КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591442 томов
Объем библиотеки - 897 Гб.
Всего авторов - 235379
Пользователей - 108132

Последние комментарии

Впечатления

Влад и мир про Шарапов: На той стороне (Приключения)

Сюжет в принципе мог быть интересным, но не раскрывается. ГГ движется по течению, ведёт себя очень глупо, особенно в бою. Автор во время остроты ситуации и когда мгновение решает всё, начинает описывать как ГГ требует оплаты, а потом автор только и пишет, там не успеваю, тут не успеваю. В общем глупость ГГ и хаос ситуаций. Например ГГ выгнали силой из города и долго преследовали, чуть не убив и после этого он на полном серьёзе собирается

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Берг: Танкистка (Попаданцы)

похоже на Поселягина произведение, почитаем продолжение про 14 год, когда автор напишет. А так, фантази оно и есть фантази...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Михайлов: Трещина (Альтернативная история)

Я такие доклады не читаю.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Гиндикин: Рассказы о физиках и математиках (Физика)

Не ставьте галочку "Добавить в список OCR" если есть слой. Галочка означает "Требуется OCR".

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
lopotun про Гиндикин: Рассказы о физиках и математиках (Физика)

Благодаря советам и помощи Stribog73 заменил кривой OCR-слой в книге на правильный. За это ему огромное спасибо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Ананишнов: Ходоки во времени. Освоение времени. Книга 1 (Научная Фантастика)

Научная фантастика, как написано в аннотации?

Скорее фэнтези с битвами на мечах во времени :) Научностью здесь и не пахнет...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Никитин: Происхождение жизни. От туманности до клетки (Химия)

Для неподготовленного читателя слишком умно написано - надо иметь серьезный базис органической химии.

Лично меня книга заставила скатиться вниз по кривой Даннинга-Крюгера, так что теперь я лучше понимаю не то, как работает биология клетки, а психологию креационистов :)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Близнец Бешеного [Виктор Доценко] (fb2) читать онлайн

- Близнец Бешеного (а.с. Бешеный -24) 626 Кб, 318с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Виктор Николаевич Доценко

Настройки текста:



Виктор ДОЦЕНКО БЛИЗНЕЦ БЕШЕНОГО

Совпадение с реальными персонажами и ситуациями случайно.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Уважаемый Читатель!

Если по предыдущим книгам этой серии вам довелось познакомиться с Савелием Говорковым по прозвищу Бешеный, прошу простить Автора за короткое напоминание об основных событиях предыдущей одиссеи нашего героя. Делается это для тех, кто впервые встречается в этой, двадцать четвёртой, книге серии с главными персонажами повествования.

Итак, Говорков Савелий Кузьмич родился в шестьдесят пятом году. Около трех лет от роду остался круглым сиротой. Детский дом, рабочее общежитие, армия, спецназ, война в Афганистане, несколько ранений… Был несправедливо осуждён. Чтобы доказать свою невиновность, бежал из колонии, Встретил свою любовь — удивительную девушку по имени Варвара, был реабилитирован, но во время столкновения с врагами потерял любимую — Варвара погибла…

В отчаянии он снова отправляется в афганское пекло, чтобы найти там смерть. Получил ещё одно тяжёлое ранение, был спасён тибетскими монахами и в горах Тибета обрёл своего Учителя, прошёл обряд Посвящения…

Обстоятельства сложились так, что Савелию Говоркову пришлось сделать пластическую операцию, сменить имя и фамилию. Он стал Сергеем Мануйловым: невысоким, плотного телосложения блондином с тонкими чертами лица и пронзительно-голубыми глазами.

Предыдущая, двадцать третья, книга о Бешеном: «Обратись к Бешеному», заканчивается так:

«… — Константин Иванович, как наш Майкл, уехал в свою Америку? — поинтересовался Савелий.

— Накупив подарков, улетел не только довольный, но и удовлетворённый!

— А как же, есть, чем отчитаться перед Президентом, — обронил Бешеный.

— Просил передать привет, в котором главной мыслью были-слова, что он очень счастлив в жизни от того, что имеет таких друзей, как мы с тобой, дорогой мой крестник. А также, сказал, что он мечтает о том, что придёт такой день, когда ему посчастливиться увидеть нас с тобой в его доме и он сможет быть таким же гостеприимным, как мы во время его приезда в Москву…

— Что его так растрогало, неужели опять водка виновата? — пошутил Савелий.

— Тебе не кажется, дорогой мой крестник, что ты стал всерьёз оправдывать своё прозвище? — с неожиданной грустью проговорил Богомолов.

Извините, Константин Иванович, это я так неудачно пошутил. Майкл — хороший, порядочный и очень честный друг, чего; как мне кажется, среди американцев наблюдается все меньше и меньше. Все больше американцы становятся прагматиками, все больше они считают себя непогрешимой нацией, которая имеет права навязывать свою волю другим странам. Последние пару лет доказывают совсем обратное: Америкой сделано столько трагических ошибок, что американцы ещё долго будут их расхлёбывать…

— Ты имеешь в виду одиннадцатое сентября?

— Господи, если бы та страшная трагедия хотя бы чему-то научила американцев! — с горечью воскликнул Савелий. — Погоревали-погоревали, да и забыли потихоньку… Пришёл сентябрь две тысячи пятого года и что? Где оказалась хвалёная Америка перед разгулом стихии?.. В глубокой ж… яме! Ураган «Катрина» развеял миф о сильной Америке, о торжестве демократии! Оказывается, что в Америке то же самое разгильдяйство, что и в нашей стране! За более, чем десяток лет до этой катастрофы сенат отклонил проект по спасению Нового Орлеана от возможного в будущем урагана! И нужно-то было каких-то полтора-два десятка миллиардов долларов…

— Ничего себе: каких-то! — ухмыльнулся Богомолов.

— Да, каких-то, если учесть, что они, понадеявшись на русское «Авось!», сейчас понесли убытков от этого «авось» более ста семидесяти миллиардов долларов!

— В любой стране, дорогой мой крестник, имеются не только воинствующие чиновники, но и скептики, которые иногда перетягивают на свою сторону большинство, — осторожно заметил Богомолов.

Несомненно, но почему-то именно в Америке эти «ястребы» все больше навязывают свою волю не только своим политикам, но и другим странам, в то время, когда у самих-то не все в порядке в «датском королевстве»!

— Чего это ты так раскипятился за Америку?

— Там живёт мой сын и моя любимая женщина! — резонно пояснил Савелий. — И я беспокоюсь о том, чтобы с ними ничего не случилось и чтобы мой сын вырос честным и справедливым человеком!

— Скажи откровенно, приятель, ты себе никогда не задавал вопрос, что для тебя важнее: их спокойствие и безопасность, или собственное желание участвовать в процессе воспитания сына? — спросил в лоб Богомолов.

— Это нечестно! — Савелий встал с дивана. — Тем не менее, я отвечу так, как думаю: конечно же, их спокойствие и безопасность! — твёрдо сказал он.

— Вот видишь! — генерал развёл руками. — Я уверен, придёт то время, когда ты сможешь, нисколько не боясь за них, прийти к своим дорогим и любимым — Савушке и Джулии — раскинуть руки в стороны, обнять их, прижать к своей груди и с волнением произнести: «Здравствуйте, мои дорогие, я пришёл к вам, и больше мы никогда не расстанемся!»

Савелий столь реально представил сказанное Богомоловым, что мечтательно прикрыл глаза и улыбнулся.

В этот момент зазвонил телефон. Трубку взял хозяин кабинета:

— Слушаю, Богомолов, — узнав, кто звонит, генерал включил громкую связь.

— Сергей ещё у вас? — в голосе Сковаленко слышалась явная растерянность.

— Да, Остап Никитович, здесь. Передать ему трубку?

— Лучше включите громкую связь: мне хочется, чтобы вы оба участвовали в разговоре.

— Готово, Остап Никитович.

— Уж, не знаю как, как вы, Серёжа, предвидели, убийство действительно случилось! И произошло оно именно в кабинете полковника Лымарева, однако… — генерал Сковаленко огорчённо вздохнул.

— Вы хотите сказать, что произошло двойное убийство, — спокойно договорил за него Савелий.

— Вот именно, двойное, черт бы их побрал!

— Кто убит?

— Полковник Лымарев и бывший его заместитель — майор Жиганов!

— Кто третий?

— Я же говорил о двух убийствах, — генерал Сковаленко совсем растерялся. — Неужели есть и третий?

— Я не о третьем трупе говорю, а о том, кто стрелял последним! — пояснил Савелий.

— Последним стрелял Лымарев.

— Как Лымарев? — на этот раз удивляться пришлось Савелию.

— В кабинет к полковнику пришли двое: майор Жиганов и его заместитель — лейтенант Суходолов. Едва переступив порог кабинета и закрыв за собой дверь, Жиганов выхватил пистолет и дважды выстрелил в полковника, но перед тем, как умереть, полковник Лымарев выстрелил в ответ и попал майору точно в сердце.

— А куда попал Жиганов? — спросил Савелий.

— Одна пуля пробила грудь, вторая — голову, — ответил Сковаленко, прошелестев бумагами.

Савелий быстро переглянулся с Богомоловым.

— Отлично стреляют покойнички! — ехидно усмехнулся Савелий. — С пулей в голове полковник умудриться ещё и засандалить своему обидчику прямо в сердце!

— Действительно, — уныло выдохнул Сковаленко, — я как-то не обратил на это внимание.

— А что говорит Суходолов?

— Говорит, что всё произошло столь быстро, что он даже не успел ничего понять.

— А самого Суходолова обыскали?

— Конечно.

— Как быстро после выстрелов в кабинет вошли другие?

— Практически сразу: в приёмной сидели ещё двое сотрудников с Петровки.

— Кто они? — быстро спросил Савелий.

— Лейтенант Карнаухов и лейтенант Докукин…

— Отлично! — недовольно скривился Савелий. — Советую как можно быстрее послать своих сотрудников, которым вы доверяете, на Петровку, в кабинет майора Жиганова, и пусть они заглянут в его сейф.

— Уже!

— Что уже?

— Мои люди побывали в его кабинете…

— И что?

— Ничего.

— Как ничего? Вы хотите сказать, что в его сейфе ничего не обнаружили? — снова вскочил с дивана Савелий.

— Почему? Я этого не говорил! Были разные служебные бумаги, но что вы имели в виду?

Савелий взглянул на Богомолова и кивнул в сторону папки, которую вручил ранее.

— Нет, уже ничего… Хотите ещё один совет?

— Конечно!

— Нас никто не слушает?

— Абсолютно уверен, что в разговоре участвуют только трое: я и вы с Константином Ивановичем, — уверенно ответил генерал Сковаленко.

Савелий вопросительно взглянул на Богомолова, и в ответ генерал согласно кивнул: действуй, мол!

— Прикажите незамедлительно арестовать всех сотрудников отдела, которым ранее руководил Лымарев, а потом майор Жиганов! — решительно предложил Савелий.

— Но с какой стати?

— Как преступную банду, много лет существующую под крышей Петровки, на совести которой десятки убийств ни в чём не повинных граждан, сотни людей, лишившихся свободы по сфальсифицированным этой группой доказательствам, десятки фирм, которые они подмяли под себя с помощью коррупции, угроз, обмана и даже убийств, — перечислял Савелий преступления, в которых «оборотни» в погонах были виновны.

— Но как… — генерал хотел спросить, но его перебил Савелий:

— Все документы, необходимые для доказательства вины этой банды, вы найдёте в тайнике погибшего майора Жиганова, о тайнике вы узнаете из его собственного признания, записанного лично мною, кроме того, узнаете и о тайных счетах каждого из членов банды, признания в совершенных убийствах и тому подобное… Всё это вы можете получить у Константина Ивановича, если, конечно, он захочет все это передать вашей следственной группе, — Савелий замолчал и взглянул на Богомолова.

В твоём окружении, Остап Никитович, появились червячки, которых нужно вытравить, а потому, товарищ генерал, давайте действовать аккуратно и каждый документ, находящийся у меня, будем использовать со всей осторожностью, тщательно все анализируя, но только вдвоём, пока не выявим все сорняки, — предложил Богомолов.

— Я полностью «за»! — поддержал Сковаленко. — Но, может, вы мне намекнёте о своих догадках?

Богомолов кивнул Савелию ответить:

— Остап Никитович, пока у нас нет чёткой уверенности в вине какого-то конкретного человека, но я могу вам посоветовать, с чего начать проверку… Проверьте каждого сотрудника из своего ближайшего окружения, кто из них больше всего общался с полковником Лымаревым и майором Жигановым, — ответил Говорков. — Я уверен, что именно среди них и обнаружится или обнаружатся те, кто встал на путь предательства своей профессии, своих коллег. Кстати, вы не обратили внимание на тот факт, что во время убийства в приёмной Лымарева находились два лейтенанта, которые тоже из группы покойного Жиганова?

— Да?

— Теперь вам понятно, о чём мы говорим?

— Приму к сведению, хотя…

— Поверьте, Остап Никитович, я первым порадуюсь, если таковых предателей не окажется в вашем ближнем окружении, — со всей твёрдостью проговорил Савелий. — Кстати, вы ничего не сказали о наших мошенниках-академиках, — напомнил он.

— И там вы оказались правы на все сто, — ответил Сковаленко. — Сиплый и его соратники настолько обнаглели, что при аресте на их сходке принялись угрожать сотрудникам и трясти визитками чиновников самых высоких рангов, вплоть до премьер-министра страны. А у самого Сиплого и Толика-Монгола были обнаружены фотографии, на которых они были сфотографированы с известными политическими деятелями, мэтрами кино, искусства.

— Надеюсь, фальшивые, — вставил Савелий.

— Да, но сделанные столь качественно, что наши лучшие спецы не сразу сумели вскрыть обман…

— Лучше поздно, чем никогда! — сказал генерал и подмигнул крестнику.

— Константин Иванович, может, вы откомандируете вашего Сергея в моё ведомство, хотя бы на пару месяцев, — взмолился Сковаленко.

— Зачем, Остап Никитович? — деланно удивился Богомолов. — По-моему, в последнее время он и так работает только на ваше ведомство, или я не прав?

— Да, но… — у Сковаленко не нашлось слов.

— Вижу, и сказать нечего, — Богомолов весело рассмеялся. — Так что, уважаемый Остап Никитович, если понадобится его помощь, обращайтесь, Сергей Кузьмич всегда её окажет, не так ли, товарищ Мануйлов?

— Так точно, товарищ генерал…

— Так что желаю удачи, Остап Никитович! Звоните, если что…

— Благодарю, Константин Иванович! До встречи!

— Что скажешь, крестник?

— А что тут можно сказать? — Савелий уныло почесал затылок. — Все очень грустно.

— Так уж и все?

— Во всяком случае, вы не станете отрицать, что человеческие ценности все больше и больше девальвируются! — ответил Бешеный и тяжело вздохнул.

Послушай, может, тебе после такого успеха стоит махнуть куда-нибудь на отдых, например, в Сочи или ещё куда, на недельку-другую. — предложил Богомолов.

— Вы знаете, Константин Иванович, мне кажется, что моё участие в деле этой милицейской банды ещё не закончилось, — с грустью ответил Савелий.

— Думаешь, люди Сковаленко не справятся?

— Есть подозрение, что не все так просто в «доме Обломовых», создаётся такое впечатление, что полковник Лымарев лишь прикрытие, номинальная фигура руководителя: настоящий главарь сидит где-то выше…

— Ты действительно так думаешь? — было заметно, что Богомолов всерьёз отнёсся к предположению крестника и вопрос задал машинально.

— Буду рад ошибиться, Константин Иванович! — привычно ответил Савелий…

* * *
И вновь наш Герой оказался в эпицентре опасных событий, в которых ему предстояло выдержать очередное испытание, на этот раз ему противостоял очень серьёзный человек, от одного имени которого испытывали дрожь даже те, кто и сам чего-то стоил в России. Так пожелаем Савелию Говоркову успеха на его трудном пути в очередной борьбе…

Но это уже будет другая история о нашем Бешеном!..»

* * *
Итак, внимание, Читателю предлагается новая история…

От всей души Автор хочет пожелать своим читателям получить удовольствие от знакомства с новой книгой.

Уверяю, она вас не разочарует!

Однако Автор, на 42 странице данного романа, приготовил уважаемому Читателю сюрприз, но просит не открывать страницу сразу, а постепенно, прочитав первые сорок одну страницу, добраться и до сюрприза…

Если вы сделаете так, как просит Автор, вам не придётся жалеть…

Успехов вам во всём и «Живите долго!», как говорит полюбившийся вам Герой: Савелий Кузьмич Говорков по прозвищу Бешеный.

Глава 1 МНОГОСТРАДАЛЬНЫЕ, НО СЧАСТЛИВЫЕ

Джулия
Сегодняшним утром Джулия встала намного позднее обычного, несмотря на то, что легла почти сразу же после того, как почитала Савушке русскую народную сказку.

Сказка на ночь, причём обязательно на русском языке, стала непременным ритуалом перед засыпанием сына, причём с того момента, как ему исполнился один годик. Савушка настолько привык к этим постоянным чтениям, что к трём годам знал каждую сказку почти наизусть, а к пяти годам уже сам мог рассказывать их с любого места. Особенно ему нравилась сказка про Дюймовочку.

Сегодня, когда Джулия дочитала её до конца, Савушка некоторое время помолчал, по-взрослому морща лоб, а потом неожиданно спросил:

— Мамочка, а почему этот Крот захотел жениться на Дюймовочке?

— Понимаешь, сынок, этот Крот невоспитанный, избалованный и совершенно непослушный, а потому ему что взбредёт в голову, того ему и подавай!

Кроту даже в голову не пришло, что он, во-первых, большой, а Дюймовочка маленькая, а во-вторых, он же зверь, а Дюймовочка, хоть и маленькая, а всё же человек. А зверь не может жениться на человеке.

— Странно, — покачал головой Савушка. — А папа мне сказал, что на самом деле Крот в этой сказке изображает совсем не зверя, а плохого, злого человека, а Дюймовочка добрая, хорошая… — он взглянул на Джулию широко распахнутыми грустными глазами.

В первый момент Джулия не знала что и ответить сыну, она внимательно посмотрела на Савушку, потом тихо спросила:

— Это когда тебе папа говорил обо всём этом?

— В ту ночь, когда у меня был день рождения! — пацан улыбнулся счастливой улыбкой.

— Но ты тогда ещё совсем маленький был и не можешь об этом помнить, — заметила Джулия.

— Мамочка, какой маленький? Это же было три дня назад! Я же уже стал совсем большой! — воскликнул Савушка.

— Папа приходил к тебе в этот день рождения? — Джулия не знала, что и думать, единственное, что она смогла выдавить из себя: — Ты же знаешь, сыночек, что папа не мог приходить к тебе в этот день рождения потому, что он очень далеко… Так далеко, что даже и представить трудно…

* * *
Когда Джулия узнала о гибели Савелия, она дала себе слово как можно дольше скрывать правду от сына, а потому, когда Савушка принялся доставать её вопросами об отце и просить рассказать о нём, она сказала:

— Савушка, твой папа самый сильный, самый смелый человек на свете. Он нас с тобой так любит, как не может любить никто! Он всегда борется со злом, злыми людьми и врагами, чтобы на земле лучше жилось хорошим людям. Но однажды получилось так, что врагов оказалось слишком много и ему не удалось с ними справится в одиночку. Именно поэтому ему пришлось оставить нас, уехать очень далеко, чтобы собрать добрых людей и вернуться, чтобы победить злых.

— А когда он вернётся? Когда он соберёт большое войско добрых людей? — пытливо спросил Савушка.

— Понимаешь, милый сыночек, собрать большое войско добрых людей не так просто: нужно долго, очень долго искать их, объединять в единую силу, а потом научить их бороться со злом. А это не так-то легко! Пройдёт очень много времени, прежде чем твой папа сумеет все это сделать. Понимаешь? Ты должен набраться терпения и дождаться того времени, когда он вернётся к нам! А чтобы папа не разочаровался в тебе, ты должен хорошо учиться, много тренироваться, чтобы стать сильным, как папа, и слушаться маму! Понимаешь, Савушка?

— Да, мамочка, я буду терпеть, буду ждать, буду хорошо учиться, стану сильным и буду всегда-всегда слушать тебя! — Савушка проговорил эти слова с таким серьёзным видом, словно произносил клятву верности.

А чтобы мальчик легче переносил разлуку с отцом, примерно раз или два раза в месяц она сама писала ему от имени отца письма. Сейчас известие о том, что Савелий навещал сына, ввело её если и не в ступор, то в замешательство точно.

Действительно, три дня назад, шестнадцатого декабря, Савушке исполнилось шесть лет. В тот день, несмотря на любимый праздник, у него были такие грустные глаза, какими становятся, когда он думает об отце. Джулия сразу поняла, что Савушка переживает о том, что на его празднике не будет отца.

День рождения удался на славу: было несколько друзей, тренер, Сэнсэй Савушки, воспитательница именинника, мама. Тем не менее Джулия заметила: нет-нет, да промелькнёт грусть в глазах сына, но, перехватив взгляд матери, Савушка тут же начинал улыбаться. Джулия делала вид, что ничего не замечает и всеми силами старалась отвлечь его от грустных мыслей. И в какой-то момент достала красочный конверт, прикупленный накануне, и зачитала Савушке тёплые слова поздравления от Савелия. Нужно было видеть радостные глаза именинника, когда он слушал это послание. Было видно, что за это письмо он мог отказаться от всех подарков на свете.

Старый тренер сначала с удивлением взглянул на Джулию и в ту же минуту в её глазах увидел некую виноватость, Сэнсэй все понял и одобрительно покачал головой. Это помогло Джулии справиться с волнением, и она сумела спокойно дочитать письмо, написанное ей самой.

Глядя на сына, Джулия все больше и больше удивлялась тому, как он быстро взрослеет. Порой он так посмотрит ей в глаза, что Джулии начинало казаться, что он все видит и все понимает. Ей становилось не по себе: иногда казалось, что Савушка знает гораздо больше, чем ей кажется.

Савушка всегда выглядел много старше своих лет, и обычно те, кто видел его впервые, весьма удивлялись, когда узнавали какого он возраста на самом деле.

как не может любить никто! Он всегда борется со злом, злыми людьми и врагами, чтобы на земле лучше жилось хорошим людям. Но однажды получилось так, что врагов оказалось слишком много и ему не удалось с ними справится в одиночку. Именно поэтому ему пришлось оставить нас, уехать очень далеко, чтобы собрать добрых людей и вернуться, чтобы победить злых.

— А когда он вернётся? Когда он соберёт большое войско добрых людей? — пытливо спросил Савушка.

— Понимаешь, милый сыночек, собрать большое войско добрых людей не так просто: нужно долго, очень долго искать их, объединять в единую силу, а потом научить их бороться со злом. А это не так-то легко! Пройдёт очень много времени, прежде чем твой папа сумеет все это сделать. Понимаешь? Ты должен набраться терпения и дождаться того времени, когда он вернётся к нам! А чтобы папа не разочаровался в тебе, ты должен хорошо учиться, много тренироваться, чтобы стать сильным, как папа, и слушаться маму! Понимаешь, Савушка?

— Да, мамочка, я буду терпеть, буду ждать, буду хорошо учиться, стану сильным и буду всегда-всегда слушать тебя! — Савушка проговорил эти слова с таким серьёзным видом, словно произносил клятву верности.

А чтобы мальчик легче переносил разлуку с отцом, примерно раз или два раза в месяц она сама писала ему от имени отца письма. Сейчас известие о том, что Савелий навещал сына, ввело её если и не в ступор, то в замешательство точно.

Действительно, три дня назад, шестнадцатого декабря, Савушке исполнилось шесть лет. В тот день, несмотря на любимый праздник, у него были такие грустные глаза, какими становятся, когда он думает об отце. Джулия сразу поняла, что Савущка переживает о том, что на его празднике не будет отца.

День рождения удался на славу: было несколько друзей, тренер, Сэнсэй Савушки, воспитательница именинника, мама. Тем не менее Джулия заметила: нет-нет, да промелькнёт грусть в глазах сына, но, перехватив взгляд матери, Савушка тут же начинал улыбаться. Джулия делала вид, что ничего не замечает и всеми силами старалась отвлечь его от грустных мыслей. И в какой-то момент достала красочный конверт, прикупленный накануне, и зачитала Савушке тёплые слова поздравления от Савелия. Нужно было видеть радостные глаза именинника, когда он слушал это послание. Было видно, что за это письмо он мог отказаться от всех подарков на свете.

Старый тренер сначала с удивлением взглянул на Джулию и в ту же минуту в её глазах увидел некую виноватость, Сэнсэй все понял и одобрительно покачал головой. Это помогло Джулии справиться с волнением, и она сумела спокойно дочитать письмо, написанное ей самой.

Глядя на сына, Джулия все больше и больше удивлялась тому, как он быстро взрослеет. Порой он так посмотрит ей в глаза, что Джулии начинало казаться, что он все видит и все понимает. Ей становилось не по себе: иногда казалось, что Савушка знает гораздо больше, чем ей кажется.

Савушка всегда выглядел много старше своих лет, и обычно те, кто видел его впервые, весьма удивлялись, когда узнавали какого он возраста на самом деле.

«я был уверен, что ему лет восемь-девять!» — как правило добавлял новый знакомец.

Савушка действительно заметно вытянулся, особенно за последний год, и как-то повзрослел, что ли. Он не был похож на своих сверстников. Не бесился, не тараторил без умолку, как обычные дети его возраста. Даже перед тем, как задать вопрос, он сначала погружался в размышления, словно что-то решая для себя самого, а потом медленно и степенно спрашивал. Довольно часто его вопросы оказывались столь трудными, что могли поставить в неловкое положение любого взрослого.

* * *
Вот и сейчас, несмотря на то, что он не задал никакого вопроса, Джулия ощутила себя в тупике.

— Понимаешь, сыночек, твой папа очень далеко… — неуверенно произнесла она, а потом, не в силах более скрывать правду, неожиданно выпалила. — Он не мог прийти к тебе потому, что твой папа на небе! — её глаза наполнились слезами.

— Да, я знаю, он мне говорил, — совершенно спокойно согласился Савушка. — И всё-таки, три дня назад он приходил ко мне ночью! — упрямо заявил он.

Решив, что ему все приснилось, Джулия решила не спорить и даже подумала, что этот сон может разрешить многие противоречия и недомолвки с её стороны. Во всяком случае, она вдруг вспомнила, что наутро Савушка был такой весёлый и радостный, каким не был давно. Она терялась в догадках, но спросить сынишку о причине смены настроения не решилась и вот сегодня, наконец-то, все поняла.

Известие о том, что Савелий являлся к Савушке во сне, как ни странно, её очень взволновало. Дело в том, что в ТУ ночь Савелий приснился и ей самой. Сон был настолько реальным, что она достаточно долго приходила в себя. Джулия помнила этот сон до сих пор досконально и при каждом воспоминании её охватывала такая истома, словно руки Савелия снова ласкают её тело, а его губы покрывают поцелуями её лицо, её руки. Вот и сейчас, стоило ей вспомнить ТОТ сон, как соски её грудей тут же затвердели, а внизу живота прокатилась волна желания.

Не в силах более сдерживаться от нахлынувших чувств, Джулия взяла себя в руки и тихо прошептала Савушке:

— Сынок, ты поиграй на своём компьютере, а у меня есть неотложные дела…

— Хорошо, мамочка, — кивнул Савушка и, думая о чём-то своём, сел за свой столик.

Джулия устремилась в свою спальную комнату, закрыла дверь на задвижку и с тихим стоном плюхнулась на кровать. Все её тело горело от страсти и желания. Она прикрыла глаза и тут же увидела Савелия сидящего на кушетке у бассейна рядом с ней. Его руки нежно ласкали пальцы её ног, а глаза смотрели с такой любовью и нежностью, что ей захотелось, чтобы все это продолжалось вечно. И она протянула к нему руки.

В тот же момент Савелий оказался рядом с ней на кровати. Он с любовью смотрел ей в глаза, потом приблизился и его губы прикоснулись к её губам. Поцелуй был столь нежным, столь реальным, что Джулия ощутила его дыхание, его вкус. Она обвила руками его сильное тело, прижалась к нему и замерла, боясь что он вдруг исчезнет. Но вот его руки опустились вниз, распахнули халатик, и его пальцы прикоснулись к внутренней стороне бёдер. Джулия вздрогнула всем телом И томно простонала.

— Да, милый… да… — шептали её губы.

Его пальцы стали двигаться все выше и выше, дыхание Джулии становилось всё учащеннее, а сердце готово было вырваться из груди. В какой-то момент Джулия едва не потеряла сознание, когда пальцы Савелия прикоснулись к её нижним губкам, которые мгновенно взбухли от желания и тут же стали влажными. Джулия вновь тихо простонала, и через все её тело пробежал ток. Джулия так явственно ощутила, как его пальцы погружаются в неё все глубже и глубже, по пути нежно исследуя каждый миллиметр её девочки, что она с огромным трудом сдерживалась, чтобы не пролиться мощным потоком своего любовного нектара.

— Милый мой, любимый мой, Савушка! — шептали её губы, а тело извивалось в экстазе.

В какой-то момент Джулии показалось, что она воспарила в воздух, и это было столь восхитительно, что она была не в силах более сдерживаться, чтобы не сойти с ума от дикого желания и страсти. Её девочка изверглась таким сильным потоком нектара, словно мгновенно опрокинулся полный кувшин её чувств. Но его пальцы продолжали свои безумные ласки, и её девочка откликалась на эти ласки очередными потоками.

Джулия уже ничего не помнила и хотела только одного, чтобы ЭТО продолжалось как можно дольше. Наконец, силы покинули её, тело расслабилось, и Джулия, откинувшись в изнеможении с раскинутыми в стороны руками, погрузилась в глубокий и очень короткий сон. Этот сон был как мгновение: прикрыла глаза и вновь открыла. Перед ней продолжал сидеть её любимый Савелий и с любовью смотреть на неё. Джулия видела, как шевелятся его губы, но вначале от переполненных чувств ничего не слышала. Но постепенно её слух обострился, и она тут же «услышала» то, о чём ей говорил Савелий:

— Запомни, девочка моя, я всегда буду с тобой! Всегда!.. Я очень вас люблю, мои родные…

Его слова были столь реальными, что Джулия всерьёз спросила:

— А где ты, любимый? Почему тебя нет с нами рядом постоянно? Мы так скучаем по тебе…

— Придёт то время, когда мы будем вместе и никогда не будем расставаться! Вы только верьте: такое время настанет!.. — со всей твёрдостью ответил он.

— Я верю, милый, — прошептала Джулия и тут же забылась, прикрыла на мгновение глаза…

А когда вновь открыла их и тут же огляделась вокруг, пытаясь обнаружить любимого мужа, её глаза наткнулись только на его фотографию на тумбочке. Его глаза загадочно улыбались, и в какое-то мгновение ей показалось, что Савелий подмигнул ей с фотографии.

Джулия счастливо улыбнулась и подумала: «Господи, какой удивительный сон!» Но тут она ощутила что-то, её рука потянулась вниз и пальцы наткнулись на влажные трусики и на нижние губки, которые были такими горящими, словно только что испытали сильную страсть с любимым…

— Господи, я кажется схожу с ума! — прошептала Джулия и тут же добавила: — Но Боже, какое же это счастливое сумасшествие! — она счастливо улыбнулась. — Теперь, мне кажется, я понимаю, о чём мне поведал Савушка, — она покачала головой и глубоко вздохнула. — Такое впечатление, что ты действительно всё время рядом с нами… Господи, какое счастье, что ты живёшь во мне и Савушке!.. Ты настолько реален, что порой мне кажется, что ты действительно существуешь, жив и не погиб…

Джулия и представить не могла, насколько она близка к истине…


Савелий
После разговора с Богомоловым Савелий всерьёз задумался над тем, что он действительно хочет принимать участие в воспитании сына. А если есть желание, нужно придумать, как его исполнить. Главное препятствие состоит в том, что он не может, точнее сказать, не имеет права на личный контакт, чтобы не подвергать риску своих близких, значит, нужно придумать что-то оригинальное. Чтобы «волки были сыты, а овцы целы!»

Решение пришло моментально: нужно воспользоваться своими уникальными способностями в перемещении своего второго воплощения в пространстве при помощи энергетических усилий. Конечно, для подобных экспериментов нужны серьёзные эмоциональные и физические затраты, но, как говорится, эти жертвы ничто по сравнению с тем, что получат его сын, его жена, не говоря уже о том, какие сильные эмоции получит он сам.

Савелий с трудом сдержался, чтобы не приступить сразу же к воплощению задуманного, но, к счастью, одумался: вдруг его появление окажется не месту и не ко времени! Нет, он не может появляться к сыну и к Джулии когда ему заблагорассудится. Но как узнать, когда можно?

После недолгих размышлений Савелий пришёл к выводу, что самым безопасным временем, по крайней мере на первых порах, является ночь, то есть своё появление обставить так, словно все происходит как бы во сне. Во первых, Савушка не испугается и примет его появление как должное, во-вторых, при пересказе Джулии о том, что он видел ночью отца, будет ею воспринято спокойно, без нервов, и уж она-то точно подумает, что Савушке все это приснилось.

Оставалось решить, какую ночь выбрать для первой встречи. Но и здесь долго думать не пришлось: через несколько дней Савушке, исполнится шесть лет, и это самый удачный момент для того, чтобы явиться к нему и сделать для сына настоящий подарок в столь важный для ребёнка день.

Савелий отлично помнит своё детдомовское детство, когда каждый день своего рождения ему приходилось отмечать без отца и мамы. Тогда в своих мечтах ему грезилось, что вот настанет следующий день рождения, когда мама и папа обязательно придут к нему, чтобы поздравить. Хоть на часок, хоть на мгновение! Но всякий раз его мечтам не суждено было сбиться, и это было самым удручающими воспоминаниями его детства.

Решено! В первую же ночь после окончания дня рождения Савушки, когда гости разойдутся по домам, он явится к нему. Конечно, Савелий обязательно найдёт нужные слова, найдёт, чем утешить и успокоить детское сердце, поселит в его детском сердечке надежду. Савушка получит от него то, чего ему самому не хватало в его детдомовском детстве. Единственное, о чём жалел Савелий, это о том, что он не может перенести для него какой-нибудь вещественный подарок, который, он уверен, Савушка хранил бы, как самую большую драгоценность…

* * *
Точно рассчитав разницу во времени между Москвой и Нью-Йорком, Савелий отключил свет в квартире, выдернул телефонный провод из розетки, выключил мобильник: никакой посторонний шум не должен отвлечь его от перехода его ауры из тела в эфирное пространство. Это могло привести к опасным последствиям.

Например, кто-то находит его бездыханное тело и думает, что он умер. Вызывает «скорую помощь» и врачи в полной растерянности: дыхания нет, сердце бьётся кое-как. Что они могут предпринять? Что угодно! Может начаться такая шумиха, о последствиях которой и подумать страшно. И этот пример не самый худший.

Трудно себе представить, что может произойти, наткнись на него враг в таком беспомощном состоянии!..

Чтобы максимально исключить какие-либо случайности, Савелий обзвонил тех, кто мог ему позвонить в ближайшие часы и всполошиться, когда он не ответит, а также тем, кто может заявится к нему без звонка. Всем он сказал, что очень устал, поэтому поспит два-три часа, отключив всякую связь с внешним миром. А чтобы исключить даже простую случайность, поставил квартиру на сигнализацию.

В данном случае Савелий предположил неожиданное появление начинающих воров-домушников или каких-нибудь отмороженных наркоманов. Опытные «домушники» сразу заметят сигнальную лампочку охраны и не полезут в «опасную» квартиру, а воры-дилетанты не сумеют вскрыть стальную дверь с хитрыми замками, подкреплёнными мощными задвижками изнутри.

Усевшись в позу «лотоса», Савелий проделал несколько пассов руками, стараясь сосредоточить всю свою энергетику на выполнение миссии переноса ауры из физического тела в эфирное пространство. С каждым пассом Савелий все больше и больше ощущал прилив энергетики и, как только она сконцентрировалась в единое целое, Савелий медленно опустился на спину, вытянул руки вдоль тела, а ноги выпрямил. Чуть полежав в таком положении, он настроился на выход из телесной оболочки, после чего воспарил над собственным телом, не переставляя удивляться тому, что «видит» себя со стороны, затем, усилием воли, взметнулся над заснеженной Москвой и уже через несколько мгновений очутился над знакомым нью-йоркским особняком Джулии.

Все его мысли были заняты Савушкой, а потому он сразу же оказался в его комнате. Повсюду лежали многочисленные подарки, в единой кучке были сложены упаковки, коробки, ленточки с упаковок. Его одежда аккуратно развешена на стуле рядом с кроватью.

Савелий одобрительно улыбнулся: он сам с детства рос аккуратным пацаном. И его спальное место, и тумбочка, впрочем, как его аккуратно подшитая одежда, не раз ставились в пример остальным воспитанникам детского дома.

В изголовье на стене тускло горел неоновый ночничок. Савушка лежал в своей кроватке, прижимая к груди потрёпанную фигурку медвежонка, подаренного ему Савелием ещё в два годика.

Несколько минут Савелий любовался сыном, удивляясь тому, как тот сильно повзрослел. Конечно, он регулярно видел его на видеокассете, аккуратно пересылаемой ему людьми Широши, но экран не раскрывал полной картины, и о многом приходилось только догадываться.

Савушка так крепко спал, что Савелию не хотелось его будить. И когда он уже решил оттянуть время пробуждения и сначала «навестить» Джулию, Савушка вдруг открыл глаза и, нисколько не удивившись, радостно попытался воскликнуть:

— Папа, — но, по выразительному знаку отца: приставленному пальцу к губам, тут же осёкся и тихо затараторил, — папочка! Как хорошо, что ты пришёл! Я знал, знал, что ты обязательно придёшь ко мне, чтобы поздравить меня с днём рождения! Папочка, почему ты так долго не приходил ко мне?

Он вскочил, бросился к нему на шею, и Савелию с огромным трудом удалось сосредоточить свою энергию, чтобы обрести хоть какую-то плотность телесной оболочки и сын не наткнулся на пустоту.

Поглаживая его по головке, Савелий, чтобы как-то скрыть то, что он не может говорить и вкладывает свои мысли прямо в мозг Савушки, зашевелил губами:

— Понимаешь, сыночек, я сейчас занимаюсь очень трудным делом…

— Папочка, можешь не отвлекаться на губы: я и так «слышу» тебя, — неожиданно проговорил Савушка.

— Слышишь? — удивился Савелий.

— Да, твои слова звучат прямо в моей голове!

— Это же здорово! — с улыбкой воскликнул Савелий и крепко прижал его к себе: он действительно обрадовался тому, что его сын, как и он сам, может читать его мысли.

— Скажу по секрету, что иногда я слышу, о чём думает мама, — с хитрым вздохом признался Савушка.

— Она знает об этом?

— Нет, что ты, папа! — нахмурился он. — Она ж напугаться может…

— Ты только её мысли слышишь или и других людей тоже? — поинтересовался Савелий.

— Других только иногда, лучше слышу тех, с кем больше общаюсь: Сэнсэя, воспитательницу, учителей, друзей… — перечислял он. — А ещё, папочка, я заметил, что слышу мысли только тогда, когда сам этого хочу.

— Очень хорошо, что ты можешь управлять этой способностью! Только я прошу тебя, сынок, пользоваться этим очень осторожно, — серьёзно заметил Савелий. — И коль скоро ты можешь не слышать их мыслей…

— Да, если захочу, — вставил Савелий.

— …старайся пользоваться этой способностью как можно реже и только тогда, когда это действительно необходимо, — закончил свою мысль Савелий.

— Почему, папочка? — не понял Савелий.

— Понимаешь, если кто-то из злых людей узнает о твоём умении подслушивать чужие мысли, то тебе может грозить страшная опасность, а я могу не успеть тебе помочь! Так что дай слово скрывать это от всех!

— Хорошо, папочка, даю слово! Послушай, мама говорит, что ты борешься со злыми дядями…

— Точно так!

— Их много?

— Да, их очень много…

— Когда я вырасту, то я тоже буду бороться с ними, — не без гордости заявил он.

— Непременно, Савушка! Этим ты очень поможешь мне.

— Это правда, что ты сейчас живёшь очень-очень далеко… — он запнулся на мгновение и добавил, — … на небе?

— Можно и так сказать… — улыбнулся Савелий.

— Я так скучаю по тебе, — с грустью проговорил пацан.

— Я тоже, мой мальчик, — вздохнул Савелий. — Обещаю тебе, что теперь мы часто будем видеться с тобой.

— Правда? — радостно воскликнул он.

— Конечно, правда. Но у меня к тебе есть одно условие: никто не должен знать о наших с тобой встречах.

— Даже мама?

— Нет, с мамой ты можешь делиться и все ей рассказывать, но только тогда, когда рядом нет посторонних! Обещаешь?

— Да, папочка, обещаю! — совсем по-взрослому ответил Савушка, и его обещание прозвучало как клятва.

— Сэнсэй говорит, что ты очень способный ученик. Тебе нравится твой Учитель?

— Очень, папочка! — с восторгом воскликнул Савушка.

Савелий ревниво покачал головой.

— Нет, папочка, — подхватил Савушка, подслушав его мысли, — Сэнсэя я уважаю, как Учителя, а тебя я люблю, как самого лучшего папу на свете! — он вновь прильнул к отцу.

Если бы сейчас Савелий был в телесной оболочке, то у него наверняка бы навернулись на глазах слезы.

Чтобы как-то скрыть своё состояние, Савелий попросил:

— Ты можешь показать, что вы сейчас проходите с твоим сэнсэем?

— Конечно, папочка! Я покажу тебе несколько элементов из системы подготовки телохранителей японского императора, — Савушка проговорил так спокойно, словно речь шла о каком-то арифметическом примере.

Он отошёл на середину комнаты и проделал несколько приёмов с невидимым противником. Каждый его жест, движение были настолько экономными и отточенными, а взгляд были настолько остр, что Савелий с восхищением заметил:

— Да, сын, ты действительно достиг многого… — в этот момент он заметил лежащий рядом теннисный мячик, незаметно взял его в руку и резким движение бросил его в сына, желая проверить быстроту его реакции.

Всё, что угодно ожидал Савелий, кроме того, с чем он столкнулся через мгновение. Мячик, не долетев до Савушкиной поднятой руки и полуметра, неожиданно завис на мгновение в воздухе и вдруг, словно отскочив от невидимой стенки, резко полетел назад. И если бы не удивительная реакция Савелия, мячик точно бы угодил ему в лицо.

«Ничего себе!» — с восхищением подумал Савелий.

Он сам мог двигать предметами энергетическими усилиями, но чтобы с такой лёгкостью останавливать резко летящий навстречу предмет… В таких случаях Савелий просто уклонялся, чтобы в него не попало, даже от пули. Сейчас в нём возник азарт и он попытался «вернуть подачу» назад. Мячик рванулся в сторону Савушки, но почти тут же замер: по всей вероятности Савушка перехватил мысли отца и решил подключиться к игре. Со стороны было удивительно следить за этим молчаливым состязанием: мячик то застывал в воздухе, то начинал двигаться туда-сюда.

В какой-то момент Савелий специально «подумал» о том, что будет продолжать бороться старым способом, и в то же мгновение направил мяч резко вверх сантиметров на десять и тут же резко бросил в сына. Это было для сынишки столь неожиданно, что мяч едва не попал ему в лоб, и лишь в самое последнее мгновение ему удалось «сбить» его в сторону.

— Так нечестно! — шутливо надул губы Савушка.

— А это тебе урок, сынок! — пояснил Савелий. — Запомни раз и навсегда: когда перед тобой враг, то он с тобой играть в простые игры не будет, как и не будет поступать по-честному! А если и будет играть, то только для того, чтобы притупить твою бдительность и нанести смертельный удар! Ты должен всегда быть готовым к любой пакости со стороны противника! Никогда не расслабляйся и не доверяй своим ощущениям даже тогда, когда тебе кажется, что противник намного слабее и ты его либо уже победил, либо почувствовал, что легко одолеешь! Пока противник жив, у него всегда остаётся шанс нанести тебе смертельный удар, хотя тот и может оказаться последним даже для него самого! Ты хорошо понял сынок то, о чём я тебе говорю?

— Да, папочка! Сэнсэй говорит, что даже мёртвая змея может укусить…

Неожиданно Савелий поймал себя на мысли, что он разговаривает с шестилетним сынишкой на таком языке, словно Савушка уже взрослый человек. Но более всего его поразило даже не это, а то, что шестилетний пацан отвечает совсем как взрослый мужчина. И это очень порадовало Савелия. Дальше они ещё поговорили на разнообразные темы, и единственный раз, когда Савушка вновь превратился в ребёнка, когда они заговорили о сказке про Дюймовочку… Именно тогда Савелий и рассказал сыну, что под персонажем Крота автор подразумевал плохого, злого и жадного человека…

Когда Савушку стало клонить ко сну, Савелий уложил его в кровать, заботливо укрыл одеялом и мысленно напел ему песню Владимира Высоцкого «У Лукоморья».

