некоторое время рядом, наслаждаясь благотворным воздействием целебной воды на организм.

Затем улеглись на разостланные коврики и вытерлись досуха.

Одзаки подпер руками голову и со скучающим видом осмотрелся. На лужайке было полно людей обоего пола. Выбранное ими место находилось несколько в стороне от других. Маленькие глазки Ходзуми зорко ощупали округу. Все было спокойно. Если они будут говорить негромко, их никто не услышит.

— Ну и что? — спросил Зорге с нетерпением.

— Кажется, вы правы, — ответил Одзаки. — Японское правительство не очень-то верит в начальные успехи немцев.

— Вот видите! Понемногу японцы становятся для меня все более симпатичными. Выходит, у вас выступают не только твердолобые.

— К сожалению, — сказал Ходзуми с едва заметной иронией, — должен вас немного разочаровать, господин Зорге. Дело не только в политических взглядах, но и в недостатке материалов.

— Нехватка горючего?

— И это наряду с другим, — ответил Одзаки. — Правительство намерено спокойно разобраться в обстановке. А поскольку «Песня о нибелунгах»[28] у нас почти совсем неизвестна, вряд ли можно полагать, что Япония будет проливать кровь за интересы Германии. — Чуть помолчав, он добавил: — Если и прольет, то не за Германию.

— Стало быть, вы уверены, господин Одзаки, что в настоящее время Япония не нападет на Россию?

— В настоящее время нет. Я в этом абсолютно уверен.

— А когда же, по вашему мнению? Еще в этом году?

— Нет, в этом году навряд ли.

Зорге закрыл глаза. Это была очень важная информация. Следовательно, у России тыл в ближайшее время не подвергнется нападению.

— Можно ли вообще рассчитывать на нейтралитет Японии по отношению к России?

Одзаки потянулся на коврике и еще раз внимательно осмотрелся. Ничего подозрительного он не заметил, и его ответ прозвучал спокойно:

— В результате нападения на Советский Союз Гитлер автоматически ввязался в ужасную по масштабам войну, которая может привести к гибели великогерманского рейха...

— Пожалуйста, не философствуйте, господин Одзаки, — перебил Зорге. — Мне нужны факты.

— Я как раз к этому и перехожу, — ответил японец без всякой обиды. — Россия, несомненно, самый крупный противник Японии на Дальнем Востоке, но не единственный. И эта Россия втянута в войну без компромиссов. Германия в случае победы уничтожит Советский Союз, никакой другой возможности не существует. Так к чему Японии принимать участие в работе, которую должен выполнить кто-то другой? У нее есть и свои дела, которые требуют решения и которые никто другой за нее вершить не будет.

— Таким образом, нейтралитет по отношению к России и удар в южном направлении?

— По всему так оно и есть, — осторожно сказал Одзаки.

— А переговоры Японии с Америкой?

Одзаки пожал плечами и ответил:

— Что это за переговоры?! За ними могут скрываться некие маклерские сделки, в том числе и нечистые. Но это может быть и отвлекающий маневр.

— Думаете ли вы всерьез, господин Одзаки, что Япония решится когда-нибудь напасть на Америку? Это было бы безумием!

— Разве Гитлер не напал на Россию? В мире много безумия.

Зорге немного приподнялся и подвел черту:

— Хорошо. Дополните вашу теорию несколькими конкретными фактами, и я передам это дальше. Если сказанное вами соответствует действительности, это значит, что самое ответственное решение в войне уже принято. И карты, как говорится, раскрыты. Стрелки уже не могут быть переведены, а скорый поезд мировой истории на всей скорости летит по рельсам.

— Подождите еще дня два-три, скажем, до пятнадцатого октября, и у вас будет полная уверенность.

— Тогда, Одзаки, — торжественно произнес Зорге, — можно считать, что мы выполнили главную задачу в своей жизни.


Рихард Зорге стал постепенно разбираться в сложившейся обстановке. Агенты Мияги доставляли сведения, которые он складывая в единую мозаичную картину. Бранко Вукелич обрабатывая представителей союзнической прессы, с которыми был хорошо знаком.

Зорге черпая информацию в немецком посольстве. Там у него было много источников. Одзаки был вхож в самые высокие правительственные круги и располагая контактами даже в императорском дворце. Его сообщения были краткими, но очень важными. Макс Клаузен едва управлялся с возросшим в несколько раз объемом шифрограмм.

Зорге начал прибегать к наркотическим средствам, чтобы подстегнуть себя, и работал на износ. Острая боль в затылке, переходящая порою в лобную часть, почти непрерывно мучила его. Голос звучал хрипло, напоминая в состоянии алкогольного опьянения вой волка. Руки стали сильно дрожать. Он выставил Митико из дому, предварительно снабдив ее крупной суммой денег и заплатив за ее мать. Рихард нанес визит в полицию и взял вину за длительное пребывание Митико в его доме на себя. Когда его заверили, что девушку не подвергнут наказанию за то, что она жила в свободном браке с иностранцем, он успокоился. Никто, даже Митико, не мог догадываться, что он пошел при этом на самую большую жертву, на которую был только способен.

— Я ухожу, — сказала Митико, — так как я тебе не нужна.

— Мне никто не нужен, — возразил он грубо. — В моей жизни мне никто никогда не был нужен.

Когда она ушла, он долго сидел неподвижно перед ложем, на котором часто спал вместе с нею. Ему казалось, что он видит перед собой ее полненькую фигурку и стоило только протянуть руку, чтобы ощутить ее теплое тело. Однако рука хватала лишь пустоту.

Так прошло несколько часов. Он сидел неподвижно до самой ночи, не зажигая свеч, огонь которых она так любила. Несколько раз поднимал голову, прислушиваясь, но все было тихо. Тогда он взялся за бутылку. Напившись, Рихард стал говорить с Митико:

— Я тебя не любил, да я сейчас и не знаю, что такое любовь: она приносит лишь страдания. Когда-то я любил свою родину, но она плюнула мне в лицо. Я любил свою жену, но и эта любовь принесла мне только муки. Любил я и Мартину, но она дала мне понять, сколько во мне грязи. Так вот, чтобы в меня опять не плюнули, не мучили и не указывали на мою грязь, я не хочу знать, что такое любовь. Я никого больше не люблю, слышишь ли ты? Никого больше! Ни посла, ни Зиберта, ни даже тебя, Митико.

Уставившись в темноту, измученный болью и одурманенный алкоголем, он произнес:

— Я люблю только то, что осталось любить отовсюду изгнанному человеку. Поэтому: «Да здравствует Советский Союз!»

Неспокойным сном Зорге забылся, лишь когда забрезжил рассвет, упав со стула на кровать. Когда поднялось солнце, бледное и не излучающее тепло, лучи его осветили мокрое от слез лицо Рихарда.

Проснулся он поздно и стал массировать со стоном лицо. На несколько секунд ему показалось, что у него повреждена поясница.

Сразу же взявшись за работу, он стал ждать заключительную информацию от Одзаки. Но у него не хватило терпения, и он отправился в посольство. Останавливая кого-нибудь в коридоре или просовывая голову в дверь одной из комнат, он произносил несколько грубых слов и исчезая столь же неожиданно, как и появлялся. Никто, однако, этому не удивлялся: все привыкли к странноватым шуткам корреспондента.

Затем Зорге направился в сад, где Эльга с садовниками занималась осенними работами. Она, опустившись на колени, поправляла цветы и не услышала, как он подошел.

Встав за ее спиной, Зорге долго молча смотрел на нее. Потом проговорил:

— Мне жалко вас, Эльга!

Супруга посла удивленно взглянула на него:

— Работа доставляет мне радость.

— Мне жаль видеть вас, Эльга, — настойчиво повторил Зорге, — в этом грязном мире.