— «…Страшно, аж жуть!..» — с улыбкой повторил Савушка и тут же забылся глубоким сном.

Немного посидев у его кроватки, с любовью всматриваясь в знакомые черты, Савелий наклонился, прикоснулся губами к его лобику и тут же перенёсся к любимой жене…

* * *
Савелий сразу заметил, что Джулия перестала быть той романтической девочкой, какой она ещё оставалась в их последнюю встречу. Сейчас перед ним была настоящая женщина, которой действительно не хватало мужского общения. Нет, не просто мужского общения, а общения именно с ним. Каждая клеточка её тела трепетала от желания, когда он оказывался рядом с ней. Её мысли были направлены только на то, что она восхищается его прикосновениям, вспоминают его запах, думают о его губах.

В нём пробудилось немного призабытое чувство нежности и любви к этой удивительной женщине, которая ещё в детском возрасте выбрала его, взрослого мужчину, и своим детским умишкой поняла, что именно он является его судьбой.

Савелий откликнулся на её страсть и постарался отдать ей всю нежность, постарался ласкать её так, чтобы она ощутила именно ЕГО ласки, почувствовала именно ЕГО губы. Савелию очень хотелось, чтобы Джулия хотя бы на мгновение поняла, что её любимый муж жив и всегда будет рядом с ней… В какой-то момент он не смог бороться со своим желанием и решительно вошёл в неё своим мальчиком. Конечно, он не мог излиться в её нежной пещере своим любовным нектаром, но её потоков хватило на двоих…

Когда Джулия забылась от избытка впечатлений в его объятиях, Савелий нежно провёл пальцами по её щеке, нежно прикоснулся к её влажным алеющим губам и тут же, ослабив плотность своего изображения, воспарил над ней, несколько мгновений посмотрел на её спокойное прекрасное личико, вырвался из особняка и через несколько мгновений перенёсся в своё неподвижное тело.

Как ни странно, но пережитые им волнения от встречи с сыном и женой настолько утомили его, что он, не забыв включить телефоны, тут же окунулся в царство Морфея.

Однако поспать долго ему не удалось: его разбудил звонок Богомолова:

— Ты что, спишь ещё? — спросил генерал, услышав сонный голос крестника.

— Нет, уже проснулся, — заверил Савелий, бодро передёрнув плечами. — Что-то случилось?

— Как всегда ты оказался прав, — с грустью заметил Богомолов.

— В чём именно? — переспросил Савелий.

— По поводу крыши Лымарева…

— Мне кажется, что на этот раз вы были бы рады, если бы я ошибся, — заметил Савелий. — И кто же крышевал полковника Лымарева?

— Генерал Будалов! — с тяжёлым вздохом ответил Богомолов.

— Николай Григорьевич, первый заместитель Сковаленко, — казалось, что Савелий нисколько не удивился.

— Ты что, знал об этом? — недовольно нахмурился генерал. — Тогда почему не сказал?

— На подозрении были трое человек, среди которых был и генерал Будалов, но конкретных фактов не было, — ответил Савелий и тут же добавил, — если вы помните, я говорил, почему я передал изобличительные материалы именно вам, а не Сковаленко, к тому же говорил вам, что есть опасность утечки прямо из близкого окружения Сковаленко.

— Да, помню я, помню, — вынужден был признаться Богомолов. — Именно поэтому я и подключил бывших своих коллег к этому делу. Они внедрили к Лымареву своего агента и тот, после его проверки, решил подключить парня к одному наезду. Короче, чтобы не вдаваться в излишние подробности, когда Лымарев столкнулся с сотрудниками Богодановского, Лымарев стал звонить Будалову, а тот, решив, что с каким-то там майором легко справится, решил приехать лично и наткнулся не только на сотрудников Богодановского, но…

— …на ваших ребятишек из ФСБ, — закончил за генерала Савелий.

— Вот именно, — снова вздохнул Богомолов. — До чего же обнаглели, сволочи! — ругнулся генерал. — Ничего не боятся! Хапают, хапают и все им мало!. Думает, если генерал, то ему уже и море по колено?

— И что, арестовали его или его успели… — поинтересовался Савелий.

— Неужели ты и об этом догадывался? — воскликнул вдруг генерал.

— О чём? — не понял Савелий.

— Когда генерал был арестован и его везли в Лефортово — он вдруг скоропалительно скончался.

— Скончался? От чего? Каким образом? Не отравился же он? — удивился Савелий.

Интересуясь у Богомолова арестом Будалова, Бешеный действительно предполагал, что задержанного могут отправить к праотцам, но то, что тот может умереть самостоятельно, он не только не мог предположить, но и не поверил в это.

— Сопровождавшие его офицеры ФСБ заверяют, что задержанный был тщательно обыскан, вспороты все швы, и при нём не было ничего, чем бы он мог отравиться. Во время пути задержанный был спокоен, молчалив и, казалось, примирился со своей участью, но когда оказались перед светофором и машина остановилась на перекрёстке, Будалов вдруг громко вскрикнул, схватился за своё горло, прохрипел одно слово: «Задыхаюсь!» и буквально через мгновение умер…

— Он где сидел в машине? — быстро спросил Савелий.

— Это важно?

— Пока не знаю…

— Минуту…

Савелий слышал, как Богомолов кому-то звонил и задавал тот же вопрос, что и Савелий.

— Они ехали в микроавтобусе «Вольво». В машине, кроме водителя, его сопровождали двое офицеров ФСБ. Задержанный генерал сидел между ними, спиной к правой стороне микроавтобуса. Не понимаю, что это может тебе дать?

— Константин Иванович, не кажется ли вам странным, что пока автомобиль в пути, с задержанным все в порядке, но стоит машине остановиться, как тот мгновенно начинает задыхаться.

— Ты думаешь, что его мог кто-то убить на перекрёстке? — в голосе генерала слышалась некоторая растерянность.

— Я не думаю, товарищ генерал, я пытаюсь размышлять, чтобы понять, что произошло на самом деле, а не то, что нам КАЖЕТСЯ или пытаются навязать…

— Но на его теле не было обнаружено ни одной даже царапины!. — воскликнул Богомолов.

— А мне кажется, что при вскрытии будет обнаружено, что в его лёгочной артерии тромб! — почти уверенно заявил Савелий.

— И этот тромб возник от воздействия извне?

— Почти уверен!

— Выходит, кому-то не очень хотелось, чтобы задержанный заговорил? — предположил Богомолов.

— Не обязательно, — возразил Савелий. — Вполне возможно, что таким образом ему кто-то отомстил.

— Какой смысл? Он же и так арестован! — не понял Богомолов.

— Во-первых, арест ещё не приговор, и вам об этом хорошо известно, во-вторых, мы с вами не знаем, что мог совершить генерал в своём прошлом такого, за что ему полагается только смерть… — рассудительно проговорил Савелий.

— То есть ты считаешь, что нужно тщательно порыться в его прошлом? — задумчиво спросил генерал.

— Лично я бы именно с этого и начал своё расследование, — ответил Савелий.

— Может, ты и возьмёшься?

— Константин Иванович, мне не интересны мертвецы, мне больше по душе живыми людьми заниматься, а кроме того, я же не следователь, — решительно отказался Савелий.

— Согласен, как оперативник ты просто неоценимый работник, и грешно использовать тебя менее эффективно, — задумчиво кивнул генерал, — Ладно, пусть Сковаленко сам разберётся с этим грязным покойником.

— Константин Иванович, помнится, вы мне обещали отдых после дел праведных… — напомнил Савелий. — Грозились даже отпустить на столько времени, на сколько мне захочется…

— Что, совсем худо? — наморщил лоб генерал. — Может, помощь какая нужна… ну, врачи, там… специалисты…

— Нет, Константин Иванович, в том, что сейчас со мною происходит, мне нужно разобраться самому. И в этом мне никто не сможет помочь!

— Уверен?

— На все сто! — твёрдо ответил Савелий.

— Что ж, коли обещал, нужно выполнять, — согласился Богомолов и внимательно посмотрел на Савелия. — Тем более, что выглядишь ты, действительно, неважно… А потому… — он задумался на мгновение, — занимайся своей душой, наведи в ней покой и порядок… Только просьба одна есть…

— Какая? — насторожился Савелий.

— Оставь свой контактный телефон: вдруг нужна твоя помощь, — Богомолов пристально взглянул на него.

— Нет, Константин Иванович! — решительно ответил Савелий. — В душе очень муторно: вы правильно поняли, что в ней нужно навести порядок и обрести покой… Когда это произойдёт, я сам свяжусь с вами…

— Хотя бы намекни, где тебя искать: вдруг тебе самому нужна будет помощь…

— Справлюсь, товарищ генерал!

— С путёвкой, визой поспособствовать?

— Я ещё не решил, куда поеду…

— Решишь, что нужна моя помощь, обращайся! Удачи тебе, дорогой мой крестник!

— И вам не хворать, товарищ генерал… — Савелий положил трубку на стол и покачал головой. — За границу… Разве что, только в Ялту но и там сейчас неспокойно… Чёрт бы побрал эту «оранжевую революцию»! — ругнулся Савелий и возразил сам себе: нет, чёрт бы побрал Хрущёва, который подарил Крым Украине! То же мне, буржуйчик нашёлся! Дарил бы свои штиблеты, которыми стучал на трибуне в ООН, или штаны, которые принадлежат лично ему, а то землю, исконно русскую землю, где расположен русский город Севастополь, отдать хохлам… Господи, куда мир катится?.. Ну, хорошо, захотелось каждому из них царьком стать своей страны, но неужели было так трудно сообразить, что за семьдесят лет советской власти все республики вросли настолько друг в друга, что есть какие-то вещи, которые необходимо было сохранить, а не резать по живому? В строительстве здравниц Крыма участвовали все республики, и нужно было Крым сохранить особой офшорной зоной, где беспрепятственно могли бы отдыхать все национальности бывшего Советского Союза. А то как Крым, то не лезьте: украинское, а как газонефтепровод, снабжающий заграницу, давайте делиться…

Какое право имеет Украина нарушать договорённость России с другими странами и воровать то, на что она не имеет никакого права?

Неожиданно Савелий понял, что размышлениями о межреспубликанском устройстве он пытается уйти от охватившем его волнении при разговоре с Богомоловым. В тот момент, когда Константин Иванович поведал ему о смерти арестованного генерала, Савелий неожиданно ощутил некое беспокойство, словно лично он был виновен в смерти этого человека. Когда же он высказал предположение о том, как умер генерал, ему показалось, что он лично присутствовал, более того, сам участвовал в его ликвидации.

Естественно, он не стал рассказывать Богомолову о своих ощущениях потому, что и сам не мог понять, почему он говорит об этом, словно всё это произошло перед его глазами.

Вот и сейчас, когда Савелий вновь вернулся к мыслям о гибели задержанного, он сам, как бы вновь, оказался на том трагическом перекрёстке. Кстати, когда Богомолов, по его просьбе, стал звонить, чтобы узнать, где сидел арестованный генерал, Савелий уже знал ответ на заданный вопрос, как и знал, что это был микроавтобус марки «Вольво».

Вот машина останавливается на перекрёстке, вот Савелий как бы оказывается прямо у левой стороны микроавтобуса, вот он ощущает сидящего спиной к нему арестованного и через несколько секунд тот начинает задыхаться. Но самым удивительным было то, что Савелий буквально сразу же ощутил удовлетворение, успокоенность, словно только что сделал нечто такое, о чём сам давно мечтал…

Отчего так? Что с ним происходит? Неужели он научился переноситься в тело преступника? Почему смерть неизвестного ему генерала, с которым ему никогда не приходилось встречаться, даже случайно, принесла ему удовлетворение, словно этот генерал ему заклятый враг?

Может, действительно, в нём накопилась душевная усталость и он правильно сделал, что решил отдохнуть?

На эти вопросы Савелий пока не имеет ответов, но ему кажется, что настанет время, когда он сможет на них ответить. Но сейчас на его душе были пустота и такое безразличие, когда ничего не хочется делать. Он действительно устал, устал не только физически, но и психически. Ему вдруг захотелось оказаться на необитаемом острове, валяться на берегу, предаваясь мыслям о мироздании, и чтобы воды мирового океана нежно омывали тело, а звезды успокаивающе шептали о вечном…

И вдруг Савелий подумал о Широши… А что, очень вовремя! На его острове я ощутил много приятных мгновений и довольно часто обретал покой, общаясь только с его морскими свинками… Воспоминания о них вызвали острое чувство ностальгии…

Решено, звоню Широши и попрошу приюта: только он один сможет понять меня, моё состояние и не лезть в душу…

Глава 2 (сюрприз) ОБРАЩЕНИЕ АВТОРА К ЧИТАТЕЛЮ

Дорогой мой Читатель!

Несколько лет назад хозяева издательства «Вагриус» хотели, чтобы я приступил к разработке нового Героя, ссылаясь на то, что образ Савелия Говоркова по прозвищу Бешеный поднадоел моему Читателю. И я, в одном из своих романов о Бешеном, напрямую обратился к вам, чтобы вы решили судьбу Савелия Говоркова.

В адрес издательства пришло огромное количество писем, в которых безоговорочно вы просили, более того, даже угрожали моим издателям, и требовали, чтобы романы о Савелие Говоркове продолжали выходит в свет.

Тогда вы, дорогие мои Читатели, сумели отстоять моего Героя, и он продолжал много лет радовать вас своими приключениями и, судя по вашим откликам, ни разу не заставил вас пожалеть о принятом вами решении.

Сейчас мне приходится вновь обращаться к моему Читателю за помощью и советом. Дело в том, что хозяева издательства «Вагриус», которые более тринадцати лет зарабатывали на моём герое, решили обобрать меня, и уже второй год я пытаюсь отсудить у них свои кровно заработанные деньги.

Естественно, мне пришлось искать другое издательство, и сейчас таковое нашлось — издательство «Зебра Е»: это название вы увидели по новой обложке и по новому оформлению предыдущей и этой книги.

Дорогой мой Читатель, Вы и Я, ваш Автор, искренне любим Савелия Говоркова, у которого несколько прозвищ: Бешеный, Зверь, Рэкс, Тридцатый…

Но в жизни любого человека рано или поздно возникают ситуации, когда происходит нечто такое, что заставляет задуматься и принять решение, вполне возможно, что это решение и будет самым важным в жизни!

Мой Герой, как вы убедились, живой человек, со своими чаяниями, со своими жизненными правилами, со своими принципами и гражданской позицией, и, конечно же, со своими амбициями: как говорится, ничто человеческое ему не чуждо!

У Савелий Говоркова есть жена, есть сын, но госпожа Судьба распорядилась так, что они считают его мёртвым.

Савелий всю свою жизнь, все свои уникальные способности, умения, талант, опыт — посвятил борьбе со злом в любых его проявлениях. И ради этой главной своей миссии пошёл даже на то, чтобы «умереть» для своих близких, и это при том, что он любит свою Джулию, любит своего сына Савушку.

Автор часто получает от вас письма, в которых задаётся сакраментальный вопрос:

«Уважаемый автор, ваш Герой столько сделал для России и для её народа, почему же у него нет личного счастья?»

И Автор всерьёз задумался. Действительно, почему? Почему мой Герой не может получить хотя бы немножечко семейного счастья?

Да, Савелий обладает многим тем, что недоступно обычному человеку, но почему обязательно он должен страдать, помогая быть счастливыми других?

Наша страна уникальна тем, что стоит на распутье двух дорог. Уникальность в том, что одной ногой она в Европе, другой — в Азии. И у России огромная ответственность: по какой дороге пойти? И времени на размышления катастрофически мало, а ошибиться — смерти подобно!

Европейский путь или азиатский?

Казалось бы, выбор вполне ясен: Европа развита, богата, Европа достигла огромных экономических высот… Однако тут же возникает вопрос: отчего все больше и больше людей начинают исповедовать Ислам? Почему, чем он привлекательнее Христианской веры? Ни тем ли, что Христианство становится все более пассивным, в то время как Ислам, точнее сказать, его толкователи, призывают к активным действиям?

Резонно задать вопрос, какое отношение все вышесказанное имеет к нашему с вами Герою?

Очень простое. Бешеный запутался! Он устал выявлять преступников, которые впоследствии легко уходят от Суда и не получают возмездия за совершённые ими преступления.

Савелий никак не может понять и принять, почему преступник может спокойно заседать в Государственной Думе?

Занимать ответственные посты в Правительстве?

Какое имеет право тот или иной предприниматель скупать и продавать земли, природные ресурсы, государственные предприятия, которые принадлежат всему российскому народу?

На каком основании какой-то местный буржуйчик, не заработав должным образом ни копейки, ворочает миллиардами долларов?

Эти вопросы постоянно жужжат в голове Бешеного и не дают покоя.

И Савелия все больше и больше начинают одолевать сомнения: правильно ли он живёт? Правильно ли он борется со Злом?

И вот пришёл момент, когда его неуверенность и никак не успокаивающиеся сомнения привели к тому, что Савелий Говорков решил удалиться от дел, чтобы разобраться во всём, а главное, разобраться в себе самом.

Однако свято место пусто не бывает! Природа не терпит пустоты! Кто-то же должен подхватить знамя Бешеного и вступить в борьбу со Злом? И на смену Бешеному грядёт новый Герой!

Тем не менее Автор спешит заверить своего уважаемого Читателя, что с Савелием Говорковым по прозвищу Бешеный, его любимыми женой Джулией и сыном Савушкой мы расстаёмся не навсегда. А потому мы говорим им не прощай, а говорим — до свидания! И Савелий может ответственно сказать словами героя Шварценегера:

«Я ещё вернусь!»

А вас, уважаемый Читатель, ждут приключения нового Героя, имя которого Серафим!

Жизнь всякого, даже самого маленького человека гораздо интереснее любого вымысла: зачастую она преподносит нам то, во что и поверить невозможно!

Автор чуть-чуть приоткроет уважаемому Читателю тайну своего нового Героя: Серафим не только близнец Бешеного, но он и окунёт вас во все истории и приключения, которые вам, вроде бы, будут знакомы, но…

Вас ожидают неожиданности и неожиданные повороты в сюжете…

Автору остаётся пожелать вам удачи и хорошего настроения от встречи с новым Героем! И пусть этот новый Герой займёт достойное место в ваших сердцах, и есть уверенность, что вы полюбите нового Героя так, как полюбили его брата! По иному и быть не может!

А с Бешеным, как и сказал Автор, мы ещё встретимся, и не раз, но эта встреча окажется не только приятной и неожиданной, но и будет на новом витке его уникальных возможностей и наших с вами чувств!..

Вполне возможно, что испытания, которые ожидают Бешеного, окажутся самыми важными в его жизни.

Про такие испытания говорят, что к ним можно готовиться всю жизнь и никогда не пожалеть ни о потраченном времени, ни об отданной жизни во имя Главного, ради чего живёт Человек: продолжение жизни!

Потому что человек, отдавший свою жизнь во имя своей страны, во имя своего народа, навсегда останется Героем! И о таком человеке можно сказать, что он не напрасно появился на свет!..

Человеческая жизнь, к сожалению, очень коротка, и чем раньше Человек осознает, ради чего он появился на свет, ради чего он живёт, тем больше у него возможностей стать Героем!..

Глава 3 СИРОТСКОЕ ДЕТСТВО НОВОГО ГЕРОЯ

В тот момент, когда Савелий, пытаясь отыскать ответы на мучавшие его вопросы, удалился в никуда, если так можно назвать остров Широши, по улицам Москвы медленно двигался невысокий моложавый мужчина.

Несмотря на довольно прохладную декабрьскую погоду: зима все больше вступала в свои права, мужчина был одет по-осеннему. На нём были кожаная куртка, чёрные джинсы, остроносые ботинки, на голове шляпа заправского ковбоя с огромными полями.

За ним, метрах в пяти, двигались двое парней плотного телосложения, за которыми следовал чёрный джип «Ниссан-патрол». Судя по тому, как парни бросали внимательные взгляды по сторонам и нет-нет да заинтересованно поглядывали на мужчину в шляпе, можно было без особого труда догадаться, что они его охраняют.

Мужчину звали довольно редким православным именем — Серафим, а фамилия досталась от матери — Понайотов. Её отец по происхождению был болгарином: Иван Понайотов.

В силу того, что «Партия приказала, а он ответил есть!», Ивану пришлось уехать из Болгарии в СССР для учёбы в военно-инженерном институте по узкой специальности «тяжёлая артиллерия». Во время учёбы Иван Понайотов влюбился в русскую девушку, они поженились и вскоре у них родилась дочь — Галина: мать Серафима.

Сейчас Серафиму уже под сорок лет и он более известен под кличкой Сема Пойнт.

Пойнт — английское слово и переводится как «точка или конец», а что подразумевает его кличка, каждый понимает по-своему. И эти парни внушительного телосложения действительно являются его телохранителями.

Сема Пойнт имел правильные черты лица, а голубые, почти синие глаза мгновенно притягивали к себе внимание шедших навстречу особ женского пола. Словно по мановению волшебной палочки, дамы любого возраста и любой наружности, столкнувшись с его глазами, тотчас выпрямляли спины, подтягивали животы, выпячивали грудь вперёд, а взгляды становились такими томными, подчас даже влюблёнными, что сразу было ясно: стоит Серафиму только вскользь взглянуть или мимолётно остановить своё внимание на ком-то из них, как каждая из выделенных дамочек тут же, словно собачонка, готова была бы последовать за ним хоть на край света.

То ли Серафим знал об этом, но ему было всё равно, то ли ему было не до того, чтобы тратить своё время на проходящих мимо особ слабого пола, но он, действительно, не обращал на них никакого внимания. Серафим был погружён в свои мысли и ни на кого не обращал внимания.

Внутри него в буквальном смысле «всё пело и плясало». Почему? Да потому, что наконец-то свершилась его давняя мечта: он смог отомстить человеку, который в далёком прошлом поломал ему всю жизнь…

Но до того, как их пути пересеклись, на долю Серафима выпали серьёзные испытания…

* * *
Размышления унесли его в те далёкие времена, когда он был ещё совсем ребёнком.

В те времена, когда люди ещё спокойно ездили на машинах без ремней и подушек безопасности.

В те времена, когда входные двери зачастую не запирались, а шкафы не запирались никогда.

В те времена, когда люди ещё пили воду из колонки на углу, а не из пластиковых бутылок.

В те времена, когда дети, с помощью отца, а чаще всего сами, мастерили самокаты из досок и подшипников со свалки.

Когда дети уходили с утра из дома и возвращались только тогда, когда темнело. И целый день родители не знали, где их ребёнок: мобильников-то не было!

Когда дети набивали друг другу синяки, ломали ноги, руки и выбивали зубы, но никто и не думал подавать на кого-то в суд.

В те времена мы знали всех своих соседей и обязательно участвовали в их жизни, переживая их беды, как собственные. Мы праздновали вместе все праздники. В любое время могли прийти за солью, хлебом, занимали в долг денег. И если они были, то никто даже в мыслях не держал, чтобы предложить вернуть долг с процентами.

В те времена, когда если кто-то из друзей или соседей имел телевизор или магнитофон или кто-то из них умел петь и играл на гитаре, это считалось большим счастьем, и обладатель того, или другого, или третьего, мгновенно становился душой компании. Вокруг таких счастливчиков собирались девочки и мальчики, часто сбрасывались, чтобы купить «портвешка», ощутить себя на «седьмом небе» и попеть вволю песни популярных исполнителей.

В те времена понятие дружба считалось святым. Друзья могли часами сидеть на заборе и болтать о чём угодно, предаваться мечтам, обсуждать своё близкое и далёкое будущее. А потом, когда начинали ощущать голод, воровали яблоки в соседских садах или огурцы и помидоры на колхозных полях.

В те времена, когда такими вкусными казались пирожки с повидлом! А лимонад? Казалось, что нет ничего вкуснее куска дешёвой вареной колбасы с огромным ломтём хлеба и запиваемые шипучим лимонадом. Вкус того лимонада старшее поколение помнит до сих пор.

В те времена существовало огромное количество спортивных секций, и ни у кого из преподавателей физкультуры даже в мыслях не было брать деньги за то, что они занимаются с детьми в своё свободное время. Каждый из них гордился тем, что удалось воспитать своего спортсмена-разрядника, который все дальше и дальше взбирался по ступенькам своих личных спортивных достижений. А некоторые становились и чемпионами мира или выигрывали Олимпийские игры.

В те времена почти все были настоящими фанатами своих увлечений…

* * *
Автор помнит себя в те годы. Как правило, вставал в шесть часов утра, чтобы до начала занятий в школе успеть побегать, причём в любую погоду: в дождь, в снег, в пургу. Набегав заданную самому себе норму, обтирался снегом или обливался холодной водой и бодрым шагом шёл в школу, а после школы, придя домой, быстро вкидывал в себя какую-нибудь пищу, делал уроки и отправлялся на секцию.

* * *
Да, было голодно, да, в твоём гардеробе, если он был, имелись одни брюки и одни ботинки.

Да, не было игрушек, а если и были, то сделанные своими руками. Эти игрушки были самыми любимыми, и мы их чинили, штопали, латали до тех пор, пока они совсем не разваливались. А когда всё же мать выбрасывала «этот хлам», сколько же было слез от этой непоправимой, как казалось, утраты!

И всё-таки это было чудное время! Удивительное!

* * *
А сейчас! Дети наши пресыщены всевозможными игрушками и играми. Они уже с дошкольного возраста играют в компьютерные игры. Для каждой новой игрушки «любви», точнее сказать, любопытства, хватает на час-два. Сломалась? Ну и что: папа ещё купит. Все больше наши дети превращаются в потребителей. У них полностью отсутствует чувство ответственности, уходят в небытие такие понятия, как уважение к старшим, терпимость к более слабым. И самое страшное: постепенно исчезает чувство патриотизма.

Вспомните! В те времена никто даже в мыслях не носил желание «откосить» от службы в Армии. Такого понятия, как «откосить», даже не существовало в природе. И любой родитель был уверен, что «служба в Армии — это почётный долг каждого советского человека»!

Спросите современного ребёнка, да что там ребёнка, взрослого молодого человека: что такое жмых? И вряд ли услышите ответ. А мы тогда действительно голодали, и кусок жмыха, которым кормили скот, по случаю перепавший нам, мы воспринимали как самое вкусное лакомство. А кусочек вара мы жевали и жевали бесконечно, иногда давая пожевать и своим друзьям.

Холодильник был настоящей роскошью, и наши мамы, чтобы молоко не скисло зимой, запасаясь им впрок, замораживали его в чашках, и каждый из детей того времени, визжал от восторга, когда ему перепадало пососать это молочное лакомство.

В те времена мы поимённо знали своих кумиров: артистов, певцов. Собирали открытки с их изображениями. Мы были уверены, что великая четвёрка «Битлс» являются между собой родными братьями, и мы любили их, с трепетом слушая их песни на рентгеновских снимках.

«Самый лучший подарок — книга!» В те времена это не было пустым лозунгом. Так и было в действительности. Дети того времени много читали, гораздо больше, чем сейчас. И те дети, ставшие взрослыми, до сих пор собирают домашнюю библиотеку, в надежде, что эти книги когда-нибудь прочтут их дети, их внуки и правнуки. Прочтут и станут, хотя бы немного, лучше и чище духовно.

Дети шестидесятых и семидесятых, вы помните фильм «Верные друзья»? Уверен, что каждый из вас имел несколько близких друзей, с которыми вы поклялись в детстве, что когда-нибудь, когда вы повзрослеете и станете учёными, космонавтами, писателями или известными артистами, вы соберётесь всей своей компанией, соорудите плот и отправитесь вниз по Волге или по Москве-реке, и с удовольствием приметесь вспоминать ваше трудное, но такое счастливое детство.

* * *
Автору кажется, что главное, что определяло ТО время: тогда люди не были РАВНОДУШНЫМИ. Всем до всего было дело! В ТО время каждый имел главную цель в жизни! И добивался этой цели всеми доступными и не очень доступными средствами!

Да, то время было трудным и голодным, но какое же оно было удивительное!

Однако вернёмся к нашему новому герою…

* * *
Серафим, насколько помнил своё детство, тогда жил вдвоём с матерью. Отца он не знал, но был твёрдо уверен, что просто не помнит его. Позднее, когда Сема подрос настолько, что стал проявлять интерес к своему появлению на свет и задавать вопросы своей матери, она, не понятно почему, тут же становилась нервной, раздражительной, принималась повышать голос. Не понимая причин такой резкой смены настроения, маленький Сема продолжал настаивать на ответе, и вдруг мать начинала плакать. Увидев её слезы, паренёк тоже принимался рыдать в голос.

Галина Ивановна, словно устыдившись своей слабости, принималась гладить его по головке и тихо приговаривать:

— Успокойся, мой родной, успокойся… Твой папа не бросил нас, его нет потому, что он погиб на войне, — её нежный голос, доведённый до шёпота, действовал столь успокаивающе, что сынишка быстро засыпал.

Галина Ивановна ещё долго качала его на руках, с любовью вглядываясь в лицо сына, будто пытаясь разглядеть в нём что-то, ведомое ей одной.

Когда Серафим подрос настолько, ЧТО начал догадываться, что расспросы об отце доставляют матери боль, он перестал проявлять интерес и спрашивать о нём, решив, что когда-нибудь он сам узнает всю правду.

У него был довольно сильный, упрямый характер, и он всегда старался держать данное слово. Причём совсем не важно, кому данное: врагу, другу или самому себе. За это его все сверстники уважали, а некоторые и побаивались за его дерзость и бескомпромиссность.

Галина Ивановна была симпатичной, можно сказать, даже красивой женщиной со стройной фигуркой и соблазнительными ножками. Мужчины на неё постоянно западали, но никому из них не удавалось покорить её сердце настолько, чтобы продержаться рядом с ней более одного свидания. Нет, Галина не была холодной или расчётливой, просто у неё была какая-то тайна, которая удерживала её в каком-то своём, уединённом, мире. В мире, в котором не было места никому, кроме её сынишки, в котором она души не чаяла, в буквальном смысле сдувая с него пылинки и балуя его игрушками и лакомствами.

Галина Ивановна работала ветеринаром Сухумского обезьяньего питомника. До трех Серафимовых лет они прожили в Сухуми, а потом, после того, как закончился срок её трудового соглашения, они переехали в Омск, в небольшой домик её отца, погибшего в самые последние дни Великой Отечественной войны. Вскоре умерла и мать Галины, не перенёсшая потери любимого мужа. Детей, кроме Галины, у них не было, потому Галине и достался домик, в котором она прожила основную часть жизни и из которого, закончив омский медицинский институт, распределилась на три года в Сухумский питомник.

Вернувшись в Омск, Галина Ивановна устроилась по специальности в омский зверинец и довольно быстро заслужила авторитет, вылечив гордость и любимицу не только сотрудников зверинца, но и зрителей — медведицу Машу. Казалось бы, все складывается благополучно для их неполной семьи, но однажды, когда Серафим пошёл в четвёртый класс, всё рухнуло в одночасье: случилось непоправимое. Галина Ивановна подхватила какую-то заразу от вновь прибывших антилоп из далёкой Индии. Болезнь развивалась с такой прогрессией, со столь стремительной скоростью, что Галина Ивановна даже не успела отдать какие-либо распоряжения насчёт сына и в горячке, так и не придя в сознание, отошла в мир иной в течение двух суток.

Серафим остался один, и власти, похоронив его мать за счёт государства, не долго думая, определили мальчика в детский дом, и этим вся государственная забота о сироте окончилась. Единственный человек, который принимал хоть какое-то участие в судьбе Серафима в то время оказался учитель физкультуры, Владимир Семёнович Доброквашин: обычный преподаватель физкультуры обычной общеобразовательной омской школы.

* * *
Владимир Семёнович приехал в Омск из Клёва. До этого у него всё было хорошо: была счастливая семья, любимая жена, любимая дочка, любимое дело, которому он отдал почти всю свою сознательную жизнь. С малых лет Володя занимался плаванием и уже в двенадцать лет выполнил норму мастера спорта по плаванию, а в семнадцать стал чемпионом Украины и готовился поехать на Олимпийские игры.

Однако человек полагает, а Бог располагает: все желания и мечты оборвались благодаря пьяному водителю рейсового автобуса.

В тот роковой день Владимир Семёнович со всей своей семьёй возвращался из пансионата, где они неделю отдыхали перед его отъездом на спортивные сборы команды СССР по плаванью. Водитель не справился с управлением, и автобус рухнул с обочины в овраг. Из тридцати пяти пассажиров выжило только шестеро. Среди выживших оказался и Владимир Семёнович: многочисленные переломы, тяжёлое сотрясение мозга, ушибленные внутренности приковали его на несколько месяцев к больничной койке.

После многочисленных операций врачи вынесли вердикт: о плавании можно забыть навсегда!

До самого последнего момента от него скрывали правду о гибели жены и единственного ребёнка: девочки двух лет от роду. Врачи боялись за его психологическое состояние, однако нашлись «доброхоты», которые сообщили о его трагической утрате. После того, как он услышал от врачей приговор для своего любимого плавания, ему казалось, что жизнь для него кончилась, и он с большим трудом перенёс этот удар, а тут ещё сообщение о гибели жены и ребёнка. Этого он перенести уже не смог и в тот же день попытался покончить с собой, наглотавшись каких-то таблеток.

Однако и на этот раз судьба пощадила, и врачи вернули его в буквальном смысле с того света. Владимир Семёнович замкнулся в себе, ни с кем не хотел разговаривать, жил словно во сне и ничего не хотел: ни видеть, ни слышать.

Шло время, здоровый организм взял своё, и вскоре Доброквашин выписался с формулировкой, звучавшей, как приговор: «практически здоров, но с ограничением к тяжёлому физическому труду». После возвращения домой он ушёл в запой, не в силах выносить то, что каждая вещь в доме, да и сам дом напоминает ему о жене, о дочке. Порой ему казалось, что он слышит их голоса. Не в силах более переносить эти ежедневные пытки, однажды он продал их семейный домик, быстро собрался и поехал в далёкую Сибирь, куда его давно звал к себе его приятель-однополчанин, к тому времени занявший приличный пост в городском исполкоме сибирского города Омска.

Из нескольких должностей, предложенных приятелем Доброквашину, Владимир Семёнович выбрал для себя должность преподавателя физкультуры в школе под номером восемьдесят, которая была расположена в городке нефтяников.

Эта школа числилась среди самых отстающих в спортивном отношении.

Окунувшись с головой в работу, Владимир Семёнович решил всерьёз заняться в этой школе лёгкой атлетикой: ещё до того, как он увлёкся плаванием, маленький Володя подавал большие надежды в беге на короткие дистанции и прыжках в высоту. С его двухметровым ростом это было немудрёно.

Давнее увлечение и точно найденная дистанция при общении с учениками не могли не принести свои плоды: уже через полтора года его школьная команда выиграла первенство Омска, а ещё через два года его ребята, подкреплённые пятью ребятами из других районов, вошли в призовую тройку самых лучших команд страны по лёгкой атлетики среди школьников, причём Спартакиада по лёгкой атлетике среди школьников проводилась в Москве.

Маленький Серафим с первого класса учился в восьмидесятой школе, но с Владимиром Семёновичем их пути не пересекались до того времени, как Сема, закончив второй класс, не был отправлен матерью почти на все лето в пионерский лагерь.

Так получилось, что летние сборы школьной команды Владимира Семёновича проводились в спортивном лагере Чернолучья, в боровом лесу на берегу Иртыша. А невдалеке от них был расположен пионерский лагерь «Орлёнок», в котором и отдыхал Серафим. Узнав о том, что в этом лагере постоянно проводятся легкоатлетические соревнования, деятельная натура Владимира Семёновича не оставила в покое физрука и директора пионерского лагеря «Орлёнок»: он решил скооперироваться с ними, чтобы провести общую летнюю спартакиаду с его ребятами.

После недолгих согласований с директором пионерлагеря, который сразу предупредил, что средств на призы у него нет, определили дату спортивного праздника, а также виды спорта для состязаний. Призы и подарки, естественно, Владимир Семёнович взял на себя: часть приобрёл за собственные деньги, часть выбил, с помощью своего приятеля-однополчанина, из городского исполкома Омска.

Во время соревнований Владимир Семёнович сразу обратил внимание на шустрого Серафима. Несмотря на свой малый возраст, этот мальчик был очень координирован, с быстрой реакцией, достаточно ловкий, с весьма развитыми для его возраста мышцами.

— Тебя как зовут-то, мальчик? — спросил он.

— Семой…

— Семой? — с некоторым удивлением переспросил Владимир Семёнович. — Странное имя.

— Если полное, то Серафим, — спокойно пояснил пацан.

— Ну, вот! Другое дело, а то Сема, — повеселел учитель. — А фамилия как?

— Понайотов.

— Час от часу не легче, — усмехнулся Владимир Семёнович. — Отец болгарин, что ли?

— Не знаю, — пацан смущённо опустил глаза. — Мама сказала, что он погиб…

— А мама где? Кем работает?

— Она врачом работает… звериным…

— Ветеринаром… — поправил учитель. — Ты вот что, Серафим, приходи-ка ко мне заниматься…

— Чем заниматься? — не понял тот.

— Лёгкой атлетикой: у нас в школе секция такая есть, а я в ней — тренер, — ответил учитель. — А зовут меня Владимир Семёнович. Тебе нравится бегать, прыгать?

— Ещё как нравится! — воскликнул тот. — Во дворе я быстрее всех бегаю!

— Уже заметил, — улыбнулся учитель. — Ты даже некоторых моих ребят победил, а они постоянно тренируются.

— Если я буду тренироваться, то меня даже взрослые не догонят, — хвастливо заметил паренёк.

— Обещаешь? — хитро прищурился Владимир Семёнович.

— Зуб даю! — он приставил ноготь большого пальца к зубу и резко чиркнул по нему: так обычно дают клятву в криминальном мире. — А меня мама будет отпускать к вам на тренировки?

— Непременно: я договорюсь, — заверил учитель. — А где вы живёте?

— На Профсоюзной улице…

— Очень хорошо, ваш дом в двух кварталах от нашей спортивной площадки стоит… Рядом совсем…

— Знаю…

— Бывал там?

— Бывал… — паренёк поморщился и вдруг выпалил: — С вашими пацанами успел подра… — паренёк запнулся и попытался вывернуться, — …ну …я с ними в футбол играл…

— Понятно, — рассмеялся Доброквашин. — Не поделили что-то? — предположил он.

— А чо они… — недовольно пробурчал Серафим, но тут же снова осёкся.

Галина Ивановна его воспитала так, что он никогда и никому не должен жаловаться: «Ты должен сам разрешать свои конфликты и улаживать проблемы…»

— Ладно, не тушуйся, разберёмся! — дружелюбно подмигнул учитель.

— А я и не тушуюсь! — строптиво заметил Серафим и добавил: — Сам с ними и разберусь…

Владимиру Семёновичу понравилось то, что паренёк не стал жаловаться и готов самостоятельно постоять за себя: именно из таких целеустремлённых ребят и вырастают чемпионы.

Доброквашин много времени уделял своему любимцу, занимаясь с ним даже после тренировок. Вполне возможно, что в самом недалёком будущем Серафим действительно стал бы настоящим чемпионом, если бы его, после похорон матери, не определили в детский дом. Конечно, первое время, по инерции, Серафиму удавалось сбегать из детдома, чтобы посещать тренировки Владимира Семёновича, но эти встречи становились все реже и реже, пока совсем сошли на нет…

После материнской любви и заботы оказаться в детском доме — тяжёлая участь для одиннадцатилетнего ребёнка, но попасть ещё и в один из самых неблагополучный детских домов — настоящий кошмар!

Посудите сами: директор детдома — пьяница, заведующий столовой и его жена — повариха — воры, что, вполне естественно для детского дома, могло означать только одно — дети в нём явно не доедают.

Из восьми воспитательниц этого детского дома только у одной имелось специальное педагогическое образование, да и то среднее: педучилище, законченное с грехом пополам со средним баллом в три и два процента. И только одна из восьми воспитательниц побывала замужем, но успела развестись сразу же после того, как у неё произошёл выкидыш после очередной весёлой попойки. Вот такие «специалисты» были в том детдоме. Так что ни о каком воспитании, не говоря уж о какой-то там любви к детям, ни у одной из воспитательниц не было и в помине. Тычки, подзатыльники, ругань, перемешанная матом — вот и все воспитание.

Как говорили на городских совещаниях, вспоминая про этот детский дом: «Этот детдом, как оспенная язва. Настоящий Клондайк по взращиванию будущих преступников. Именно там готовят будущих обитателей тюрем и лагерей».

Серафим до сих пор помнит своё первое появление в жилой палате первого отряда после того, как его туда распределил директор детского дома.

В детском доме слухи распространяются быстро, и, конечно же, воспитанники едва ли не раньше воспитателей узнали не только о появлении новенького, но даже о том, что он будет жить в первом отряде.

В первом отряде были собраны воспитанники старшего возраста: от одиннадцати до пятнадцати лет. Дело в том, что этот детский дом был не очень большим и состоял из шести отрядов, по числу спальных помещений. Из которых четыре занимали девочки, распределённые по возрастным категориям, а две оставшихся палаты занимали мальчики. В одной, малышовой, были собраны дети с шести до десяти лет, остальные распределялись в первый отряд.

По существующим правилам детских домов, дети проживали в них до исполнения пятнадцати лет, после чего их трудоустраивали и выделяли место в рабочем общежитии.

Первый отряд слыл самым неблагополучным: именно из него в колонию уже попали трое воспитанников. Двое сели за грабежи и драки, а один, великовозрастный парень, по прозвищу Жека-Ухарь, сел за изнасилование воспитательницы. К тому времени ему исполнилось семнадцать лет, но он был оставлен в детском доме не из жалости, а потому, что никто не хотел брать на работу такого разгильдяя. А нет работы, никто не даст места в общежитии, вот его и держали в детском доме, пока он не был отправлен в детскую колонию за изнасилование. Он получил четыре года, и до совершеннолетия его оставили на малолетке, но через год перевели во взрослую колонию.

Дерзкое поведение Жеки-Ухаря и постоянные нарушения правил внутреннего распорядка колонии не давали даже мечтать об условно досрочном освобождении.

Наверняка, именно этот Жека-Ухарь, связавшийся с плохими ребятами с улицы, из которых едва ли не каждый побывал в местах не столь отдалённых, и насадил криминальные порядки в первом отряде.

Серафим прибыл в детский дом через полгода после того, как Жеку-Ухаря осудили. Серафим вошёл в палату первого отряда с небольшим чемоданчиком, в котором лежали несколько пар носков, две рубашки, ещё не затасканный костюмчик, да фотография, на которой Серафим был запечатлён вместе с матерью ещё в Сухуми под развесистой пальмой.

По обе стороны спальной палаты плотными рядами стояли восемнадцать железных кроватей — по девять у каждой стены — с которых на новенького были устремлены семнадцать пар любопытных глаз.

Быстро оглядев молчаливые лица будущих соседей, Серафим успел заметить две вещи: во-первых, с самой дальней кровати, стоящей у окна, на него смотрел огненно-рыжий паренёк, выглядевший несколько старше остальных воспитанников. В отличие от других ребятишек, он смотрел на вошедшего с явной насмешкой, поигрывая перочинным ножичком: большая редкость для детей того времени.

Заметив пустующую кровать справа при входе, Серафим уже хотел направится к этой пустующей кровати, как неожиданно увидел лежащее перед ним на полу вафельное полотенце. Почему-то Серафим сразу понял, что оно положено специально для него: для половой тряпки полотенце было слишком чистым.

Как поступить? Что он должен сделать: поднять его, переступить или вытереть ноги? Он вновь оглядел любопытные взгляды, взглянул на пустую кровать и заметил, что только на её спинке отсутствует полотенце: на все остальных — висят. Не долго думая, Серафим наступил на полотенце, шаркнул по нему пару раз ботинками, затем поднял его и закинул на плечо:

— Моим будет! — с улыбкой заметил он, затем громко поздоровался: — Привет, пацаны!

Никто не ответил, но все дружно повернули головы в сторону рыжего парня, лежащего у окна. Тот был в некоторой растерянности: по всей вероятности, проверка с полотенцем прошла не совсем по плану, и он явно не знал, как реагировать.

— Ты откуда такой взялся? — выдавил он наконец, глядя исподлобья на новичка.

— И что ты хочешь узнать? — спокойно спросил Серафим.

— А все! — с вызовом бросил тот.

— Воспитанные люди отвечают, если с ними здороваются, — не повышая голоса, сделал замечание новенький.

— Вы гляньте на него, пацаны! — рыжий криво усмехнулся. — Учить нас вздумал! Воспитанные пацаны сначала имя своё называют, или кликуху, а потом уже здороваются, — возразил он: в его голосе послышалось раздражение.

— Имя моё — Серафим, фамилия — Понайотов!

— Ничего себе! — присвистнул тот и вдруг рассмеялся. — Серафим — дырявый пим! Понайотов — друг койотов! — поддел рыжий.

— Сам ты — дырявый! — вспылил новенький, но взял себя в руки, спокойно подошёл к свободной кровати, бросил чемоданчик под неё, затем аккуратно повесил полотенце на спинку.

— Что ты сказал? — взвыл лежащий у окна, затем вскочил и угрожающе двинулся по проходу.

На некоторых лицах промелькнул страх, а те, кто лежал рядом с рыжим, с интересом следили за тем, что будет дальше, и только двое из них поспешили за своим вожаком.

Остановившись перед новичком, рыжий вновь проговорил, угрожающе поигрывая ножичком:

— Что ты сказал?

— Ты что, глухой или прикидываешься? — Серафим встал и в упор взглянул на рыжего вожака.

* * *
Почему-то Серафим нисколько не испугался ножичка в руках рыжего: в Сухуми ему приходилось общаться с разными пацанами. А сколько приходилось драться! С теми же татарами с соседней улицы. Настоящие кулачные бои были! Да и в Омске он несколько месяцев ходил в детскую секцию самбо при УВД, куда его пристроил проводник служебно-разыскной овчарки, у которой была громкая кличка — Бахтияр.

Степан, так звали проводника, устроил Серафима в эту секцию к своему брату в знак благодарности за то, что его мать Галина Ивановна, залечила раны Бахтияра, которые тот получил после выстрелов преступника во время задержания.

Брат Степана согласился принять паренька в порядке исключения: по возрасту ему была рано заниматься такой борьбой. Всё было хорошо до тех пор, пока о пацане не прознало начальство, которое тут же приказало отчислить его из секции занимающихся самбо до того, как ему исполнится тринадцать лет.

* * *
Сейчас перед ним стояли трое ребят, каждый из которых едва ли не на голову оказался выше него. Однако в глазах новичка было столько уверенности и спокойствия, что это любого могло сбить с толку.

Чтобы хоть как-то поддержать свой авторитет среди своих сверстников, рыжий вдруг истерично закричал:

— Кто глухой? Я глухой? Сопля несчастная! Да я те…бя по… по стенке раз…ма…жу! — он вытаращил глаза, начал ими вращать и размахивать руками, брызгать слюной, дёргать головой и при этом во всю заикаться.

Нужно заметить, что рыжий, когда хотел добиться своего или напутать кого-то, не впервые прибегал к этому приёму, изображая больного эпилепсией. В такие моменты даже взрослые тушевались и тут же начинали его успокаивать, а сверстники конечно же пугались. Вот и сейчас, почти все ребятишки испуганно попятились от него в разные стороны.

Но на новенького эта вспышка подействовала совсем по-другому: немного понаблюдав за ним, Серафим неожиданно громко рассмеялся:

— Ха-ха-ха! — он даже картинно схватился за живот. — Ой, пацаны, держите меня! Ой, умру от смеха! Ой, мамочка моя родная!

Этот смех как бы мгновенно отрезвил рыжего: он моментально прекратил своё кривляние и молча уставился на новичка.

— Ой, не могу! Ой, артист! — продолжал причитать Серафим, затем упал на кровать и начал кататься по ней, картинно дрыгая ногами.

— Чего это с тобой? — каким-то жалобным голосом произнёс рыжий, не понимая, что происходит…

* * *
Откуда рыжему было знать, что когда-то, когда Серафиму едва исполнилось три годика, ему понравился какой-то медицинский инструмент, который он принялся просить у матери, чтобы поиграть «в доктора». А инструмент был хрупким, острым и им можно было легко пораниться и мать, естественно, решительно отказала, но он продолжал настаивать и канючить.

— Нет! Я сказала нет, значит, нет! — повторила мать и убрала вожделенный инструмент на самую верхнюю полку высоченного буфета.

Вот тогда-то Серафим упал на пол и начал истошно реветь во весь голос, дрыгая ногами и руками.

Галина Ивановна молчаливо и совершенно спокойно понаблюдала за его истерикой, затем принялась громко хохотать, приговаривая сквозь хохот:

— Ну, артист ты, Сема! Ну, артист! Тебе только на сцене выступать…

Как ни странно, но смех матери сбил его с толку: он тут же прекратил истерику и с удивлением уставился на мать, которая не прекратила смеяться. Это продолжалось несколько минут. Потом Галина Ивановна резко оборвала свой смех и спокойно продолжила занятие, которое прекратила во время его истерики — принялась пришивать пуговицу на его пальто.

— Мама, а чего ты смеялась? — недоуменно спросил маленький Семушка.

— Кто, я? — удивилась Галина Ивановна. — Смеялась? — она пожала плечами. — Мне кажется, что это ты надо мной смеялся… — она хитро прищурилась и покачала головой.

Тот урок Серафим запомнил навсегда и более никогда не прибегал к помощи истерики…

* * *
— Ты чего смеёшься? — снова спросил рыжий.

Серафим резко прекратил смеяться, поднялся с кровати и принялся тщательно поправлять её.

Пацаны вокруг переглядывались, но никто не решался заговорить.

Закончив поправлять кровать, Серафим придирчиво оглядел её и только после этого взглянул на рыжего паренька:

— Ты что-то спросил? — спокойно поинтересовался он. — Кстати, как тебя зовут?

— Рыжий Колян, — машинально ответил тот и тут же повторил: — Ты чего смеялся?

— Кто я?.. Смеялся?.. — искренне удивился Серафим и покачал головой. — Мне кажется, что это ты надо мной смеялся, — повторил он слова матери.

Наконец, до Рыжего Коляна что-то дошло: он усмехнулся и спросил:

— Ты что, совсем не испугался?

— А чего пугаться? — пожал плечами Серафим и, чуть подумав, неожиданно спросил: — Слушай, Колян, а для чего вы полотенце перед входом бросили?

— А… — поморщившись, отмахнулся рыжий и тут же признался: — Сам не знаю… в тюрьме так делают… — и вдруг спросил: — Ты есть хочешь?

— Я всегда есть хочу, — вздохнул Серафим.

— Здесь ещё больше будешь хотеть: повар, сволочь, сумками домой жрачку носит, а мы суп пустой хлебаем, — Рыжий Колян наверняка повторил чьи-то взрослые слова. — Пойдём, хлеба слямзим в хлеборезке! — предложил он.

— Как это слямзим? — не понял Серафим. — Своруем, что ли?

— Ну! — Колян с восторгом тряхнул головой, — Пошли?

— Нет, я воровать не хочу… Воровать нехорошо… — назидательно пояснил он.

Как хочешь, — Рыжий Колян явно потерял интерес к новенькому и повернулся к своим пацанам. — Айда, пацаны, в пристенок играть, — он повернулся и пошёл к выходу.

За ним потянулось несколько его приближённых. На первый взгляд казалось, что Рыжий Колян успокоился в отношении новичка и несколько дней, действительно, как бы не замечал его, но это безразличие было кажущимся. Дело в том, что Рыжий Колян был очень злопамятным. Почти все ребята об этом знали и были уверены, что он ни за что не простит новенькому нанесённую ему обиду, тем более на глазах его окружения.

Некоторые из ребятишек внутренне потянулись к Серафиму, но, боясь Рыжего Коляна, старались не проявлять своей симпатии в его сторону открыто.

Особенно сблизился с новичком забавный паренёк по имени Данилка. Забавность заключалась в том, что у него не было переднего зуба и он немного шепелявил, кроме того все его лицо было в ярких конопушках, а на его лице постоянно блуждала задорная улыбка.

Тем не менее, несмотря на беззубую ущербность, многие из пацанов детского дома ему откровенно завидовали: дело в том, что отсутствие переднего зуба помогало Данилке залихватски свистеть без помощи пальцев.

Кстати, этот зуб Данилка потерял в первый же день своего появления в детском доме, всерьёз схватившись с Рыжим Коляном. Тогда Данилке здорово досталось: предложив с ним подраться «один на один», Рыжий Колян, в какой-то момент ощутив, что новичок оказался сильнее, чем ему думалось, призвал на помощь своих дружков…

В тот день, кроме потери зуба, все тело Данилки оказалось в синяках, а губы разбиты до крови. Однако как говорится, нет худа без добра: с той самой драки ни Рыжий Колян, ни кто другой в детском доме, больше никогда его не задевали, а он старался держаться особняком, ни с кем не сближаясь.

Сейчас, когда появился Серафим, Данилка сразу распознал в нём будущего друга и решительно пошёл на сближение, чтобы заполнить душевную пустоту.

Именно он, едва Рыжий Колян с компанией вышли из палаты, отозвал Серафима в сторону и тихонько ввёл его в курс дела, предупредив, что его ожидает:

— Послушай, Серафим, теперь опасайся: Рыжий Колян не спустит тебе…

— Пусть сам опасается, — бросил Серафим. — Я такие приёмчики знаю, что он в миг на полу окажется.

— Приёмчики — это хорошо, — одобрительно согласился Данилка и рассудительно добавил: — Но только тогда, когда дерутся по-честному: один на один, а Рыжий Колян всей кодлой может навалиться, а может и вообще исподтишка напакостить.

— Пусть попробует! А чего это ты все рыжий да рыжий? — спросил Серафим.

— Так у него кличка такая.

— А у тебя какая?

— Меня Данилкой зовут, — он протянул ему руку.

— А меня — Серафим, вот и познакомились…

Серафим с улыбкой подмигнул, как бы без слов намекая, что имелось в виду, когда Данилка, на вопрос, «А у тебя какая?», то есть кличка, назвал своё имя, а Серафим своё…

Глава 4 МЕСТЬ РЫЖЕГО КОЛЯНА

Действительно, прошло несколько дней, и мстительный Колян не только придумал, как отыграться на Серафиме за то, что тот, по его мнению, унизил его, позволив надсмеяться над ним при всех ребятах, но и вскоре воплотил в жизнь.

Выдуманный Рыжим Коляном план мести был мерзопакостным, просто иезуитским, и заключался в том, что Серафим был обвинён именно в том, против чего он выступил открыто в самый первый день появления в детском доме: его обвинили в воровстве, да ещё в праздник Первого мая.

Дело в том, что в этом детском доме существовало правило, которому подчинялись неукоснительно все его воспитанники. Каждый отряд обязан был поочерёдно, на неделю заступать на дежурство. Во время дежурства распределялись обязанности каждого члена отряда по хозяйственным работам. Кто-то должен был заниматься уборкой территории вокруг детского дома, кто-то убирался внутри здания: одни мыли полы, следили за чистотой туалета, другие меняли всем воспитанникам постельные принадлежности, третьи — дежурили по столовой, в которой накрывали столы, убирали их, мыли посуду…

Самым привлекательным дежурством, как можно без труда догадаться, естественно, была столовая. Как говорили воспитанники, во время дежурства в столовой можно было не только наесться «от пуза», но и запастись чем-нибудь впрок.

Обычно, когда приходила очередь дежурить первому отряду, старшим по столовой, как правило, назначался Рыжий Колян и уже он выбирал себе помощника.

Этот рыжий хитрован, чтобы лучше управлять своими приближёнными, всякий раз брал себе в помощники того, кто на тот момент был наиболее ему верен, а чтобы исключить обиды со стороны не избранных, Рыжий Колян угощал их той едой, какую ему удалось натырить во время дежурства.

Когда наступило время очередного дежурства первого отряда, к ним в палату заявилась старшая воспитательница и принялась зачитывать список распределения по работам.

Рыжий Колян, услыхав свою фамилию в качестве старшего дежурного по столовой, неожиданно поинтересовался:

— Тамара Леонидовна, а можно вместо меня старшим дежурным по столовой назначить Понайотова?

— С какой это стати? — она сморщила лоб.

Старшая воспитательница искренне удивилась: за время её работы в этом детском доме такого, чтобы кто-то отказался от дежурства в столовой, она не помнит.

— Понимаете, Тамара Леонидовна, живот у меня болит что-то, — Рыжий Колян поморщился и для наглядности погладил живот ладошкой.

— Но почему ты предлагаешь именно Понайотова? Он же новенький и может не справиться, — недовольно нахмурилась Тамара Леонидовна.

— Ничего: пусть учится. Мы когда-то тоже начинали и тоже ничего не умели… А чтобы всё прошло нормально, ему в помощники вы назначьте Крюкова: он не впервой по столовой дежурит и, если что, поможет, поправит…

— Ну, хорошо, — чуть подумав, неуверенно кивнула старшая воспитательница.

Она пожала плечами, зачеркнула фамилию Рыжего Коляна и вместо неё вписала фамилию Серафима.

После того, как за старшей воспитательницей, которая, закончив читать список распределения, удалилась, закрылась дверь, в палате воцарилась гнетущая тишина. Ошарашенные неожиданным заявлением Рыжего Коляна, воспитанники недоуменно переглядывались между собой, пытаясь понять, что это может означать, но никак не могли осознать услышанное. И только на лицах Рыжего Коляна и Крюкова блуждали чуть заметные хитрые улыбки.

— Слушай, Сема, Рыжий Колян явно замыслил какую-то пакость против тебя, — прошептал Данилка на ухо Серафиму.

— С чего ты взял? — не понял тот.

— Здесь ещё никто и никогда не отказывался от дежурства в столовой, — рассудительно пояснил Данилка. — Я уверен, что про боль в животе он придумал для отвода глаз: нет дураков отказаться от хлебного места за просто так!

— В каком смысле — хлебного? — удивился Серафим.

— Ты что, действительно, не понимаешь, о чём вдет речь? — удивлённо переспросил Данилка.

— Нет, — пожал плечами он.

— Ладно, потом расскажу, — быстро проговорил Данилка.

Он заметил, как за их разговором внимательно наблюдает Рыжий Колян.

Он быстро направился к ним и, остановившись рядом, спросил с недоброй усмешкой:

— О чём воркуете, голубки?

— Хочу объяснить Серафиму, в чём заключается дежурство в столовой, — с вызовом ответил Данилка.

— И без тебя найдётся, кому объяснять! — зло прищурившись, недружелюбно бросил Рыжий Колян, после чего повернулся к Серафиму. — Ты вот что, дуй за Крюком: он объяснит что к чему! — потом многозначительно добавил, — очень надеюсь, что ты не подкачаешь.

— А ты не забудь к врачу сходить, — с серьёзной миной заметил Серафим.

— Зачем это? — насупился тот.

— Ты же сказал, что у тебя вроде бы живот прихватило, — ехидно напомнил Серафим.

— Ничего, поболит-поболит и перестанет, — отмахнулся Рыжий и пошёл к своей компании.

— Будь осторожнее, Сема, что-то здесь не так. Нутром чувствую! — шепнул на прощанье Данилка.

— Да что он может сделать? — беспечно отмахнулся Серафим.

— Уверен, что скоро узнаем, — озабоченно прошептал Данилка и направился вслед за Рыжим Коляном…

* * *
Помещение столовой, где питались воспитанники детского дома, было небольшим: одновременно там мог разместиться только один отряд. Поэтому отряды питались поочерёдно. Первый отряд, как самый старший, появлялся в столовой последним.

По сложившемуся обычаю, в праздники каждый из воспитанников детского дома во время обеда получал какое-нибудь незамысловатое лакомство: либо по несколько конфет подкинут или печенюшек домашних напекут, либо по плюшке с сахарной пудрой, либо по пирожку.

В первый день дежурства первого отряда завтрак прошёл спокойно, без каких-либо эксцессов, а во время обеда повариха объявила, что в честь празднования Первого мая каждый из воспитанников получит по пирожку с повидлом.

Для детдомовцев того времени пирожок с повидлом был один из самых любимых лакомств: все воспитанники с восторгом восприняли новость, а некоторые, поставившие на пирожки, даже, кричали «Ура!». Дело в том, что задолго до праздника каждый из воспитанников начинал мечтательно перебирать все варианты, пытаясь определить, чем их угостят в этот раз. Иногда даже заключали пари: тот, кто угадывал, получал от проигравшего его пирожок.

Праздничные лакомства выдавались под расписку старшему дежурному по столовой, причём строго по списку для каждого отряда. Расписавшись в получении, старший дежурный нёс личную ответственность за сохранность полученного. И только после того, как столы были накрыты первым, вторым и третьим блюдами, старший дежурный, строго по списку, вместе со своим помощником, раскладывал пирожки по столам.

Первые пять отрядов отобедали спокойно, без претензий. А когда пришла очередь первого отряда, Серафим расписался в получении восемнадцати пирожков по списку, после чего разложил их по столам.

В этот момент к ним в зал вышла повариха:

— А это вам за хорошую работу, — сказала она, вручив Серафиму и Крюкову по дополнительному пирожку.

— Спасибо, вам, Клавдия Прокопьевна, — поблагодарил Серафим.

Повариха с удивлением посмотрела на него: впервые кто-то из воспитанников назвал её по имени-отчеству.

Она погладила его по головке и расчувствовалась так, что достала из кармана конфету «коровка», протянула Серафиму и со вздохом сказала:

— Держи, сиротинушка, — потом, словно устыдившись своей неожиданной слабости, она резко повернулась и быстро пошла на кухню.

Серафим удивлённо смотрел ей вслед и не заметил, как Крюков выглянул за дверь и кому-то махнул рукой.

Буквально через секунду в дверь заглянул какой-то пацанёнок:

— Кто Пона… Понта…

— Понайотов, — подсказал Серафим. — Ну, я!

— Ты? Тогда тебя в учительскую и зовут! — заявил тот.

— В учительскую? — Серафим взглянул на Крюкова и тут же переспросил. — Кто зовёт? — но посыльного и след уже простыл, тогда он вновь повернулся к своему помощнику. — Приглядишь за столами, я быстро? — попросил он его.

— Конечно, иди и не сомневайся: за всем пригляжу со всем вниманием, — с готовностью отозвался Крюков. — Заодно позови наших обедать…

— Хорошо, — Серафим поспешил к выходу.

До учебного корпуса было метров пятьдесят и Серафим быстро до него домчался, но когда он постучался в дверь учительской, никто ему не ответил. Серафим дёрнул дверь на себя, но она оказалась запертой на ключ и внутри не слышалось ни звука: там явно никого не было.

— Ничего не понимаю, — покачал головой Серафим и тут же ему вспомнился шёпот Данилки, — «Здесь что-то не так! Будь осторожнее!»

Сердце тревожно застучало: напрасно он не прислушался к совету своего друга. Серафим бросился на улицу и в буквальном смысле ворвался в палату первого отряда, уверенный, что там не застанет Рыжего Коляна. Как ни странно, но тот спокойно сидел на своей кровати в окружении своих приятелей и вовсю резался с ними в карты.

— Что, на обед пора? — спросил он, увидев в дверях запыхавшегося Серафима, и тут же, не дожидаясь подтверждения, громко выкрикнул: — Первый отряд! На обед стройся!

Повторять не пришлось: все устремились к выходу…

И Серафиму пришлось идти вместе с ними, но по дороге он обогнал их и вошёл первый…

Следом за ним в столовую ввалился и первый отряд. Когда все расселись по своим местам, неожиданно обнаружилось, что у многих из воспитанников на тарелках не хватает пирожков. С разных сторон раздались выкрики:

— А где мой пирожок?

— А где мой?

— И у меня нет…

— И у меня…

— Что за хрень, где пирожки? Куда ты их дел? — начал визжать Рыжий Колян, едва не с кулаками бросаясь на Серафима.

— Все пирожки были разложены по столам, — спокойно ответил Серафим. — Спросите Крюкова: он подтвердит. А где Крюков? — с тревогой спросил он, осмотревшись по сторонам.

В этот момент в дверь ввалился Крюков и невозмутимо отправился на своё место.

— Ты где был? Я же просил тебя присмотреть за столами! — насел на него Серафим.

— Ты меня просил? — Крюков состроил удивлённую физиономию. — Ты чо, с печки упал, что ли? — бросил он. — Это я тебя попросил никуда не уходить, пока я не вернусь из учительской, куда меня вызвали!

Такой наглой подставы Серафим никак не ожидал, а потому сорвался:

— Какой же гад, Крюк! — вскрикнул он и бросился на него с кулаками. — Говори правду, сволочь!

В этот момент в столовую вошла старшая воспитательница и грозно окрикнула:

— А ну прекратить! Что тут происходит?

— Понайотов пирожки слямзил, а хочет все свалить на Крюкова, — пояснил Рыжий Колян.

— То есть как слямзил? Украл, что ли?

— Ага, своровал, — с ухмылкой кивнул Рыжий Колян.

— И что вы можете сказать? — старшая воспитательница взглянула на дежурных по столовой. — Говори ты, как старший дежурный, — обратилась она к Серафиму.

И он, , нервничая от наглости Крюкова, рассказал все, как было на самом деле.

Выслушав его, Тамара Леонидовна взглянула на Крюкова:

— А теперь ты говори!

И Крюков рассказал все слово в слово, заменив только фамилию Серафима на свою.

Тамара Леонидовна недовольно покачала головой:

— И кто же из вас врёт?

— Тамара Леонидовна, нужно проверить их тумбочки: не мог же тот, кто слямзил пирожки, заглотать их все разом! — хитро переглядываясь со своими приятелями, неожиданно предложил Рыжий Колян.

— Хорошо, так и сделаем! Пошли в отряд и проверим, — согласилась воспитательница.

Нетрудно догадаться, что пирожки были обнаружены даже не в тумбочке Серафима, а в его чемоданчике.

— Да ты, Понайотов, оказывается вор! — грубо бросила Тамара Леонидовна.

— Вор! Вор! Вор! — скандируя, подхватили воспитанники со всех сторон.

— Я не вор! — Не вор! — со слезами выкрикнул Серафим, но его голос потонул среди хора обвинителей.

Не в силах более терпеть незаслуженное обвинение, Серафим, рыдая в голос, бросился к выходу, но кто-то из окружения Рыжего Коляна подставил ему подножку: Серафим упал и в кровь разбил лоб о спинку кровати.

Этим воспользовались приятели Рыжего Коляна, всей кодлой навалились на него и принялись жестоко избивать.

Старшая воспитательница не вмешивалась, спокойно наблюдая со стороны: за воровство воспитанники сами наказывали виноватого и никогда не вмешивали сотрудников детского дома.

За Серафима попытался вступиться Данилка: он смело бросился на его обидчиков, но силы были слишком неравны. Шестеро против двух. Так что вскоре его отшвырнули в сторону, после того, как Данилка сложился пополам, получив сокрушительный удар кулаком поддых.

Когда, по мнению Тамары Леонидовны, «воришка» получил достаточно, она громко хлопнула в ладоши:

— Хватит с него!

Но её никто не услышал и приятели Рыжего Коляна с удовольствием продолжали его избиение.

— Хватит, я сказала! — во весь голос взвизгнула старшая воспитательница.

На этот раз, словно по мановению волшебной палочки, все резко оставили новичка в покое и расступились.

Жалкий, избитый, лицо в крови, в разорванной рубашке, Серафим с трудом поднялся на ноги.

— Надеюсь, тебе, Понайотов, навсегда запомнится этот урок и ты никогда не будешь воровать! — высокомерно проговорила Тамара Леонидовна.

— Я не воровал! Не воровал! — с надрывом бросил ей прямо в лицо Серафим, после чего со всех ног побежал к выходу, выскочил из палаты, со всей силы хлопнув дверью, и устремился куда глаза глядят…

* * *
Серафиму казалось, что он бежал целую вечность. Сначала бежал по пустырю, потом по пролеску, по запущенному городскому парку. Сквозь пелену слёз он видел расплывающиеся деревья, машины, редких прохожих.

— Гады! Гады! — = — не переставая рыдать, повторял он. — Ну, Рыжий Колян, ты ещё пожалеешь!

Серафим никак не мог понять: почему, за что с ним так поступили?

Конечно, можно допустить, что Рыжий Колян таким образом решил отомстить за то, что в первый же день появления Серафима в детском доме, над тем, кто привык там верховодить, вдруг посмеялся какой-то там новенький. Но почему остальные поддержали его? Что плохого сделал им Серафим?

Может, от страха? Или от собственной слабости? А может быть, поддались стадному чувству?

И этот Крюков: ещё та сволочь оказывается! Ничего, дайте время и вы ещё пожалеете, что с ним так поступили.

Через некоторое время, оказавшись среди огромных деревьев, Серафим бросился на сырую землю и горько заплакал от отчаяния. Нет, он плакал не от физической боли, хотя ему действительно было больно, он плакал от собственного бессилия.

Плакал от того, что его обвинили в том, против чего он сам всегда выступал, осуждая тех, кто зарится на чужое.

Плакал от того, что ему никто, кроме Данилки, не поверил. А это несправедливо!

Серафиму казалось, что весь мир против него.

— Мама, мамочка, как мне жить дальше? Ведь все считают меня вором!.. — Серафим принялся стучать кулаком по сырой земле, приговаривая: — Гады! Сволочи! Подонки!

Постепенно его удары становились все тише и тише, а голос снизился до шёпота. Наконец, он перестал шевелиться и в измождении замер: ему захотелось закрыть глаза и умереть…

Глава 5 САМУРАЙ ТАКЕШИ

Неизвестно, сколько бы ещё пролежал маленький Серафим, впервые переживая незаслуженное обвинение, если бы перед ним не остановился с седой, как лунь, головой невысокий старик. Судя по его разрезу глаз, про таких у нас в народе говорят: «Он сильно прищурился!», этот старик был явно с Востока, причём его можно было с большой долей уверенности назвать и узбеком, и киргизом, и татарином, а может быть, и чукчей.

На самом деле это был представитель Японии — Ясабуро Такеши. Его судьба сложилась так, что он, попав в плен, около четырех десятков лет не видел своей родины.

Историю этого японца вполне можно было назвать романтической, если бы в ней не было столько трагедии. Вполне вероятно, что голливудские мастера, узнай об этой удивительной истории двух любящих людей, создали бы из неё отличный кинофильм, с претензией на получение Оскара: высшей международной кинопремии.

Посудите сами: арест, северный лагерь на десять лет, после чего ещё и «по рогам» получил. Получить «по рогам» означало по тем временам совсем не то, что сейчас, не физическое насилие. В те времена это означало «поражение в правах» после отбывания срока.

Обычно подобный вердикт выносился с определением точного срока такого «поражения», а в документах Такеши в графе «срок» стояло расплывчатое: «до особого распоряжения», что по существу означало бессрочно.

Осуждённые, получившие «по рогам», имели права проживать только по месту распределения после освобождения из мест заключения и обязаны были регулярно отмечаться у закреплённого за ними сотрудника либо милиции, либо, в особых случаях, например, как Такеши Ясабуро, у сотрудника госбезопасности.

А вся вина этого воспитанного японца заключалась лишь в том, что он безоглядно влюбился в русскую девушку с обложки. Да-да, с обложки обыкновенного журнала.

Как-то на глаза Такеши попался журнал «Работница», найденный им в порту: вполне вероятно предположить, оставленный каким-то русским матросом, побывавшем в увольнении на японском берегу.

Такеши Ясабуро увидел фотографию русской красавицы и потерял голову. С огромным трудом он разыскал человека, который смог перевести статью о Наталье Гороховой. Заочно влюбившись в фотографию далёкой русской красавицы, Такеши принялся забрасывать издательство журнала письмами, в которых слёзно умолял выслать ему адрес девушки с обложки.

Однако на десятки своих посланий он получил только один бескомпромиссный ответ: для того, чтобы редакция могла выслать адрес отпечатанной на обложке девушки, необходимо согласие самой девушки.

Японец настолько увлёкся этой русской красавицей, что даже в самое короткое время немного научился говорить по-русски.

Бедному влюблённому японцу и в голову не могло прийти, что в самом недалёком будущем его письма не только подвергнут его собственную жизнь трагическим испытаниям, но и уже испортили всю жизнь его ни в чём не виноватой возлюбленной.

Ничего не понимающую девушку просто затаскали по допросам наши славные органы безопасности, пытаясь получить ответы на вопросы:

Откуда этот японец знает её имя и фамилию?

Где они познакомились?

Какие тайны он хочет выведать у неё, простой советской девушки?

Её оскорбляли, обзывая обидными прозвищами, унижали, подвергали избиениям, но Наташа ничем не могла им помочь: она сама терялась в догадках.

В конце концов, не добившись от Наташи «нужных» ответов, девушку взяли под постоянный контроль органов государственной безопасности, заставили под диктовку написать письмо, которое сами же и отправили в адрес Такеши Ясабуро.

Сотрудник органов безопасности, занимающийся этим делом, уже мечтал о своём переводе в Москву: как же раскрыть международный заговор!

Поднести Москве на блюдечке японского шпиона!

О такой удаче молодому кагэбэшнику можно было только мечтать!

Такеши Ясабуро, словно на крыльях любви, моментально откликнулся на просьбу любимой: приехать к ней во Владивосток. Получив её послание, он сразу же приобрёл билет, отослал телеграмму с датой своего приезда, и выехал, мечтая о скорой встрече с любимой. Но как только он вышел из вагона, уверенный, что вот сейчас он наконец-то увидит свою возлюбленную, он её не увидел…

Вместо девушки пылкого влюблённого встречали несколько воспитанных молодых людей. Такеши и в голову не могло прийти, что это переодетые сотрудники органов государственной безопасности. Улыбаясь во все тридцать два зуба, один из них, вероятно старший группы, вежливо предложили:

— Господин Такеши Ясабуро, просим вас следовать за нами!

Не понимая, что происходит и почему он должен за кем-то следовать, Такеши, глупо улыбаясь, подумал, что с его Наташей что-то произошло, а потому и выразил своё беспокойство именно за Наташу:

— Сто слусилося с Натаса? Она болна? Бы беде-те меня к её? Бы её блатя?

— Да-да, мы её братья! Скоро вы увидите свою Наташу, господин Ясабуро! — с улыбкой заверил старший группы.

Затем, мягко подхватив влюблённого японца под жёлтые ручки, повели его к машине…

Конечно, никакой Наташи Такеши не увидел: начались долгие изнурительные, весьма далёкие от вежливости допросы…


Не буду утомлять уважаемого Читателя излишними, довольно нудными, подробностями этих изуверских допросов: опущу их, но расскажу о главных событиях в жизни пылкого влюблённого.

* * *
После полутора лет почти ежедневных допросов, во время которых несчастный японец твердил одно и то же: увидел Наташу на обложке журнала, влюбился и приехал по её приглашению, злополучный сотрудник потерял терпение.

Постепенно до него, даже такого недалёкого, сотрудника, дошло, что он серьёзно прокололся и Такеши Ясабуро никакой не шпион, а обычный тупой влюблённый, но признаться в своей ошибке означало не только конец его карьеры, но могло и привести к непоправимым последствиям.

Спасая свою шкуру, этот сотрудник органов государственной безопасности в буквальном смысле угрозами заставил местного судью не только осудить японского шпиона на десять лет лагерей, но и вынести ему особое распоряжение. После отбывания срока Такеши обязан будет проживать в определённой властями местности, пока не получит особого распоряжения на свой счёт.

Тем не менее хоть какая-то высшая справедливость всё-таки существует, и правильно говорят, что настоящая Любовь, рано или поздно, обязательно преодолеет все преграды.

Прошло несколько лет отсидки Такеши и вдруг он встречает свою Наташу, которая, как ни странно, отбывала наказание на женской половине этого же лагеря.

* * *
Да, прошло много лет с того времени, когда он увидел её на обложке журнала, но его возлюбленная Наташа оставалась все такой же красивой, и только её удивительные зелёные глаза, излучавшие ранее счастье и радость, сейчас смотрели на мир с печалью и недоумением.

В первое мгновение Такеши, увидев Наташу, в буквальном смысле оцепенел, застыл на месте: ему показалось, что он столкнулся с привидением. Наташа, ни разу не видевшая Такеши вживую, поначалу никак не могла признать в нём того человека, чью фотографию показывали ей следователи, и из-за которого вся её жизнь пошла под откос. Некогда статный красавец превратился в худого, измождённого доходягу.

— Да, Натаса, сейчас бо мне трудно узнать того влюблённого юношу с фотографии, — с грустью промолвил он. — Это я Баш Такеши Ясабуро, — представился он.

— Вы?!. — не в силах скрыть жалости, воскликнула Наташа и тут же всплеснула руками. — Простите меня, глупую! Как же ОНИ вас отделали, — прошептали её губы.

Потом она подняла руку и ласково провела по его шраму на щеке, а по её щекам обильно текли слезы.

Долгое время Такеши стоял, боясь шевельнуться: он столько раз пытался представить в своих мечтах, как произойдёт их первая встреча, что сейчас, неожиданно оказавшись рядом с ней, он совершенно не знал, как себя вести. Наконец, не выдержав, он схватил её руку и нежно прикоснулся к ней своими в миг высохшими губами.

— Натаса… Натаса… — шептал и шептал он неустанно.

Наташа пытливо разглядывала лицо совершенно незнакомого человека и тоже не знала, как себя вести. Она тоже много раз пыталась представить их встречу, даже настраивала себя на то, какими проклятиями будет проклинать его, но сейчас, увидев его глаза, с нежностью и любовью смотрящие на неё, она поняла, что ни за что на свете не сможет обидеть этого человека даже дурным словом.

Поистине, правильно в народе говорится, что время лечит, а беда сближает. В местах лишения свободы весьма быстро исчезают иллюзии, а прозрение долго не задерживается.

Наташа поняла, что человек из далёкой Японии, искренне полюбивший её, ни в чём не виноват. Не виновата и она, родившаяся такой красивой. Не виноваты даже те следователи, которые мордовали её все следствие. Виновато ВРЕМЯ, в котором они оказались!

Когда Наташа определила «Кто виноват?», обида мгновенно прошла, и, встретив Такеши, она вновь жалостливо и нежно провела указательным пальцем по его впалой щеке, по шраму на ней.

— Бедолага, — вздохнула она. — Видно, тебе тоже немало пришлось пережить…

— Господи, Натаса! — не моргая, Такеши продолжал смотреть на свою любимую, и его лицо просто лучилось от счастья. — Натаса, неужели это бы?

— Бы? — удивилась Наташа, но тут же догадалась и весело рассмеялась. — Да, это я, Наташа!.. — она вдруг подхватила его под локоть и увлекла за собой.

Вскоре они оказались за каким-то недоделанным срубом. Смеркалось, все работы закончились, и не было никого вокруг.

— Бы бее такая же красибая! Небероятно, Натаса! — он взял её руку и снова принялся целовать, на этот раз неистово, каждый её пальчик, каждый фаланг.

От прикосновений его губ, все её тело охватило такая дрожь, что у неё начали подкашиваться ноги.

— Ну, что вы, Такеши, не нужно… — она мягко пыталась освободить свою руку, но делала это столь неуверенно, словно давая ему понять, что ей совсем не хочется, чтобы он отпустил её руку. — Какой вы, однако… — её голос дрогнул и снизился до шёпота. — Удивительно, я столько раз пыталась представить нашу первую встречу…

— А я бсегда знал, что убижу бас и буду крепко-крепко целобать баши руки, — в его глазах появилась мокрая бисеринка.

— Да чего же ты плачешь, милый мой японец, — её рука вдруг обняла его, — Бедные мы с тобой, бедные, — Наташа тоже не сдержала слез.

Они долго стояли, не в силах оторваться друг от друга. Невооружённым глазом было заметно, что каждый из них смирился со своей участью. И сейчас, впервые встретившись, хотя и заочно знали друг друга много лет, они испытали странное чувство нежности.

Они стали встречаться при первой же возможности, и постепенно между ними вспыхнуло обоюдное, действительно настоящее чувство. Постепенно, благодаря её нежным заботам, Такеши вновь превратился в красавца, и многие из женской половины лагеря завидовали Наташе.

Когда пришло время и Наташин срок закончился, они плакали, как дети, не желая расставаться, но срок Такеши заканчивался лишь через три года, | а остаться на поселении рядом с Такеши ей отказали…

Наташа отбыла по месту распределения в Омск, где и принялась, вычёркивая каждый день календаря, терпеливо дожидаться освобождения своего несчастного любимого японца. Каждый день она писала ему нежные письма, а он отвечал ей и с каждым письмом его язык становился все лучше, все понятнее.

Всеми правдами и неправдами Такеши удалось добиться распределения тоже в Омск, и вскоре два любящих сердца воссоединились.

Они прожили счастливо друг с другом более четверти века. Однако последствия лагерной жизни не могли не сказаться на здоровье Наташи: заработанная на Севере чахотка не только лишила её счастья материнства, но позднее и в конец поборола её жизнестойкость, и она в одночасье отошла в мир иной.

Похоронив любимую жену, Такеши ушёл в себя и в одиночестве коротал жизнь, никого не только не допуская к себе, но даже и не приближая в свой мир посторонних.

Долгое время его никуда не принимали на работу и он довольствовался лишь случайными заработками: работал грузчиком, разносчиком газет, дворником, сторожем, то есть на тех работах, где не требовалось особого разрешения.

В тот момент, когда Такеши наткнулся на рыдающего пацана, он работал сторожем этого наполовину заброшенного парка культуры. Как было сказано ранее, так случилось, что по медицинским показаниям Наташи они никогда не могли иметь детей, хотя Такеши всегда мечтал о собственном сыне. И потому сейчас, обнаружив на земле плачущего мальчика, у него в буквальном смысле защемило сердце.

Такеши сразу понял, что с этим мальчиком произошло нечто ужасное, ужасное именно для его возраста, и простое участие прохожего ни к чему не приведёт. А что делать, как помочь ему, он не знал. И старый японец решил прислушаться к своей интуиции, которая никогда не подводила его.

Такеши опустился на землю рядом с мальчиком и, обхватив руками колени, тихо, словно самому себе, заговорил:

— Много-много лун назад, когда я был таким же как ты мальчиком, я мечтал о том, как стану большим учёным, или буду путешестбобать по бсему сбету…

Сначала, услышав странную речь, льющуюся монотонным голосом, Серафим чуть заметно вздрогнул всем телом, но голос незнакомца звучал столь проникновенно, внушал такое доверие, что Серафим невольно прислушался к этому успокаивающему голосу и постепенно перестал плакать.

— …прошло много бремени и я блюбился б далёкую русскую дебушку Наташу. Эта любобь принесла меня в далёкую чужую страну, где меня долго лет держали под замком, — продолжил своё повествование Такеши. — Но и там, под замком, я встретил сбою Наташу… — он замолчал на несколько минут, потом снова продолжил. — Мы прожили с ней много счастлибых лет: более четберти бека… я не стал учёным, не смог путешестбоботь по сбету, как хотел ранее… Но ты можешь спросить: счастлиб ли я?.. И я искренне отбечу: да, счастлиб!..

— А где ваша Наташа? — спросил вдруг Серафим, продолжая лежать лицом вниз.

— Умерла Наташа… много лун назад умерла, — спокойно, без надрыва, ответил Такеши.

— А у меня мама умерла, — тихим дрогнувшим голосом неожиданно доверился Серафим.

— Плохо, однако… А папа?

— А папу я совсем и не помню… Мама сказала, что он на войне погиб., — мальчик глубоко вздохнул.

— Так ты из детского дома? — догадался японец.

— Да.

— И как тебя зобут?

— Серафим…

— Серабим… — попытался выговорить японец. — Хорошее имя, трудное, — одобрительно кивнул он и представился, — а меня Такеси…

— Такесы? — удивлённо переспросил пацан и впервые поднял голову. — Никогда не слышал такого.

— Нет, не Такесы, а Ясабуро Такесши, — попытался поправить японец.

— Такеши… Всё равно не слышал.

— Я из Японии… — Такеши с трудом сдержал эмоции, увидев распухшие губы и кровоточащий лоб мальчика. — Кто это тебя так? — спросил он и, не притрагиваясь, провёл рукой рядом с его лицом снизу вверх. — Так хорошо?

— Да, стало совсем не больно, — удивился мальчик и видимо ему так захотелось выговориться хоть кому-то, что он спокойно принялся обо всём рассказывать странному незнакомцу…

* * *
Внимательно выслушав паренька, Такеши покачал головой:

— Однако, этот Рыжий Колян подлый мальчик… нехороший собсем… Я уберен, пройдёт бремя и бее узнают прабду! — Такеши посмотрел на паренька.

Его взгляд был нежным, заинтересованным, казалось, он решает что-то для самого себя, и действительно, взмахнув рукой, Такеши спросил: — Ты что-нибудь слышал о самураях?

— Конечно! — обрадовался Серафим и пропел строчку из песни: «В эту ночь решили самураи перейти…» — но вдруг осёкся, интуитивно догадавшись, что его не туда понесло, и смущённо добавил: — Только в этой песне я слышал про самураев…

Я знаю эту песню, — улыбнулся Такеши. — Настоящий Самурай — это боин, и у него есть много прабил жизни, и когда-то я расскажу тебе о них… Сейчас я о другом хочу рассказать… Мой род — древний род Самураеб… прадедушка — Самурай, дедушка — Самурай, отец — Самурай, и я сам — Самурай, — говоря о себе, он снизил голос до шёпота и тут же пояснил: — Б Японии Самурай — очень убажаемый челобек, а у бас… — он тяжело вздохнул. — Никто не знает, что я — Самурай, только ты… если скажешь кому-нибудь, меня сноба посадят б тюрьму…

— Клянусь, никому не скажу! — твёрдо ответил Серафим.

— Я берю тебе, — кивнул японец. — У Самураеб исскустбо боя передаётся от отца к сыну… бсегда! У меня нет сына, у меня нет Наташи, у тебя нет мамы, нет отца, и мне не очень долго жить осталось, если ты хочешь, я тебе передам сбои знания…

— Конечно, хочу! — не задумываясь ни на секунду, воскликнул Серафим…

* * *
Так в жизнь маленького пацанёнка вошёл его первый учитель не только по боевым единоборствам, но он и передал ему главную тайну своего самурайского рода: умение становиться невидимым для окружающих, читать мысли собеседника и навязывать ему свою волю, но всему этому Такеши обучил своего ученика гораздо позже. Сначала он научил Серафима умению владеть своим телом, духом, силой воли, а потом и драться.

Все это скоро пригодилось Серафиму, и он оказался достойным учеником своего японского учителя.

Так получилось, что случайная встреча Серафима с учителем подготовила его к тому, ради чего он и пришёл на свет, но об этом позднее…

Глава 6 ПЕРВЫЕ ПЛОДЫ ОБУЧЕНИЯ

Прошёл всего лишь год, а Серафим уже сумел постоять за себя и своего друга, когда Рыжий Колян, не успокоившись в отношении Серафима, в очередной раз решил проучить его.

Это случилось как раз в следующие майские праздники.

Рыжий Колян где-то раздобыл пару бутылок портвейна и распил его вместе со своими дружками. Как только алкоголь ударил в детские головы, они решили немного «побалдеть», что означало на их языке — набить кому-нибудь морду. Выбор, естественно, пал на давнишнего врага: Серафима.

И вот, разгорячённые вином и подбадриваемые своим рыжим предводителем, они устремились на его поиски. Кто-то из малышей подсказал, что Серафима видели на заднем дворе, где обычно уединялись воспитанники от глаз взрослых. Хмельные ребята гурьбой направились туда.

Серафим действительно был там: сидя на бревне, он о чём-то разговаривал с Данилкой.

— Воркуете, голубки? — со злой усмешкой бросил Колян.

— А тебе-то что, Рыжий? — недовольно буркнул Серафим.

— Ты чо, падла, борзеешь? — распаляясь, мгновенно взорвался тот. — Тебе мало было урока в прошлом году? Мало из тебя кровушки вылилось?

— А здорово я тогда развёл его на пирожки… — пьяно рассмеялся Крюков: «Я не вор! Я не вор!» — передразнил он Серафима.

— Ты чо лепишь, губошлёп несчастный? — Рыжий Колян отвесил подзатыльник Крюкову, недовольный тем, что тот проговорился о прошлогодней подставе новичка.

— Чо дерёшься? — потирая затылок, пробурчал Крюков. — Столько времени прошло…

— Сколько бы не прошло: язык всё равно должен в жопе держать! Теперь из них обоих придётся дурь выбивать… — недовольно заметил Рыжий Колян.

— Ах, вы, сволочи! — прокричал Данилка, причём, благодаря выбитому зубу, у него получилось «шволощи».

Не мешкая ни секунды, Данилка первым набросился на Крюкова.

— Бей их! — резво призвал Рыжий Колян, однако сам, почему-то, не двинулся с места.

Четверо из его ватаги навалились на Серафима, а двое — на Данилку.

И тут произошло то, чего никак не ожидали нападавшие.

Пока Данилка отбивался от Крюкова и его приятеля, то один, то другой из набросившихся на Серафима вдруг оказывался на земле, словно сбитый с ног невидимой силой. Когда, наконец, вся четвёрка, корчась от боли, валялись на весенней траве, Серафим пришёл на помощь своему приятелю: быстро, почти незаметными ударами, вырубил обоих противников Данилки.

— Ну ты даёшь! — с восхищением воскликнул тот, после чего сплюнул сквозь выбитый зуб в сторону поверженных врагов.

Серафим повернулся к Рыжему Коляну:

— Ну, и что ты там крякал, урод? — спокойно спросил он, сделав шаг в его сторону.

Ошарашенный увиденным, Рыжий Колян испуганно попятился. Со стороны было смешно наблюдать, как парень, едва ли не на голову выше Серафима, пугливо озирается по сторонам и пятится от того, кто намного меньше него.

— Что, ссышь, когда страшно? — с задором рассмеялся приятель Серафима.