Она покачала головой, ее седые волосы отсвечивали в скупых лучах вечернего солнца. Посмотрев с улыбкой на Зорге снизу вверх, она сказала:

— Не все так плохо, как вам кажется, Рихард.

— Да нет, все гораздо хуже, чем я даже опасался, Эльга.

— Почему же тогда вы ничего не делаете, чтобы воспротивиться этому? Начните хотя бы с себя!

— Я сделал гораздо больше, чем любой из ваших сотрудников, больше, чем посол, чтобы изменить этот мир. Когда-нибудь это будет отмечено. Но никто из вас меня не поймет, даже вы, Эльга.

Произнеся эти слова, он ушел. Она посмотрела с удивлением ему вслед и прошептала:

— Он очень болен, — и сразу же встала с колен, так как работать дальше уже не могла.

Рихард Зорге наведался к Шварцам. Он вошел в столовую, где генеральный представитель обедал вместе с женою, не дожидаясь, пока слуга о нем доложит.

Шварц попытался пошутить:

— Вы наверняка не ко мне.

Рогоносец старался не придавать значения легкомысленным выходкам своей жены, разрешая ей веселиться и получать удовольствие, в особенности в том, в чем он из-за своей физической слабости не мог ее удовлетворить. Но он все-таки хотел, чтобы соблюдались элементарные формы приличия.

— А вы, видимо, не ко мне, господин Зорге? — спросила Мартина с иронией.

Зорге, не дожидаясь приглашения, присел к столу и принялся разглядывать без тени смущения Мартину. При этом он подпер руками подбородок и вызывающе наклонился вперед.

— Не отобедаете ли вы с нами? — нервно спросил Шварц.

— В этом доме гостеприимство мне было оказано на высшем уровне, — ответил Зорге и добавил: — Во всех отношениях.

— Что вам угодно? — холодно спросила Мартина.

— Хотел увидеть тебя, — проговорил Зорге.

Генеральный представитель встал и промямлил:

— Если я мешаю, то лучше...

— Останьтесь! — рыкнул Рихард. — Вы никогда не мешали.

Шварц, немного растерявшись и не зная, как ему поступить, снова сел.

— Я хотел видеть тебя, — повторил Зорге.

— Хорошо, — недовольно сказала Мартина. — Ты меня увидел. А что дальше?

— Может быть, мне все-таки... — опять начал Шварц.

Зорге силой усадил рогоносца назад. Тот беспомощно и в то же время с яростью посмотрел на него сквозь очки. Он разволновался, грудь его заходила ходуном, а живот колыхался.

— Я составил представление о тебе, — продолжил Зорге, все так же бесцеремонно разглядывая Мартину. — Но только в последнее время эта картина получила четкие очертания, но не была лестной для тебя. Поэтому я и решил удостовериться, так ли это.

— Ну и? — произнесла Мартина не без любопытства.

— Она не соответствует.

— Да-а?

— Действительность более ужасна.

Мартина вскочила на ноги и крикнула:

— Сейчас же уходи! С пьяницей мы не хотим иметь ничего общего.

Зорге рассмеялся. Смех этот был громким и каким-то неестественным. Затем он резко протянул руку к ее лицу, так что она отшатнулась.

— Пьяница, потаскуха и рогоносец — вот истинный портрет общества двадцатого столетия.

— Господин доктор Зорге! — воскликнул Шварц, пытаясь изобразить возмущение.

— Заткнись! — бросил ему презрительно Зорге. — Тебе должно быть ясным, что ты мерзавец и ничтожество!

— Вон! — крикнула Мартина.

Шварц поднялся, пытаясь сохранить достоинство, и вышел из комнаты.

— Освежи свою голову в отхожем месте, мразь! — прорычал ему вслед Зорге.

Когда они остались одни, Мартина села и внимательно посмотрела на Зорге своими зеленоватыми глазами. Ее шелковистые волосы обрамляли лицо, на котором можно было прочесть любопытство и ожидание. Зорге, однако, молчал и в свою очередь рассматривая ее.