В этот момент Рыжий Колян перехватил взгляд одного из своих дружков, лежавших на земле, который, превозмогая боль, выдавил сквозь зубы:

— Рыжий, сделай его! Пусти ему кровуш…

Договорить бедняге не удалось: проходя мимо.

Серафим небрежно пнул его ногой в грудь. Коротко ойкнув, парень потерял сознание.

— Ну, все, сморчок несчастный, я тебя сейчас резать буду! — разъярённо вскричал Рыжий Колян. — Сейчас я тебя замочу, как поросёнка! — он сунул руку в карман, выхватил оттуда перочинный ножик и быстро раскрыл его.

— Убери свой ножик, гавнюк: порежешься! — тихо бросил Серафим. — Не уберёшь — пожалеешь! — пообещал он и сделал ещё один шаг навстречу.

— Ой, напугал! Ой, боюсь, боюсь… Не надо, мальчик, я больше не буду… Пощади несчастного! — кривляясь, раззадоривал Рыжий Колян самого себя.

Со стороны было видно, что он, отвлекая внимание, готовится к какой-то мерзости, и действительно, Рыжий Колян неожиданно сделал выпад в сторону Серафима, пытаясь ткнуть ножиком в его живот.

Серафим легко увернулся и ещё раз попытался угомонить Рыжего Коляна:

— Последний раз предупреждаю, спрячь ножичек, а то хуже будет… — тихо проговорил он.

— Ладно, уговорил, Понайотов, уговорил, — неожиданно согласился Рыжий Колян.

После чего он выпрямился, взялся за ручку ножика второй рукой, словно и впрямь с желанием сложить его, но тут же резко снова выкинул руку с ножом в сторону Серафима.

И вновь Серафим, ожидая нечто подобного, легко уклонился от предательского удара.

— Не дошло, значит, — со вздохом сожаления поморщился Серафим.

Он покачал головой, после чего, словно подкинутой невидимой пружиной, выпрыгнул навстречу противнику и в полёте пнул его по руке с ножом.

Холодное оружие выскочило из руки Рыжего Коляна, ударилось о бетонную стенку детского дома, и лезвие, жалобно взвизгнув, сломалось пополам.

— Ах, ты так! — взревел Рыжий Колян.

Обозлившись за сломанный нож и совсем потеряв контроль над собой, по-бычьи склонив голову, Колян бросился на противника.

Серафим, мягко приземлившись на обе ноги, неожиданно вертанулся всем телом вокруг своей оси. Во время поворота, выкинув свою правую ногу, хотел ударить Рыжего Коляна в голову. Однако тот был намного выше его, и Серафим чуть-чуть не дотянулся: удар пришёлся Коляну прямо в шею сзади.

Хорошо ещё, что Серафим ударил не носком ботинка, а тыльной стороной стопы. Рыжий Колян вполне мог остаться с кривой шеей на всю жизнь. Тем не менее и этого удара хватило на то, чтобы рыжий противник, словно мешок, набитый отрубями, рухнул на землю.

Серафим подошёл к нему, наклонился и тихо отчеканил:

— Ещё раз ты позволишь хоть как-то задеть меня или Данилку, я тебе башку оторву… Ты понял?

— Понял, понял, — испуганно прохрипел Рыжий Колян.

— И ещё: скажи Тамаре Леонидовне и всем воспитанникам, что Серафим не вор, никогда не был вором и не будет! И что в прошлом году ты и твоя компания меня и подставили! Ты понял, сам расскажи о подставке! Ты меня хорошо понял? — он с угрозой поднёс к его лицу свой маленький кулачок.

— Скажу, скажу! — пролепетал тот.

Рыжий Колян даже зажмурился страха: ему показалось, что Серафим ударит его сейчас своим «огромным» кулаком.

Недаром в народе говорят: «У страха глаза велики!»

— И запомните, я никогда не буду таким, как вы! — словно клятву произнёс Серафим, потом презрительно добавил, — уроды… — брезгливо плюнул, повернулся и ушёл.

Серафим не видел, как его противник долго смотрел в ту сторону, куда он ушёл, словно пытаясь что-то решить для себя, потом медленно поднялся, оглядел своё «воинство» и покачал головой…

* * *
Как ни странно, но Рыжий Колян, всерьёз испугавшись, что Серафим может, действительно, исполнить свою угрозу, выполнил своё обещание в тот же день.

Старшая воспитательница, вызвав к себе Серафима, виновато пробурчала нечто вроде извинения и долго смотрела ему вслед: в её практике этот был первый случай, когда хулиган, державший в страхе весь коллектив детдома, неожиданно сам пришёл и признался в совершенной им подлости.

— Сто-то здесь не так… — прошептала она, качая головой, словно китайский болванчик…

* * *
Нужно заметить, что об этой уникальной драке, точнее сказать, избиении Рыжего Коляна с его дружками, причём совершенного Серафимом в одиночку: Данилка красочно расписал, как он стоял в сторонке и любовался своим закадычным другом, быстро узнали не только в детском доме, но новость достигла и ушей закадычных уличных друзей Рыжего Коляна.

Когда кто-то из них предложил отомстить за Рыжего Коляна, Серафима неожиданно поддержал их старшой, по прозвищу Сиплый:

— Слушайте сюда, пацаны! Этот паренёк сам сумел разобраться со всей вашей кодлой, в которой каждый из пацанов едва не на голову выше него, — рассудительно заметил он. — Вы что же, хотите против этого паренька всех уличных пацанов поднять, чтобы вас подняла на смех вся братва? — он оглядел своих приятелей. — Передайте Рыжему Коляну, пусть оставит пацана в покое! — и с усмешкой добавил: — Если, конечно, не хочет, чтобы этот пацан ему, действительно, башку отвинтил! Ослушается, сам им займусь…

Именно с той драки и после вмешательства Сиплого Серафима оставили в покое, и более никто не задевал ни его самого, ни Данилку, а Рыжий Колян делал вид, что их просто не замечает, хотя все воспитанники почему-то были уверены, что рано или поздно, но Рыжий Колян наверняка ему как-то отомстит…

* * *
Трудно сказать, чем бы закончилось пребывание Серафима в детском доме, если бы не его строптивый и твёрдый характер, над которым потрудилась покойная Галина Ивановна, а не гены, заложенные природой и родителями. Но о родителях Серафима позднее, не будем раскрывать эту тайну, которую, казалось бы, Галина Ивановна навсегда унесла с собой в могилу.

И конечно же, пустоту отсутствия родителей в жизни и становлении Серафима, хотя бы немного, заполнили двое мужчин. Сначала был преподаватель физкультуры — Доброквашин Владимир Семёнович. А потом, когда сироте все реже и реже удавалось вырываться на тренировки: детский дом находился далеко от бывшей его школы, Серафиму повезло встретить на своём пути такого человека, как японец Такеши.

Именно Такеши, вложив в него не только свою душу, но и передав ему уникальные умения, доставшиеся от предков самурайского рода, создал из Серафима человека с уникальными способностями. И вполне вероятно, что в будущем из Серафима получился бы отличный воин спецназа, десантник или разведчик, но Судьба неожиданно заставила Серафима пойти совсем другим путём, и способствовал этому, как ни странно, тот самый Рыжий Колян, который, видимо, даже через несколько лет так и не смог забыть своего унижения.

Получилось так, что Рыжего Коляна, примерно через полгода после памятной взбучки от Серафима, поймали вместе с подельниками на месте преступления и осудили за разбой и убийство на десять лет, с отбыванием наказания в колонии усиленного режима.


Забегая вперёд, заметим, что определённый судом срок Рыжий Колян отсидел полностью, как говорится, «от звонка до звонка». Постоянно нарушая режим содержания, он мечтал о том, что когда-нибудь ему удастся отомстить своему давнему врагу…

* * *
А Серафим продолжал заниматься с Такеши, старательно, словно губка, впитывая передаваемые ему знания. Вскоре он окреп настолько, что в нём с большим трудом можно было узнать того паренька, который впервые переступил порог детского дома. А его нетерпимость ко лжи и несправедливости принесла свои плоды для улучшения атмосферы в детском доме.

При появлении первой же серьёзной комиссии из городского отдела народного образования, Серафим добился, чтобы его выслушала эта комиссия, и он раскрыл представителям ГОРОНО глаза на сотрудников детского дома.

Шума избежать не удалось: вскоре был уволен пьяница-директор, возбуждено уголовное дело в отношении супругов, ответственных за питание воспитанников и постоянно их обкрадывающих.

Пришедший в детский дом новый директор, быстро разобравшись с теми, кто был допущен к воспитанию сирот, заменил почти всех воспитателей, и в детском доме началась совсем другая жизнь. Через пару месяцев новый директор договорился с руководством омского радиозавода, и у детского дома появились новые шефы. И с пятого класса каждый из воспитанников мог, если есть желание, получить специальность на радиозаводе и после окончания школы мог работать на этом заводе. Как говорится, два в одном: и заводу хорошо, готовые кадры, а о детском доме и говорить нечего…

Не прошло и года, а бывший «рассадник преступности» превратился в нормальный детский дом, где каждый из воспитанников, успешно закончив школу и получив специальность, мог идти работать на завод, а мог поступать в институт..


Вполне возможно, что все это ждало и Серафима, но Судьба, как уже было сказано, предопределила для него совсем другую жизнь, но этого он пока не знал. Он постоянно был занят и увлечённо отдавался своему любимому делу: каждый вечер, в течении шести лет, не пропуская ни одного занятия, он хватал свою спортивную форму и отправлялся на тренировки к своему японскому учителю…

Глава 7 ПОСВЯЩЕНИЕ

Наконец, наступил момент, когда Такеши попросил Серафима, пришедшего на тренировку, не переодеваться, а присесть рядом и послушать, что скажет ему учитель:

— СЫН МОЙ, — начал Такеши, — ПОЧТИ КАЖДЫЙ ДЕНЬ, В ТЕЧЕНИЕ ШЕСТИ ЛУН, Я СТАРАТЕЛЬНО ПЕРЕДАВАЛ ТЕБЕ ТАЙНУ НАШЕГО ДРЕВНЕГО РОДА САМУРАЕВ, СЛАВНОГО УВАЖАЕМОГО РОДА ЯСАБУРО. ТЫ ОКАЗАЛСЯ НЕ ТОЛЬКО ОЧЕНЬ СПОСОБНЫМ И ПОСЛУШНЫМ УЧЕНИКОМ, НО И ХОРОШИМ УЧИТЕЛЕМ…

Серафим недоуменно взглянул на учителя, не понимая, о чём он говорит.

Такеши улыбнулся и, не удержавшись, подмигнул:

— ТЫ СУМЕЛ ИСПРАВИТЬ В МОЕЙ РЕЧИ ТО, ЧЕГО НЕ УДАВАЛОСЬ СОВЕРШИТЬ ЗА ДОЛГИЕ ГОДЫ СОВМЕСТНОЙ ЖИЗНИ МОЕЙ ЛЮБИМОЙ СУПРУГЕ НАТАШЕ: ТЫ НАУЧИЛ МЕНЯ ПРАВИЛЬНО ВЫГОВАРИВАТЬ НЕ ТОЛЬКО БУКВУ «В», НО И НАУЧИЛ МЕНЯ ГОВОРИТЬ ПО-РУССКИ НЕ ХУЖЕ САМИХ РУССКИХ, — учитель немного помолчал, потом глубоко вздохнул и с грустью заметил, — У МЕНЯ НЕТ И УЖЕ НИКОГДА НЕ БУДЕТ СОБСТВЕННОГО СЫНА… И ТЫ ДЛЯ МЕНЯ НЕ ПРОСТО ЛЮБИМЫЙ УЧЕНИК… — в его горле пересохло, — Я ТЕБЯ СЧИТАЮ СВОИМ СЫНОМ…

— У меня нет матери и никогда не было родного отца… — тихо проговорил Серафим и добавил: — Вы заменили мне отца! — затем встал и дрогнувшим голосом произнёс: — Спасибо, учитель! Для меня большая честь иметь такого отца, как вы, учитель! — он почтительно склонил голову перед Такеши.

На глазах японца навернулись непрошеные слезы, и он отвернулся.

— Почему-то мне кажется, что вы со мной прощаетесь, — едва не шёпотом заметил Серафим. — Почему?

— СЫН МОЙ, Я НАУЧИЛ ТЕБЯ ВСЕМУ, ЧТО УМЕЛ НЕ ТОЛЬКО САМ, НО И МОИ ПРЕДКИ, ТО ЕСТЬ МНЕ УДАЛОСЬ ПЕРЕДАТЬ ТЕБЕ ВСЁ ТО, ЧТО РОДНОЙ ОТЕЦ ОБЯЗАН БЫЛ ПЕРЕДАТЬ СВОЕМУ СТАРШЕМУ СЫНУ, — чуть покачиваясь всем туловищем, продолжил старый японец. — ТЫ ОВЛАДЕЛ МАСТЕРСТВОМ НАСТОЯЩИХ САМУРАЕВ, КОТОРЫЕ ОХРАНЯЛИ ВСЕХ ЯПОНСКИХ ИМПЕРАТОРОВ. ТЫ НАУЧИЛСЯ УКЛОНЯТЬСЯ НЕ ТОЛЬКО ОТ РАЗЯЩЕГО КЛИНКА, НО И ОТ ЛЕТЯЩЕЙ ПУЛИ. ТЫ МОЖЕШЬ ПРИНЯТЬ ДОСТОЙНЫЙ БОЙ С ПОЛУТОРА ДЕСЯТКОМ ОБУЧЕННЫХ БОЕВЫМ ИСКУССТВАМ ПРОТИВНИКОВ. ТЫ МОЖЕШЬ ОТЛИЧНО ВИДЕТЬ В ТЕМНОТЕ И ВЕСТИ БОЙ С ЗАКРЫТЫМИ ГЛАЗАМИ.

И ЭТО ЕЩЁ НЕ ВСЕ: ТВОЙ ОРГАНИЗМ НАХОДИТСЯ В ПОСТОЯННОМ РАЗВИТИИ И МНЕ УДАЛОСЬ ЗАЛОЖИТЬ В ТЕБЯ ПРОГРАММУ, БЛАГОДАРЯ КОТОРОЙ ЭТО РАЗВИТИЕ СТАНЕТ ПОСТОЯННЫМ…

Серафим вопросительно взглянул на учителя, желая услышать пояснения.

И Такеши терпеливо продолжил:

— ПРОЙДЁТ ВРЕМЯ, И ТЫ СМОЖЕШЬ ЧИТАТЬ МЫСЛИ ПРОТИВНИКА И НЕ ТОЛЬКО ОПЕРЕЖАТЬ ЕГО НАМЕРЕНИЯ И ДЕЙСТВИЯ, НО И СМОЖЕШЬ ОДНОЙ ЛИШЬ СИЛОЙ ВОЛИ ЗАСТАВЛЯТЬ ЕГО БЫТЬ ПОСЛУШНЫМ ТЕБЕ. ПРИЧЁМ ПРИ ПОМОЩИ ТОЙ ЖЕ СИЛЫ ВОЛИ, БЕЗ КАКИХ-ЛИБО ПРИКОСНОВЕНИЙ, ТЫ ОСОЗНАЕШЬ, ЧТО ТАКОЕ СИКЭЦУ-ДЭЮЦУ, ОЗНАЧАЮЩЕЕ «НЕВИДИМОЕ КАСАНИЕ СМЕРТИ». БЛАГОДАРЯ ЭТОМУ ПОЗНАНИЮ, ТЫ СМОЖЕШЬ ЗАСТАВИТЬ ЗАБОЛЕТЬ ЛЮБОЙ ВНУТРЕННИЙ ОРГАН ПРОТИВНИКА, ЧТОБЫ ТОТ, ВЫЙДЯ ИЗ СТРОЯ, ПЕРЕСТАЛ РАБОТАТЬ, И В НАЗНАЧЕННОЕ ТОБОЙ ВРЕМЯ ПРОТИВНИК УМЕР, А МОЖЕШЬ ПОСЛАТЬ МГНОВЕННУЮ СМЕРТЬ СВОЕМУ НЕДРУГУ…

— Вы говорите о познании «Огня», когда смерть наступает мгновенно, «Земли» — когда смерть наступает через несколько дней, «Воды» — когда смерть приходит в течение месяца, и «Ветра» — когда смерть наступает в течение года, учитель? — внимательно глядя на Такеши, перечислил Серафим.

— ИМЕННО!

— Да, учитель, все это вы заложили в меня! — без колебаний подтвердил Серафим.

— ТЫ СМОЖЕШЬ ЗАЖИВЛЯТЬ РАНЫ, — продолжил Такеши. — ОДНАКО В ПОЛУЧЕННЫХ ОТ МЕНЯ ЗНАНИЯХ ТЫ СМОГ ПРОДВИНУЛСЯ ДАЛЬШЕ МЕНЯ: ПРИДЁТ ВРЕМЯ, И ТЫ СМОЖЕШЬ ТО, ЧТО ДЛЯ МЕНЯ ТАК И ОСТАЛОСЬ НЕДОСТУПНЫМ… — Такеши снова с грустью вздохнул, вспомнив о своей умершей жене. — …ТЫ СМОЖЕШЬ ВОЗВРАЩАТЬ К ЖИЗНИ БЕЗНАДЁЖНЫХ БОЛЬНЫХ. И ЕЩЁ… — Такеши сделал паузу и продолжил, — САМА ПРИРОДА ЗАЛОЖИЛА В ТЕБЯ ТО, ЧТО УМЕЛ ДЕЛАТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЧЕЛОВЕК ИЗ НАШЕГО РОДА: МОЙ ПРАДЕДУШКА. ВЕРЬ СВОЕМУ УЧИТЕЛЮ, ПРИДЁТ ТО ВРЕМЯ, КОГДА ТЫ СМОЖЕШЬ, ПРИ ПОМОЩИ ГИПНОЗА, СТАНОВИТЬСЯ НЕВИДИМЫМ ДЛЯ ЛЮДЕЙ И ПЕРЕМЕЩАТЬ СВОЙ ДУХ В ПРОСТРАНСТВЕ…

— И когда это время придёт? — поинтересовался Серафим.

— ТОЧНО НЕ МОЖЕТ СКАЗАТЬ ДАЖЕ САМ БОГ, — задумчиво ответил Такеши, — ЭТО ПРОИЗОЙДЁТ НЕ РАНЬШЕ, ЧЕМ ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БУДЕШЬ ГОТОВ К ТОМУ, ЧТОБЫ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЭТИМИ ЗНАНИЯМИ, ЭТИМИ УНИКАЛЬНЫМИ СПОСОБНОСТЯМИ…

— И как к этому подготовиться?

— САМОЕ ГЛАВНОЕ: ТЫ ДОЛЖЕН НАБРАТЬСЯ ЖИЗНЕННОГО ОПЫТА…

— Но это же так долго, — с печалью заметил Серафим.

— ТЫ БЫСТРО УЧИШЬСЯ, СЫН МОЙ! — возразил учитель.

— А вы меня научите?

Такеши ненадолго задумался и с иронией спросил:

— ЧЕМУ ЕЩЁ ТЕБЯ МОЖЕТ НАУЧИТЬ СТАРЫЙ ЯПОНЕЦ? — с грустью заметил учитель.

— Жизни, Такеши-сан! — машинально выпалил Серафим.

— ЖИЗНИ… — тихо повторил Такеши и с сомнением в глазах покачал головой, — ЖИЗНИ НАУЧИТЬ НЕ СМОЖЕТ ДАЖЕ САМЫЙ МУДРЕЙШИЙ ИЗ МУДРЕЙШИХ МУДРЕЦОВ: ЖИЗНЬ САМА УЧИТ НАС. ПРИРОДОЙ В ТЕБЯ, СЫН МОЙ, ЗАЛОЖЕНО МНОГО ХОРОШЕГО: ПРИСЛУШИВАЙСЯ К СВОЕМУ СЕРДЦУ, И ОНО ВСЕГДА ПОДСКАЖЕТ ТЕБЕ ПРАВИЛЬНЫЙ ПУТЬ… — учитель вздел руки вверх, — СОЛНЦЕ… — опустил ниже, — ВОДА… — опустил совсем вниз, — ЗЕМЛЯ… — провёл руками вокруг себя, — И ДЕРЕВЬЯ: ОНИ ВСЕГДА ПОМОГУТ ТЕБЕ ВОССТАНОВИТЬ ЗАТРАЧЕННЫЕ СИЛЫ! ИДИ И ЖИВИ ДЛЯ ЛЮДЕЙ, ДЛЯ СВОЕЙ СТРАНЫ! ОНИ НУЖДАЮТСЯ В ТВОЁМ УЧАСТИИ, В ТВОИХ УНИКАЛЬНЫХ ЗНАНИЯХ И СПОСОБНОСТЯХ!

— А как же вы, учитель? — в голосе Серафима слышалась явная растерянность.

— Я?.. — японец внимательно взглянул в глаза своего ученика, — Я НЕМНОГО ЗАСИДЕЛСЯ ЗДЕСЬ, НА ЗЕМЛЕ, И ТО ТОЛЬКО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПЕРЕДАТЬ ТЕБЕ ВСЕ СВОИ ЗНАНИЯ И ВСЕ ЗНАНИЯ СВОЕГО РОДАЯСАБУРО!.. МЕНЯ УЖЕ ДАВНО ЖДЁТ МОЯ ЛЮБИМАЯ НАТАША… И ДЛЯ ВСТРЕЧИ С НЕЙ Я ДОЛЖЕН ХОРОШО ПОДГОТОВИТЬСЯ: УЙТИ В ГОРЫ, ТАМ ПРОЙТИ ТЕЛЕСНОЕ И ДУХОВНОЕ ОЧИЩЕНИЕ, ПОГРУЗИТЬСЯ В МЕДИТАЦИЮ И ТОЛЬКО ПОТОМ ВОССОЕДИНИТЬСЯ С НЕЙ НАВЕЧНО…

— Но, Учитель… — начал Серафим, однако Такеши остановил его, подняв руку:

— ТЫ ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ, ПОЧЕМУ Я НЕ ИСПОЛЬЗОВАЛ СВОИ УМЕНИЯ, КОГДА МЕНЯ АРЕСТОВЫВАЛИ, НЕ ТАК ЛИ? — с грустью ухмыльнулся он.

— Да, — признался Серафим.

— ЭТОМУ БЫЛО МНОГО ПРИЧИН… ВО-ПЕРВЫХ, Я ПОШЁЛ ПРОТИВ ВОЛИ СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ, КОТОРЫЕ НЕ ХОТЕЛИ ОТПУСКАТЬ МЕНЯ В ДАЛЁКУЮ РОССИЮ, А Я, ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, ПОКИНУЛ СВОЮ ЗЕМЛЮ, СВОЮ РОДИНУ, ВО-ВТОРЫХ, ВО МНЕ ПЫЛАЛ ОГОНЬ ЛЮБВИ, — его лицо осветилось воспоминаниями, и он надолго замолчал, уйдя в свои воспоминания.

Серафим терпеливо ждал, с тревогой думая, как он будет жить без своего учителя: без его мудрых советов, без поддержки…

— ЛЮБОВЬ, КАК И НЕНАВИСТЬ, ОДНИ ИЗ САМЫХ СИЛЬНЫХ ЧУВСТВ ЧЕЛОВЕКА… — продолжил наконец Такеши, — ЭТИ ЧУВСТВА МОГУТ БЫТЬ СОЗИДАЮЩЕЙ СИЛОЙ, А МОГУТ СТАТЬ РАЗРУШАЮЩЕЙ, ПОЖИРАЮЩЕЙ ТЕБЯ ИЗНУТРИ. ВСЕГДА ПОМНИ ОБ ЭТОМ, СЫН МОЙ!

— Учитель, вы сказали, что эти два чувства одни из самых сильных? — переспросил Серафим.

— ДА, ИМЕННО ТАК Я И СКАЗАЛ, — согласно кивнул Такеши и с печалью спросил: — ТЫ ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ, КАКОЕ САМОЕ СИЛЬНОЕ ЧУВСТВО, ТАК?

— Конечно, хочу, учитель!

— СТРАХ! — коротко ответил японец.

— Страх? — удивился Серафим. — Но почему? Разве нельзя научиться не бояться?

— ЗАПОМНИ, СЫН МОЙ, КОГДА ТЫ ПЕРЕСТАНЕШЬ БОЯТЬСЯ, ТЫ СРАЗУ СТАНЕШЬ УЯЗВИМЫМ ДЛЯ ПРОТИВНИКА, И ЛЮБОЙ, ДАЖЕ НЕ САМЫЙ СИЛЬНЫЙ ПРОТИВНИК СМОЖЕТ ОДОЛЕТЬ ТЕБЯ, — нравоучительно произнёс Такеши и внимательно посмотрел на ученика. — МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ТЫ НЕ ПОНЯЛ МОЕЙ МЫСЛИ, НЕ ТАК ЛИ?..

— Вы правы, учитель, — виновато произнёс Серафим.

— СТРАХ ДВИЖЕТ ВСЕМ МИРОМ, — неожиданно произнёс старый японец, — ОДНАКО ДО ЭТОГО ЗНАНИЯ ТЫ ДОЛЖЕН ДОЙТИ САМОСТОЯТЕЛЬНО…

— Но почему, учитель?

— ЭТО ЕДИНСТВЕННЫЙ ПОСТУЛАТ, КОТОРЫЙ КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН ПРОЧУВСТВОВАТЬ, ОСОЗНАТЬ САМ И ПРОПУСТИТЬ ЧЕРЕЗ СВОЁ СЕРДЦЕ! — торжественно провозгласил он, после чего надолго ушёл в свои мысли.

Наконец, он взглянул на своего любимого ученика и долго смотрел на него не мигая.

В его взгляде ощущалась такая печаль, что Серафим не выдержал и спросил:

— «Выходит, мы больше никогда не увидимся? — обречено произнёс Серафим.

ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ОЩУЩАТЬ И ПОДДЕРЖИВАТЬ ДРУГ ДРУГА, СОВСЕМ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ВИДЕТЬ ДРУГ ДРУГА ГЛАЗАМИ, ДОСТАТОЧНО ОЩУЩАТЬ ПОСТОЯННОЕ ПРИСУТСТВИЕ БЛИЗКОГО ЧЕЛОВЕКА, — нравоучительно произнёс Такеши, — ПОВЕРЬ, МОЙ ДОРОГОЙ СЫН, СТОИТ ТЕБЕ ОБРАТИТЬСЯ КО МНЕ ЗА ПОМОЩЬЮ, ДАЖЕ МЫСЛЕННО, И ТЫ ТУТ ЖЕ ПОЛУЧИШЬ ЭТУ ПОМОЩЬ…

— Но как это возможно, если вы, учитель, удалитесь в иной мир? — удивился Серафим.

— ТОТ МИР, В КОТОРЫЙ УЙДУ Я, СЫН МОЙ, И МИР, В КОТОРОМ ОСТАЁШЬСЯ ТЫ, СВЯЗАНЫ ВОЕДИНО ВО ВРЕМЕНИ И В ПРОСТРАНСТВЕ… КАК БЫ МНЕ ОБЪЯСНИТЬ ПОДОСТУП-НЕЁ? — он задумался.

— Как человек и его тень? — предположил Серафим.

— БЛИЗКО ПО МЫСЛИ, ОДНАКО НЕ ОПРЕДЕЛЯЕТ ТОЧНОЙ СУТИ: ТЕНЬ-ТО ТЫ ВИДИШЬ, — возразил учитель и тут же воскликнул, — ДЛЯ ПРИМЕРА БОЛЕЕ ТОЧНО ПОДХОДИТ ВОЗДУХ! ЕГО ТЫ НЕ ВИДИШЬ, НО ВСЕГДА ЗНАЕШЬ, ЧТО ОН ЕСТЬ, И ТЫ ИМ ПОСТОЯННО ДЫШИШЬ… ТАК И БЛИЗКИЕ ЛЮДИ, ЧТО ПОКИДАЮТ ЗЕМЛЮ… ТА ЖЕНЩИНА, КОТОРУЮ ТЫ СЧИТАЕШЬ СВОЕЙ МАМОЙ, УМЕРЛА, НО ТЫ ЧАСТО ОБРАЩАЕШЬСЯ К НЕЙ, РАЗГОВАРИВАЕШЬ, СОВЕТУЕШЬСЯ, НЕ ТАК ЛИ? А ПОРОЙ ТЕБЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ТЫ СЛЫШИШЬ ЕЁ ГОЛОС…

— Вы правы, учитель! — согласно кивнул Серафим. — Бывает, что она предупреждает меня об опасности…

— ТЕПЕРЬ ТЫ ПОНЯЛ, ЧТО Я ИМЕЮ В ВИДУ?

— Да, учитель!

И ЕЩЁ ТО, О ЧЁМ БЫ Я ХОТЕЛ ПРЕДУПРЕДИТЬ ТЕБЯ… — Такеши собрал в кучу мохнатые совсем седые брови, — ТВОИ ЗНАНИЯ И УМЕНИЯ ПОКА ЕЩЁ НЕ СОВСЕМ СТАБИЛЬНЫ И ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ОНИ НЕ ТОЛЬКО ЗАКРЕПИЛИСЬ, НО И РАЗВИЛИСЬ В ТЕБЕ, ТЫ ДОЛЖЕН НЕ ТОЛЬКО ПРИОБРЕСТИ ОПЫТ, НО И ПРОЙТИ МНОГО ЖИЗНЕННЫХ ИСПЫТАНИЙ. ТЫ СПРАШИВАЛ ПРО ОПЫТ… ПОСТЕПЕННО, ИСПОЛЬЗУЯ ПОЛУЧЕННЫЕ ОТ МЕНЯ ЗНАНИЯ, ТЫ БУДЕШЬ НАКАПЛИВАТЬ И НЕОБХОДИМЫЙ ОПЫТ. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ ВСЕ МОИ УСИЛИЯ ПРОПАДУТ ДАРОМ…

— А как же мне понять, когда можно воспользоваться полученными знаниями, а когда нет? — пытливым взглядом Серафим уставился в глаза старого японца.

— ПОМНИШЬ, КАКОЙ СОВЕТ Я ДАЛ ТЕБЕ РАНЕЕ? — улыбнулся Такеши.

— Прислушиваться к своему сердцу, — мгновенно ответил Серафим.

— ВОТ ИМЕННО! ОНО ПОДСКАЖЕТ ТЕБЕ НЕ ТОЛЬКО ПРАВИЛЬНЫЙ ПУТЬ, НО И ПОМОЖЕТ ПРИНЯТЬ ПРАВИЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ! — заверил Такеши.

— Скорее бы наступили эти испытания! — воскликнул Серафим.

— НАПРОТИВ: Я ЖЕЛАЮ, ЧТОБЫ ОНИ НАСТУПИЛИ КАК МОЖНО ПОЗДНЕЕ, А МОЖЕТ БЫТЬ, НИКОГДА, — с печалью возразил старик.

— Но почему? — не понял он.

НА ТВОИХ ПЛЕЧАХ — СВЕТЛАЯ ГОЛОВА! И ТЫ МОЖЕШЬ ПРИНЕСТИ МНОГО ПОЛЬЗЫ СВОЕЙ СТРАНЕ И НЕ ПРИБЕГАЯ К УНИКАЛЬНЫМ СПОСОБНОСТЯМ… ОДНАКО ТВОИ УНИКАЛЬНЫЕ СПОСОБНОСТИ ОБОСТРЯТСЯ, ЕСЛИ ТВОЕЙ ЖИЗНИ ИЛИ ЖИЗНИ ТВОИХ БЛИЗКИХ БУДЕТ УГРОЖАТЬ ОПАСНОСТЬ! — тихо произнёс Такеши, — ДА, ТЕБЯ МОГЛА ОЖИДАТЬ СОВСЕМ ДРУГАЯ ДОРОГА: ТЫ МОГ СТАТЬ ЧЕМПИОНОМ МИРА, МОГ СТАТЬ ВЕЛИКИМ ПУТЕШЕСТВЕННИКОМ ИЛИ УЧЁНЫМ С МИРОВЫМ ИМЕНЕМ, А МОГ СТАТЬ КЛАССНЫМ УЧИТЕЛЕМ НАШЕГО ДРЕВНЕГО БРАТСТВА… — старый японец глубоко вздохнул, — К СОЖАЛЕНИЮ, А МОЖЕТ БЫТЬ, И К СЧАСТЬЮ, ТЕБЕ УГОТОВАН ДРУГОЙ ПУТЬ: ТЫ, СЛОВНО ДВОРНИК, УБИРАЮЩИЙ МУСОР С УЛИЦ ГОРОДА, ПРИЗВАН ОЧИЩАТЬ ЗЕМЛЮ ОТ ПРЕСТУПНИКОВ И НЕГОДЯЕВ ВСЕХ МАСТЕЙ. ТЫ ДОЛЖЕН БОРОТЬСЯ СО ЗЛОМ ВО ВСЕХ ЕГО ПРОЯВЛЕНИЯХ! ЭТО И ЯВЛЯЕТСЯ ТВОЕЙ ГЛАВНОЙ ЗАДАЧЕЙ ПОЯВЛЕНИЯ НА СВЕТ! — с каждым словом его голос крепчал и крепчал: учитель как бы призывал Серафима к борьбе. — ТЫ ГОТОВ К ЭТОМУ, СЫН МОЙ? — торжественно вопросил старый самурай.

— Да, учитель, готов! — твёрдо ответил Серафим.

— ИНОГДА ТЕБЕ ПРИДЁТСЯ РЯДИТЬСЯ В ОДЕЖДЫ ВРАГА, СТАТЬ ВРАГУ ДРУГОМ, ЧТОБЫ ВРАГИ СМОГЛИ ДО КОНЦА ДОВЕРИТЬСЯ ТЕБЕ, А ТЫ СМОГ БЫ УЗНАТЬ ПЛАНЫ ВРАГА, РАЗРУШИТЬ ЭТИ ПЛАНЫ. ВПОЛНЕ ВОЗМОЖНО, ЧТО ТЕБЕ ПРИДЁТСЯ ДОЛГОЕ ВРЕМЯ ЖИТЬ СВОИМ СРЕДИ ВРАГОВ. ТЫ ГОТОВ К ЭТОМУ, СЫН МОЙ?

— Да, учитель, готов! — словно давая клятву, ответил Серафим.

— В ТАКОМ СЛУЧАЕ, ИДИ В МИР С БОГОМ! Я ОТПУСКАЮ ТЕБЯ! ПРОЩАЙ, СЫН МОЙ! — голос старика дрогнул.

— Спасибо, учитель, за все! — Серафим крепко прижал к своей груди все ещё крепкое тело Такеши.

— ВСЕ, ИДИ! — через силу японец отстранился от ученика, смахнул со щеки непрошеную слезу, повернулся и медленно пошёл прочь, но тут же хлопнул себя по лбу и быстро вернулся назад, — СОВСЕМ ИЗ УМА ВЫЖИЛ, СТАРЫЙ ДУРАК! — в сердцах ругнулся он, — ВИДНО, И ВПРАВДУ ПОРА НА ПОКОЙ!

— Что случилось, учитель? — удивился Серафим: он ещё никогда не видел учителя таким взволнованным.

— ДЕЛО В ТОМ, ЧТО Я, ПЕРЕДАВ ТЕБЕ ВСЕ, ЧЕМ ОБЛАДАЛ Я И ПРЕДКИ МОЕГО ДРЕВНЕГО РОДА САМУРАЕВ, НЕ ПРЕДУПРЕДИЛ ТЕБЯ О ГЛАВНОМ, учитель недовольно покачал головой.

— Но вы же ещё здесь, — попытался успокоить Серафим.

— А ЕСЛИ БЫ УШЁЛ? — японец с огорчением махнул рукой, — ДЕЛО В ТОМ, ЧТО В МИРЕ ОЧЕНЬ МНОГО ЗЛА, И ЭТО ЗЛО СТАНОВИТСЯ ВСЁ СИЛЬНЕЕ И СИЛЬНЕЕ. БОЛЕЕ ТОГО, ОНО СТАРАЕТСЯ ПЕРЕНИМАТЬ ОТ СИЛ ДОБРА НАКОПЛЕННЫЕ ИМИ ЗНАНИЯ, ЧТОБЫ УМЕЛО ПРОТИВОСТОЯТЬ СИЛАМ ДОБРА. И ПОРОЙ БЫВАЕТ ОЧЕНЬ ТРУДНО ОТЛИЧИТЬ СИЛЫ ДОБРА ОТ СИЛ ЗЛА. ИДИ ЗА МНОЮ… — сказал учитель.

Вскоре Такеши отыскал дуб с огромной кроной и мощным стволом. Старый японец обошёл вокруг дерева несколько раз, затем осмотрел его крону и, довольно крякнув, произнёс торжественным голосом:

— ЭТО ПРОИЗОЙДЁТ ЗДЕСЬ!

Серафим взглянул на дуб, потом на учителя, пожал плечами, но ничего не сказал, ожидая, когда Такеши все объяснит сам.

Учитель вытащил из кармана нож и протянул Серафиму.

— ОЧИСТИ ЗЕМЛЮ У ПОДНОЖИЯ ЭТОГО ДУБА, — сказал он.

— Вокруг?

— НЕТ, ОЧИСТИ МЕСТО ДОСТАТОЧНОЕ, ЧТОБЫ ТЫ СМОГ ТАМ ВСТАТЬ.

Серафим быстро исполнил задание учителя и снова взглянул на него.

Старик взял у него нож и ловким движением надрезал кору дерева в форме удлинённого ромба. Затем аккуратно отделил кору от ствола и положил её на землю.

— СНИМАЙ ОБУВЬ И БОСИКОМ СТАНОВИСЬ НА ОЧИЩЕННУЮ ЗЕМЛЮ, — предложил Такеши.

Серафим безропотно снял ботинки, носки и встал голыми ногами на землю.

Такеши вытащил из кармана небольшую коробочку.

— ОБНАЖИ ЛЕВОЕ ПРЕДПЛЕЧЬЕ, — попросил он и пояснил, — К СОЖАЛЕНИЮ Я НЕ МОГУ ПРОВЕСТИ С ТОБОЙ ПОЛНЫЙ ОБРЯД ПОСВЯЩЕНИЯ: ДЛЯ ЭТОГО НУЖНО ПРИСУТСТВИЕ НЕ МЕНЕЕ ЧЕТЫРЕХ ЧЛЕНОВ НАШЕГО БРАТСТВА, А ПОТОМУ Я ПРИНЯЛ РЕШЕНИЕ НАКОЛОТЬ ТЕБЕ ЗНАК ПОСВЯЩЕНИЯ ПОД ЭТИМ СТОЛЕТНИМ ДУБОМ, ИСПОЛЬЗУЯ ЕГО СИЛЫ И ПАМЯТЬ. ЗНАК ПОСВЯЩЕНИЯ ПОМОЖЕТ ТЕБЕ БЕЗОШИБОЧНО РАСПОЗНАВАТЬ СИЛЫ ЗЛА…

— Каким образом? — не понял Серафим.

— КАК ТОЛЬКО ТЕБЯ ПОСЕТЯТ СОМНЕНИЯ, ПРИКОСНИСЬ ПРАВОЙ РУКОЙ К ЭТОМУ ЗНАКУ: ЕСЛИ ПЕРЕД ТОБОЙ СИЛЫ ДОБРА, ТО ЗНАК НИКАК НЕ ПРОЯВИТ СЕБЯ, НО СТОИТ ОБЪЯВИТЬСЯ СИЛАМ ЗЛА, КАК ЗНАК ЗАСВЕТИТЬСЯ ГОЛУБЫМ СВЕТОМ, А СВОЕЙ ЛАДОНЬЮ ТЫ ОЩУТИШЬ ТЕПЛО ДРЕВНЕГО ЗНАКА! — пояснил учитель.

Серафим скептически пожал плечами, однако задрал рукав на левой руке.

— Я ОЩУТИЛ В ТВОЁМ СЕРДЦЕ НЕДОВЕРИЕ, — заметил японец, — НО ЭТО НИЧЕГО, В СВОЁ ВРЕМЯ ТЫ ВСЁ ПОЙМЁШЬ И ЕЩЁ НЕ РАЗ БУДЕШЬ ВСПОМИНАТЬ МЕНЯ С БЛАГОДАРНОСТЬЮ…

— Простите меня, учитель, я не должен был выражать сомнения, — Серафиму действительно стало стыдно за своё поведение.

— СЕЙЧАС ТЫ ДВАЖДЫ НЕ ПРАВ! — резонно заметил Такеши и тут же пояснил, — ПЕРВЫЙ РАЗ ПОТОМУ, ЧТО ВЫРАЗИЛ НЕДОВЕРИЕ СВОЕМУ УЧИТЕЛЮ, А ВТОРОЙ РАЗ ПОТОМУ, ЧТО НЕ ПОПЫТАЛСЯ ОТСТОЯТЬ СВОЁ МНЕНИЕ.

— Вы, как всегда правы, учитель, и мне нечего добавить, — Серафим виновато упустил глаза.

— ЛАДНО, ХОРОШО, ЧТО У ТЕБЯ МОМЕНТАЛЬНАЯ РЕАКЦИЯ И ТЫ БЫСТРО МОЖЕШЬ НЕ ТОЛЬКО ОСОЗНАВАТЬ СВОИ ОШИБКИ, НО И СМЕЛО ПРИЗНАЕШЬСЯ В НИХ, — старик довольно улыбнулся и добавил, — ТЕПЕРЬ ПРИЛОЖИ ЛАДОНИ К ОГОЛЁННОМУ СТВОЛУ ДУБА…

Как только Серафим выполнил просьбу учителя, тот приступил к рисунку будущей наколки.

Не прошло и часа, как на предплечье Серафима красовался знак удлинённого ромба, причём, нижняя середина длиннее верхней, а красные края были сильно припухшими:

Внимательно осмотрев свою работу, Такеши удовлетворённо кивнул:

— К ЗАВТРАШНЕМУ УТРУ ОПУХОЛЬ ПРОЙДЁТ, И ТЫ СУМЕЕШЬ ПО ДОСТОИНСТВУ ОЦЕНИТЬ МОЮ РАБОТУ. МОЖЕШЬ УБРАТЬ С ДЕРЕВА РУКИ И ОБУТЬСЯ, — сказал японец.

Потом он наклонился, наскрёб пальцами горсть мокрой земли, тщательно обмазал ею кору изнутри, затем обмазал ствол дуба в том месте, где тот был обнажён, потом приложил кусок коры на своё место и крепко прижал. Буквально на глазах швы разреза исчезли, словно и не было никакого надреза.

— ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ РАСШИФРОВКУ ЗНАКА УДЛИНЁННОГО РОМБА? — спросил вдруг Такеши.

— Если можно.

— ВЕРХНЯЯ ТОЧКА РОМБА ОБОЗНАЧАЕТ ТВОРЦА, ДВЕ ТОЧКИ ПО БОКАМ — ЕГО ПОСЛАНЦЫ В НЕБЕ И НА ЗЕМЛЕ, А НИЖНЯЯ — ТОЧКА ПОСВЯЩАЕМОГО, ТО ЕСТЬ ТВОЯ. СОЕДИНЁННЫЕ ЕДИНОЙ ЛИНИЕЙ, ОНИ ОБРАЗУЮТ ЗНАК УДЛИНЁННОГО РОМБА, КОТОРЫЙ СИМВОЛИЗИРУЕТ ОСОБУЮ ВЗАИМОСВЯЗЬ МЕЖДУ ЧЛЕНАМИ НАШЕГО БРАТСТВА. И КАЖДЫЙ, КТО ОБЛАДАЕТ ЗНАКОМ УДЛИНЁННОГО РОМБА, С ГОТОВНОСТЬЮ ПРИДЁТ НА ПОМОЩЬ СВОЕМУ БРАТУ, — Такеши оголил рукав, показал свой знак удлинённого ромба тоже красного цвета, потом распахнул грудь, где Серафим увидел этот же знак, висящий на цепочке. — ЭТОТ ЗНАК, ИЗГОТОВЛЕННЫЙ ИЗ СЕРЕБРА, ГОВОРИТ О ТОМ, ЧТО ПЕРЕД ТОБОЙ — УЧИТЕЛЬ, А ЗНАК, ИЗГОТОВЛЕННЫЙ ИЗ ЗОЛОТА, НАЗЫВАЕТСЯ ЗНАК-СЫН, ОН ПРИНАДЛЕЖИТ УЧИТЕЛЮ УЧИТЕЛЕЙ, — Такеши прикоснулся своим знаком к наколке Серафима.

— Здорово! — воскликнул тот. — Боль прошла и по всему телу разлилось тепло.

— ТЕПЕРЬ ТВОЙ ЗНАК ВОШЁЛ В СИСТЕМУ НАШЕГО БРАТСТВА! — торжественно произнёс учитель. — ИМЕЕТСЯ ЕЩЁ ОДИН ЗНАК, ОН ТОЖЕ ИЗГОТОВЛЕН ИЗ ЗОЛОТА, НО БОЛЬШЕГО РАЗМЕРА, ЭТО ЗНАК-ОТЕЦ, И ОН ХРАНИТСЯ У ХРАНИТЕЛЯ ДРЕВНЕГО ЗНАКА. В ЗНАКЕ-ОТЦЕ ЗАКЛЮЧЕНА ОГРОМНАЯ СИЛА, КОТОРАЯ ПИТАЕТ ВСЕ ЗНАКИ УЧИТЕЛЕЙ, И ЭТА СИЛА ПОМОГАЕТ НЕ ТОЛЬКО ВЫЯВЛЯТЬ ЗЛО, НО И ПОМОГАЕТ БОЛЕЕ УСПЕШНО БОРОТЬСЯ С НИМ.

— Я могу спросить?

— КОНЕЧНО, СЫН МОЙ!

— Вы сказали, учитель, что силы Зла пользуются разработками и знаниями сил Добра.

— ДА, ЭТО ТАК.

— А что мешает представителю сил Зла сделать такую же наколку и ввести в заблуждение представителя сил Добра? — спросил Серафим.

— ИМЕННО ПОЭТОМУ И ОБЪЕДИНЕНЫ СИЛЫ ДОБРА В ЕДИНОЕ БРАТСТВО, ИМЕННО ПОЭТОМУ ЛЮБОЙ ЧЛЕН БРАТСТВА СВЯЗАН НЕЗРИМЫМИ УЗАМИ СО ЗНАКОМ-ОТЦОМ, КОТОРЫЙ И ПОДАСТ СИГНАЛ ОПАСНОСТИ, И ТЫ, ПОЛУЧИВ ТАКОЙ СИГНАЛ, СМОЖЕШЬ ВОВРЕМЯ ПРЕДПРИНЯТЬ МЕРЫ К СВОЕЙ ЗАЩИТЕ И СМОЖЕШЬ ДОСТОЙНО ПРОТИВОСТОЯТЬ СИЛАМ ЗЛА. СЕЙЧАС ТЕБЕ ВСЕ ПОНЯТНО?

— Да, учитель!

Старый учитель задумался ненадолго, после чего его лицо озарилось:

— НАКОНЕЦ, МОЙ СЫН, ПОСЛЕДНЕЕ, О ЧЁМ Я ТЕБЕ ОБЯЗАН СКАЗАТЬ. МНЕ КАЖЕТСЯ… БОЛЕЕ ТОГО, Я ПРОСТО УВЕРЕН, ЧТО ИМЕННО К ТЕБЕ ВЕРНЁТСЯ ДАР, КОТОРЫЙ, К СОЖАЛЕНИЮ, Я ПОТЕРЯЛ… ПОТЕРЯЛ, КОГДА ПОКИНУЛ СВОЮ РОДНУЮ ЗЕМЛЮ: РОДНАЯ ЗЕМЛЯ ПИТАЕТ НАС, ПРИДАЁТ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СИЛЫ, НИКОГДА НЕ ПОКИДАЙ РОДНУЮ ЗЕМЛЮ!

— Да, учитель! Но в чём заключается дар, о котором вы говорите, учитель? — спросил Серафим.

— ТЫ СМОЖЕШЬ ПРЕДВИДЕТЬ! — торжественным тоном произнёс Такеши.

— Предвидеть? — переспросил Серафим. — Но что?

— МНОГОЕ! НО БОЛЕЕ ВСЕГО ТО, ЧТО НЕПОСРЕДСТВЕННО КАСАЕТСЯ ТЕБЯ И ТВОЕЙ ЖИЗНИ! ПОСТАРАЙСЯ ПРИСЛУШАТЬСЯ К ЭТОМУ ДАРУ: КОГДА-НИБУДЬ ЭТО СПАСЁТ ТЕБЕ ЖИЗНЬ! — чуть подумав, Такеши добавил, — А МОЖЕТ БЫТЬ, И ЖИЗНЬ ТВОИХ БЛИЗКИХ!

— Но у меня никого никаких близких: вы же знаете, — напомнил Серафим.

— СЕГОДНЯ НЕТ, А ЗАВТРА ЕСТЬ! — загадочно улыбнулся японец.

— Как это?

— ОЧЕНЬ ПРОСТО, Я ДУМАЮ, ЧТО ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ УХОДИТЬ В МОНАСТЫРЬ?

— Нет, учитель!

— А ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО КОГДА-НИБУДЬ В ТВОЮ ЖИЗНЬ ПРИДЁТ ЛЮБОВЬ И У ТЕБЯ СРАЗУ ПОЯВИТСЯ МНОГО НОВЫХ РОДНЫХ И БЛИЗКИХ! — пояснил старый учитель.

— В моей жизни уже появился человек, которого я люблю всем сердцем! — с горячностью заметил Серафим.

— И Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, СЫН МОЙ! — с грустью проговорил Такеши и улыбнулся. — НО ЛЮБОВЬ, О КОТОРОЙ ГОВОРЮ Я, СОВСЕМ ДРУГАЯ ЛЮБОВЬ: ТАКАЯ, КАКУЮ ИСПЫТАЛ Я С МОЕЙ НАТАШЕЙ, — его глаза заблестели.

— Вы говорите, учитель, о любви к женщине, но до неё мне ещё очень далеко, — усмехнулся Серафим.

НИ ОДИН ЧЕЛОВЕК НЕ МОЖЕТ ОПРЕДЕЛИТЬ, КОГДА И В КАКОЙ МОМЕНТ ЕГО НАСТИГНЕТ ЛЮБОВЬ, ДАЖЕ ТЫ, КОГДА К ТЕБЕ ПРИДЁТ ДАР ПРЕДВИДЕНИЯ, НЕ СМОЖЕШЬ ЭТОГО, — голос Такеши был грустным и печальным. — НО КОГДА ЛЮБОВЬ ПРИХОДИТ, ЧЕЛОВЕК СТАНОВИТСЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ СЧАСТЛИВЫМ И ГОТОВ ГОРЫ СВЕРНУТЬ! ТЫ ПОНИМАЕШЬ МЕНЯ, СЫН МОЙ?

— Да, учитель!

Старый Такеши внимательно посмотрел на Серафима, словно решая, говорить ему о своих сомнениях или нет. И всё-таки решил, что не имеет права промолчать.

— СЫН МОЙ, К СОЖАЛЕНИЮ, Я НЕ МОГУ ЗАГЛЯНУТЬ В ТВОЁ ДАЛЁКОЕ ПРОШЛОЕ, НО ТЫ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ ТО, ЧТО ЧУВСТВУЮ Я!.. — он ещё раз взглянул в глаза Серафима. — ТВОИ РОДИТЕЛИ ПОГИБЛИ И ПОГИБЛИ, В ОДИН ДЕНЬ…

— Как такое возможно? — удивился Серафим. — Мама говорила, что мой отец погиб, когда я ещё не родился, — растерянно проговорил он.

— НЕ ЗНАЮ, СЫН МОЙ, — с печалью вздохнул Такеши, — Я УВЕРЕН, ЧТО ПРОЙДЁТ ВРЕМЯ И КОГДА-НИБУДЬ ТЫ САМ ВО ВСЁМ РАЗБЕРЁШЬСЯ…

— Так вот почему вы сказали мне ранее, что я часто советуюсь с той женщиной которую считаю своей матерью, — задумчиво проговорил Серафим.

— ВСПОМНИЛ… НО ПОЧЕМУ ТЫ ТОГДА НЕ ЗАДАЛ МНЕ ВОПРОСА?

— Я думал, что это японский речевой оборот, — ответил Серафим и вздохнул.

НЕ ПЕРЕЖИВАЙ, СЫН МОЙ, ТЫ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, ЧТО КРОВЬ ТВОИХ ПРЕДКОВ ТЕЧЁТ НЕ В ОДНОМ ТЕБЕ НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ: ГДЕ-ТО ЖИВЁТ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЯВЛЯЕТСЯ ДЛЯ ТЕБЯ САМЫМ БЛИЗКИМ НА СВЕТЕ И ЯВЛЯЕТСЯ ТЕБЕ БЛИЗКИМ РОДСТВЕННИКОМ… — медитируя перед собой руками, монотонно проговорил учитель.

— И кто же он?

Учитель прикрыл глаза, а на его широком лбу морщины собрались в кучу и вскоре выступил пот. Наконец, он открыл глаза и с огорчением покачал головой:

— К СОЖАЛЕНИЮ, МНЕ НЕ УДАЛОСЬ УЗНАТЬ, КТО ОН… НЕ УДАЛОСЬ УЗНАТЬ И ГДЕ ОН… ТАКОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ, ЧТО У НЕГО СИЛЬНОЕ БИОПОЛЕ ЗАЩИТЫ, — старый японец снова со вздохом покачал головой, — НО ЗНАЮ, ЧТО ОН ЕСТЬ И НАХОДИТСЯ В ДОБРОМ ЗДРАВИИ…

Слушая своего старого учителя, Серафим вдруг вспомнил, что однажды к нему во сне явилась незнакомая красивая женщина-блондинка, которая ласкала его, обнимала и нашёптывала ему нежные слова, обращаясь к нему, как к сыну. В первый момент Серафим испугался, захотел вырваться из её объятий, но потом ощутил такое тепло, такую нежность, что сам прижался к этой белокурой женщине и молил Бога, чтобы эти ощущения никогда не исчезли.

Долгое время, ложась спать, он с нетерпением ожидал, когда эта удивительная блондинка снова появится в его сне, но она больше никогда не приходила. Постепенно Серафим забыл о ней и вот сейчас, после того, что услышал от своего старого учителя рассказ о своих родителях, он вспомнил о ТЕХ своих сновидениях, о ТЕХ ощущениях, он вспомнил ТУ женщину из сна. И вновь ощутил нежность и тепло её рук, её удивительно добрый голос…

— ВИЖУ, ЧТО ТВОИ ВОСПОМИНАНИЯ ПРИЯТНЫ, — с улыбкой заметил Такеши, увидев на его лице блаженство, — О КОМ ТЫ ВСПОМНИЛ, СЫН МОЙ?

— Об очень доброй женщине, — коротко ответил Серафим.

— ТЫ ПРАВ, СЫН МОЙ, ЕСТЬ ВОСПОМИНАНИЯ, В КОТОРЫЕ НЕ НУЖНО ДОПУСКАТЬ ДАЖЕ САМЫХ БЛИЗКИХ. ЭТИ ВОСПОМИНАНИЯ ДОЛЖНЫ ПРИНАДЛЕЖАТЬ ТОЛЬКО ТЕБЕ ОДНОМУ…

— Вы все видите, обо всём знаете, учитель! — с восторгом воскликнул Серафим, и в его глазах было видно чувство благодарности.

— ДОБРАТЬСЯ ДО ЭТОГО УРОВНЯ ТЕБЕ ТОЖЕ НЕ ТАК УЖ И СЛОЖНО: ПРИДЁТ ТО ВРЕМЯ, — заверил Такеши.

— Неужели я когда-нибудь стану таким, как вы, учитель? — с сомнением воскликнул Серафим.

ПОВЕРЬ, СЫН МОЙ, ТЫ СТАНЕШЬ ЛУЧШЕ, ЧЕМ Я! — с гордостью заявил старый японец, — ЛАДНО, ДОСТАТОЧНО: ПРИДЁТ ВРЕМЯ, И ТЫ САМ ВСЁ ПОЙМЁШЬ, А ТЕПЕРЬ, КОГДА ТЫ ПОСВЯЩЁН И ВСТАЛ ПОД ПОКРОВИТЕЛЬСТВО И ЗАЩИТУ ДРЕВНЕГО ЗНАКА НАШЕГО БРАТСТВА, СТАЛ ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМ И РАВНОПРАВНЫМ ЧЛЕНОМ НАШЕГО ДРЕВНЕГО БРАТСТВА, Я МОГУ, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, ПОПРОЩАТЬСЯ С ТОБОЙ, СЫН МОЙ! ПУСТЬ ТЕБЕ ВО ВСЁМ СОПУТСТВУЕТ УДАЧА! ПУСТЬ ТВОЯ ЖИЗНЬ БУДЕТ ДОЛГОЙ И СЧАСТЛИВОЙ, А ИСПЫТАНИЯ КОРОТКИМИ, НО УСПЕШНЫМИ. ПРОЩАЙ, БРАТ МОЙ! — учитель, впервые назвав его братом, вздохнул, потрепал его белокурые волосы, внимательно взглянул в его синие глаза, словно запоминая что-то одному ему известное, затем резко повернулся и пошёл прочь.

Серафим смотрел ему вслед до тех пор, пока фигура учителя не скрылась за поворотом.

В своей голове он пытался систематизировать услышанное им от старого японца. В какой-то момент ему показалось, что сегодня перед ним открылось нечто такое, он на всю жизнь останется благодарен Судьбе за то, что она позволила ему встретиться со своим учителем, старым японцем Такеши из древнего самурайского рода Ясабуро, предки которых охраняли императоров из династии Микадо…

А ещё Серафим думал о той белокурой женщине из давнего детского сна. И у него возникли вопросы, на которые он, к сожалению, пока не имел ответов.

Кто эта женщина?

Почему она называла его своим сыном?

Почему у него сложилось такое ощущение, что он знает её?

Почему старый японец сказал о том, что его родители погибли в один день?

И кто этот человек, который является ему самым близким на свете?

Возникшие вопросы, словно пчелы, жужжали в его голове, но страданий не приносили: почему-то Серафим был уверен, что придёт время и он найдёт ответы на все вопросы…

Глава 8 СЕРАФИМ СТАЛ МУЖЧИНОЙ

По достижении пятнадцати лет Серафиму пришлось уйти не только из детского дома, но и из школы-интерната. Он поступил в ШРМ — вечернюю школу рабочей молодёжи — и устроился работать на Омский нефтеперерабатывающий завод, ОНПЗ, помощником электрика в электроцех, а уже через три месяца, с честью пройдя испытательный срок и сдав сразу на третий разряд электрика, приступил к самостоятельной работе.

К счастью, на заводе ему тут же выделили место в заводском общежитии, причём в той же комнате вскоре появился и его старый приятель ещё по детскому дому: Данилка.

Когда Серафим вошёл в комнату и увидел статного юношу с правильными чертами лица, тот протянул руку:

— Привет, я твой новый сосед. Зовут меня…

— Неужели это ты, Данилка! — неожиданно воскликнул Серафим. — Ты что, сбрендил, чертяка? Зазнался совсем… Не узнаешь своих старых друзей?

Что-то в голосе вошедшего показалось Данилке знакомым. Он присмотрелся повнимательнее тут же радостно воскликнул: — Господи, Семка!

В этом курносом симпатичном парне с трудом можно было узнать того строптивого и бескомпромиссного мальчишку, с которым Серафим познакомился в первый день своего появления в детском доме.

— Сколько лет, сколько зим, братишка! — Данилка раскинул в стороны руки и крепко обнял Серафима…

* * *
Более трех лет назад Данилка неожиданно получил письмо на трех страницах из Харькова: его разыскала дальняя родственница и приглашала к себе жить. Ехать не хотелось, но руководство уговорило как могло: поезжай, как-никак, родной человек, глядишь, и жизнь наладится…

Данилка не соглашался до тех пор, пока не услышал совет Серафима:

— Данилка, ты же ничем не рискуешь, если согласишься: съезди, осмотрись как следует, а если не понравится, всегда можешь вернуться… А не вернёшься, значит, буду знать, что у тебя все хорошо сложилось… Главное, запомни, ты, Данька, навсегда останешься моим другом, нет, братом! — Серафим вытащил из кармана перочинный ножик, открыл его, чиркнул по своей левой ладони и протянул Данилке.

Не раздумывая не секунды, Данилка проделал то же самое. После этого они сложили свои порезы и почти одновременно произнесли:

— Клянусь, брат!..

* * *
Поначалу они часто писали друг другу: по три-четыре письма в месяц, но однажды одно из писем вдруг вернулось назад. Ничего не понимающий Серафим снова написал письмо, чётко отобразив на нём адрес, и отослал его. Но и оно вернулось, но на этот раз на конверте стоял почтовый штамп: «Адресат выбыл». Куда писать, чтобы разыскать своего друга, Серафим не знал, а потому решил, что если Данилка захочет, то сам он сам его отыщет…

* * *
И вот сейчас они вдруг встретились. Они стояли и долго смотрели друг на друга, веря и не веря своим глазам.

— Что случилось, братишка? — спросил, наконец, Серафим. — Одно моё письмо вернулось, потом другое послал: тоже вернулось, причём с пометкой «Адресат выбыл»… Ты мне можешь объяснить, что это за хрень такая?

— А-а… — Данилка вздохнул и с грустью улыбнулся. — Представляешь, приехал к тётке, та обрадовалась, встретила приветливо, как говорится, со всей любовью, а вскоре и слегла: у неё оказался рак груди в последней стадии… — он махнул рукой. — Вскоре похоронил достойно, устроился на работу, а через пару месяцев заявляется её сын из заключения: у него срок закончился… Прикинь, братишка, срок мотал за свою мать: как-то по пьяни ножом её полоснул по животу… Еле выжила. Когда я приехал и мы стали жить вместе, она часто повторяла, что когда её не станет, все достанется мне… — Данилка скривил губы.

— И что, обманула, что ли?

Да нет, когда она умерла, оказалось, что завещание она не оставила… Так вот, в тот день он заявился весь вдрабадан пьяный, едва на ногах стоит, и своё требует, а меня на улицу гонит… Я и не стерпел: дал в лоб… Он к врачу, потом заяву настрочил в ментовскую… Короче, полтора года навесили на уши… Когда освободился, куда ехать? Потянуло в детство… Конечно же, вернулся сюда, устроился на завод… Жил у знакомых, пока, вот, общагу не дали…

— Так что же ты мне-то не писал, братишка? — сердито спросил Серафим.

— Стыдно было…

— Хорошо, тогда стыдно было, а сейчас, когда вернулся? — настойчиво донимал Серафим.

— Думал, чуть раскручусь и сразу к тебе… Поверь, на следующей неделе уже собирался…

— Да, дела… — протянул Серафим. — А со мной, если, конечно, тебе интересно послушать…

— О тебе я все знаю, — прервал его Данилка. — Думаешь, я случайно к тебе в комнату распределился?

— А что же не узнал?

— Да ты так здорово изменился, что я подумал, что кто-то пришёл тебя навестить…

— Понятно.

— Слушай, братишка, ты не прочь отметить нашу встречу и моё новоселье?

— Спрашиваешь?

— А как ты смотришь на то, чтобы девочек пригласить? — Данилка хитро прищурился.

— Каких девочек? — не понял Серафим.

— Нормальных, сговорчивых… — подмигнул Данилка. »

— Но я как-то… — неуверенно промямлил Серафим, а его лицо мгновенно стало пунцовым.

— Ты что, братишка, до сих пор ни-ни? — он выразительно покачал кулаком ниже пояса.

— Да… как-то… времени не было… — совсем смутился Серафим. — Я даже не знаю…

— Не боись, братишка! Всё будет сделано по высшему разряду! Доверься своему брату… Иди, купи закуси, винца литра три, — он протянул Серафиму деньги.

— Три литра, зачем так много? — ужаснулся Серафим.

— Вина много не бывает, — подмигнул Данилка.

— Вы что, столько выпьете?

— Вы? А ты что? — удивился Данилка.

— Мне нельзя, — решительно возразил Серафим. — Мне завтра на тренировку.

— Ты это всерьёз? — удивился приятель.

— Более чем.

— Ладно, потом разберёмся: иди в магазин, а я девочками займусь… Долго не шляйся: через час жду!..

* * *
Неожиданная, и в то же время столь долгожданная встреча со своим потерянным другом настолько разволновала Серафима, что он, нисколько не задумываясь, согласился отметить это событие. Но когда остался в одиночестве и отправился за покупками, он вдруг осознал, что на вечеринке будут присутствовать девушки. Это осознание его вдруг взволновало: он абсолютно не знал, как вести себя с женским полом. До этого дня он ни разу не сближался с прекрасной половиной человечества.

Нет, не потому, что боялся общаться с ними, а потому, что у него совершенно не было на них времени.

Он нравился девочкам, и не раз, и не два они едва ли не в открытую заигрывали с ним, предлагали дружбу, приглашали в кино или на танцы, а то и на вечеринки, но получалось так, что всякий раз что-либо мешало этим контактам. И постепенно о нём стали говорить, как о нелюдимом мальчике, который боится девочек, хотя это и было далеко от истины.

Поначалу эти слухи задевали его самолюбие, и однажды даже учитель заметил его удручённое настроение.

Внимательно посмотрев на него, Такеши сказал:

— СЫН МОЙ, Я ЗНАЮ, ПОЧЕМУ ТЫ ГРУСТИШЬ…

— Я не грущу, учитель, просто у меня плохое настроение, — попытался возразить Серафим.

— ТЫ СИЛЬНО ПОВЗРОСЛЕЛ ЗА ПОСЛЕДНЕЕ БРЕМЯ, СЫН МОЙ, — не обращая внимание на его слова, продолжил Такеши, — ПРИРОДА БЕРЕТ СБОЕ! ПОВЕРЬ, ТЫ НОРМАЛЬНЫЙ ПАРЕНЬ И СОВСЕМ СКОРО СТАНЕШЬ НОРМАЛЬНЫМ МУЖЧИНОЙ. НЕ ОБРАЩАЙ ВНИМАНИЕ НА ТО, ЧТО О ТЕБЕ ГОВОРЯТ… ВАЖНЕЕ ТО, ЧТО ТЫ САМ ДУМАЕШЬ О СЕБЕ!

— Но они говорят, что я боюсь девочек, а я их нисколечко не боюсь! — с горечью воскликнул Серафим.

— КОНЕЧНО, НЕ БОИШЬСЯ, — согласился японец, — А ТЫ НЕ ПОДУМАЛ О ТОМ, ЧТО ТЕБЯ СПЕЦИАЛЬНО ПРОВОЦИРУЮТ, ВЫДУМЫВАЮТ НЕБЫЛИЦЫ, ГОВОРЯТ ОБИДНЫЕ ВЕЩИ, ЧТОБЫ ПРИВЛЕЧЬ ТВОЁ ВНИМАНИЕ?

— Не подумал, — растерянно ответил Серафим, вдруг широко улыбнулся и весело заметил: — Какой же вы мудрый, учитель! Но что мне делать?

— ЖИТЬ! — заметил Такеши. — ПРОСТО ЖИТЬ. А ДЕВОЧКИ… ПРИДЁТ БРЕМЯ, И БСЕ ВСТАНЕТ НА СБОИ МЕСТА, А ПРИРОДА ВОЗЬМЁТ СБОЕ!

— Каким образом? Уже даже мальчишки смеются надо мною… — нахмурился Серафим.

— СМЕЮТСЯ? — удивился учитель. — НАД ЧЕМ?

— Над тем, что я до сих пор не стал мужчиной, — ответил он и смущённо опустил глаза.

— ПОВЕРЬ, СЫН МОЙ, ТЕ, КТО ХВАСТАЕТ СБОИМИ ПОБЕДАМИ, НАБЕРНЯКА САМ ЕЩЁ НЕ СТАЛ МУЖЧИНОЙ, А МОЖЕТ, ДАЖЕ НЕ ЦЕЛОВАЛСЯ! ЗНАЕШЬ, ЕСТЬ ТАКАЯ МУДРАЯ ПРИТЧА КАК РАЗ ДЛЯ ДАННОГО СЛУЧАЯ… ПРИХОДИТ КАК-ТО СЫН К СВОЕМУ ОТЦУ И ГОВОРИТ: «ПАПА, ВСЕ МОИ СВЕРСТНИКИ РАССКАЗЫАЮТ О СВОИХ ПОБЕДАХ НА СЕКСУАЛЬНОМ ФРОНТЕ…» «И ЧТО, СЫН МОЙ?» — СПРОСИЛ ЕГО ОТЕЦ. «А Я, ПАПА, ДО СИХ ПОР ОСТАЮСЬ ДЕВСТВЕННЫМ И У МЕНЯ НЕ БЫЛО БЛИЗОСТИ ЕЩЁ НИ С ОДНОЙ ДЕВУШКОЙ!» «ГОСПОДИ, СЫН МОЙ, КАКИЕ ПУСТЯКИ! И ТЫ РАССКАЗЫВАЙ ИМ О СВОИХ ПОДВИГАХ!» ТЫ ВСЁ ПОНЯЛ, СЫН МОЙ? — усмехнулся старый учитель и хитро прищурился.

— Но зачем этот обман? — удивился Серафим.

— ДЛЯ САМОУТВЕРЖДЕНИЯ Б ГЛАЗАХ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ. К СОЖАЛЕНИЮ, ТАКИЕ ЛЮДИ НЕ ПОНИМАЮТ, ЧТО ЭТО ЛОЖНОЕ САМОУТВЕРЖДЕНИЕ. А ЛОЖВ Б МАЛОМ — Б БУДУЩЕМ РОЖДАЕТ БОЛЬШУЮ ЛОЖЬ! ПРИДЁТ ТВОЁ БРЕМЯ, И ТЫ СТАНЕШЬ МУЖЧИНОЙ, НО ПОМНИ, ПРОСТОЕ ОБЛАДАНИЕ ЖЕНЩИНОЙ И ЛЮБОВЬ НЕ ВСЕГДА ШАГАЮТ РУКА ОБ РУКУ…

* * *
С того разговора с учителем утекло много времени, и Серафим перестал обращать внимание на разговоры за его спиной и насмешки. Заметив, что это перестало его задевать, Серафима постепенно оставили в покое.

И вот сейчас его давний приятель открыто намекнул на возможную близость с прекрасным полом. Серафим никак не мог понять… Как это так? Придёт совершенно незнакомая девушка, и ему придётся не только с ней общаться, но и, как намекнул Данилка, физически пойти на контакт с ней?!. А вдруг она ему не понравится? Или он не понравится ей? Почему-то второй вариант его устраивал больше.

Ладно, будь что будет, решил Серафим…

Когда он вернулся из магазина, в комнате находились две девушки. Они были примерно одного возраста: лет по двадцать, не больше. Одна рыженькая, шустрая, улыбчивая, другая — брюнетка с карими глазами: молчаливая, застенчивая.

— О, какой мальчик! — воскликнула рыжая, сама подскочила к Серафиму, помогла ему освободиться от покупок, после чего протянула руку. — Меня Надеждой зовут, а подругу — Настей. А тебя Серафим, не так ли?

— Можно просто Сема, — отвечая на её рукопожатие и бесстыдное рассматривание, Серафим смутился, не знал, как себя вести, куда глаза девать.

— А ты чо, Настька, сидишь, как бедная родственница? Подойди, познакомься с мальчиком.

Настя встала, подошла и не глядя на Серафима протянула ему руку:

— Настя, — тихо проговорила она и в смущении не могла поднять на него глаз.

— Боже ж ты мой, — всплеснула руками рыжая, — Настя глазки потупила, как целочка. Да поцелуй парня, а то он невесть что подумает и сбежит.

Ну, Надька, ты и шалава! — сердито бросила подруга. — Не видишь что ли: парень и так смущается, не знает, куда руки деть, а ты со своими шуточками.

— Все они поначалу смущаются, а как в постель затащут… — заявила рыжая, но развить свою мысль не успела: в комнату вошёл Данилка.

— Ты уже здесь, Сема? — обрадовался он. — Познакомились?

— Познакомились, — ехидно усмехнулась рыжая.

— Вот и славненько… Чего сидите, девчонки, а ну, быстро стол накрывайте…

С шутками и прибаутками, поглядывая на мальчиков, девицы поспешили к выполнению свои обязанностей.

Данилка отвёл Серафима в дальний угол и тихо спросил:

— Ну, как тебе девочки?

— Нормальные, -неопределённо ответил Серафим.

— Тебе какая больше нравится?

— Что значит, какая? — не понял он. — Ты мне скажи, с какой ты встречаешься?

— Ты что, Сема, не понял? — удивился Данилка. — Я ж для тебя все организовал: мне всё равно, с какой кувыркаться. Выбирай для себя, а мне что достанется!

— Я так не могу, — нахмурился он.

— Как? — не врубился приятель.

— А так: толком ещё не познакомились и сразу в постель, — угрюмо пояснил Серафим.

— Почему сразу? Посидим, выпьем, покушаем, музычку послушаем, а потом уже и в постельку можно…

— Вот так, без чувств? — искренне удивился Серафим.

— Какие чувства, Сема? — усмехнулся Данилка. — Дурную кровь согнал и привет!

— А девчонки? Неужели они тоже согласны? — кажется, он ещё больше удивился.

— А как же! Если бы не были согласны, не пришли бы… — он вдруг взглянул в их сторону. — Ты гляди, какие косяки на тебя давит Настена! Как она тебе?

— Нормально, — Серафим вдруг смутился.

— Вот и решено: мне — Надька, тебе — Настена…

Сели за стол. Как ни уговаривали Серафима, он так ни капли и не выпил. Поддерживая его, Настя тоже лишь пригубила, зато Данилка и Надежда разошлись не на шутку и вскоре опьянели настолько, что готовы были перейти к интимным ласкам прямо за столом. Во всяком случае, когда Данилка вывалил её пышные груди наружу и принялся их тискать, подмигивая Серафиму, чтобы тот тоже приступал к действию.

В какой-то момент Надежда не выдержала, взглянула на свою подругу и, пьяно икнув, развязно проговорила:

— Настена, хватит из себя целочку разыгрывать, чего сидишь бесплатно? Помоги Семушке расслабиться!

— Не боись, подруга, мы сами разберёмся… — заметила «скромная» Настя.

Затем она подняла свои глаза на Серафима, призывно посмотрела, провела пальчиком по его губам. И вдруг, несколько грубовато, совсем по-мужски, обхватила ладонями его голову, впилась губами ему в губы, а когда почувствовала, что он откликнулся на её поцелуй, Настя взяла его руку, смело сунула её под подол своей коротенькой юбчонки прямо между ног и тут же зажала её своими бёдрами.

Это оказалось столь неожиданным, что Серафим не успел среагировать, но когда его пальцы ощутили горячую девичью кожу, по всему его телу пробежала какая-то странная волна. Что это было, он не понимал: никогда ничего подобного не испытывал. Он вдруг ощутил, как в его штанах зашевелилось его мужское достоинство, которое стало расти и твердеть. Почему-то это напугало его, и он, выдернув руку, резко отстранился от девушки.

— Почему? — с удивлением прошептала Настя в его ухо.

— Не могу я так! — шёпотом бросил он.

— Как? — не поняла Настя.

— При них не могу, — кивнул Серафим на двух увлечённых друг другом ребят.

— И что же нам делать?

— Давай уйдём отсюда? — У тебя есть куда?

— Нет…

— Ладно, пошли, — чуть подумав, ответила Настя.

— Куда?

— Ко мне!

— К тебе?

— Ну… Да ты не боись: мать сегодня в ночную, — игриво пояснила Настя и тут же испытывающе взглянула ему в глаза.

— Что?

— Я на Амурских живу, не боишься?..

* * *
Район Амурских улиц был одним из самых криминальных районов в Омске. На этой окраине города селили в ветхих рабочих общежитиях бывших зэков, освободившихся из мест заключения после отбытия наказания, там же стояли ветхие домишки, в которых обитали пьяницы, хулиганы, дебоширы.

Оказаться в такой дыре всё равно, что оказаться на дне. Не было ни одного дня, чтобы район Амурских не попадал в криминальную сводку новостей.

* * *
— А чего мне бояться, пошли… — нервно предложил он: все ещё переживая те ощущения, которые появились во время прикосновения к её нежной коже между ног.

Почти всю дорогу они шли молча и сосредоточенно. Нужно заметить, что им не нужны были слова: их руки, соприкасаясь иногда, говорили больше, чем слова. Как-то, помогая Насте перешагнуть через лужу, он поддержал её за локоть и ощутил, как по телу девушки тоже пробежала дрожь.

— Ты мне нравишься, Сема! — прошептала она и прижалась к его плечу своей пышной грудью.

Серафим хотел что-то сказать, но не успел:

— У, черт! — вырвалось у Насти. — Так я и знала, — в её голосе послышался страх.

— Что случилось?

— Сыч со своей кодлой, — прошептала девушка.

Серафим заметил даже в сумерках, как её лицо сильно побледнело.

Серафим посмотрел в ту сторону, куда был направлен взгляд Насти: метрах в ста пятидесяти навстречу им двигалась компания из четырех молодых парней.

— Кто такой Сыч?

— Местный авторитет: настоящий бандит! Давай свернём в сторону, — её голос испуганно дрогнул.

— А где твой дом?

— Вон там, — кивнула она в сторону, откуда шли те, кто её напугал.

— Ну и иди спокойно… А может ты ему что-то должна? — прямо спросил Серафим.

— Ничего я ему не должна! — твёрдо заверила она. — Но поверь, этот Сыч спокойно пройти нам не даст… Слушай, Семушка, ты возвращайся, а я задержу их…

— Я понял! Ты же с ним встречалась? — догадался вдруг Серафим.

— Встречалась… — кивнула Настя. — Думала, он нормальный парень, а Сыч самый настоящий садист, — она горько всхлипнула. — Ширнется наркотиком и давай издеваться… Однажды даже бритвой мне руку порезал! Вот я его и бросила…

— Вот сволочь! — ругнулся Серафим. — Иди рядом и ничего не бойся, — спокойно предложил он.

— Да они ж убьют тебя! — всхлипнула она.

— Пусть попробуют, — зло процедил он сквозь зубы.

Расстояние между ними быстро сокращалось, и когда до компании Сыча осталось метров пять и казалось, что они спокойно разойдутся, сутулый парень лет тридцати, с довольно симпатичным лицом и многочисленными наколками на руках, резко повернулся в их сторону, словно до этого их и не видел.

— Ба-ба-ба! — ехидно воскликнул он. — Посмотрите, пацаны, кого я вижу. Настена, любовь моя, с кем это ты шлындраешь по нашей улице? Кто это оказался таким смелым, что решился сунуться на нашу территорию?

— Сыч, не трогай его! — испуганно воскликнула Настя.

— Да кому нужен этот шпиндель? — брезгливо усмехнулся тот. — Так, поговорим по душам и отпустим, если окажется с понятием… — Сыч повернулся к своим приятелям и хитро подмигнул: — Правильно я базарю, братва?

— Конечно, Сыч! — осклабились те.

— Ну, чо, шпиндель, поговорим? — спросил Сыч.

— Прошу, не трогай его, Сыч! — вновь вскрикнула Настя.

— Молчи, шалава! — грубо оборвал её Сыч. — С тобой я потом побазарю… — в его голосе слышалась явная угроза.

— Погоди, Настена, — тихо заметил Серафим, в его голосе явно ощущался металл.

Поначалу его задело, что Сыч назвал его шпинделем, и он разозлился. Кому не станет обидно? А кроме того Сыч обозвал и Настю: девушку, которая была с ним.

— Их же четверо, — испуганно и обречённо прошептала девушка. — Уходи, я сама разберусь с Сычем…

— Я никому не позволю оскорблять девушку! — недовольно проговорил Серафим, глядя на Сыча.

— Девушку? — деланно расхохотался тот. — Девушку с тремя щёлочками! — он подал знак приятелям.

Те быстро окружили их, в открытую усмехаясь и предвкушая, как будут бить чужака.

— Ты не боись, шпиндель, мы тебя будем бить долго и больно, но не до смерти, — цинично процедил сквозь зубы Сыч.

Тем не менее как главарь он стоял поодаль, предоставляя своим подручным разобраться с чужаком.

Серафим спокойно осмотрел лица нападающих и невозмутимо спросил:

— Может, ещё кого позовёте?

— Для чего? — не понял Сыч.

— Четверо на одного: не маловато ли?

Настя с удивлением смотрела на своего защитника: то ли он такой смелый, то ли сдвинулся по фазе.

— Ты смотри, Сыч, шпиндель-то ещё и издевается над нами, — зло воскликнул один из плотных парней. — Можно я на нём удары отработаю?

— А чо, все по честному, один на один… Валяй, Зяма, а мы полюбуемся, — милостиво разрешил Сыч.

— Ты чего, Сыч, он же вдвое здоровее! — чуть не плача, воскликнула Настя.

— Значит, не повезло твоему шпинделю! — ухмыльнулся тот. — И где ты его раскопала?

Настя попыталась не дать Серафиму выйти к Зяме, но он вежливо отстранил девушку:

— Постой спокойно в сторонке и ни во что не вмешивайся… — затем повернулся к Сычу. — Слушай, Сыч, давай так: если я одержу верх над Зямой, ты оставишь в покое Настю…

— Ты что, условие мне ставишь? — мгновенно вспылил тот.

— Пока только предлагаю, — возразил Серафим.

— Пока? Ну ты и наглец, шпиндель… — и тут же выкрикнул: — Врежь ему, Зяма!

Не мешкая ни секунды, здоровяк выкинул в сторону Серафима здоровенный, напоминающий кувалду, кулак. Серафим легко уклонился и чуть заметным движением ткнул нападающего пальцем в солнечное сплетение. Тычок был столь стремительным, что никто не успел заметить его, но с удивлением увидели, как массивное тело Зямы мешком плюхнулось на землю.

— Ты чо, падла, шилом проткнул нашего Зяму? — воскликнул Сыч.

— Он сам споткнулся и упал, — пожал плечами Серафим.

— Бей его! — выкрикнул Сыч, и двое его дружков бросились на Серафима.

И вдруг, словно подкинутый невидимой пружиной, Серафим выпрыгнул вверх и в разножке нанёс два сильных удара нападавшим: одному — в шею, другому — в лоб. И тот, и другой, словно наткнувшись на бетонную стену, упали к его ногам и не шевелились.

— Ну, сучий шпиндель, ты вывел меня! Сейчас я тебя кончу! — в злобе выкрикнул Сыч.

Он вырвал из внутреннего кармана пиджака узкий стилет, отполированная сталь которого ярко блеснула в свете единственного уличного фонаря.

— Ну почему мне никогда никто не верит, — с огорчением вздохнул Серафим.

И вдруг он выпрыгнул и провёл свой любимый двойной удар маваши: одной ногой он выбил из рук нападавшего стилет, причём у Сыча хрустнуло запястье, второй удар Серафима пришёлся ему прямо в ухо.

Сыч упал, подхватил здоровой рукой сломанную руку и принялся визжать от боли, выкрикивая в адрес Серафима проклятия и угрозы:

— Все, шпиндель, ты не жилец: я тебя, бля, из-под земли достану и на куски порежу!

Серафим поднял с земли стилет и поднёс его к шее Сыча:

— Вот как? Точно так, как ты порезал Настю? А теперь ты обещаешь меня на куски порезать? — сделанным спокойствием спросил Серафим.

— Ты чо, паря, ты чо? — не на шутку испугался Сыч. — Ты ж в тюрьму попадёшь! Пошутил я, пошутил!

— Дрожишь? — зло спросил Серафим. — Ну, Сыч, ты и падаль: едва не заставил меня стать убийцей…

— Слушай, а ты, случаем, не тот парень из детдома, кто Рыжего Коляна с его кодлой… — неожиданно начал Сыч, но его оборвал Серафим.

— Откуда ты Рыжего знаешь?

— На командировке с ним парился… Ой, бля, больно-то как! Ты же руку мне сломал, — с обидой воскликнул Сыч, неловко пошевелив рукой.

— Скажи спасибо, что голова осталась на месте, — поморщился Серафим. — Так ты принимаешь моё условие?

— Какое? — не понял Сыч.

— С этого момента ты забудешь о том, что для тебя на свете существует такая девушка, как Настена!

— Господи, да забирай ты её себе: на фиг мне такая шлю… Ой! — вскрикнул он от боли: Серафим напомнил, стукнув по сломанной руке, и тут же поправился. — Поверь, не нужна мне эта девчонка… И тебя больше никто не тронет, — заверил он.

— По поводу меня, как хочешь: можешь ещё попробовать. Только побольше кодлу собери, но тогда не обессудь: башку точно оторву, — Серафим пожал плечами и с угрозой добавил: — И смотри, не дай тебе Бог нарушить слово, пеняй на себя!

— Знаю, голову оторвёшь, — хмуро кивнул Сыч и торопливо добавил: — Все понял!

— Вот и хорошо, — улыбнулся Серафим, потом отпустил его, взял под руку все ещё не пришедшую в себя Настю, и они медленно направились к её дому.

* * *
В эту ночь Серафим стал мужчиной, но более с Настей он никогда не виделся: почему-то ему было не только стыдно, но и противно. Вполне вероятно, что эти ощущения были от того, что девушка, безмерно благодарная за то, что за неё впервые кто-то вступился, да ещё с риском для жизни, проделала с ним в кровати такие сексуальные изощрения, от которых у него долго, даже при одном лишь воспоминании, выступал пот и приходило не только возбуждение, но и тут же возникало ощущение брезгливости…

Глава 9 ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Успешно, без единой тройки, закончив вечернюю школу рабочей молодёжи, Серафим, после не очень долгих размышлений, надумал поступать в институт, но, тщательно взвесив все «за» и «против», всё-таки передумал и остался работать на нефтезаводе. Он резонно рассудил, что поступить в институт после вечерней школы рабочей молодёжи — трудная, почти невыполнимая задача, и решил сначала заработать трудовой стаж, чтобы потом уже поступать в рабочем поток0е.

Постепенно, вникнув в самую суть электрического тока, Серафим вскоре уже мог определить любую неполадку в системе, лишь прикоснувшись к силовому щиту, кожуху электромотора или любого прибора.

Тем не менее коллеги по работе смотрели на него не как на фокусника, а как на уникально одарённого человека, и всякий раз, столкнувшись с трудностями в работе, когда сами были не в силах определить поломку, непременно обращались за помощью к Серафиму.

И он никогда и никому не отказывал: всегда откликался, не считаясь ни со своим временем, ни с тем, что зачастую его знания использовали совершенно бесплатно, хотя он и выполнял их работу, экономил их время. Люди воспринимали его помощь, как само собой разумеющуюся.

А Серафим и сам ни на что не претендовал, довольствуясь лишь тем, что ему в очередной раз удавалось справиться с той или иной поставленной задачей. Кроме того, если вспомнить о том, что у него не было семьи, которой нужно было бы уделять внимание, можно было понять, почему он не только не торопиться уйти с работы сразу после окончания смены, но и всякий раз не скрывал своего раздражения, заслышав гудок окончания смены. Серафим был редким трудоголиком.

Но однажды все переменилось: к Серафиму пришла Любовь. Даже не просто пришла, а буквально ворвалась в его жизнь словно тайфун!

Её звали нежным, тёплым именем: Валентина. Ва-лён-ти-на! Словно колокольчик звучит.

Серафим познакомился с Валентиной в Омске, незадолго до того, как его забрали в армию. И это знакомство было не совсем обычным. Как-то возвращаясь с работы поздним осенним вечером, Серафим наслаждался тёплой погодой и удивительными красками ранней сибирской осени. Он очень любил это время года: было солнечно и листья, продолжая висеть на деревьях, красочно и волшебно переливались под солнечными лучами всеми цветами радуги.

Однако несмотря на красоту осеннего великолепия, расцвеченную всеми цветами радуги, и тёплую погоду, городской парк был пустынным. И ничего мудрёного в этом не было: в эти дни по телевизору транслировался популярный в народе сериал «Место встречи изменить нельзя», и все население поголовно приникло к голубым экранам.

Серафим тоже не пропускал ни одной серии этого фильма, но в тот день до начала очередной серии оставалось ещё несколько минут, и Он постарался справиться с поломкой очередного станка за столько времени, чтобы успеть добраться до общежития до начала сеанса.

За место в комнате отдыха, где стоял телевизор и куда под завязку набивались жильцы, Серафим не волновался. Его кровный брат Данилка, как правило, уходя с работы раньше, занимал для него место в ленинской комнате.

* * *
В тот день, торопясь к себе в общежитие, чтобы не опоздать к началу фильма, Серафим решил сократить путь и пошёл через парк. И неожиданно он услышал какой-то пронзительный женский крик, который мгновенно оборвался так резко, словно человеку зажали рот.

Серафим напряг слух, и до него донёсся противный мужской голос:

— Давай сюда сумочку, сука!

Не мешкая ни секунды, Серафим ломанулся через кусты на голос. Буквально через мгновение он оказался на заброшенной тропинке, где двое мужиков уголовного вида, схватив молодую девушку, внаглую её грабили.

Серафим понял, что если вмешаться сразу, можно подвергнуть опасности жизнь девушки. Судя по горящим глазам грабителей и их бледно-жёлтой коже, эти двое явно были наркоманами. Кроме того, один из них, с всклоченными волосами, обхватил девушку сзади, правой рукой приставив к её горлу нож, а ладонью второй руки зажимал ей рот.

Его напарник, с многочисленными наколками на руках, рылся в сумочке девушки, однако не найдя в ней ничего стоящего, небрежно отбросил сумочку в сторону и подошёл к извивающейся всем телом девушке.

На вид незнакомке было не более восемнадцати лет. Её одежда была проста, но довольно элегантна, а цвета удачно подобраны: милая розовая кофточка, коротенькая тёмная юбчонка, из-под которой торчали длинные стройные ножки носочках и в розовых туфельках на каблучках. В ушах — простенькие золотые серёжки, на руке — дамские часики. Длинные светлые волосы девушке были сплетены в толстую косу. Но более всего Серафима поразили её зелёные глаза, которые молили о пощаде.