Первой не выдержала красотка Мартина. Внезапно охрипшим голосом она тихо спросила:

— Значу ли я для тебя еще по-прежнему много?

— Ты многое значила для многих.

— Собственно говоря, — добавила она еще тише, — ты был единственным.

— Единственным человек бывает только определенное время.

— Если ты хочешь, — прямо сказала она, — это время может возвратиться. Я тебя никогда не забывала. Другие не могли заменить тебя.

Зорге медленно поднялся:

— Пошли в твою спальню.

Ее глаза сузились, а рот слегка приоткрылся. Она испытующе посмотрела на него. Затем ее взгляд скользнул на накрытый стол, наполовину опорожненную тарелку мужа. Улыбнувшись, она решительно пошла вперед.

Зорге последовал за ней. В спальне он не попросил, а скомандовал:

— Раздевайся!

Продолжая улыбаться, она начала освобождаться от одежды. Зорге мрачно следил за ней. Скоро Мартина нагая предстала перед ним.

— Мне ложиться? — спросила она.

Зорге, тяжело дыша, рассматривал ее широко раскрытыми глазами. Его стала пробирать дрожь. Чтобы справиться с ней, он до боли сжал кулаки, а потом сказал:

— Ты подобна яду.

Она непринужденно засмеялась и, охваченная желанием, предложила:

— Так прими этот яд.

Зорге шагнул к ней. Но в этот момент боль, терзавшая его затылок, ударила в лоб с такой силой, что он зашатался и упал к ее ногам.

Мартина ошеломленно отпрянула.

Зорге попытался встать. Ноги его подгибались, как спички, в голове раздался страшный шум, а перед глазами встала красная, как кровь, пелена. Волна бессилия прошла по телу, потянув его вниз.

— Это мой конец, — пробормотал он.

Через несколько секунд он все же тяжело поднялся и, не глядя на нагую женщину, пошел, шатаясь, к выходу. На улице Рихард прислонился к стене дома. Его затошнило.

Добравшись с трудом до дому, Рихард уснул как убитый. Проснувшись, он понял, что организм его стал сдавать.

И опять Зорге предался долгим размышлениям о себе.

— Мальчишкой я был хорошим бегуном, — произнес он вслух. — Никто из ребят не мог меня обогнать. На фронте я был неплохим солдатом: однажды даже пришлось пролежать с пулеметом четырнадцать часов в яме, наполненной водой, а в другой раз не спая семь дней и ночей, но выдержал...

Ощупав руки, ставшие тяжелыми как свинец, он попытался поднять ноги. Суставы болели, а мышцы были словно из ваты. Когда Рихард вздохнул поглубже, то ощутил боль в боках, а сердце затрепыхалось подобно пойманной птице. Лицо было горячим и потным.

— В Шанхае, — продолжил он разговор с самим собой, — мы пили три дня беспробудно, потом я навел шмон в ресторанчике и переспал с двумя девицами. В Пекине мы взяли в аренду целый увеселительный дом и пропадали в нем четырнадцать дней. А четыре года назад уже здесь, в Токио, я отправил под стол восемнадцать здоровенных мужиков, напившихся под завязку, а сам после этого сел за стол, написал статью в газету и подготовил пять радиограмм. Организм мой был подобен точно работающему механизму. Теперь же пришел конец.

Так размышлял Зорге еще некоторое время, а затем заставил себя подняться.

— Но я не сдамся и подохну только тогда, — воскликнул он, — когда буду уверен, что и Гитлер находится в стадии издыхания!

Облившись холодной водой и немного придя в себя, Рихард поехал в город, где из главного почтамта позвонил Одзаки.

— Поднялась ли температура? — спросил он нетерпеливо. — Или же пациент начал выздоравливать?

— Окончательный диагноз еще не поставлен, — ответил Одзаки. — Ожидаю его с часу на час. Позвоните, пожалуйста, попозже.