— Говори, где деньги, шалава, или я за себя не ручаюсь! — прорычал тот, что с наколками.

Заметив часы, он быстро сорвал их с руки девушки и сунул в карман, потом сорвал и серёжки с её ушей. Потом плотоядно осмотрел её с ног до головы.

— Может, денежки здесь! — с ехидством осклабился он, внаглую пощупав её упругую грудь.

— Убери свои лапы, скотина! — выкрикнула девушка, дёрнув головой, она на мгновение освободилась от ладони, но тот, что держал её, вновь зажал ей рот.

— Я скотина? Ты обозвала меня скотиной? — обозлился мужик с наколками.

Он грубо рванул её кофточку, и с неё, как с куста ягоды, на землю посыпались красные пуговицы. Его взору явилась обнажённое гладкое тело и довольно высокая грудь, укутанная в розовенькие чашечки бюстгальтера.

— Ух, ты, какая аппетитная! — воскликнул мужик и попытался засунуть свою волосатую лапу под бюстгальтер.

В этот момент девушка заметила Серафима, который с обнадёживающей улыбкой подмигнул ей. И девушка, подбодрённая невесть откуда взявшимся незнакомцем, неожиданно укусила руку, сжимавшую ей рот, затем громко взвизгнула и тут же пнула в пах грабителя, стоящего перед ней.

От неожиданности и боли мужик с наколками, тут же позабыв про сексуальную грудь девушки, взвизгнул от боли, согнулся пополам.

— Да я тебя сейчас порву, сучка! — сквозь боль выдавил он и попытался ткнуть девушку кулаком в лицо.

Но она, то ли от испуга, то ли интуитивно, а может быть и услышав голос Серафима, неожиданно присела, и его кулак нашёл подбородок напарника.

Удар оказался столь сильным, что мужик, до этого легко вытерпевший укус незнакомки, не выдержав этого неожиданного удара своего напарника, ослабил свою хватку, и девушка соскользнула на землю.

— Ты чо, Толян? — взвизгнул обозлённый мужик и попытался пнуть девушку.

Воспользовавшись тем, что девушке нож больше не угрожает, Серафим в один прыжок оказался рядом и двумя точными ударами вырубил грабителей-наркоманов: один получил в переносицу, второй — в горло. Не издав ни звука, они бесчувственно рухнули на землю и замерли.

— Как вы? — участливо спросил Серафим, помогая девушке подняться на ноги.

— Кто вы? — дрожа всем телом от перенесённого страха, жалобно пролепетала она.

— Прохожий, — с улыбкой ответил Серафим и добавил: — Вы, кажется, кричали и звали на помощь…

После чего он наклонился, вытащил из кармана лежащего наркомана часы, серёжки, поднял с земли сумочку, собрал в неё пудреницу, губную помаду, тщательно отыскал все красные пуговички с кофточки девушки, после чего обнаружил в траве и её паспорт.

Машинально заглянув в него, он удивлённо присвистнул:

— Господи, да вам, оказывается, всего пятнадцать лет! — воскликнул он.

— Да, пятнадцать! — с вызовом ответила девушка. — А вы сколько думали?

— Был уверен, что вам лет восемнадцать или больше, — признался Серафим.

— Извините за то, что разочаровала вас? — заметила она.

Несмотря на только что пережитое нападение наркоманов-бандитов, она кокетливо поправила непокорный локон и испытывающе взглянула на него своими зелёными глазами: девушка остаётся девушкой.

— С чего вы взяли, что я разочарован? — смутился вдруг Серафим.

— Так показалось… — она весело рассмеялась и её голос, похожий на звон колокольчика, пронёсся по парку. — Вы такой забавный!

— Это почему? — он смутился ещё больше.

— Смущаетесь, краснеете… Видно, что вы милый и очень добрый человек…

— Откуда вы знаете? Может, я и недобрый вовсе, — почему-то он оробел перед этой зеленоглазой молоденькой красавицей и не знал, как себя вести.

— Только добрый человек, пренебрегая собственной безопасностью, может не только вступиться за постороннюю девушку, но ещё и ТАК краснеть, и ТАК смущаться, разговаривая с незнакомкой… — она снова улыбнулась. — Скажите, где вы так классно научились драться? — неожиданно спросила она, намеренно переводя разговор на другую тему, чтобы не ставить незнакомца в неловкое положение.

— Вы тоже не подарок, — он улыбнулся. — Вон как во время укусили бандита и нырнули вниз.

— Так это же вы мне крикнули: «Вниз! Быстро!» — уточнила девушка.

— Я? — деланно улыбнулся Серафим.

— И не отказывайтесь: я точно слышала! Кстати, меня зовут Валентиной, — она протянула ему руку.

— Знаю, — вновь улыбнулся он, но руку всё-таки отважился пожать, точнее сказать, прикоснуться к ней двумя пальцами.

— А вот в чужие документы нехорошо заглядывать… — заметила она и добавила, — …без разрешения.

— Так паспорт раскрытым валялся на земле, — попытался оправдаться Серафим.

— Ну, вот, снова покраснел, — Валентина звонко расхохоталась, потом резко оборвала смех и спросила: — А вас как зовут?

— Серафим…

— Серафим? Боже, какое красивое имя! — воскликнула девушка. — Но я вас буду звать Семой, не возражаете?

— Не возражаю, — глупо улыбаясь, согласился он.

Как ни странно, но более всего Серафиму понравилось, что девушка употребила будущее время, а это означает, что она готова продолжать с ним знакомство и в будущем.

— Что с ними будем делать? — спросила Валентина, кивнув на неудавшихся грабителей. — Может, милицию вызвать?

— Вам хочется тратить время в милиции сегодня, а потом на допросах со следователем, а потом на суды? — перечислил Серафим.

— Я как-то не подумала об этом… — смутилась девушка. — Тогда пойдёмте отсюда скорее, а то эти подонки очнутся и опять все начнётся сначала.

— Они ещё минут двадцать будут в отключке, — заметил Серафим.

Девушка внимательно посмотрела на нового знакомого, после чего подхватила его под руку, и они двинулись в сторону главной аллеи парка.

— Вы учитесь? — спросила Валентина.

— Нет, работаю, на нефтезаводе, в электроцехе… пытался поступить в институт, но… — он со вздохом махнул рукой.

— Провалились?

— Нет, все гораздо проще: не пошёл на экзамен… — честно признался он и добавил, словно извиняясь: — Я вечернюю школу рабочей молодёжи заканчивал, перешёл в неё после школы-интерната…

— Вы что, сирота? — догадливо спросила Валентина. — Ни папы, ни мамы?

Так получилось… — ответил он, не желая вдаваться в подробности, но всё-таки добавил, — погибли они… — после чего продолжил со вздохом, — а поступать в автодорожный институт после вечерней школы рабочей молодёжи… — Серафим покачал головой и вновь тяжело вздохнул. — Взглянул в программу подготовки и понял, что ни за что не сдам: половину тем не знаю! Вот и решил поработать, заработать рабочий стаж, подготовиться получше и поступать в рабочем потоке…

— И правильно! — неожиданно поддержала девушка. — А я на следующий год заканчиваю школу и тоже буду поступать в институт, в педагогический, на исторический факультет, — Валентина пристально взглянула ему в глаза и пояснила: — Я с шести лет пошла в школу… Вообще-то мы жили в Москве, но приехали в Омск за папой: ой у меня военный!

— Понятно, — вздохнул Серафим.

Догадавшись, что задела его не совсем приятные воспоминания, Валентина вдруг остановилась и повернула к нему своё лицо:

— Я очень рада, что вы вступились за меня, — тихо проговорила она. — Спасибо вам! — и вдруг с восхищением воскликнула: — Боже, какие у вас синие глаза! Как небо перед летней грозой! — неожиданно Валентина чмокнула его в щеку и тут же, словно устыдившись своего порыва, отвернулась.

От её неожиданного поцелуя, точнее сказать, от прикосновения её губ, у Серафима вдруг закружилась голова. Нет, этот поцелуй вовсе не был первым, которым его одаривал прекрасный пол. Но те женщины были опытными, беззастенчивыми и все испытавшими, как та же Настя, а сейчас поцелуй ему подарило нежное и чистое создание. От девушки пахнуло свежестью и чем-то таким, что почему-то напомнило ему о матери.

Серафим застыл как вкопанный, не зная, что говорить, что делать и как вести себя.

Валентина, не дождавшись от него ни единого слова, медленно повернулась и увидела растерянное его лицо.

— Господи! — воскликнула она и добавила с улыбкой, как-то совсем по-взрослому: — И откуда ты такой свалился на мою голову? — она подхватила его под руку и потащила за собой.


Валентине вдруг показалось, что она встретила свою Судьбу. Именно о таком принце она и мечтала в своих девичьих снах. Ей вдруг так захотелось, чтобы Серафим подхватил её на руки и закружил, закружил…

* * *
Четыре месяца они встречались едва ли не каждый день и принимались скучать, расставаясь даже на час. И больше всего переживали, расставаясь на ночь, и на следующий день, встретившись, они так крепко прижимались друг к другу, словно не виделись целую вечность.

Казалось, не было ни единого укромного местечка во всём городе, в котором они бы не побывали в уединении. Несмотря на разницу в возрасте и различное социальное положение, им было удивительно хорошо вместе. Они без умолку говорили, говорили, рассказывая о том, как жили до того, как их свела Судьба, строили планы на будущее, мечтали, как будут жить, сколько у них будет детей, на кого они будут похожи и как они будут их растить и воспитывать. И кем они будут, когда вырастут.

Да, для них самой большой мукой было расставаться до следующей встречи.

Эти дни были для Серафима самыми незабываемыми и счастливыми в его жизни.

И вдруг, как гром с ясного неба: повестка из военкомата…

Казалось, все женские слезы мира потоком хлынули из зелёных глаз Валентины.

— Как же все несправедливо! — причитала она. — В кои-то веки встретился настоящий парень, которого я безумно полюбила, а его тут же отбирает у меня армия!

— Не плачь, милая, это всего лишь на два года, — пытался успокоить её Серафим.

— На целых два года! — с болью возразила девушка. — Представляешь? Два года!!! — она вновь всхлипнула.

— А раньше на три года забирали, а в Морфлот — на четыре! — снова попытался успокоить он.

— Какое мне дело до того, что было раньше? — Валентина надула губы и тут же с горячностью воскликнула, — Ты не думай, что я упрекаю тебя: мне просто обидно вдруг стало! Даже не могу себе представить, как я буду жить без тебя!.. Но ты не думай, милый, я тебя обязательно дождусь! Ты веришь мне? Дождусь и никто, слышишь, никто и никогда не прикоснётся ко мне, кроме тебя, мой милый Сема! Веришь?

— Верю, Валечка, верю…

* * *
В этот же день, по настоянию Валентины, Серафим перенёс свои нехитрые пожитки из общежития к ней домой. Её мать, Марина Геннадьевна, с первой же встречи благосклонно принявшая Серафима в качестве будущего зятя, не возражала против того, чтобы эту последнюю ночь перед разлукой они провели вместе, тем не менее, уединившись с Серафимом в столовой, женщина прямо сказала:

— Надеюсь, молодой человек, на вашу порядочность в сегодняшнюю ночь, — после чего торжественно произнесла, — И даю вам слово, Серафим, если по возвращению из армии ваша любовь не остынет, сыграем достойную свадьбу! Я уже и с мужем говорила: он не возражает…

— Дорогая Марина Геннадиевна, вам никогда не придётся жалеть о том, что поверили в меня и приняли, как родного сына! Я очень ценю это! — с пафосом Произнёс Серафим и в конце его голос дрогнул, — А за дочку можете не волноваться: даю слово, что я не притронусь к ней до тех пор, пока мы официально не станем мужем и женой…

* * *
Всю ночь перед отправкой в армию они бродили по городу, наслаждаясь друг другом и неожиданно обрывая робкие поцелуи, когда приходила мысль, что эти поцелуи могут подтолкнуть к чему-то большему. И Серафим никогда не забудет того удивительного ощущения, когда Валентина, распалившись от его неожиданно жаркого и страстного поцелуя, вдруг бесстыдно распахнула кофточку и прижала его лицо к своей груди. Его губы прикоснулись к её сосочкам, которые мгновенно затвердели.

Это длилось несколько мгновений, но и этих мгновений хватило с избытком на то, чтобы по всему телу девушки пробежал какой-то ток. Ощущение было столь сильным, что она резко оттолкнула Серафима, быстро запахнула кофточку и стыдливо отвернулась, жадно хватая раскрытым ртом воздух и пытаясь справиться с охватившем её волнением.

— Прости, милая, прости! — шептал он в её ушко.

Все его тело, прижимавшееся сзади к телу Валентины, дрожало от неизведанного ранее чувства, когда действительно хочется свернуть горы.

Не в силах сдерживаться, Валентина резко повернулась, впилась губами в его губы, затем, схватив его правую руку, лежащую на груди, стала медленно двигать её вниз по своему животу. Все её тело нервно дрожало от чего-то странного, неведомого и загадочного. Казалось, ещё мгновение и Валентина совсем потеряет голову.

Её дрожь и волнение передались и Серафиму. Его пальцы, двигаясь по её телу, в буквальном смысле, обжигались от её энергетики и страсти. Даже через материю юбки и тончайшие шёлковые трусики его пальцы ощутили влагу в её пышущей жарой промежности.

В первый момент, ощутив эту влагу, Серафим замер от неожиданности, после чего неожиданно отдёрнул руку и резко отстранился от её тела.

— Что с тобой, милый? — недоуменно спросила Валентина.

— Я же не железный, девочка моя! — мгновенно пересохшим от волнения ртом ответил Серафим.

— Боже, какая же глупая! — растерянно воскликнула Валентина. — Только о себе думаю… Глупая, глупая! — она капризно топнула ножкой. — Прости меня!

— Это ты меня прости! — с грустью улыбнулся он.

— А ты знаешь, — она до шёпота снизила свой голос, — когда ты прикоснулся ТАМ, это оказалось так здорово! Было такое ощущение, словно ток пробежал по всему телу! — и вдруг счастливо воскликнула, — Такими волнами, волнами двигался этот ток, что я едва не потеряла сознание… — неожиданно Валентина раскинула руки в стороны, закружилась.

— Люблю тебя, Валечка! — тихо прошептал Серафим.

— А уж как я тебя люблю! Один Бог знает! — Валентина стала вальсировать, звонким голосом подхватив ритм вальса Штрауса, — тарам, тарам, тарам, та-та, тарам, тарам, тарам, та-та! — после чего громко, на весь парк, закричала: — Я — счастлива, милый мой Семушка! Счастлива!..

Глава 10 ВОЙНА

На комиссии военкомата Серафима безоговорочно определили в спецназ. Тренер-наставник учебной роты по боевым единоборствам, куда он был направлен, буквально после нескольких же занятий, проверив подготовку Серафима, обратился к начальству с рапортом, в котором охарактеризовал способности курсанта Понайотова с таким пиететом, что его впору было сразу представлять к ордену.

Тем не менее вскоре пришёл приказ о направлении Серафима в специальную разведывательную группу, отправляющуюся в длительную командировку на спецзадание командования.

Никто из их группы даже не предполагал, что длительная командировка может быть отправкой в Афганистан.

Во время войны в Афганистане таких спецгрупп боевой разведки было много, и они достойно воевали на чужой территории, исполняя свой интернациональный долг, но и потерь у них было намного больше, чем в других подразделениях. Почему? Да потому, что именно они всегда были первыми. Именно эти, небольшие, мобильные группы, подготавливали проходы для батальона, дивизии, а порой и армии.

Тем не менее когда Серафим, получив звание сержанта, прицепил на гимнастёрку орден боевого Красного Знамени и медаль «За боевые заслуги», присвоенные ему за выполнения важных боевых заданий, он занял место погибшего командира их спецтруппы. Здесь необходимо обязательно отметить тот факт, что со дня назначения Серафима командиром этой спецгруппы и до самого своего ранения вверенные ему солдаты не потеряли ни одного бойца.

Командование поражалось тому, как молодой сержант умело обходил все ловушки и не только уничтожал все засады, расставленные душманами именно на его группу, но и умудрялся эти же ловушки использовать против самих же душманов. Недаром их спецгруппу душманы нарекли «Неуловимыми псами», а Серафиму дали прозвище «Пёс-Призрак», а командование душманов объявило на него настоящую охоту, назначив приличное вознаграждение за голову живого или мёртвого «Пса-Призрака».

Именно там, на войне, более всего и пригодились навыки и знания, переданные ему старым японцем Такеши. Именно в Афганистане Серафим понял напутствие своего учителя по поводу предстоящих испытаний, после которых у него будут появляться все новые и новые способности.

И конечно же, его неоднократно выручало сердце, к которому он постоянно обращался в тупиковые моменты. И только однажды, не захотев прислушаться к тому, о чём оно предупреждало, Серафим доверился слезам десятилетнего пацанёнка-афганца, захваченного его бойцами. Паренька пленили во время подачи им световых сигналов душманам.

Заламывая руки, паренёк клялся и призывал в свидетели самого Аллаха, что он сигналил своей маленькой сестрёнке, которая пасла овечек их семьи, а он сигналил ей, чтобы позвать её на ужин. И Серафим, хоть и не очень поверил в его россказни, тем не менее всё-таки пожалел пацана и принял решение отпустить его. А неблагодарный паренёк, отойдя метров на пятьдесят, неожиданно дал очередь из израильского «Узи»: оказалось, что его даже не обыскали во время задержания.

К счастью, никто из спецгруппы Серафима не погиб от очереди этого коварного маленького афганца…

* * *
Очутившись в Афганистане, Серафим быстро пришёл к выводу, что так называемый интернациональный долг — своеобразная ширма для политиков. Придуманный ими миф, чтобы оправдать вторжение советских войск в Афганистан. Красивое оправдание для мирового сообщества и для собственных солдат.

Ради чего гибли молодые советские парни на этой войне? Кого или что они защищали? Против кого боролись? Какая разница для простого гражданина страны Советов, кто будет стоять во главе соседнего государства?

О какой к чёрту интернациональной дружбе можно говорить, когда руководство СССР, стоявшее у руля в то время, досконально не разобравшись в ситуации, приказали расправиться с тогдашним правителем Афганистана — Амином, которого в своё время сами и возвели на «трон»? Выходит, сначала дружба на век, а потом — «давайте дружить против своих же»! Так, что ли? В то время руководство Советского Союза придерживалось той тактики, в которой сейчас обвиняются американцы: тактики двойных стандартов.

Вот и выходит, что на самом деле война в Афганистане была ни чем иным, как политической борьбой за власть между внутренними группировками сил Афганистана, с одной стороны, а с другой стороны — удовлетворением политических амбиций руководителей двух великих держав: СССР и Америки.

* * *
Почувствовав себя обманутым, Серафим не возроптал, не стал призывать своих солдат дезертировать с этой позорной для Родины войны или активно выступать против этой войны, как в своё время выступал против войны во Вьетнаме американский народ.

Нет, Серафим решил использовать все своё умение, весь свой талант и сделать всё возможное и даже невозможное, чтобы к себе домой вернулись те солдаты, чьи жизни находились под его непосредственным руководством. То есть Серафим не только сам честно и достойно отслужил свой срок, отмеренный ему Советской Конституцией, но и до конца, со стопроцентным успехом, выполнил данную самим себе клятву: за время своего командования разведывательной спецгруппой ни один его солдат не был отправлен домой страшным грузом «двести». «Трехсотые», то есть раненые, бывали, но все остались в живых и вернулись к своим матерям.

* * *
Серафим не любил воспоминаний об афганской войне, стараясь никогда не говорить и не рассказывать о пережитых им тяжёлых, порой даже страшных и опасных, военных буднях. Однако он не мог приказать своему мозгу запретить эти воспоминания, а если, как сейчас говорят, по чесноку, то они были ему, как ни странно, необходимы.

Нет-нет, да приснится ему какой-нибудь страшный эпизод из афганской войны, в котором, как ему казалось теперь, через несколько лет, он обязан был поступить по-другому. Этот постоянный анализ минувшего помогал ему развивать мышление. В такие моменты Серафим напоминал шахматиста, который в уме прокручивает все возможные и невозможные ходы, чтобы, во-первых, прийти к наилучшему решению, во-вторых, научиться никогда не допускать подобных ошибок в будущем…

* * *
И чаще всего в его воспоминаниях являлись глаза того самого десятилетнего афганского пацана, которого он пожалел и отпустил восвояси, и который, вместо благодарности, хотел убить его. До самой последней секунды своей жизни глаза этого пацанёнка горели ненавистью. Афганский паренёк ненавидел Серафима не за то, что умирал от его пули, а за то, что его душе не удастся попасть в рай. И все потому, что его автоматная очередь так и не смогла отправить на тот свет не только ни одного неверного «шурави», именно так называли афганцы русских солдат, но и не уничтожила самого «Пса-Призрака». Если бы ему это удалось, то его многочисленные сестры и братья, получив награду, стали бы лучше жить, а его отец стал бы гордиться своим сыном за то, что ему удалось уже попасть в рай.

С самого раннего детства ему внушали, что нужно убить неверного, чтобы безоговорочно попасть в рай.

Но он не смог убить не потому, что не захотел или рука дрогнула, а потому, что Серафим успел среагировать на его первую очередь. Нет, Серафим стрелял не в паренька: ему и в голову не могло прийти, что неожиданная, коварная очередь выпущена тем самым пацанёнком, которого он пожалел и отпустил с миром. Серафим среагировал на звук передёргивающегося автомата: он вскинул свой автомат и выстрелил инстинктивно, но его очередь срезала неблагодарного мальчугана.

Да, успей паренёк выпустить вторую, более прицельную очередь, она могла бы оборвать жизнь не одного солдата из его спецгруппы, и всё же, склонившись над телом маленького солдата, Серафим ощутил к нему такую жалость, что на его глазах появились совсем непрошеные слезы.

— Оставь, командир, ты никак не виноват в смерти этого паренька, — услышал он за спиной тихий голос своего помощника и друга — младшего сержанта Дато Колондадзе.

— А кто виноват? — сквозь зубы процедил Серафим.

— Ты правда хочешь знать? — вздохнул Дато.

— А ты?

— Я, командир, это давно знаю… — укоризненно покачал головой грузин.

— Извини, братишка, — Серафим похлопал его по спине: вспомнив его историю…

* * *
Дело в том, что Дато Колондадзе пришёл к ним совсем недавно: он был переведён из соседней части после того, как его разжаловали из старших лейтенантов в младшие сержанты. Сам Дато не хотел рассказывать о том, что произошло такого, за что у него отобрали офицерские погоны, но, как говорится, тайное всегда становится явным…

Не прошло и недели, как Серафима посветил в историю Дато Колондадзе один из офицеров штаба…

Однажды в ту часть, где служил Дато, приехал с проверкой какой-то генерал из Москвы. И вот в какой-то жаркий день, вероятно, немного сдвинувшийся от жары, да ещё и изрядно набравшийся алкоголем, этот московский генерал решил выпендриться перед понравившейся ему молоденькой докторшей. Увидев проходящего мимо Колондадзе, генерал грубо окликнул старшего лейтенанта и приказал ему построить свою роту на плацу перед самым штабом и пройтись перед ним парадным строем.

А рота Колондадзе только что вернулась из трехдневного похода, во время которого потеряла нескольких солдат, напоровшись на засаду.

По возвращении из того похода комроты Колондадзе первым делом вручил командиру дивизии долгожданные сведения о противнике. Доставленные сведения оказались столь важными, что Колондадзе получил от командования не только устную благодарность, но и существенное поощрение: его роте приказали отсыпаться двое суток.

И вот, возвращаясь от командира дивизии, старший лейтенант Колондадзе вдруг слышит дурацкое распоряжение подвыпившего генерала и, конечно же… посылает его вдоль «по матушке».

Можно и к бабке не ходить, чтобы догадаться, что эта штабная крыса, униженная перед докторшей, естественно, не спустит этой дерзости старшему лейтенанту. И московский генерал, даже не дождавшись утра, которое «мудрёнее вечера», накатал рапорт на старшего лейтенанта Колондадзе, красочно расписав все его преступные поступки.

Несмотря на все усилия комдива заступиться за своего командира роты, мстительный московский проверяющий не только пустил рапорт по команде, но лично проконтролировал, чтобы Колондадзе разжаловали и перевели в другую часть. Единственное, что удалось на прощанье добиться комдиву, чтобы Колондадзе разжаловали не в рядовые, а в младшего сержанта…

— Не копи в себе злость, дорогой Дато, — напутствовал перед расставанием комдив. — Мы с тобой не для таких генералов служим, а отдаём долг своей Родине и своему народу! Я более, чем уверен, пройдёт время и ты снова станешь офицером!

— Злости во мне нет, — заверил Колондадзе. — Мне перед отцом своим стыдно и перед дедом и прадедом: наш род ещё с царского времени служит в российской армии, а один из предков, полковник Георгий Колондадзе, принимал участие в сражении при Бородино!

Командир дивизии, не услышав в его голосе обиды, а лишь гордость за свою военную династию, тихо произнёс:

— Я верю в тебя, Дато! — потом крепко пожал ему руку. — Постарайся выжить…

* * *
Когда Серафим, взглянув в последний раз на убитого им афганского пацана, выпрямился, Колондадзе неожиданно воскликнул:

— Да ты же ранен, командир!..

Действительно, одна из пуль коварного афганчонка попала Серафиму в живот. В ажиотаже он не только не заметил ранения, но даже и боли не почувствовал. Тем не менее рана оказалась настолько серьёзной, что Серафима отправили на Большую Землю первым же самолётом.

В Москве, прямо в военном госпитале имени Бурденко, Серафиму вручили второй орден — орден Красной Звезды — и демобилизовали чуть раньше срока.

Вполне возможно, что когда-нибудь мы ещё услышим удивительные истории, иногда напоминающие фантастику, а иногда и просто комические, за что Серафима наградили двумя орденами и одной медалью, но об этом позднее…

* * *
Немного подлечившись после ранения, Серафим поспешил вернуться в Омск, к своей любимой Валентине.

Отличные военные доктора госпиталя быстро подлечили Серафима, и как только он выписался, в этот же день он отправил в Омск Валентине телеграмму, сообщая о своём прилёте.

Все три часа полёта Серафим волновался: как они встретятся с любимой? Как она изменилась внешне? Наверняка повзрослела: она ведь уже перешла на второй курс педагогического института. Но самым главным вопросом был: не разлюбила ли его Валентина?

Серафим ревниво думал о тех институтских её сокурсниках, которые имели возможность каждый день видеть ЕЁ, общаться с НЕЙ, да просто быть рядом с его любимой.

Не было ни одного дня, чтобы Серафим не вспоминал о ней в Афганистане. А редкие письма Валентины, иногда всё-таки доходившие до него, зачитывались им буквально до дыр. Каждая строчка, каждое слово, каждая буква, написанное рукой любимой, источали нежность и любовь…

Иногда Серафиму казалось, что, читая послания. Валентины, он видит её лицо, глаза, ощущает её дыхание. Однако такие моменты предоставлялись довольно-таки редко: возможность почитать её письма в уединении чаще всего появлялась ночью, когда стихала артиллерийская канонада и отдыхали назойливые снайперы душманов. И в эти редкие минуты Серафим предавался своим мечтам и с нетерпением ждал того счастливого дня, когда он, наконец, сможет увидеть любимые глаза, прижать к своей груди её нежное тело, когда их дыхание перемешается, а их губы сольются в страстном поцелуе, и они станут единым целым.

Он так явственно все это представлял, что у него щемило в груди и долго не приходил сон, а если и приходил, то был нервным, беспокойным…

* * *
Встреча в аэропорту оказалась столь бурной и страстной, что все его сомнения мгновенно растаяли, как прошлогодний снег. Слившись в долгом поцелуе, казалось, что они никогда не оторвутся друг от друга. Потом, взявшись за руки, они, словно влюблённые первоклашки, пошли пешком через весь город. Шли медленно, долго, и молча смотрели друг на друга, не в силах отвести глаз. Проходящие мимо люди улыбались и с завистью провожали их взглядом.

А они не видели никого вокруг: во всём мире существовали только ОН и ОНА…

* * *
Афганистан принёс Серафиму и пользу: как бывшего воина-интернационалиста, да ещё и имеющего награды, его, после собеседования, приняли на дневное отделение на первый курс автодорожного института, на отделение автоматики и информатики. Но Серафим, реально сознавая, что совсем в недалёком будущем он должен будет содержать семью, упросил декана перевести его на вечернее отделение, а когда это произошло, ему удалось устроился на приличную работу на радиозавод помощником мастера, причём с хорошими перспективами на будущее.

Большим неудобством было то, что радиозавод не имел своего общежития, а в общежитии нефтезавода, где он, используя хорошее отношение к себе, продолжал жить нелегально, оставалось совсем недолго. Почему нелегально? Потому что он не работал на нефтезаводе. Заведующая общежитием пожалела сироту и предоставила ему ещё один месяц проживания.

Жилищный вопрос мог все испортить, но… его старания и должная ответственность за всё, что Серафим делал на радиозаводе, начальство оценило по достоинству и вскоре, из собственных фондов, выделило ему, как молодому и перспективному специалисту, двадцатиметровую комнату в огромной коммунальной квартире.

* * *
Дотошный Читатель может задать вопрос: почему Серафим не стал жить в квартире будущей тёщи? Ведь перед призывом в армию Марина Геннадиевна сама предложила жить у них. Да, предложила, но Серафим, как настоящий мужчина, не мог жить примаком, он хотел иметь собственное жильё и жить с любимой отдельно.

* * *
Именно поэтому, когда Серафим получил отдельную комнату, его радости не было границ: в кои-то веки у него появилась собственная крыша над головой! Нет, не угол, а целая двадцатиметровая комната! Конечно, вся квартира была коммунальной и, действительно, казалась огромной: четырнадцать комнат и одна кухня с двумя газовыми плитами на двадцать проживающих. Кроме одиночек в этой квартире было ещё и шестеро семейных.

И, как пел великий Высоцкий: «…На двадцать восемь комнаток всего одна уборная!» Но для Серафима все это казались такими мелочами, что он даже не хотел обращать на них никакого внимания. До его поселения в выделенную комнату все жильцы этой квартиры разбились на два лагеря противостояния. Никто из них уже и не помнил, с чего начался конфликт, но ни один не хотел уступать, и не было вечера, чтобы вновь и вновь не разгорелась очередная ссора. Причины были разными, причём чаще всего ни из-за чего, как говорится, с пустого места.

«Зачем мою кастрюлю переставили?» «Почему в туалете свет не выключили?» «Почему пол на кухне плохо вымыт?» «Опять ты наследил! Это ты нарочно сделал именно в моё дежурство!»

«Почему твои гости звонят в мой звонок?» В ответ слышались такие несуразные объяснения, что со стороны можно было подумать: встретились заклятые враги, которые вот-вот набросятся друг на друга с ножами или топорами и порубят на куски. Вселившись и в первый же вечер столкнувшись с такой откровенной напряжённой атмосферой и неприязнью, царящей в квартире, Серафим не захотел мириться с подобным положением вещей. Немного подумав, он понял, что нужно во что бы то ни стало помирить соседей.

На следующий день, благо, он оказался субботой, Серафим, заняв у друзей денег, пригласил каждого из» проживающих в этой квартире соседей в рабочую столовую, по выходным работающую как кафе. После нормально принятого на грудь алкоголя, Серафим начал открытый и честный разговор со своими соседями по квартире.

Поначалу каждый из них старался выплеснуть на другого накопившиеся обиды, но после пары-тройки вопросов Серафима, которые припирали к стенке, сконфуженно садился, с удивлением пожимал плечами и тихо приговаривал:

— Сам не знаю, как я докатился до этого?

Когда все спорные вопросы разрешились, и каждый из соседей понял, что им делить совершенно нечего, Серафим встал и громко сказал:

— Дорогие мои соседи, разрешите вам предложить следующее. Первое: забыть все ранее возникшие недоразумения! Второе: с этого дня всем вместе отмечать в этом кафе все праздники и дни рождения, чтобы каждый из вас понял, что нам нечего делить, а жить дружно не только можно, но и нужно! Наконец, третье: чтобы не было никакой неразберихи в данном вопросе, предлагаю выбрать трех человек, которые будут ответственными за проведение этих торжественных, но очень приятных мероприятий.

Слушатели переглянулись с некоторым замешательством.

— Но для этого нужны необходимые фонды для обеспечения застолья и подарков для именинников, а потому предлагаю всем из каждой зарплаты отчислять по пять рублей. — Мне кажется, это не такая уж обременительная сумма, а положительный эффект несоизмерим! Кто «за»?

Как ни странно, не оказалось ни единого противника предложенной Серафимом идеи: всем до чёртиков надоело это непонятное противостояние, которое, как ржа железо, разъедает душу человека. И новенький сосед мгновенно стал всеобщим любимчиком, и ни одно мероприятие этой коммунальной квартиры не проходило без активного участия Серафима.

Почти все порадовались за него, когда узнали, что в его жизнь пришла Любовь. Почему почти? Да лишь потому, что среди жильцов этой квартиры проживали две девушки, которые были влюблены в Серафима до безумия. И каждая из них в тайне надеялась, что рано или поздно, а голубоглазенький сосед обратит своё внимание именно на неё…

Не чаяла души в Серафиме и будущая тёща, не уставая рассказывать подругам и соседям, какой хороший её будущий зять. И в магазины за покупками ходит, и по хозяйству помогает.

Очень часто, войдя в раж от похвал будущему зятю, Марина Геннадиевна без устали повторяла:

— Если бы вы знали, как Серафимушка любит мою Валечку! Он, в буквальном смысле, на руках доченьку носит, пылинки с неё сдувает… И работа у него приличная: помощник мастера на радиозаводе! Начальство его уважает: говорят, что вскоре мастера присвоят…

Серафим, с детства не привыкший к тому, что его кто-то хвалит, всякий раз, услышав лестные слова в свой адрес, смущался настолько, что мгновенно становился пунцовым и тут же, изображая озабоченный вид и, ссылаясь на срочную работу, удалялся восвояси.

Нет, Серафим не перестал хорошо относиться к своей будущей тёще: он просто её стеснялся. Ему казалось, что он пока ещё не заслужил такого внимания со стороны матери своей любимой. И он изо всех сил старался, чтобы соответствовать уровню жизни их семьи, заработать более высокий социальный статус…

А Валентина, воспринимая любимого каждой своей клеточкой, изучив все тонкости его души, давно перестала подтрунивать над его застенчивостью и старалась всячески защищать своего любимого от нечего не подозревающей матери, которая, из самых лучших побуждений, довольно часто вгоняла Серафима в краску. Причём всякий раз Марина Геннадиевна искренне удивлялась тому, что её будущий зятёк не желает слушать похвал в свой адрес и всякий раз, услышав очередную похвалу, тут же уходит прочь, ссылаясь на занятость.


Прошло несколько месяцев с того дня, когда Серафим вернулся из Афганистана. Усиленными темпами все двигалось к свадьбе. Казалось, ничто и никто не сможет помешать воссоединиться двум любящим сердцам…

Но, к огромному сожалению, это только казалось.

Глава 11 РОКОВОЕ ЗНАКОМСТВО

И вот, наконец-то, пришёл тот самый знаменательный момент, когда был назначен день свадьбы но… Снова этот сакраментальный союз «но»… И тем не менее, но все рассыпалось, словно карточный домик.

Неожиданно пересеклись пути двух совершенно разных людей: рабочего паренька, сироты Серафима и сотрудника милиции капитана Будалова.

С одной стороны Серафим: честный, болезненно реагирующий на любую несправедливость, презирающий воровство с самого детства. Человек, который вынужден был пойти путём, противоположным тому, для которого его готовила жизнь и природные данные — Серафим стал Вором в законе.

С другой стороны: низкий и подлый, негодяй и убийца, оборотень в милицейских погонах и грязный насильник — капитан Будалов, впоследствии, как мы уже знаем, добравшийся до звания генерала.

В то далёкое время ещё капитан, он, ни за что ни про что, не только отправил Серафима за колючую проволоку и отобрал у него несколько лет свободы, но ещё и был лично виноват в смерти его любимой девушки, с которой они вскоре должны были пожениться, чтобы жить счастливо и детей рожать.

Этот оборотень с погонами капитана милиции и должностью старшего следователя отправил Серафима в тюрьму по сфабрикованному им же самим уголовному делу. А все потому, что однажды, случайно встретив в магазине девушку, оказавшуюся невестой Серафима, эта мразь подумала, что ему все дозволено, и он решил во что бы то ни стало возобладать этой девушкой.

Вот так! Увидел и во что бы то ни стало захотел эту красавицу. Как же Судьба бывает несправедлива к хорошим людям. По всей вероятности, Всевышний был занят более важными делами, а может быть, просто, прилёг отдохнуть: Бог же тоже должен когда-нибудь отдыхать от дел праведных.

Да, в тот злополучный день Судьба действительно отвернулась от Серафима. Не случись этой злополучной встречи негодяя-капитана с Валентиной, вся жизнь Серафима сложилась бы совсем по-другому, а Валентина осталась бы в живых. И жила бы она с Серафимом долго и счастливо, и нарожала бы ему много прекрасных малюток…

И вполне возможно, что мир оказался бы чище и чуть справедливее…


Но случилось то, что случилось…

* * *
Капитан Будалов, к несчастью, оказался в том же самом магазине, в который часто наведывалась и Валентина, проживающая вблизи от него.

Капитан медленно шагал по магазину, прицениваясь к прилавкам и поглядывая на молоденьких девушек, которые, к его огорчению, находились в компании молодых людей. И вдруг Будалов увидел прелестную молоденькую блондинку с роскошной фигурой. Похожая на куколку, она одиночестве стояла у прилавка и укладывала покупки в полиэтиленовые пакеты. От её красоты капитан просто оцепенел, но быстро пришёл в себя и поспешил нагнать её.

— Ах, какой дэвушка! — с наигранным грузинским акцентом воскликнул он, оказавшись рядом. — Какая грация, какие ножки! Меня зовут Николаем, а как зовут это чудо природы? — он в буквальном смысле лез из кожи, чтобы привлечь внимание этой молоденькой красавицы.

Средних лет продавщица укоризненно покачала головой, но промолчала: какое ей дело до разных там приставал, когда нужно обслуживать покупателей?

Однако девушка, к которой обратился Будалов, не только не обратила на его голос никакого внимания, но даже не повернула головы в его сторону: рассчитавшись за покупки, она спокойно направилась к выходу.

Однако капитан Будалов не хотел так просто сдаваться: он догнал гордую незнакомку у самого выхода и внаглую перегородил девушке путь:

— Как зовут тебя, юное создание? — стараясь быть вежливым, спросил он.

При этом наклонился так близко к её лицу, что это не могло не вызвать неприязнь девушки.

— Оставьте меня в покое! — недовольно бросила она и хотела обойти навязчивого незнакомца.

— А это, дорогая, очень неэтично: человек, совершенно по доброму, называет своё имя, а на него ноль внимания! — недовольно пробурчал он.

— Вы знаете, а мне кажется совсем по-другому, — возразила девушка. — Совсем неэтично навязывать кому-то своё знакомство! Тем более, когда одна из сторон этого не желает! — добавила она и вновь попросила: — Дайте пройти!

— С чего вдруг такая неприступность? Я вам что, не нравлюсь? — капитан усмехнулся, и усмешка явно была недоброй.

— Правду хотите знать или вам подыграть? — с явным вызовом спросила девушка.

— Хочу услышать правду и ничего кроме правды! — игриво воскликнул капитан.

— Вы мне абсолютно не нравитесь! — честно и чётко произнесла она и снова попыталась пройти мимо него.

— Сегодня нет, завтра понравлюсь или послезавтра! — он схватил её за локоть.

— Оставьте меня в покое! У меня есть жених, которого я очень люблю и вовсе не желаю знакомиться с кем бы то ни было! — упрямо заявила она, с трудом сдерживая негодование.

— Ну, жених ещё не муж! И вполне возможно, что никогда им и не станет! — возразил капитан и потянулся к девушке, чтобы поцеловать.

С большим трудом незнакомке удалось уклониться от его нахального намерения, и она вновь попыталась воззвать к его совести:

— Как же вам не стыдно: я же вам прямо сказала, что люблю своего жениха и скоро у нас будет свадьба! — воскликнула девушка.

Казалось, ещё немного и у неё брызнут слезы из глаз, она беспомощно огляделась по сторонам в поисках защиты.

Мимо проходили мужчины, женщины, многие из них бросали быстрые взгляды, однако никто не хотел вмешиваться: каждый делал вид, что занят своим делом.

— Наивная, — с тяжёлым придыханием прошептал Будалов.

Потом схватил её за плечо и ещё настойчивее попытался поцеловать незнакомку:

Эта наглость совсем вывела девушку из себя и она залепила наглецу звонкую пощёчину.

— Хам! — бросила она.

— Ах ты, сучка! — рассвирепел капитан, схватив её за плечи обеими руками, он резко встряхнул её.

— Отпустите меня, слышите! Отпустите! — испуганно закричала девушка.

В этот момент рядом остановился какой-то пожилой мужчина и громко приказал:

— Молодой человек, отпустите девушку! Немедленно! — судя по его тону он привык отдавать приказы.

В первый момент, ослабив хватку, капитан повернулся на голос и увидел перед собой очень пожилого мужчину в габардиновом плаще.

Будалов недовольно процедил сквозь зубы:

— Слушай, папаша, топай своей дорогой и не вмешивайся в то, что тебя не касается!

— Наглец! Какой я вам «папаша»? — раздражённо воскликнул незнакомец. — И почему вы, гражданин, со мною разговариваете на «ты»?

Он вдруг скинул с плеч плащ, под которым оказался генеральский китель с многочисленными орденскими планками на груди: целый иконостас.

— Извините, товарищ генерал-лейтенант! — Будалов тут же вытянулся, отпустил правую руку, отдал честь ею, однако левой продолжал крепко держать девушку за локоть. — Пришёл домой чуть раньше, а моей милой нет, спустился в магазин, увидел её здесь, хотел помочь, а она почему-то злится на меня, — миролюбиво проговорил он, пытаясь объяснить своё поведение.

— Какой же вы нахал! Товарищ генерал, да он мне даже не… — хотела все рассказать девушка.

Однако капитан тут же перебил её:

— Перестань, милая: у нас же свадьба скоро! — как можно нежнее произнёс он.

— Все недоразумения, молодой человек, нужно дома разрешать, а не в общественном месте! — нравоучительно заметил генерал. — Отпустите девушку! — приказал он.

— Все равно ты будешь моей! — прошептал Будалов на ухо незнакомке, затем отпустил её и громко сказал: на этот раз для генерала, — дома поговорим… — после чего повернулся и невозмутимо вышел из магазина.

— Понимаете, товарищ генерал, этого нахала я даже не знаю, — девушка едва не плакала.

— Успокойся, дочка! Иди домой, чайку попей: время лечит! Вы помиритесь, и всё будет хорошо! Ещё детей нарожаете, кучу, — успокаивающе произнёс генерал-лейтенант и с улыбкой подмигнул. — Милые бранятся только тешатся! — он запахнул плащ и пошёл за покупками.

Растерянная девушка недоуменно посмотрела ему вслед и вышла из магазина, стараясь как можно быстрее забыть этого нахального приставалу. Ей и в голову не могло прийти, что наглый незнакомец выследит адрес её квартиры…

* * *
Последствия того совсем не желаемого знакомства с настырным капитаном вскоре печально откликнулись и для Серафима…

Тот злополучный день Серафим хорошо запомнил: до самых мельчайших подробностей. Он шёл на заводской склад за деталями для одного из сборщиков своей бригады, и вдруг его, по цеховому радио, вызывают к старшему инженеру, который, когда он явился к нему, попросил Серафима:

— Послушай, Понайотов, не в службу, а в дружбу, будь добр, сходи вот по этому адресу, — инженер протянул ему бумажку. — И помоги разобраться с бракованным телевизором, совсем недавно вышедшем с их конвейера.

— Но почему я: на мне же бригада? — нахмурился Серафим.

— О твоей бригаде я и забочусь, — недовольно бросил инженер. — Это брак вашей смены.

— Откуда это известно?

— Вот взгляни, — он пододвинул к нему журнал, в котором была надпись, гласящая о том, что злополучный телевизор сошёл в день работы его бригады.

— А то напишет хозяин телевизора жалобу и не только ваша бригада, но и весь цех премиальных лишится… — поморщился старший инженер…

* * *
Когда Серафим пришёл по означенному адресу, то обнаружил, что поломка оказалась пустяшной, и он быстро устранил неисправность. На радостях, что поломку так быстро исправили, хозяйка даже пыталась сунуть ему пять рублей за труды.

— Берите, юноша, я же от души! — проговорила она.

Но Серафим категорически отказался:

— Вы что, хозяюшка? Это наш завод перед вами в долгу, а не вы перед заводом. Так что спрячьте свои денежки: наверняка ещё пригодятся в семье…

Выйдя из подъезда, Серафим, взглянув на часы, уже хотел было отправиться к дому Валентины, чтобы с пользой использовать сэкономленное время, как услышал женский крик о помощи…

* * *
Позднее Серафим часто задавал себе вопрос: а если к нему ещё раз кто-то обратится за помощью, не пройдёт ли он мимо, наученный столь горьким опытом? И всякий раз сам себе отвечал: нет, никогда не пройдёт мимо! Иначе это будет уже не он, Серафим Понайотов, а кто-то другой. И этот другой ему самому вряд ли бы смог понравиться…

Тем более, что в тот момент за помощью обратились именно к нему. Разве мог он пройти мимо? Конечно же, нет!..

— Помогите, мужчина! Помогите!.. — увидев Серафима, взывала о помощи молодая женщина…

* * *
После того, как его арестовали, Серафим, вспоминая голос этой женщины, изображающей несчастную, убитую горем мать, конечно же, ругал себя за то, что не обратил внимание ни на её фальшивый голос, ни на её глаза, несмотря на изображаемое горе, смотревшие с чуть заметной улыбкой.

Словно затмение какое-то нашло. Но вполне вероятно, что он не забыл слова, в своё время сказанные ему старым японцем:

— ТЫ, СЕМА, ОБЯЗАН ПОДЧИНЯТЬСЯ СВОЕМУ ПЕРВОМУ ИМПУЛЬСУ! ДА, ИНОГДА ТЫ БУДЕШЬ ОШИБАТЬСЯ, НО ТАКИЕ ОШИБКИ ДАДУТ САМЫЙ ЦЕННЫЙ ОПЫТ В ТВОЕЙ ЖИЗНИ. НИКОГДА НИ О ЧЁМ НЕ ЖАЛЕЙ. ЗАПОМНИ, ЕСЛИ БЫЛО ПЛОХО — НЕ ВСПОМИНАЙ ОБ ЭТОМ! ЕСЛИ БЫЛО ХОРОШО — ЗАЧЕМ ОБ ЭТОМ ЖАЛЕТЬ!.. И ЕЩЁ ЗАПОМНИ: ЖИЗНЬ САМА ВСЕ РАССТАВИТ ПО СВОИМ МЕСТАМ…


А далее, откликнувшись на призыв девушки о помощи, Серафима ожидал столь горький опыт, что он часто подумывал о том, не стоило ли ему тогда пройти мимо? И очень жалел, что в жизни нет сослагательного наклонения и он никогда не сможет узнать о том, как сложилась бы его жизнь, если бы он тогда прошёл мимо и не откликнулся на призыв о помощи…

Глава 12 ПОДСТАВА

А все последующие события начали развиваться самым пошлым образом после того, как капитана Будалова унизила при всех, как ему в тот момент казалось, какая-то пигалица.

Именно в тот же день капитан и дал себе слово, что выполнит свою угрозу, брошенную на прощанье этой сопливой девчонке: она на всю жизнь запомнит, что нельзя безнаказанно оскорблять капитана Будалова!

— Все равно ты будешь моей: никуда ты не денешься! — выходя из магазина после столкновения с незнакомкой, повторил он, раззадоренный своими мыслями.

Сотруднику милиции, к тому же следователю, не составило особых трудов не только определить адрес Валентины, но и навести справки о её семье, и все узнать про её жениха: воспитанника детского дома. Далее всё было делом техники.

За Серафимом было установлено наблюдение, и вскоре капитан понял, что сначала, чтобы было легче добиться этой строптивой девчонки, необходимо убрать с дороги помеху, то есть избавиться от жениха.

По животному запав на невесту Серафима, капитан Будалов, досконально изучив жизнь и характер своего нечаянного, ничего не ведающего, соперника, не долго думал, как устранить его, чтобы достичь своей цели.

Имеются много вариантов, чтобы избавиться от путающегося под ногами объекта, но два из них — самые простые, но действенные.

Первый: отправить мешающий объект на тот свет — «нет человека — нет проблемы». Но в то время Будалов ещё не был готов к столь кардинальным поступкам, а потому он решил использовать второй, который ему был не только ближе по духу, но и легче по исполнению. Да и безопаснее, что немаловажно.

Второй вариант заключался в том, чтобы устранить соперника при помощи веками испытанного способа: отправить «клиента» в места не столь отдалённые. И чем на больший срок, тем надёжнее. Во времена Сталина было легче: написал донос, и вскоре нужный объект подвергался аресту. Теперь сложнее: нужно было разработать сценарий «преступления», в котором должен был быть обвинён нужный объект. Труднее? Несомненно! Но, с другой стороны, и пользы больше!

При данном раскладе убивались два «зайца»: во-первых, нейтрализовался соперник, во-вторых, что не менее важно, можно было заработать нужные очки на службе: получить их за «быстрое» раскрытие «преступления».

И капитан придумал и организовал классическую подставу, которая сработала на все «сто»: Серафима арестовали буквально за день до свадьбы.

Но для того, чтобы арест произошёл без сучка без задоринки и во время следствия не было сложностей, нужна была серьёзная подготовка.

Как говорится, дело оставалось за малым: придумать статью уголовного кодекса, подстроить все так, чтобы Серафим оказался главным героем преступления и «состряпать» это преступление так, чтобы суд оказался «беспощадным», а срок, по возможности, большим.

В таком деле без напарника не обойтись. Но не просто напарника, а такого, чтобы тот либо имел собственный интерес в устранении Серафима, либо был бы по-собачьи предан Будалову. Но был и третий, не самый привлекательный вариант: найти такого человека за большие бабки.

От последнего капитан сразу отказался: во-первых, минимальная надёжность — нельзя гарантировать в будущем, что тот не сдаст при определённых обстоятельствах, да и денег жалко. Второй вариант лучше, но такого преданного в его окружении, пока, не было. Значит, нужно искать того, кто имел бы собственный интерес, то есть оказался личным врагом Серафима.

Трудно сказать, сколько времени могло уйти на поиски подобного человека, если бы капитану Будалову не помог господин Случай.

Как говорится, «На ловца и зверь бежит!»

Как-то просматривая список вновь прибывших арестантов, освобождённых по УДО, что означает условно-досрочное освобождение, капитан наткнулся на фамилию — Валеулин — и задумался.

Откуда ему знакома эта совсем не распространённая фамилия? Напрягать память долго не пришлось: Николай Валеулин, по кличке Рыжий Колян, фигурировал в отчётах своего помощника, которому Будалов поручил разузнать все о жизни Серафима Понайотова. В этих отчётах было сказано, что Серафим был самым злейшим врагом Рыжего Коляна ещё с детского дома за то, что Валеулин был унижен Серафимом в присутствии его же приятелей.

В рапорте сотрудника милиции, участвовавшего в задержании Валеулина, сообщалось, что во время своего ареста Рыжий Колян кричал во всё горло: «Передайте Семке, что я его все равно достану и он умоется своей кровушкой!»

— На ловца и зверь бежит! — довольно потирая руки, капитан не заметил, как высказался вслух.

Дело в том, что на днях ему было поручено, на общественных началах, взвалить на себя ответственность за группу условно-досрочно освобождённых.

Не долго думая, капитан, находясь на распределении вновь прибывших УДОшников по инспекторам, тут же внёс фамилию Валеулина в список своих подопечных, то есть стал его личным проверяющим.

Именно от проверяющего офицера зависела окончательная свобода арестанта, вышедшего по УДО.

В обязанности условно досрочно освобождённых входили следующие неукоснительно соблюдающиеся досрочниками ограничения: не нарушать правила общежития, не распивать алкогольные напитки, не прогуливать работу и ежедневно, в определённое время, отмечаться у своего проверяющего, который мог в любой момент вернуть нарушителя назад в колонию либо придравшись к какому-нибудь нарушению, либо из личной неприязни.

Не откладывая задуманное в долгий ящик, капитан в этот же день вызвал к себе Валеулина.

Точно в назначенный час в кабинет постучали.

— Можно? — заглянул в кабинет рыжеволосый парень.

— Заходи, Валеулин! — не отрывая взгляда от бумаг, бросил капитан. — Заходи и сними с замка «собачку»!

— Зачем это, гражданин начальник? — насторожился Рыжий Колян.

— Бить буду! — ухмыльнулся Будалов. — Не хочу, чтобы помешал кто-нибудь!

— За что бить, гражданин начальник? — недовольно пробурчал Валеулин.

— Было бы за что, убил бы! — осклабился капитан и успокаивающе пояснил: — Не киксуй, Валеулин, по-взрослому побазарить хочу, — он подмигнул.

— Понял, гражданин начальник! — суетливо закрыв дверь, Рыжий Колян, угодливо выгнув спину, остановился перед столом проверяющего. — О чём будем базарить?

— Да, ты садись, Рыжий… — кивнул капитан на стул и подвинул к нему пачку «Явы» и коробку спичек. — Кури, если хочешь…

— Благодарствуйте, гражданин начальник, — Колян вытащил из пачки сигаретку. — Пашеничная! — оценивающе отметил он, затем прикурил и уставился на капитана.

— В подследственном изоляторе ты в шестёрках у «шерстяных» состоял, бегал на полусогнутых… — начал Будалов.

— Но я и сам… — с апломбом хотел что-то возразить Рыжий.

Однако капитан перебил его:

— Ты слушай и не перебивай! — резко оборвал он. — Мне по барабану, что ты в СИЗО, а потом и на зоне делал: хотя бы и в жопу трахался… Но я отлично знаю старшего Кума СИЗО — майора Сергея Ивановича Баринова! — капитан в упор взглянул на Рыжего и многозначительно усмехнулся.

Под этим взглядом Валеулин мгновенно съёжился и всю спесь, словно рукой сняло: Рыжий Колян сразу понял, что незнакомому капитану, конечно же, известно, что он стучал старшему Куму на блатных сокамерников. Несложно догадаться, что этим занятием он не гнушался и на зоне.

— Вижу, что ты всё понял, — удовлетворённо ухмыльнулся Будалов. — Но ты не киксуй: если будешь правильно себя вести, то никто не узнает о твоём тайном краснопении в кабинете старшего Кума. Понял?

— Как не понять, гражданин начальник, — уныло процедил Рыжий Колян.

— Вот и ладненько! Ты мне вот что скажи, мил человек: ты знаешь Серафима Понайотова?

Услышав фамилию, Рыжий резко передёрнул плечами и недовольно поморщился.

— Вижу, что знаешь, — с удовлетворением заметил Будалов и тут же спросил: — И вижу, что этот парень явно не является твоим другом, не так ли?

— Из-за этого сучонка мне и пришлось в шестёрках бегать: чуть что шерстяные в лицо смеются: с тобой, говорят, и со всей твоей кодлой один пацанёнок справился! Так что сиди, посапывай в две дырочки и не вякай!.. — Рыжий Колян со злостью скрежетнул зубами. — Встречу, на ремни порежу сучонка! На тот свет отправлю гадёныша! — его глаза сузились от злости.

Дурак ты, — беззлобно бросил капитан. — Что за месть врагу, если просто убить его? Не получить никакого удовольствия для самого себя… — нравоучительно произнёс он. — Вот скажи, какая радость от смерти твоего врага лично для тебя? Только на мгновение потешить своё самолюбие: исчез человек, нет его и никогда уже не будет, так, что ли? — Будалов криво ухмыльнулся. — Нет, я другого мнения: нужно сделать так, чтобы враг помучился вволю. Вот это настоящая месть!

— Поистязать что ли, или инвалидом сделать? — брезгливо поморщился Рыжий. — Нет, я не по этим делам…

— Зачем устраивать врагу физические страдания, когда можно сделать все красиво и заставить самому мучаться, — капитан загадочно усмехнулся.

— Красиво? Какой смысл в красоте мучений? — не понял Рыжий Колян.

— Красиво не мучаться, а в смысле красиво все обставить! Важна не только победа, но и то, как она красиво добыта и какие последствия от этой победы! — Будалов многозначительно поднял вверх указательный палец и тут же пояснил: — Пусть твой враг пройдёт все те муки ада, которые ты сам прошёл! Или ты скажешь, я не прав?

— Чтобы Семка очутился на нарах? — догадался Рыжий Колян: — Это, конечно, хорошо, но я не прокурор! — Валеулин неуверенно пожал плечами.

— Никто и не говорит, что ты прокурор, — заметил Будалов.

— Так что вы от меня хотите, гражданин начальник? Не пойму я что-то…

— Хочу услышать ответ на один совсем простенький вопрос: ты готов к мести?

— Конечно! — без колебаний воскликнул Рыжий Колян.

— И на что готов, чтобы отомстить?

На все, кроме своей смерти! — с улыбкой ответил тот, но, чуть подумав, добавил: — И, если честно, не хотелось бы из-за этого гавнюка снова лагерную баланду хлебать!

— Вот и славненько… Баланду хлебать ты не будешь: это я тебе гарантирую на все «сто»! — капитан задумчиво покачал головой и внимательно посмотрел на Валеулина.

В этот момент Будалов размышлял лишь об одном: стоит ли сейчас, как говорится, с ходу, посвящать Рыжего Коляна в суть плана, придуманного лично им несколько дней назад? Собственно говоря, сам-то он ничем не рискует. Рыжий Колян не только в его полной власти из страха, что может раскрыться правда о его стукачестве, а он может в любой момент вернуться в колонию, но и сам горит желанием напакостить Серафиму.

Как говорится, их желания совпали во времени и в пространстве: не напрасно же они встретились в нужном месте и в нужный момент?

— А вам-то какой резон этого парня гнобить? — спросил вдруг Рыжий Колян.

— А не нравится он мне! — процедил Будалов сквозь зубы. — Не нравится и все тут! Да и тебе, дураку, хочу помочь отомстить, — добавил он и внимательно посмотрел в глаза собеседнику. — Устраивает ответ?

— Более чем!

— Вот и отправим его, сообща, на шконку… — капитан довольно потёр ладонями. — Ты как, готов?"

— Что тот пионер: «Всегда готов!» Но как?

— Об этом немного позднее. Теперь можешь идти. Свободен! — сказал капитан.

Рыжий Колян тут же встал:

— До свидания, гражданин начальник… — склонившись в полупоклоне, он вышел из кабинета…

Прошло несколько дней, прежде чем Будалов вновь вызвал к себе своего добровольного помощника.

На этот раз, войдя в кабинет Будалова, Рыжий Колян поздоровался, сам щёлкнул «собачкой» замка, после чего, перехватив одобрительный взгляд капитана, присел перед ним на стул. Закурил, взяв со стола сигарету из пачки. Он вёл себя так, словно уже чувствовал равноправие.

— А чего это ты развалился? — недовольно нахмурился капитан. — Думаешь, если я предложил свою помощь, то ты можешь наглеть у меня в кабинете?

— Извините, гражданин капитан, задумался…

Валеулин моментально вскочил со стула, угодливо склонил спину перед хозяином кабинета и вопросительно уставился на него в ожидании распоряжений.

Чуть помедлив, Будалов решительно махнул рукой и припечатал ладонью стол:

— Так вот, Валеулин, теперь и послушай, что я придумал… — медленно проговорил он…

* * *
План подставки Серафима под уголовную статью был довольно прост и основывался на главной черте характера объекта. В силу своего характера. Понайотов всегда приходит на помощь тому, кто нуждается в помощи.

Когда Серафим окажется в нужном месте, в нужное время, к нему обратится молодая женщина и со слезами на глазах попросит его о помощи: мол, случайно захлопнулась железная дверь, а ключи остались в квартире. Но главный ужас заключается в том, что в квартире запертым оказался совсем маленький ребёнок. Помогите открыть замок!..

— Что до меня, то я никак не могу… — недоуменно поморщился Рыжий. — Не врубаюсь я, гражданин начальник!

— А чего тут непонятного? — ухмыльнулся Будалов. — Твой «приятель», естественно, конечно же, не откажется помочь бедной и несчастной матери, он побежит взломать дверь и оказывается в квартире с ребёнком… — терпеливо пояснил капитан и добавил: — Тут-то его, как говорится, ловят с поличным и вяжут мои сотрудники! Теперь понятно?

— Но в чём здесь криминал? Какая статья уголовного кодекса? — не понял Рыжий Колян. — Мужик помог матери спасти ребёнка, а его за это ещё и арестовывают, так что ли?

— Вот именно, спасти ребёнка… — злорадно ухмыльнулся капитан. — Но это будет версия твоего заклятого дружка! У следствия же будет совсем другая.

— Какая? — удивился Рыжий.

— Проникновение в чужое жилище на предмет кражи, а то, что в квартире обнаружится ещё и ребёнок, то данную кражу можно будет попытаться переквалифицировать в грабёж! А это уже совсем другая статья и совсем другой срок! — Будалов довольно вскинул большой палец и взглянул с видом победителя. — Теперь-то ты всё понял или ещё повторить?

— Голова кругом идёт: полный атас! — признался Рыжий Колян. — Гражданин капитан, Серафим же не будет ничего красть! Можете быть уверены: я его знаю. У него пунктик на честности… — он задумчиво покачал головой. — Да и не успеет ничего украсть, даже если предположить, что он вдруг и решится, а это абсолютно не реально…

— Нужные вещи будут вынесены до его появления в квартире, — капитан хитро подмигнул.

— И кто же их вынесет? — уныло протянул Рыжий: судя по его интонации, он уже и сам догадался: кто будет этим человеком. — Я, что ли? — обречённо спросил он.

— Именно ты!

— Ага, осталось дело совсем за малым: найти нужную квартиру, да ещё с ребёнком, и уговорить его мать захлопнуть дверь, да ещё и обратиться за помощью, причём именно к Серафиму, — язвительно заметил Рыжий.

— Мне, Рыжий, казалось, что ты умнее, — брезгливо протянул капитан. — Поясняю для самых «одарённых». Но сначала ответь на вопрос; скажи, ты с кем по ночам кувыркаешься?

— Ну, с Катькой.

— Помнишь, где и кем она работает?

— За ребёнком главного инженера завода присматривает, — ответил он и тут же воскликнул, догадавшись, куда клонит капитан: — Но Катька никогда не пойдёт на такую подставу!

— А ей и не обязательно знать о том, что мы задумали, — заметил Будалов. — Насколько я понимаю, тебе не сложно снять слепки с ключей квартиры инженера?

— Без проблем!

— Вот, видишь… Кстати, ты, конечно же, пробил, что есть ценного в квартире инженера, не так ли? — как бы между прочим поинтересовался капитан.

— Я как-то… — неубедительно промямлил Рыжий.

Будалов резко оборвал его:

— Не темни, Валеулин! — недовольно рявкнул он.

— Рыжья целая шкатулка, коллекция старинных монет и облигации золотого займа, а остальное так, по мелочи… — быстро перечислил Рыжий Колян.

— Видишь? Все весьма ценное и вполне компактное, чтобы незаметно вынести… — снова повторил капитан.

— Но как я смогу оказаться в квартире, прихватить все это и не проколоться?

— Ты что, совсем тупой, что ли? — недовольно буркнул Будалов. — Наверняка бывают моменты, когда твоя Катька укладывает ребёнка спать, а сама бежит в магазин…

— Ну, бывают…

— Неужели тебе не хватит времени, когда она пойдёт в магазин, чтобы почистить квартиру?

— Хватит, — Рыжий Колян неуверенно кивнул.

— А найти девчонку, которая сыграет безутешную мать, проще пареной репы, не так ли?

— Так, — согласился Рыжий. — Остаётся главный момент: как сделать, чтобы в это же время рядом с домом оказался этот гребанный «спаситель»?

— А это уже не твоя печаль! — заверил Будалов. — Меня другое беспокоит: как подстроить, чтобы его отпечатки оказались на вынесенных ценностях?

— Не понял? Вы хотите все взятое мною вернуть мусо… — он осёкся и поправился, — …в смысле государству вернуть?

— Успокойся, только малую часть, якобы «жадность фраера сгубила»! А вот отпечатки… — капитан задумался.

— Дались вам эти отпечатки, он же мог и в перчатках «работать»… — заметил Рыжий Колян.

Допустим, прокатит, — согласно кивнул Будалов. — Перчатки ты подкинешь… Но попадись опытный защитник — трудно придётся, — чуть подумав, он цокнул языком. — Найти бы одну-две старинных монетки из коллекции в его кармане или на чём-то, хотя бы один, якобы, случайный, отпечаток…

— С отпечатком не знаю, но если бы я смог оказаться рядом с ним во время или перед его задержанием… — Рыжий Колян хитро прищурился и щёлкнул пальцами.

— А что, это мысль! — обрадовано воскликнул капитан. — Ты выносишь из квартиры цацки, прячешь их, потом быстро возвращаешься к своей любовнице, соскучился, мол, и перед самым носом моих сотрудников подкидываешь Семе пару монет, тут-то его вяжут мои гаврики и шмонают в присутствии понятых…

— Но не прихватят ли твои костоломы и меня под горячую руку? — поморщился Рыжий.

— Даже если и прихватят, и что? Катька же подтвердит, что вы встречаетесь?

— Конечно.

— Ну, вот и хорошо! Да и соседи тебя там не раз видели, не так ли?

— Ну… — тяжело вздохнул Рыжий. — И всё-таки боязно…

— А ты не боись: я ж там тоже буду во время задержания: подстрахую в случае чего, — заверил капитан после чего, глядя исподлобья, тихо добавил, — И смотри: не дай Бог киксанешь и не выполнишь свою часть работы, вместо своего приятеля на нары отправишься! Ты понял?

— Как не понять, гражданин начальник! — испуганно пролепетал Рыжий.

— Вот и договорились, — удовлетворённо кивнул Будалов…

Глава 13 АРЕСТ ЖЕНИХА

Несмотря на абсурдность придуманного капитаном Будаловым плана, у них всё произошло даже лучше, чем они сами предполагали…

Получилось так, что в намеченный день Катерина долго не могла уложить хозяйского ребёнка и поход в магазин ей пришлось отложить на другой день. Рыжий Колян, не зная об этих неожиданных изменениях и уверенный, что его любовницы нет в квартире, тихонечко, стараясь случайно не привлечь внимание соседей, открыл заранее изготовленными дубликатами ключей дверь и проскользнул внутрь.

Отлично зная, где находится то, что ему нужно забрать из квартиры, он не раздумывая юркнул в спальную комнату, достал из прикроватной тумбочки деревянную, украшенную перламутром резную шкатулку ручной работы. Легко открыл её и быстро переложил золотые украшения хозяйки квартиры в специально приготовленный мешочек.

Затем, небрежно отбросив в сторону шкатулку, прошёл в кабинет инженера, достал из стола пачку облигаций золотого займа и сунул её в карман.

Потом открыл дверку стеклянного книжного шкафа, вытащил оттуда специальные кожаные планшеты с коллекцией старинных монет, перелистал, выбрал две простенькие, сунул в другой карман, остальные высыпал в тот же мешочек, в который ранее ссыпал украшения.

Оглядев кабинет, он увидел золотые часы инженера, видимо, оставленные в спешке: сунул их во внутренний карман. Осторожно прикрыв за собой дверь, он уже собрался уходить, как вдруг услышал голос своей Катерины, весело распевающей серенады в ванной комнате. Оказывается, чтобы ребёнок быстрее заснул, она решила его искупать.

В первый момент Рыжий Колян, уверенный, что его сейчас Катька застукает в квартире и их план сорвётся, напугался настолько, что уже хотел все бросить и бежать прочь, но тут же, вспомнив про угрозы капитана, а также то, что уже ничего нельзя отменить, понадеялся на русское «авось» и решил не отменять задуманное, а лишь внести некоторые коррективы.

Осторожно, стараясь не шуметь, Рыжий закрыл дверь в ванную комнату на задвижку и быстро выскользнул из квартиры. К счастью, ему никто по дороге к выходным дверям подъезда не встретился, и он перевёл дух. Представив рожу Серафима, который наткнётся на поющую Катерину, Рыжий с большим трудом сдержался от смеха. Интересно, что придёт ему в голову: мать просит спасти сына, а в квартире кто-то есть! Точно, крышу снести может…

Увидев выходящего из подъезда Рыжего Коляна, его давняя подруга Лизка помахала ему. Она польстилась на сотню баксов, обещанную Рыжим, и легко согласилась на то, чтобы «разыграть» старого знакомого Коляна. Как и договорилась с ним, она дождалась, когда Рыжий уйдёт, устремилась к подъезду, остановилась перед ним и принялась ждать, когда появиться парень с фотографии, показанной ей Валеулиным.

Ждать долго не пришлось: минут через десять из-за угла вышел Серафим.

Увидев его, девица запричитала во весь голос:

— Ой, мамочки! Ой, что делать! Ой, мой сыночек любимый!

Как только Серафим оказался рядом, она бросилась к нему едва ли не на шею: — Ой, мужчина, помогите! Ой, помогите мне бедной и несчастной!

— Что случилась, девушка?

— Вышла за газеткой… — она громко всхлипнула, — …ключи не взяла, а дверь захлопнулась, а там… там… — она принялась заламывать себе руки.

— Что там? — с тревогой спросил Серафим.

— Как вы не понимаете? Ребёнок остался в квартире… совсем крошка ещё! Помогите, мужчина!

Девица рыдала вроде бы натурально, во всяком случае, Серафим в тот момент даже ни капельки не усомнился в её искренности, а может, просто не обратил внимание.

— Дверь входная что из себя представляет? — быстро спросил девушку Серафим.

— Стальная, — девушка вновь всхлипнула.

— Плохо! — поморщился Серафим, но тут же его осенило: он взглянул на окна. — Какой этаж?

— Второй! Вон окна, — указала она на два окна, находившиеся рядом с газовой трубой…

* * *
Капитан Будалов просчитал и тот вариант, при котором Серафим, оказавшись там без инструментов, возможно захочет попасть в квартиру через окно.

Быстро оценив ситуацию, Серафим спросил:

— А форточка на окне, что ближе к газовой трубе, надеюсь, не на щеколде?

— Не помню, — растерянно ответила девушка: такой вопрос они с Рыжим Коляном не обсуждали.

— Если нет, то придётся стекло выдавливать… — деловито проговорил Серафим.

— Да и чёрт с ним, со стеклом этим: лишь бы моего бедненького Санечку освободить поскорее!.. — продолжая всхлипывать, ответила девица, чётко придерживаясь плана, в котором незнакомец во что бы то ни стало должен оказаться в нужной квартире.

— Хорошо, идите к дверям квартиры, а я к окну полез… — вздохнул Серафим и принялся карабкаться по газовой трубе.

Когда он оказался между первым и вторым этажами, девица тут же поспешила прочь от дома, но успела увидеть, как к дому подошёл Рыжий Колян и быстро вошёл в подъезд.

Всего этого Серафим, естественно, не видел: все его внимание было сосредоточено на том, чтобы добраться до окна и не соскользнуть с трубы. Форточка оказалась закрытой, и ему пришлось разбить стекло. Ещё хорошо, что на дворе стояло лето и окно было закрыто только на одну раму.

Осторожно, чтобы не порезаться о стеклянные осколки, Серафим влез в разбитое окно и направился к выходной двери, чтобы впустить несчастную мать, но неожиданно услышал какой-то стук и призывы о помощи.

— Что за шутки? Откройте сейчас же! — выкрикивал взволнованный женский голос.

Прислушавшись, Серафим быстро определил, что стучат в дверь ванной комнаты и поспешил открыть задвижку. Из-за дверей показалась полуобнажённая молодая женщина с маленьким ребёнком на руках. Не в силах ничего понять, пацанёнок во всю хныкал и капризничал.

Девушка пыталась его успокоить, качая его на руках. Её бедра и грудь были прикрыты лишь влажным полотенцем, а по щекам текли слезы.

Увидев незнакомого мужчину, Катерина, подумав, что в квартиру залез насильник или грабитель и именно он запер их в ванной комнате, тут же заверещала во весь голос так громко, что её наверняка было слышно даже на улице:

— Помогите, грабят, убивают!..

Неожиданно она толкнула в грудь ничего не понимающего Серафима и устремилась к выходу из квартиры, продолжая взывать о помощи:

— Помогите! Убивают!..

— Девушка, успокойтесь, я не грабитель и на насильник! — попытался остановить её Серафим.

Однако Катерина, испуганная невесть откуда взявшимся незнакомцем, ничего не хотела слушать: подскочив к двери, она быстро распахнула её, не переставая истошно выкрикивать, словно заклинание, одно и то же:

— Помогите! Грабят! Убивают!

И тут, прямо за дверью, Катерина увидела перед собой лицо своего любовника. Прижав к своей груди ребёнка, девица бросилась в его объятия:

— Как хорошо, что ты пришёл, милый! — воскликнула Катерина. — Как во время ты пришёл, мой дорогой: защити нас от насильника и грабителя!

— Ты уверена, что в квартире грабитель? Тебе не показалось? — спросил её Рыжий Колян.

— Да, милый, там грабитель! Это он закрыл нас в ванной комнате, — беспомощно проговорила девушка и тут же хлопнулась в обморок.

С трудом успев подхватить её и ребёнка в свои объятия, Рыжий Колян медленно опустил их на пол прихожей и беспомощно взглянул в сторону лестничной площадки, откуда давно должны были бы появиться сотрудники милиции.

В этот момент над его плечом кто-то наклонился. Скосив глаза, Рыжий увидел своего давнего врага.

— Поверьте, я никого не хотел напугать, — начал оправдываться Серафим. — Что с ней?

Не отвечая ни слова, словно все внимание уделяя девушке и ребёнку, Рыжий Колян, улучив момент, ловко сунул Серафиму в карман две старинные монеты.

В тот же миг, возглавляемые капитаном Будаловым, в квартиру ворвались сотрудники милиции.

Первым делом капитан быстро переглянулся со своим тайным напарником.

Рыжий Колян чуть заметно кивнул: мол, все в порядке — монеты на месте!

Указав пальцем на Серафима, капитан приказал:

— Арестовать его! — и только после этого грозно спросил. — Кто-нибудь скажет, что здесь происходит?

— Честно говоря, я только что пришёл, — начал Рыжий Колян, — …а Катя…

В этот момент девушка открыла глаза, сильнее прижала ребёнка к своей груди, но не стала вмешиваться в разговор: она явно прислушалась.

— Так вот, — продолжил говорить Рыжий Колян, делая вид, что не знает о том, что его любовница пришла в себя и слушает его объяснения. — Это моя девушка Катя: мы с ней встречаемся… Так вот, она, прежде чем упасть в обморок, успела рассказать мне, что этот мужчина — грабитель и когда она его поймала с поличным, он ударил её по голове и запер с ребёнком в ванной комнате, а потом захотел и вообще убить.

— Он был один? — спросил капитан.

— Когда я шёл сюда, мне встретились двое каких-то мужчин, спускающихся по лестнице, — ответил Рыжий Колян.

— Вы сможете их описать?

— Я их и не разглядел даже… Откуда мне было знать, что это грабители?

— Да-да, я тоже слышала, как хлопнула входная дверь, когда этот грабитель запер нас в ванной, — тут же подхватила Катерина и кулаком погрозила Серафиму. — У-у, проклятый!.. Вовремя вы подоспели, товарищ капитан: убить нас хотел, с ребёночком убить! Ух ты, ворюга… — она снова всхлипнула.

Серафим попытался оправдаться, объяснить, что он вовсе не грабитель и не убивец:

— Понимаете, товарищ капитан, я проходил мимо дома и ко мне за помощью обратилась несчастная мать, случайно захлопнувшая дверь своей квартиры… Я и согласился помочь… Вы пригласите её: она и подтвердит сказанное мною…

— Кого пригласить? — деловито спросил капитан.

— Мать ребёнка Сашеньки, это она на улице умоляла о помощи, просила открыть дверь…

— Мать ребёнка, которого, кстати, зовут Никита, сейчас находится на работе, — всхлипывая, возразила Катерина. — А за ребёнком присматриваю я, его нянечка, но я никого не просила открыть дверь, и на улице я не могла оказаться потому, что была в ванной, Никиту купала…

Серафим ещё раз пытался все объяснить, но его никто не слушал, более того, всякий раз обрывали, не давая говорить.

Тут же, в присутствии понятых, предусмотрительно приглашённых капитаном, Серафима обыскали и конечно же обнаружили в кармане две старинные монеты, ловко подкинутые Рыжим Коляном.

— Откуда у вас эти старинные монеты? — спросил капитан Серафима.

— Не знаю… это не мои монеты, — растерянно проговорил Серафим.

— Это ваши монеты? — обратился капитан Будалов к все ещё напуганной Катерине.

— Что вы? Откуда? Конечно же не мои… — растерянно протянула она. — Это хозяин мой собирает… коллекция у него!

— А вы кто?

— Я уже говорила: я нянечка их сыночка Никиты, — Катерина прижала малыша к своей груди. — Ах, ты, ворюга несчастный! Убивец, проклятый! — почти тут же взвизгнула она и, если бы не ребёнок, точно вцепилась бы в волосы Серафима.

Серафим был настолько ошарашен всем происшедшим, что на него накатила какая-то апатия: не хотелось ни о чём думать, ни предпринимать никаких усилий, чтобы что-то доказывать этим бездушным, совершенно бесчувственным людям, которые ничего не хотели и не хотят слушать. Ему казалось, что весь мир восстал против него, и Серафим ушёл в себя, замкнулся.

Капитана Будалова поведение Серафима вполне устраивало, и он, быстро составив протокол, обратился к задержанному:

— Гражданин Понайотов, вы задержаны на месте преступления, у вас изъяты похищенные ценные вещи в виде старинных монет. Вы обвиняетесь в покушении на убийство и грабеже! Вам понятно, в чём вас обвиняют? — в присутствии понятых капитан старался быть вежливым.

Серафим даже не поднял на него глаз, оставаясь безразличным.

— Вот, распишитесь здесь, — капитан протянул ему протокол обыска и задержания.

Никакой реакции.

— Решили под «дурака» косить, гражданин Понайотов? — ухмыльнулся капитан и повернулся к понятым. — В связи с тем, что задержанный отказывается подписать протокол, прошу зафиксировать это, а понятым подтвердить протокол своими подписями.

После того, как все формальности были соблюдены, Серафиму надели наручники, посадили в милицейский УАЗик и отправили в районную КПЗ, в которой он пробыл несколько часов. Как только прокурор выдал санкцию на арест, его перевели в следственный изолятор…

Глава 14 ТРАГЕДИЯ ВЛЮБЛЁННЫХ

Смерть невесты…
Вечером того же дня, когда Серафим был задержан и отправлен в КПЗ, капитан хорошо обмыл с сослуживцами успешно раскрытый грабёж. Внутри Будалова всё ликовало и пело от сознания того, что все задуманное прошло как по маслу. Его главный соперник арестован, и доступ к недотроге свободен. Остаётся дело за малым: навестить девушку, чтобы принести несчастной невесёлую весть об аресте любимого и пожалеть в её горе.

Не долго думая, он явился к ничего не подозревающей невесте и позвонил в дверь:

— Кто там? — спросила Валентина.

— Милиция! — негромко ответил капитан. Валентина посмотрела в глазок и поначалу не узнала звонившего, но внимательно присмотревшись, поняла, что это нахальный приставала из магазина:

— Что вам нужно? — она недовольно насупилась.

— Пришёл сообщить вам о вашем женихе… — серьёзным тоном ответил тот.

— Что случилось?

— Серафим Панайотов арестован!

— Как арестован, за что? — встрепенулась она.

— Может, впустите? Не могу же я на всю лестничную площадку отвечать… — и с усмешкой вкрадчиво добавил: — Или вы хотите, чтобы ваши соседи узнали все подробности об аресте вашего любимого?

Капитан ничем не рисковал: он знал, что Валентина в квартире одна, а ссылка на любопытство соседей сработает психологически безотказно.

И оказался прав: чуть помедлив, Валентина нерешительно отомкнула замки и впустила капитана в квартиру.

Заметив, что тот пьян, она тут же попыталась возразить:

— Прошу вас уйти: вы пьяны и пришли один…

— Ну выпил чуть-чуть, — ухмыльнулся Буда-лов. — Да ты не боись, всё будет тип-топ!

— Что случилось с Серафимом? За что он арестован? — с волнением спросила Валентина.

— Он совершил преступление, за которое ему светит от восьми до двенадцати лет, — серьёзно ответил капитан.

— Какое преступление? — воскликнула она и с всей категоричностью добавила: — Этого не может быть!

— Ещё как может! — заверил Будалов. — Вообще-то, ваш приятель мог отделаться меньшим наказанием, то есть кражей со взломом, но в квартире, которую он вскрыл, оказался мальчик с женщиной, а это уже другая статья: грабёж!

— Грабёж? — дрожащим голосом пролепетала Валентина и вдруг выпалила: — Я не верю вам! Вы лжёте!

Лгу? — капитан рассмеялся, вытащил из внутреннего кармана милицейского пиджака ксерокопию постановления об аресте Серафима и протянул ей.

Она медленно прочитала раз, другой… На её глазах навернулись слезы: буквы стали расплываться.

— Что же делать? Что делать? — шептали её губы, и она беспомощно всхлипнула, прошла в комнату и медленно опустилась на стул.

Ехидно улыбнувшись, капитан последовал за ней.

— Помнишь, я тебе сказал, что ты все равно будешь моей? — цинично произнёс он.

— Так это вы все подстроили с Серафимом? — догадливо прошептала Валентина.

— Какая теперь разница, кто подстроил, кто не подстроил, факт остаётся фактом: ваш жених арестован на месте преступления и с похищенными вещами в кармане, — капитан усмехнулся, достал из кармана бутылку водки, отвернул пробку и более чем наполовину наполнил стоящий на столе стакан. — Скажи, ты хочешь, чтобы уже завтра твой женишок оказался в твоих объятиях? — как бы между прочим проговорил он.

— А это возможно? — недоверчиво спросила девушка.

— Капитан Будалов все может! — хвастливо ответил он. — Так что, хочешь или нет?

— Конечно, хочу! — сквозь душившие слезы выдавила она.

— Тогда, выпей! — он протянул ей стакан с водкой.

— Для чего? — наморщила лоб девушка.

— Я так хочу! — осклабился капитан. — Хочешь увидеть жениха уже завтра — пей! — скомандовал он и бескомпромиссно добавил: — До дна!

Ничего не соображая и думая только о своём любимом Серафиме, трясущими руками Валентина поднесла стакан ко рту. Зубы стучали о стекло, горячая жидкость не лезла в горло, но она всё-таки допила её до дна и поставила стакан на стол.

Капитан удовлетворённо крякнул, налил в него ещё водки и быстро влил в себя. После чего плотоядно осмотрел девушку с ног до головы.

— Раздевайся! — буркнул он.

— Я не могу! — растерялась Валентина и жалобно добавила: — Я Сему люблю.

— Если действительно любишь, то ради него и разденешься… — глядя исподлобья, медленно процедил капитан сквозь зубы и, тяжело дыша, добавил тихим голосом: — Да ты не бойся, я не трону тебя…

— Тогда зачем раздеваться? — недоверчиво и резонно переспросила девушка.

— А это моё наказание за то, что ты меня тогда унизила, — он зло усмехнулся. — Забыла, как ты дала мне пощёчину в магазине при генерале?

— Его в тот момент не было… — попыталась возразить Валентина.

— Вспомнила… — ехидно протянул капитан и недовольно бросил: — Зато другие были! Будет справедливо: унижение за унижение! Раздевайся!

— Но я не могу… — Валентина снова всхлипнула.

— Сможешь! — оборвал капитан и провокационно добавил: — Так-то ты любишь своего Серафима?

— Я его очень люблю! — с вызовом возразила девушка и решительно добавила: — Только вы отвернитесь…

— Нет, я буду смотреть! Это моё условие! — его голос был бескомпромиссен.

Чуть поколебавшись, Валентина подумала, что ради своего Семы она сделает это: пять минут стыда, и всё будет кончено. Нужно только думать о своём любимом и не смотреть в похотливые глаза капитана.

— Хорошо, смотрите! — с вызовом бросила Валентина.

Она встала со стула, быстро сняла с себя кофточку, затем юбочку, скинула кружевной бюстгальтер, стыдливо прикрыла руками упругую, совсем ещё девичью, грудь с розовыми сосочками.

— Трусы тоже, — с придыханием выдавил сквозь зубы капитан: его глаза наполнились страстью.

Чуть помедлив, Валентина быстро опустила шёлковые трусики вниз, и они соскользнули по бёдрам на пол.

Капитан похотливо оглядывал её стройные ножки, тонкую талию, тёмный пушок промежности и наслаждался своей властью над этим прекрасным бутоном девичьей свежести. Прекрасно зная, что он будет делать дальше, он оттягивал момент обладания этим прекрасным девичьим телом, желая ещё и психологически поиздеваться над беззащитной девушкой.

— Встань боком! — приказал он. Валентина безропотно повернулась.

— Руки над головой!

Чуть помедлив Валентина выполнила его приказание.

Пристрастно осмотрев вздёрнутые розовые ягодицы, плотные груди с розовыми сосочками, капитан снова приказал:

— Теперь спиной повернись!

Этот приказ Валентина выполнила с удовольствием: ей был настолько неприятен этот человек, что глядеть на него было выше её сил. Она отвернулась от капитана, совершенно позабыв об осторожности.

А Будалов, не в силах более сдерживать охватившее его желание, мигом расстегнул брюки, быстро спустил их с себя вместе с трусами, скинул милицейский пиджак, потом рубашку. Его вздыбившаяся плоть с нетерпением жаждала войти в девичье тело, погрузиться до конца, чтобы скорее освободиться от рвущейся наружу жидкости.

— Раздвинь ножки и наклонись вперёд! — пересохшими от нетерпения губами приказал капитан.

Валентина не видела, что незваный гость уже полностью оголился, но она стыдливо прошептала:

— Прошу, не нужно этого… Лучше я оденусь, — она потянулась к трусикам.

— Я сказал наклонись! — прорычал тот.

Вскочив со стула, через мгновение Будалов оказался за её спиной. Одной рукой схватил её за бедро, другой за волосы, и резко согнул хрупкое тело пополам.

— Что вы делаете? — взвизгнула Валентина, — Вы же обещали не делать этого…

— А я передумал! — пьяно осклабился милицейский насильник и со всего маху вогнал свою нетерпеливую плоть в коричневое пятнышко между розовыми ягодицами.

Боль оказалась столь острой, что девушка громко вскрикнула и потеряла сознание. Её тело мгновенно стало ватным и буквально обвисло в сильных руках капитана. На пол закапала ярко-алая кровь девушки.

Не обращая внимание на кровь и не выпуская свою плоть из девичьей попочки, насильник подхватил её руками за бедра, медленно опустил Валентину на колени на диван и продолжил качать своим ненасытным насосом между розовыми ягодицами, каждый раз стараясь с остервенением вгонять его до самого конца. При этом он стонал и рычал, причём не только от плотского удовольствия, но и от того, что ему, наконец, удалось добиться своего.

— Говорил же тебе, дурёха, не будь такой гордой… Пошла бы тогда навстречу, и сейчас никто бы не пострадал: ни ты, ни твой любимый… А теперь тебе его долго ждать придётся… Так что пользуйся тем, что я обратился на тебя своё внимание! Ах, какая же у тебя плотная попочка и какая узенькая в ней дырочка! — приговаривал он сквозь стоны. — Какой же дурак твой женишок: ни разу не прикоснулся к такой нежной попочке… Да… да… вот так! Ещё! Ещё! Качай бёдрами и не стони! Тебе не так больно, как ты пытаешься изобразить! Вот так! Вот так!..

В какой-то момент, почувствовав приближение потока своей плотской жидкости, капитан, желая продлить удовольствие, вытащил свою плоть из попочки, быстро перевернул Валентину и положил её на спину. Ему захотелось войти в девичью плоть спереди.

В этот момент глаза несчастной открылись и девушка взглянула на насильника мутным взглядом, явно не осознавая, что с ней вытворяет этот мужчина. А когда до неё дошло, её тут же охватил страх и омерзительное чувство вины: Серафиму она позволяла лишь поцелуи в губы. Правда был поцелуй в грудь, но это произошло лишь единожды: расслабившись на мгновение от ласк любимого, она допустила его губы до своей груди. Причём тут же, когда от его поцелуя в сосок через все её тело пробежал ток, она вскрикнула, оттолкнула Серафима и стыдливо запахнула кофточку. После чего несколько минут дулась на него, выслушивая его извинения.

А сейчас она не только лежала голой с чужим мужчиной, да ещё этот посторонний мужик лапает её тело своими грязными и похотливыми руками, насильно овладевает сейчас её девственностью. Валентина вдруг ощутила сильную боль в попочке и вспомнила, от чего потеряла сознание. Господи, эта сволочь изнасиловал её ещё и сзади.

— Отпусти, подонок! — во весь голос закричала девушка и принялась изо всех сил хлестать его по лицу, приговаривая: — Гад! Сволочь! Мразь!

— Давай, кричи! Кричи, сколько душе угодно! Как ты прекрасна в своём гневе! — расхохотался он.

Её слабенькие удары лишь раззадорили насильника: он грубо закинул её стройные ножки себе на плечи и изо всей силы вогнал свою плоть в нежные целомудренные нижние губки.

В этот момент Валентине показалось, что внутрь её тела вбили раскалённый железный штырь. Боль оказалась такой нестерпимой, что она вновь потеряла сознание.