— Желаю выздоровления, — разочарованно произнес Зорге и повесил трубку.

Затем поехал в посольство, где с беспокойством стал ходить из коридора в коридор основного здания, ни с кем не здороваясь и не отвечая на приветствия. Казалось, он никого не видит.

Наконец Рихард направился в рабочий кабинет посла. Отт сидел за письменным столом и взглянул на вошедшего со снисхождением, стараясь не замечать, сколь небрежно был одет его друг.

— Вам необходимо отдохнуть, доктор, — сказал посол озабоченно. — Поезжайте на море. Мой домик на побережье всегда в вашем распоряжении, как вы знаете. Воспользуйтесь этим.

На предложение посла Зорге не отреагировал и задал вопрос:

— Понимаете ли вы, что ваши любимые япошки не так глупы, как это может показаться? Они не полезут в драку из-за Гитлера.

— Пока еще ничего не решено, — возразил генерал.

— Можете спокойно передать в Берлин, господин посол, что Япония не будет связываться с русскими.

— И этому вы, кажется, рады, доктор!

— Я прямо-таки счастлив, — с горечью произнес Зорге. — Меня просто распирает от счастья при мысли, что Гитлер бездумно жертвует жизнями миллионов немецких солдат, что он ставит на карту само существование Германии и подталкивает весь народ в пропасть. Боже мой, какое это счастье!

— Я сделал все, что мог, чтобы уберечь свое отечество от самого ужасного.

— Не забывайте об этом никогда! — воскликнул Зорге с пафосом. — Думайте об этом постоянно. И верьте мне, пожалуйста, что я тоже старался добиться лучшего.

— Это я знаю, дорогой мой доктор!

— Вы должны в это верить, господин посол, — умоляюще сказал Рихард. — Даже тогда, когда не будете знать это доподлинно.

— Как мне следует вас понимать?

— Мы долгие годы шли вместе плечо к плечу, господин посол. На забывайте этого. И все мои соображения и предложения, которые я имел честь вам сообщать, были правдивыми и точными.

— Конечно же, доктор.

Посол ощутил некоторую неловкость от необычной разговорчивости Зорге.

— К сожалению, вы были не всегда последовательны, — с жаром продолжил Рихард. — Вы хотели служить Германии, но служили и нацистам. Эти две вещи, однако, несовместимы.

— У нас не было выбора, — возразил Отт. — В целом ряде случаев служба Германии являлась, к сожалению, одновременно и службой Гитлеру.

— Что касается меня, — проговорил Зорге не без гордости, — то я никогда не служил Гитлеру.

— Только Германии?

— Только моей Германии, — ответил Рихард и вышел.

Он снова пошел на главпочтамт и позвонил Одзаки.

— Поставлен ли уже диагноз?

— Да, — сказал японец. — Сердце вне опасности. Очаг болезни перемещается, как мы и предполагали.

— Благодарю вас, — со вздохом облегчения промолвил Зорге и закрыл глаза.

Чувство глубокого удовлетворения охватило все его существо. Здесь, в узкой, обшарпанной и душной телефонной кабине, он испытал самый большой триумф в своей разведывательной деятельности.

— Рекомендую и вам длительный отдых. Будьте здоровы! — пожелал он Одзаки.

— Благодарю вас, дорогой друг, — ответил тот,

Зорге положил трубку. Прошло несколько минут, пока он пришел в себя, но сердце его продолжало бешено колотиться.

Он сразу же поехал к Максу Клаузену, которому приказал:

— Приготовься. Срочная радиограмма.

— Опять? — недовольно спросил тот.

— Последняя, — заверил его Зорге.

Текст ее гласил:

«Директору от Рамзая. 15 октября 1941 года. Квантунская армия на Сибирь не нападет. Япония приняла решение продвигаться только на юг. Повторяю: японский нейтралитет абсолютно достоверен. Япония на Россию не нападет».

— Это, пожалуй, решит исход войны, доктор, — уважительно сказал Клаузен. — Теперь русские смогут бросить все наличные силы против немцев, не заботясь о тыле.

— Еще одно сообщение, — произнес тихо Зорге.

— Еще одно?

— Самое последнее, Макс.

— Будем надеяться, — пробурчал тот.

Зорге продиктовал:

«Прошу направить меня на фронт как простого солдата для участия в битве за свою родину, Советский Союз, либо разрешить продолжить свою разведывательную деятельность во вражеской Германии. Жду указаний».

Зорге ушел от Макса, считая свою деятельность в Японии завершенной. Все его игральные кости в этой войне были уже брошены.

Придя домой, он просмотрел свои книги и сжег все остававшиеся разведывательные материалы. Затем поставил на проигрыватель пластинку с сонатами Бетховена в исполнении оркестра под управлением Эдвина Фишера. А затем глотнул виски прямо из горлышка бутылки. Очень скоро у него поднялась высокая температура, и он свалился на постель.

Весь в поту, Рихард стонал, преследуемый мрачными видениями. Так он пролежал три дня. Никто о нем не побеспокоился. Зарывшись в подушки и натянув на голову одеяло, он метался по кровати, вскрикивая время от времени. Выбившись из сил, Зорге стал походить на покойника.

К концу третьего дня его арестовали.

ДУЭЛЬ В ТЮРЬМЕ СУГАМО

Тюремную камеру Зорге, лежа, обессиленный, на нарах, вначале воспринял как гроб. Организм его требовал алкоголя. Иногда он прикладывал два пальца к дрожавшим губам, будто бы курил.

Затем Рихард стал понемногу приходить в себя. Сильные боли в затылке отступили, кровь потекла спокойнее, руки перестали дрожать. Закрывая глаза, он чувствовал вокруг себя покой.

В первые дни после ареста Зорге отказывался отвечать на вопросы. Лишь однажды в самом начале заявил:

— Не сделайте ошибку, она может дорого обойтись Японии.

Он ожидал и был готов к тому, что японцы постараются вырвать у него показания силой, поэтому воспринимая пытки совершенно спокойно. Его били, душили, пинали, прижигали огнем, ошпаривали кипятком, морозили и не давали спать. Но он решил все выдержать. Резидент не собирался выпрыгивать из окна, как английский корреспондент Кокс, и кончать жизнь самоубийством. Его могли только убить.

Но такие попытки не предпринимались, и Зорге вычислил три причины этого. Он состоял в дружеских отношениях с немецким послом и был одним из видных членов немецкой колонии, поэтому японцам мог быть предъявлен решительный протест. Далее, поскольку, по всей видимости, ими установлено, что в деле замешан Советский Союз, надо было считаться и с этой великой державой. Третье предположение было самым тяжелым: а что, если удалось арестовать других членов его группы? Тогда он им, японцам, пока был не очень-то и нужен.

Эта мысль не давала ему покоя с первых дней. Где оказалось слабое звено, за которое была вытащена вся цепь? В чем заключались ошибки, недосмотры, провалы? Предательство исключалось, в этом он был абсолютно уверен.

Следователь появился в первые же дни в камере Зорге. Он был вежлив, но забыл представиться. Поскольку японец носил толстые роговые очки и часто длительное время молча разглядывая арестованного, Рихард дал ему кличку Сова.

Сова попытался начать разговор по-японски, но Зорге сделал вид, что слышит этот язык впервые. Тогда тот перешел на английский, но Рихард не среагировал и на него. Когда следователь заговорил на ломаном французском, он усмехнулся и произнес:

— Я — немец.

После этого следователь говорил только по-немецки. Это был гортанный, чиновничий язык со скудным словарным запасом.

— Я требую, чтобы вы признались, что занимались шпионажем в пользу Советской России.

— Мне не в чем признаваться, — ответил Зорге.

— Каждое признание облегчит ваше положение и даст мне возможность помочь вам.

— Вы — не первый следователь, который утверждает, что является духовником.

— Ваши товарищи — поумнее, — заявил Сова.

— Я очень рад за так называемых товарищей.

Следователь долго, действительно по-совиному смотрел на Зорге, затем произнес:

— Макс Клаузен, например, с большой готовностью сотрудничает с нами. И без всяких предварительных условий.

— Поздравляю вас с таким сотрудником.

— Макс Клаузен во всем признался, так что я знаю все.

— Тогда я вам совсем не нужен, господин следователь, — сказал Зорге, прищурив глаза. Он был готов ко всему.

— Макс Клаузен реконструировал ход радиообмена. Он обвиняет вас, доктор Зорге, назвав чертом.

На лице Зорге появилась презрительная гримаса.

— Почему вы не защищаетесь?

— Не принимайте меня за идиота, господин следователь. Ведь я — как бы дипломат с секретной миссией. И мне знакомы старые приемы, когда делаются попытки восстановить одного заключенного против другого и побудить его давать показания будто бы на основании слов признавшего свою вину. На такие топорные штучки я не клюну. Если вы хотите хоть немного продвинуться вперед, положите свои карты открыто на стол. Итак, кого же вы арестовали, кроме меня?

— Всех!

— Назовите имена.

Следователь несколько минут смотрел на Зорге, потом медленно, подчеркивая каждое слово, как бы выкладывая одну козырную карту за другой, стал перечислять:

— Мияги, Макс Клаузен, Бранко Вукелич, Одзаки и три-четыре десятка других.

Зорге понял, что вся агентурная сеть в Токио была ликвидирована. Не осталось ни одного человека. Катастрофа была полной.

— Ну так будете теперь говорить? — спросил следователь.

— А к чему? Не вижу причины.

— Разве вы не понимаете, что дальнейшее отпирательство бесполезно?

Зорге не ответил. Своим молчанием он показал, что считает разговор оконченным. Ему нужно было время, чтобы поразмыслить.

Следователь ушел, но через некоторое время возвратился, принеся с собой документы, и стал зачитывать выдержки из протоколов допроса, давая понять, что полностью информирован о секретном коде группы. Сова говорил сначала по-хорошему, заклиная Рихарда защищаться, а потом стал угрожать.

Но Зорге молчал. Проходили недели, месяцы.

Ему было ясно, что показания дали все. Макс Клаузен даже перестарался со своими добровольными признаниями. Мияги ничего не отрицал. Бранко Вукелич попытался свалить все на Зорге и тем самым выгородить себя. Даже Одзаки не стал отказываться от содеянного.

«Но что, — Зорге снова и снова задавал себе вопрос, — послужило причиной арестов? У кого не хватило выдержки? Что за ловушку мне подстроили? Кто это сделал? Кто в нее попался?»

Через три месяца, в течение которых следователь ежедневно навещая Зорге, пытаясь разнообразить и менять методы ведения допросов, Зорге своей тактикой оттягивания вынудил Сову сообщить подробности, предшествовавшие арестам.

— Слабым пунктом в вашей цепи оказался Мияги, — сообщил следователь.

— Смертельно больной Мияги? Стало быть, ваши люди выбили признание из ходячего трупа, применив пытки?

Следователь, как бы отметая сказанное Рихардом, поднял протестующе руку:

— Мы вышли на него совершенно случайно. Знаете ли вы некоего Ито Рицу?

— Этого человека я не знаю, — ответил Зорге, — но слышал о нем. Если я не ошибаюсь, он относится к числу руководителей японской коммунистической партии.

— Нет, вы не ошибаетесь, — с нескрываемой злобой произнес следователь. — Вы хорошо знакомы с этими кругами.

— Это ложь, — решительно возразил Рихард. — В своей работе я избегал любых контактов с представителями местной организации коммунистической партии. Я не использовал рекламу и не хотел сотруднич