— Господи, да ты ещё, оказывается, и целочка! — с удивлением воскликнул капитан. — Надо же, восемнадцать лет и цел очка! Никогда бы не подумал, — радовался он. — Ну, Серафим, ну, ты и придурок! — приговаривал он, продолжая качать своим ненасытным плотью-насосом.

Кровь хлестала ручьём, заливая весь диван, и хлюпала от его плоти, но это Будалова нисколько не смущало, даже заводило сильнее: запах крови, словно зверя, возбуждал его всё сильнее и сильнее. Дотянувшись до бутылки, Будалов сделал несколько глотков и попытался заставить её ещё выпить водки:

— Выпей, Валюшка за свою девственность! Выпей за взрослую жизнь! — приговаривал он, одной рукой разжимая ей челюсти, а другой вливая между зубов водку из бутылки.

Не приходя в сознание, Валентина инстинктивно сделала несколько глотков, чтобы не захлебнуться.

— Ну, вот и отметили твоё долгожданное превращение в женщину! — довольно ухмыльнулся насильник. — А теперь и закусить пора, не так ли? — он вытащил свой неугомонный член из девичьей пещеры и, пальцами вновь разжав зубы девушки, вонзил в её рот свою плоть до самого горла Валентины.

Едва не задохнувшись, девушка снова очнулась, попыталась оттолкнуть капитана, но силы были слишком неравны и в какой-то момент Валентина, машинально сжав зубы, ощутимо укусила за плоть охамевшую капитана.

— Ах ты, сука! — закричал от боли насильник и на мгновение ослабил охват.

Воспользовавшись этим, Валентина ухватилась за бутылку и попыталась ударить насильника по голове, но сил хватило лишь на то, чтобы поднять бутылку и отмахнуться. Насильник успел отклониться и бутылка лишь скользнула по щеке.

— Ах ты, подлая тварь! — он несколько раз ударил кулаком в её лицо. — Соси или убью, сучка вонючая! — и принялся молотить кулаками по её бокам.

Потерпев неудачу с бутылкой, и не в силах сопротивляться и терпеть боль, Валентина вынуждена была подчиниться.

К счастью, силы капитана оказались на исходе и его член, качнув пару раз, наконец-то извергся потоком спермы. Несмотря на то, что этот поток оказался не столь мощным, как первый, Валентина едва не захлебнулась ею от неожиданности и неопытности. Она попыталась все выплюнуть, но Будалов, вытащив член наружу, резко ударил девушку под-дых и она, пытаясь глотнуть воздух, судорожно, чтобы не захлебнуться, проглотила горьковатую жидкость и тут же зашлась в рвотном кашле.

— Ну, вот, а ты, дурочка, боялась! — удовлетворённо проговорил насильник, встал с девушки, влил в себя остатки водки, после чего взглянул на свой член. — Вот, падла, до крови укусила, — ругнулся он и снова ткнул кулаком в живот несчастной.

— Ой! — вскрикнула Валентина и принялась вновь жадно хватать воздух раскрытым ртом.

Не обращая внимание на её стоны, обозлённый от укуса и удара бутылкой по щеке, к тому же разгорячённый алкоголем, капитан решил ещё больше поиздеваться над несчастной. Подхватив бутылку, он принялся попеременно засовывать бутылку то в её задний проход, то в её влагалище, потом ещё и в рот, до самого горла. Валентина пыталась сопротивляться, кричать, стонать, но капитан не обращал на это никакого внимания и продолжал всовывать то бутылку, то свой кулак. Из попы, из промежности, изо рта девушки, и даже из её носа хлестала кровь, и вскоре Валентина снова потеряла сознание, а Будалов, возбудившись от своих садистских манипуляций, вновь принялся поочерёдно вгонять плоть во все пройденные ранее места…

Истязания продолжались несколько часов, и под утро, вконец обессиленный и удовлетворённый, капитан, наконец, оставил Валентину в покое, принял душ, оделся. После чего подошёл к своей мученице.

Валентина, не имея сил даже пошевелиться, смотрела на своего насильника совершенно мутными глазами: казалось, что она ничего не осознает, что с ней происходит.

— Пожалуешься на меня кому-нибудь, и ни тебе, ни твоему Серафиму не жить! — процедил сквозь зубы Будалов. — Поняла падлюга?

Девушка никак не среагировала.

— Отвечай, сучка! — капитан вновь ткнул её кулаком в живот. — Не можешь говорить, моргни глазами!

Вряд ли Валентина его слышала, а если и слышала, то вряд ли что-либо понимала, но желая прекратить избиение, она послушно кивнула головой ресницами.

— То-то же, — удовлетворённо заметил капитан, ещё раз осмотрел красивое, подпорченное кровоподтёками тело девушки, и огорчённо вздохнул. — Жаль, что на работу нужно, а то бы ещё покувыркались! Надеюсь, милашка, тебе понравились ласки настоящего мужчины! — с ухмылкой подмигнул Будалов. — Если что, звони, продолжим…

Он уже направился к выходу, но вдруг остановился, поднял с пола кофточку девушки и неторопливо и очень тщательно протёр все предметы, за которые, по его мнению, он мог хвататься. И очень тщательно протёр бутылку.

— Бережёного и Бог бережёт… — закончив стирать отпечатки, пробормотал он и вышел из квартиры…

* * *
Несколько часов Валентина лежала в той же позе, в какой её оставил насильник: она потеряла столько крови, над ней столько измывались, что у неё не было сил даже на то, чтобы пошевелиться. Далеко за полночь телесная боль постепенно утихла. Валентина взглянула на своё испоганенное, истерзанное тело и сначала зарыдала по-бабьи в голос, потом завыла, как воет волчица, потерявшая волчонка. Выла тихо, приглушённо: не дай Бог, услышат соседи…

Ещё день назад Валентина чувствовала себя счастливой, была любима и любила сама, но вот пришёл этот ублюдок, и вся жизнь, все её мечты о счастливой жизни мгновенно рухнули в одночасье. Валентина прекрасно осознала, что капитан даже и не собирался выпускать её Сему на свободу.

— Какая же я дура! — воскликнула вдруг она и, продолжая спрашивать себя, с каждым новым вопросом все ожесточённее била себя по щекам. — Зачем открыла ему дверь? — хлоп по правой щеке, — Зачем поверила? — хлоп по левой, — Господи, как жить-то теперь? — снова по правой.

Валентине казалось, что её тело настолько испоганено, что она уже никогда не сможет его отмыть.

— А как же ты, единственный мой, Серафимушка? — Она горько всхлипнула. — Я же никогда не смогу посмотреть в твои любимые синие глаза. Да, я, именно, я сама во всём виновата, а потому я не имею право жить: такая грязная, испоганенная! Я нарушила клятву, данную тебе, мой любимый и родной. Я же обещала, что никто, кроме тебя, не прикоснётся к моему телу! — она закинула голову и громко простонала: — Господи!.. Дай мне силы совершить задуманное, не лишай меня воли! Только так я смогу искупить свою вину перед своим любимым!

Придя к этому решению, Валентина собралась с духом, поднялась на ноги, безразлично взглянула на огромную лужу крови на диване и возле него. Затем сходила, приняла душ, после чего тщательно, с остервенением, едва не до крови, долго сдирала мочалкой со своего тела запах насильника. Выключив воду, досуха вытерлась махровым полотенцем, одела новые трусики, бюстгальтер, свежую кофточку, юбочку.

Осмотрев себя в зеркале, она покачала головой, подошла к своему гардеробу и вытащила из него огромный платьевой чехол. Раскрыла молнию, достала из него свадебное платье, специально сшитое по её вкусу у лучшей портнихи города, вынула шёлковое, белого цвета, бельё, шёлковые белые колготки, не торопясь оделась, натянула на левую ногу расшитую цветами подвязку. Затем красиво уложила волосы, взглянула на фату:

— Тебя, к сожалению, одеть не могу, — Валентина с горечью вздохнула и тихо прошептала: — Не сохранила чистоту… — она снова осмотрела себя в зеркале. — Такую красоту испоганить… — с печалью проговорила Валентина и зло бросила: — Мразь! — потом покачала головой и вдруг вновь простонала, — не понимаю! — и повторила, — не понимаю, как может земля носить таких подонков?

Затем села за стол, вытащила из его ящика стопку листов бумаги и что-то долго писала. Исписала мелким почерком несколько страниц, после чего аккуратно разделила их на две стопки и в конце каждой поставила свою подпись.

Одну стопку, сложив вчетверо, сунула себе под лифчик, а вторую спрятала в тайнике под подоконником. Об этом тайнике знали только двое: она сама и её Серафим. В нём они хранили деньги, накопленные на свадьбу.

В последний раз взглянув на себя в зеркало, Валентина перевела взгляд на фото Серафима, осторожно и нежно прикоснулась губами к его изображению и тихо прошептала:

— Прости меня, Семушка… Не смогла я сберечь себя для тебя, мой милый! Надеюсь, когда-нибудь ты прочтёшь моё письмо, простишь меня, а насильника накажешь… Я уверена, что ты ещё встретишь и полюбишь девушку, которая будет достойна твоей любви! Прощай мой любимый, мой родной, мой единственный и неповторимый!..

Она зашла в ванную комнату, по-деловому и спокойно отвязала с крючков бельевую верёвку, здесь же соорудила петлю и направилась в свою комнату…

* * *
На следующий день Валентину обнаружила её мать, уезжавшая на несколько дней к родственникам. Дочка повесилась на бельевой верёвке, перекинув её через верхнюю перекладину шведской стенки. Марина Геннадиевна осторожно, словно боясь причинить вред дочери, опустила её тело на пол. Даже после смерти Валентина оставалась удивительно красивой.

Мать поправила на её виске выбившийся локон и тихо прошептала:

— Как же так? Что случилось, девочка моя? За что такая мука мне, твоей матери? — и вдруг завыла в голос. — Девочка моя! На кого же ты нас покинула? Как же нам жить без тебя? Господи, как же ты допустил такую несправедливость?

Соседи, услыхав рыдания, вызвали милицию…


Тюрьма жениху
После завершения обычных формальностей в КПЗ Серафима доставили в следственный изолятор. На всю жизнь Серафим запомнил запах тюрьмы. Этот запах ни с чем другим спутать невозможно. Казалось, этот запах соединил в себе все самые отвратительные запахи окружающего мира. Прогорклый запах растительных масел, перемешанных с запахом кислых щей, напоминал самую дешёвую столовую, запах немытых человеческих тел и заношенной обуви напоминал о ночлежках или, в лучшем случае, о солдатской казарме.

Вы можете себе представить на минутку запах, который образуется при перемешивании всех вышеперечисленных запахов?

Автор, побывавший в местах лишения свободы, может определить этот запах только одним словом: КОШМАР!

С момента задержания, после того, как его никто не захотел слушать, Серафим обозлился на всех и вообще отказался от какого-либо общения с кем бы то ни было. И капитан Будалов, на всякий случай, чтобы сотрудники изолятора не подняли ненужного шума из-за того, что его подопечный отказывается от общения, решил кое о чём намекнуть начальнику оперативной части Баринову, с которым не раз пропускал стаканчик-другой коньяку:

— Сергей Иванович, — официально обратился он, соблюдая, для посторонних, необходимую дистанцию. — Задержанный Понайотов решил под «дурака закосить»: до этого общался нормально…

— А по какой статье он обвиняется? — тихо поинтересовался старший Кум.

— По сто сорок пятой…

— Грабитель…

— Часть вторая…

— До червонца, понятно, — ухмыльнулся майор и язвительно добавил: — Ничего, мы его здесь быстро приведём в чувство.

— Да, сделайте так, чтобы ваш изолятор не показался ему малиной, — шепнул Будалов старшему Куму и многозначительно добавил: — С меня «поплавок»!


«Поплавком» назывался один из самых популярных в то время ресторанов, сооружённый, как ни странно, по идее Владимира Семёновича Доброквашина. «Поплавком» его прозвали за то, что вход его находился на берегу, а сам ресторан стоял на сваях прямо на водах Иртыша…


— Можешь быть уверен: получит по полной! — понимающе подмигнул Баринов и приказал старшему дежурному прапорщику, принимающему вновь прибывших подследственных: — Послушай, Никитич, после процедур, забрось-ка этого умника в «стакан»…

— А на «сборку»? — нахмурился старший прапорщик.


«Сборкой» называлась камера, где сосредотачивались вновь прибывшие после того, как они пройдут «шмон», санобработку, стрижку, осмотр тюремного врача. На «сборке» новенькие проводят время до того момента, когда их будут расформировывать уже по камерам.


— «Сборку» он пропустит, а камеру определим после «стакана», — пояснил майор. — Пусть посидит там пару дней…

— Вы хотели сказать, пару часов? — озадаченно предположил Никитич…


«Стаканом» прозвали камеру, которая была настолько узенькой, что в ней можно было только стоять. Конечно, при желании можно было попытаться и присесть, но в таком случае колени упирались в железную дверь, а спина — в заднюю стенку камеры, специально залитую бетоном так, что из неё торчали острые наплывы бетона высокого качества.

Обычно такие камеры используются только в двух случаях: во-первых, для того чтобы развести зэков, которые не должны пересекаться со своими подельниками, когда их одновременно ведут по коридорам СИЗО. Во-вторых, туда помещают арестованного, когда его ведут на встречу с каким-нибудь сотрудником или с адвокатом, прокурором, а кто-то из вызывающих запаздывает на встречу.

Как правило, нахождение в подобной камере не должно превышать двух часов. Но кто из тюремщиков считается с инструкциями?..

* * *
Именно поэтому-то и удивился старый прапорщик, когда услышал, на какой срок он должен посадить в «стакан» новенького: хотя бы и для острастки. Он был уверен, что старший Кум оговорился.

И старший прапорщик решил уточнить:

— Вы хотели сказать на пару часов?

— Никитич, мне кажется, ты никогда не страдал глухотой, — недовольно заметил Баринов. — Может, тебе на пенсию, как говорится, на заслуженный отдых, пора?

— Господи, напугал! Да хоть с завтрашнего дня! — обидчиво воскликнул Филипп Никитович.

— Шучу я, шучу! — тут же примирительно воскликнул старший Кум.

Филипп Никитович Суходеев проработал в этой тюрьме едва ли не с самого дня её основания и не раз был отмечен начальством, как лучший работник СИЗО, потому майор, относясь к нему с должным уважением, и решил снизойти до объяснений:

— Новенький хочет «закосить под дурака», вот я и решил помочь ему, — старший Кум подмигнул.

— Мне кажется, хватило бы и шести часов, — недоверчиво протянул Никитич, оценивающе осмотрев с ног до головы вновь прибывшего. — Вряд ли паренёк выдержит…

— Выдержит! — заверил майор и почему-то добавил: — Мал, да гавнист!

Этот диалог вёлся так, словно рядом не находился тот, о ком шла речь. Сразу становилось понятным, что бедолага, попавший сюда в качестве подследственного, не имеет никаких прав: его даже и за человека-то не считают.

Но Серафиму было все равно: отключившись от внешнего мира, он все слушал и в то же время ничего не слышал. Все происходящее к нему словно бы и не относилось. За всем он наблюдал как бы со стороны, подчиняясь даже не голосовым командам, а либо своим импульсным приказам, либо реагируя на физическое прикосновение сопровождающего.

Старший прапорщик, вкупе с другими новенькими, отвёл Серафима на так называемые профилактические «процедуры», положенные по инструкции в отношении вновь прибывших арестованных в следственный изолятор.

Первым делом новеньких завели в небольшое помещение, где их ожидал шмон. Сначала каждого спросили о наличии запрещённых предметов, то есть те, которые нельзя было иметь сидельцу: наркотики, колюще-режущие предметы, деньги, золотые изделия. Серафим всегда знал о том, сколько у него в наличие денег. Он хорошо помнил об их наличии и в этот день: когда утром он выходил на работу, было пять рублей шестьдесят копеек, но после обеда в заводской столовой осталось четыре рубля восемьдесят девять копеек.

Когда прапорщик спросил его о наличии денег, он вслух обозначил сумму и полез в карман, чтобы представить деньги. И неожиданно, кроме вышеназванной суммы, Серафим обнаружил ещё пять рублей. Удивился, но тут же вспомнил о хозяйке злополучного телевизора: всё-таки сунула в карман.

Позднее Серафим с благодарностью вспомнил её добрый жест. Дело в том, что изъятые у арестованных деньги, золотые украшение, часы и тому подобное, принимались под опись: вещи прилагались к делу, а деньги зачислялись на личный счёт, которым арестованный мог пользоваться. То есть покупать по безналичному расчёту продукты, предметы первой необходимости и сигареты. В то время содержащиеся в тюрьмах подследственные могли отовариваться на десять рублей в месяц. А так как прислать денег на его имя было некому, то эти девять рублей восемьдесят девять копеек оказались как нельзя кстати.

После шмона их завели в другое помещение, где всех должны были подстричь наголо. За парикмахера работал один из осуждённых с малым сроком, оставленных для отбывания наказания на хозяйственных работах в следственном изоляторе.

Чтобы максимально уменьшить нежелательный контакт осуждённого с подследственными, старший прапорщик внимательно наблюдал за стрижкой и моментально обрывал всякие попытки новеньких поговорить с парикмахером.

Серафим попытался возразить против того, что с его головы хотят снять волосы.

— Наголо стригут только осуждённых, а я "пока не осуждённый! — обратился он к старшему прапорщику.

— Ещё осудят, — безразлично ответил тот.

— Но я же ни в чём не виноват: меня подставили! — Серафим попытался обратиться к логике.

— Я здесь более четверти века работаю, — со вздохом произнёс Филипп Никитович и усмехнулся. — И знаешь, не разу не слышал, чтобы кто-то из прибывших сюда арестованных признался, что виноват, поверь, сынок, если ты попал сюда, то свой срок ты обязательно получишь.

— Даже если на тебе нет никакой вины? — растерянно спросил Серафим.

— Был бы человек — статья найдётся… — философски заметил старый контролёр и добавил: — На то она и власть: может миловать, почести давать, а может не только свободы лишить, но и жизни… Так-то, сынок!..

Взглянув на себя в зеркало, Серафим криво поморщился: на него смотрел почти незнакомый человек.

Когда всех налысо подстригли, старый прапорщик приказал:

— Всем раздеться догола!

После выполнения подследственными данной команды к ним вышла женщина лет сорока в белом халате. Многие стыдливо прикрыли руками свои достоинства.

— Ты посмотри на них, Никитич: стесняются! — грубо усмехнулась она: её голос с огромным трудом можно было назвать женским — низкий, грудной, словно разговаривал пропойца. — Грабить и убивать не стесняются, а женщины, которой до тошноты надоело смотреть на эти письки, стесняются! Да у вас, небось, и смотреть-то не на что! — ядовито проговорила докторша и грубо приказала: — А ну, быстро всем построиться у стенки! Лицом ко мне! Руки по бокам!

Подойдя к каждому, она командовала:

— Открыть рот! — быстро осматривала. — Венерические заболевание есть? На что жалуетесь? — спрашивала она.

Как правило, докторша даже не слушала ответы на свои вопросы, задавая их автоматически, скорее для проформы, чем для получения информации.

Когда закончила осмотр последнего, приказала:

— Расставить ноги на ширине плеч! Присесть!.. Ещё раз! А теперь всем повернуться лицом к стене! Ноги расставить ещё шире! Шире говорю! Наклониться вперёд! Ниже! Ещё ниже! Руками раздвинуть ягодицы!

После этого она медленно обошла и заглянула каждому в задницу.

— Всем выпрямиться! Одевайтесь! — после чего повернулась к Никитичу, констатировала: — Все в полном порядке! Продолжайте процедуры! — и вышла.

— А для чего все это? Присядьте, жопу раздвиньте? — поинтересовался один из новичков.

— Дура ты, — презрительно бросил один из бывалых зэков. — А чтобы ты в жопе чего запретного не пронёс. Прикинь, раздвинешь булки, а оттуда пачка «капусты» вывалиться, или «рыжье» с брюликом… Вот лафа будет «лепиле»!

— Это почему докторше-то лафа? — не понял новенький.

Как почему? — на полном серьёзе удивился тот, оглядев вновь прибывших. — Увидела бы твой брюлик, и глазки бы разгорелись: захотела бы в свой комод заполучить. Вот и предложила бы тебе мохнатый сейф вскрыть!

— Что за «мохнатый» сейф? — не понял парень.

— Тот, что меж её ног находится, — спокойно пояснил бывалый.

Все просто грохнули от его шутки. Улыбнулся даже старший прапорщик:

— Ага, предложила бы, — сквозь улыбку процедил Никитич. — Точно бы предложила… по сто семнадцатой пойти, лет, эдак, на пять-шесть! Петровна у нас строгая: четыре года назад выгнала своего мужа за то, что нырял на сторону… Теперь мужиками вертит только так… Ей бы прокурором работать, а не вам таблетки раздавать да в жопы заглядывать! Её бы воля, все мужицкое племя пересажала бы! — старик причмокнул языком.

* * *
Эта «железная» логика старого охранника совсем выбила почву Из-под ног. Неожиданно Серафим понял, что какая-то неведомая подлая сила сыграла с ним злую шутку и то, что поначалу ему казалось каким-то страшным, нереальным сном, нелепой ошибкой, в которой вот-вот разберутся и выпустят с извинениями, постепенно заставляло его опуститься на грешную землю. Все больше Серафим ощущал, что ничего хорошего ему ждать не приходится: госпожа Фемида в нашей стране не только с завязанными глазами, но и с плотными затычками в ушах. Человек без денег и связей никому не нужен. Никто не захочет докапываться до истины. Зачем?

Как говорит старший прапорщик: «Был бы человек, а статья найдётся!».

Как все просто и… страшно! Как жить, если государственная власть не заботится о своих собственных гражданах, а все спихивает в руки недобросовестных или нечистоплотных чиновников.

Страна, в которой не действует Закон, обречена на гибель!

Когда Серафим пришёл к этой мысли, ему вдруг всё стало настолько безразличным, что ему расхотелось не только спорить и отстаивать своё мнение, но и разговаривать. Он ушёл в себя, чтобы попытаться ответить на вопросы, которые осами жужжали в голове, не давая сосредоточиться на чём-то главном. Да и что назвать главным? Вот этого, как раз, он и не знал…

* * *
Серафим даже никак не среагировал, когда их привели в помещение, претенциозно или в насмешку называемое «баней». Раздевшись в предбаннике и получив по малюсенькому кусочку хозяйственного мыла, вновь прибывших подследственных ввели в просторное помещение со скользкими кафельными полами. В потолке помещения были густо натыканы душевые лейки: в этой «бане» одновременно могли помыться человек пятьдесят.

— Граждане подследственные, на все мытьё у вас будет десять минут, так что мыльтесь и обмывайтесь как можно быстрее, чтобы не остаться в пене: вода отключается автоматически! — объявил старший прапорщик.

Несмотря на предупреждение контролёра, несколько человек всё-таки не успели смыть мыло, когда отключилась вода. И не потому, что к предупреждению Никитича отнеслись без должного внимания, а потому, что напор оказался столь слабеньким, что на двадцать пять вновь прибывших вода поступала лишь из двенадцати леек. Так что мылись и ополаскивались поочерёдно.

Когда воду отключили, многие остались намыленными, но, несмотря на недовольные протесты, вновь воду так и не включили, и бедолагам пришлось выходить в мыльной пене.

После помывки вновь прибывшие выходили в другую дверь. При выходе они обнаружили странное металлическое сооружение, на котором вперемешку висела их одежда. Кто-то попытался снять свои вещи и тут же отдёрнул руку: вся одежда была раскалена настолько, что можно было получить ожог.

— Ты чо, не знаешь, что они всю одежду через прожарку пропускают, пока ты моешься? — пробурчал один из бывалых зэков.

— А для чего? — спросил тот, что обжёгся.

— Ну ты и лапоть! — усмехнулся «бывалый». — А вдруг у тебя вши или болесть какая? Вот и выжаривают…

* * *
После того, как всех новеньких распределили по камерам и направили по местам «прописки», Серафима засунули в «стакан». Он переступил с ноги на ногу, отыскивая более удобное положение и застыл. Почти целый день он простоял не шелохнувшись и даже не притронулся к своей пайке хлеба, предложенной вместо обеда, а когда ему принесли кипяток, он даже не взглянул на него.

Когда Серафима привезли в следственный изолятор, Никитич только-только заступил на сутки. Именно он и принёс строптивому новенькому кружку с кипятком, а тот вдруг отказался.

Старший прапорщик заметил и пайку хлеба, к которой несчастный сиделец даже не притронулся.

— Видно судьба тебя, сынок, чем-то сильно тряхнула, если даже кусок в горло не лезет, — задумчиво проговорил Никитич, потом тихо добавил: — А может… — он сделал паузу, — …и злые люди, что вероятнее всего, — и закрыл дверь.

Через пару часов Никитич снова заглянул в глазок камеры-одиночки, однако новенький паренёк находился все в той же позе, а хлеб продолжал оставался целёхоньким.

— Ну-ну, — задумчиво пожал плечами старший прапорщик и удалился.

Сам того не подозревая, Никитич всерьёз заинтересовался этим странным пареньком: прошло уже более шести часов, а тот никак не проявляет себя. Не просится в туалет, не жалуется, не заявляет о своих правах, ничего не ест и не пьёт.

«Интересно, сколько же ты продержишься со своим характером, парень?» — подумал Никитич.

Когда часы отмерили ещё десять часов нахождения Серафима в «стакане», старший прапорщик открыл дверь, ожидая увидеть бедолагу задыхающимся от нехватки воздуха и мокрого от пота. Однако новенький стоял все в той же позе, и его лицо, как и джинсовая куртяшка, продолжали оставаться сухими. Синие глаза паренька смотрели прямо перед собой, и в них не было даже тени усталости.

— Выйди на минутку, хотя бы мышцы разомни, — неожиданно предложил Никитич: почему-то ему действительно стало жалко этого своенравного парня.

Серафим не только не шелохнулся, но даже глазом не моргнул, продолжая смотреть в никуда.

— Ты чо, паря, двужильный, что ля? — искренне удивился старший прапорщик.

И вновь не последовало никакой реакции.

— Ив туалет не хочешь?

Никакого ответа.

— Смотри, тебе виднее, — Никитич пожал плечами и закрыл дверь. — Однако странный парнишка: впервые встречаю такого, — пробормотал он, — такое ощущение, что он все слышит, но… не слышит… — он повторил про себя сказанное и хмыкнул: — Во, старый ты хрен, договорился: слышит и не слышит! Ладноть, часика через три сызнова загляну…

Однако Никитича отвлекли текущие дела, да ещё пришлось разбираться с вновь прибывшим этапом, и он освободился лишь к трём часам ночи, то есть через пять часов после последнего посещения молчаливого новенького. На этот раз прапорщик был уверен, что странного парня должно было сморить после более чем двадцати часов нахождения в «стакане». Но и на этот раз новичок стоял в той же самой позе и находился в том же состоянии, словно его только что засадили в тесную камерку.

— Какой-то ты, действительно, двужильный, паря! — всплеснул руками старый прапорщик, — Столько лет пашу в этой гребанной тюрьме, но с таким фемонемом, — он с трудом попытался выговорить не простое для него слово, наверняка имея в виду понятие феномен, — но с таким, как ты, веришь или нет, а я сталкиваюсь впервые! Может, скажешь что старику?

И впервые Серафим поднял свои синие глаза и в упор взглянул на Никитича. От этого взгляда у старого прапорщика мгновенно выступил на спине холодный пот. Он зябко передёрнул плечами, хотел что-то сказать, но язык словно онемел. Ничего не соображая, старший прапорщик с трудом дотянулся до двери, хлопнул ею, быстро повернул ключ в замке, и несколько минут стоял неподвижно, пытаясь прийти в себя.

— Что это было? — каким-то жалобным тоном произнёс он и тихо добавил, качая головой: — Да, не завидую тем, кто захочет тебя обломать, паря… Пожалуй, пойду, вздремну малость, — сказал он и медленно побрёл в сторону комнаты дежурных, нет-нет да оглядываясь с опаской на дверь, за которой находился странный новенький…

Прожив достаточно долгую жизнь, Филипп Никитович Суходеев впервые сталкивался с тем, чего никак не мог объяснить, и это заставило его всерьёз задуматься о таких сложных материях, как воля Человека, его неисчерпаемых возможностях и о сущности бытия…

Глава 15 НЕ ХОЧЕШЬ — ЗАСТАВИМ!

Сколько бы старый Никитич проспал ещё, неизвестно: его разбудил старший Кум:

— Просыпайся, Никитич, здоровье проспишь, — растормошил он старшего прапорщика.

— Как, неужели смена пришла? — встрепенулся Никитич, но тут же, вспомнив про новенького, взглянул часы, покачал головой и сказал: — Знаешь, Сергей Иванович, столько лет пашу здесь, чай с самого основания тюрьмы, но ни разу не видел, чтобы кто-то просидел в «стакане» более трех-четырех часов, а уже чтобы даже не вспотеть, не пить воды, не притронуться к пайке и даже в туалет не попроситься… и вовсе для меня полная загадка, — он тяжело вздохнул.

— Ты что, Никитич, про новичка говоришь?

— Ну…

— Он что, все ещё в «стакане»? — с удивлением воскликнул старший Кум.

— Вы же сами приказали на двое суток его запереть: уже вторые сутки пошли, — недовольно нахмурился прапорщик.

— Так пошутил я… был тоже был уверен, что он и трех часов не продержится… — с удивлением произнёс Баринов. — Думал, достанет вас своими жалобами, и вы его в камеру бросите.

— А я уверен совсем в другом… — тихо пробурчал старший прапорщик.

— В чём это?

— Сейчас мы откроем «стакан», а наш паренёк как свежий огурчик стоит и в ус не дует, а пайка все так же лежит нетронутой, — твёрдо проговорил Никитич.

— Ну, уж, ты и загнул, Никитич! — усмехнулся майор. — Двадцать шесть часов! — напомнил он. — Это тебе не хухры-мухры! Пойдём, проверим…

Тем не менее прав оказался старший прапорщик: Серафим продолжал стоять в той же самой позе, и на лице его не было ни капли усталости.

— Ничего себе! — воскликнул майор. — А ты не разводишь меня? Запер его перед самым моим приходом, а говоришь со вчерашнего дня…

— Да вы что, товарищ начальник, отродясь не врал и под старость Не собираюсь, — обидчиво насупился старший прапорщик.

— Не обижайся, Никитич, это я так, от удивления… — мигом ретировался Баринов и тут же перевёл разговор на другую тему. — Слушай, Никитич, а действительно угадал: пайка в целости и сохранности… Ну, что, молчун, ещё не утомился в одиночестве? — ехидно бросил он.

Серафим никак не среагировал и, как говорится, даже бровью не повёл.

Старший Кум обозлился и, чуть помедлив, приказал старшему прапорщику:

— Вот что, Никитич, пусть получит в каптёрке всё, что ему причитается, после чего отведи его… — майор задумался, в какую камеру на править строптивца.

— Сергей Иванович, можно сказать? — спросил прапорщик.

— Попробуй! — кивнул тот.

— Статья у него, конечно, тяжёлая, да ходка-то первая…

— И что?

— Может, в общаковую камеру его кинуть, к первоходкам? Пусть сначала пообвыкнется!

— Да ты никак чувствами проникся к нему? — зло усмехнулся майор.

— Жалко просто…

В этот момент опытный прапорщик, как ни странно, думал не о парне, а о том, что если его кинуть к бывалым зэкам, то те начнут с «прописки», а что им придёт в голову, неизвестно, и все может закончиться печально, причём он был уверен, что печально закончится для проверщиков. Почему так думал, он и сам не знал, но уже догадался, что этот новенький не так прост, как кажется с первого взгляда, а старший Кум явно этого не понимает…

Старый Никитич уже понял, что майор хочет просто сломать строптивого новенького.

— Кого, грабителя жалко? Не видишь, как этот сучонок издевается над нами? Даже говорить с нами ему западло! — было заметно, как майор заводит сам себя.

— Может, его к врачу сводить? — Никитич сделал последнюю попытку остановить майора.

— Его Петровна осматривала?

— Осматривала, — вздохнул Никитич.

— Какие-то распоряжение на его счёт давала?

— Никак нет…

— И в бумагах о его болезнях нет ни слова, а это означает, что парень симулирует! И сопровождающий его капитан подтвердил это! Под вольтанутого косит! — он повернулся к Серафиму и помахал перед ним указательным пальцем. — У нас такое не пройдёт! Не умеешь — научим! Не хочешь — заставим! В сто девятую его, Никитич! — приказал майор. — Там ему быстро мозги вправят! — добавил он и быстро пошёл прочь.

Старый прапорщик долго смотрел ему вслед в надежде, что майор передумает, но тот даже не оглянулся.

Дело в том, что сто девятая камера, рассчитанная на восемь человек, славилась своим беспределом на всю тюрьму. В ней были собраны самые отпетые уголовники: убийцы, насильники, к тому же они постоянно нарушали режим содержания. В неё не хотели попасть даже уважаемые авторитеты, имеющие вес не только в этой тюрьме, но и за её пределами.

И дело не только в том, что в сто девятой камере сидели два скорешившихся убийцы. Одному недавно исполнилось двадцать два года, другому — двадцать четыре. За многочисленные преступления которых, а среди них и имелись и убийства детей, их ожидала смертная казнь.

Эти двое, Сыромятин Павел и Тараньков Федор, метко прозванные самими зэками «Братьями на крови», не цеплялись за жизнь, вели себя дерзко и в первой же камере, где они сидели, успели ногами забить одного бедолагу до смерти лишь за то, что тот в чём-то им возразил.

Создавалось впечатление, что они делали все, чтобы не попасть в колонию: убийство детей не прощалось даже среди самых отпетых преступников.

Но кроме этих двух убийц, в сто девятой находились ещё четверо подследственных.

Один, тридцати пяти лет от роду: Гудильников Валентин, по кличке «Гудок», обвинялся в бандитизме, и ему с подельниками тоже вменялись эпизоды, связанные с убийством малолетних детей: так они избавлялись от ненужных свидетелей.

Более трех лет назад Гудильников вместе с отчимом организовал банду, и они грабили не только простых людей, но и магазины, сберкассы. Как-то, не поделив власть с подельниками, Гудильников убил отчима и сам встал во главе банды. При нём преступления становились всё более жестокими и кровавыми: убивали даже малолетних детей и стариков.

У Гудильникова была любовница, которая занималась сбытом краденого. И у неё имелось четверо детей, среди которых четырнадцатилетняя дочка. Как-то, изрядно поднабравшись, Гудильников встал среди ночи, сходил в туалет, а когда возвращался, наткнулся на девочку, проснувшуюся от того, что ей захотелось попить воды.

Он проводил девочку на кухню, напоил её, после чего затащил в ванную комнату и там изнасиловал в извращённой форме. Наутро, когда Гудильников спал мёртвым сном, дочка и рассказала обо всём случившемся матери. И женщина, взбесившаяся от вероломства любовника, вызвала милицию и написала на него заявление…

В сто девятой сидели ещё двое, которым едва исполнилось по двадцати лет: Гасантулеев Аликбек и Датаев Айсым. Они обвинялись в терроризме. Захватив пятнадцать заложников в детской балетной школе, эти наркоманы трое суток удерживали их, требуя миллион рублей мелкими купюрами и наркотики. При этом, получив наркотики, насиловали девочек и издевались над мальчиками. И когда школа штурмом была захвачена, среди заложников были обнаружено три девичьих трупа. Не выдержав чудовищных истязаний и невыносимых пыток наркоманов, девочки скончались.

Наконец, четвёртый сиделец: Рычков Анатолий, сорока одного года, обвинялся в изнасиловании и убийстве собственной жены — её тело обнаружили соседи под окнами собственной квартиры: то ли выбросилась, то ли, после того, как изнасиловал, её выбросил с пятого этажа муж. На её теле судмедэкспертизой были обнаружены многочисленные порезы, разорванная промежность и механические повреждения прямой кишки. Видимо, потеряв рассудок или выведенный из себя, Рычков, схватив, что попалось под руку, в данному случае, швабру, и принялся тыкать её черенком в задний проход супруги.

Всех этих обитателей сто девятой камеры объединяло то, что каждого из них на зоне не ожидало ничего хорошего. Понимая это, они и вели себя соответственно.

Именно поэтому старший прапорщик попытался возражать против того, чтобы новенького парня, хотя и обвиняемого в грабеже, но ни разу не привлекавшегося к судебным преследованиям, подселили к этим убийцам и насильникам.

Первым делом прапорщик провёл Серафима через вещевой склад, где он получил матрац, матрасовку вместо простыни, подушку на вате, байковое одеяло, алюминиевые кружку и ложку с обломанным черенком, чтобы из неё не было возможности сделать заточку. После чего повёл его в сто девятую камеру, расположенную на втором этаже.

— Не знаю, слышишь ты меня, паря, аль нет, но я всё-таки скажу, — тихо проговорил Никитич по дороге. — В камере, куда тебя определил старший Кум, сидят одни отморозки, каждому из которых светит «вышка». Им терять нечего: двое из них, «Братья на крови», уже здесь, в тюрьме, ни за что ни про что, замордовали одного мужика до смерти, да и другие, поверь, не лучше, — прапорщик презрительно сплюнул. — Так что ты будь поосторожнее… — он взглянул на сопровождаемого, пытаясь понять: дошли его слова до него или нет.

Лицо Серафима ничего не выражало, и Никитич снова подумал, что тот либо ничего не слышит, либо не хочет ничего слышать.

— Ну, как знаешь, — с огорчением пожал плечами старый контролёр.

И неожиданно Филиппу Никитовичу показалось, что до его ушей донеслась странная фраза:

— Спасибо, отец! Всё будет хорошо… — и тут же услышал добавление, — …кончится плохо!

Прапорщик снова взглянул на своего подопечного, но его лицо оставалось таким же безразличным, как и ранее.

— Ничего не понимаю, — с удивлением прошептал старший прапорщик. — Ты что, говорить можешь, не раскрывая рта?

Серафим, не глядя на него, чуть заметно улыбнулся, точнее сказать, не улыбнулся, в привычном понимании этого действа, а чуть дёрнулись уголки его губ…

И вновь старый Никитич пришёл к мысли, что в этом пареньке есть нечто такое, что заставляет любого относиться к нему если не с уважением, то с опаской. А ещё Никитич почувствовал некое успокоение на его счёт: за этого паренька можно не беспокоиться — с ним всё будет в порядке…

Глава 16 ЗЛОПОЛУЧНАЯ КАМЕРА

Серафим помнит до самых мельчайших подробностей своё появление в «нехорошей» сто девятой камере, о которой предупреждал старый Никитич. Казалось, что это было только вчера…

Произошло это в тот самый момент, когда старший прапорщик Суходеев, прежде чем открыть дверь плохой камеры, с огорчением произнёс:

— Вот и пришли, сынок, — после чего шёпотом напутствовал: — Ещё раз напоминаю, будь осторожнее: в этой камере собрались законченные подонки, которых и людьми-то назвать нельзя… Одни насильники и убийцы: им терять нечего… — он скрежетнул ржавым замком и открыл камеру.

Серафим переступил порог, и дверь за ним тут же закрылась на ключ.

В небольшой камере, слева и справа, расположились двухъярусные железные шконки, расположенные по две внизу и по две вверху.

Посередине камеры стоял «общак» — стол, сваренный из железного уголка, с поверхностью из толстых широких досок, скреплённых на углах стальными пластинами, чтобы ими невозможно было воспользоваться.

При входе справа, за невысокой кирпичной стенкой, возвышался туалет, прозванный сидельцами «дальняком», слева, над раковиной, кран с холодной воды для умывания. Над ним, прямо в стене, была укреплена небольшая полочка из фанеры, для туалетных принадлежностей.

Под большим широким окном с плотной железной решёткой, из-за которой в камеру с большим трудом пробивался дневной свет, на батарее отопления в ряд стояли алюминиевые кружки обитателей камеры.

Войдя в камеру, Серафим сразу отметил двух молодых мужчин, лежащих слева от окна на нижних шконках, считающихся блатными. Они о чём-то негромко шептались и никак не среагировали на вновь прибывшего «пассажира», как остроумно сами себя называют сидельцы.

Над ними, на одной из шконок второго яруса, лежал мужчина лет сорока. Его глаза были закрыты, однако веки чуть заметно подрагивали: то ли во сне, то ли от того, что он только делал вид, что спит. Другая шконка второго яруса была свободной.

На тоже блатных нижних шконках справа находились двое парней, судя по их лицам и узким глазам, они явно относились к одной из восточных народностей. Как только дверь камеры захлопнулась, они, словно по команде, повернулись и взглянули на новичка.

На шконке второго яруса, прямо у окна, сидел плотного телосложения мужчина. На вид ему было не более тридцати пяти. Он читал какую-то замусоленную книгу, но оторвался от неё и с любопытством взглянул на вошедшего. Вторая шконка тоже была свободной.

Не успел Серафим переступить порог камеры, как прямо перед его ногами на пол опустилось полотенце, небрежно брошенное одним из тех, что сидел на нижней шконке слева. Бросивший его парень продолжал разговаривать со своим приятелем, неумело изобразив, что приход новенького его не касается.

* * *
Брошенное полотенце окунуло Серафима в детство: ему вспомнилось его первое появление в детском доме, когда проверку с полотенцем организовал для него Рыжий Колян, хотя и сам потом признался, что не знал, что ему делать, когда новенький спокойно вытер о полотенце свои ноги.

* * *
Серафим решил и сейчас не изменять своей вынужденной привычке: он невозмутимо пошаркал подошвами ботинок по полотенцу.

Чисто интуитивно Серафим понимал, что от того, как он проявит себя в первые минуты своего появления в камере, зависит, как к нему будут относится его будущие соседи. После проверки с полотенцем нужно было быстро определиться, какое место ему надлежит занять. Размышлять долго не стал: нижний ярус, конечно же, удобнее, а значит, он и должен занять место внизу. Но они все были заняты.

Кого согнать? Серафим помнил, что сказал старший прапорщик: все в этой камере законченные негодяи, а значит, можно никого не щадить. Осмотревшись, он не стал долго раздумывать: решил потеснить «прищуренных», как в их детском доме называли людей восточного происхождения. Почему-то отношение к ним у Серафима было неприязненное и проявилось с самого детства. И началось это ещё с того времени, когда они с матерью жили в Сухуми…

* * *
На соседней улице проживало много татарских семей, и их дети постоянно враждовали с детьми с улицы, на которой был расположен и дом Серафима. Довольно часто возникали ссоры, которые, как правило, заканчивались кулачными боями с разбитыми носами и многочисленными синяками.

* * *
Вот и сейчас, увидев парней с восточными лицами, Серафим понял, на ком он должен Отыграться.

Конечно, он мог применить силу, чтобы согнать их, но почему-то ему не хотелось сразу раскрывать свои физические возможности. Может, попытаться воздействовать своей энергетикой и подавить их волю? До этого Серафим только однажды воспользовался этим умением: в Афганистане, но тогда перед ним был вражеский разведчик, который в любой момент мог наброситься на него и убить. А сейчас?.. Хотя, если подумать, чем они отличаются от врага в Афганистане? Перед ним те же убийцы, причём, убийцы не на войне, а в мирной жизни. Каждый из его сокамерников убивал ни в чём не повинных людей, женщин, детей.

А значит, они уже его враги по определению, хотя, пока и не сделали ему ничего плохого. Не сделали? А если среди их жертв оказался кто-то из его афганских друзей? Или могла оказаться его любимая Валентина? Нет, он не должен испытывать никакой жалости к этим убийцам.

Серафим подошёл к парню, который сидел на нижней шконке справа от окна. Остановившись напротив него, он пристально взглянул в его глаза.

В первый момент, когда новый сосед остановился рядом с ним, Гасантулеев поднял голову, с явным желанием облаять его, но, столкнувшись с его взглядом, вдруг ощутил какой-то странный, необъяснимый, просто животный страх. Почему-то тело мгновенно стало ватным, перестало слушаться, на спине мгновенно выступил липкий пот, а язык одеревенел. Молча и безропотно, словно сомнамбула, Гасантулеев спустил ноги на кафельный пол, поднялся со шконки, быстро свернул матрац с подушкой и закинул его на шконку над ним.

Бандит Гудильников, лежащий там, открыл глаза, нахмурил брови, хотел что-то возразить или спросить, но, перехватив взгляд новичка, почему-то промолчал и передвинул свой матрац на пустующее место рядом, затем расправил матрасовку, лёг и вновь закрыл глаза.

— Ты чего это, земляк? — с лёгким акцентом угрожающе проговорил Датаев — сосед только что согнанного Гасантулеева.

Он даже привстал со шконки, с явным желанием вступиться за своего приятеля.

Серафим молча перевёл взгляд на него и Датаев тут же скукожился, словно встретился с чем-то страшным. Он суетливо подхватил свою постель и бросил Гудильникову:

— Слушай, Гудок, а ну вали отсюда!

— Вы чего тут раскомандовались? — не выдержал тот. — Сначала один, потом второй…

— Ты чо, не понял, что ли? — Гасантулеев, сидящий сзади Гудильникова, легонько шлёпнул его по затылку. — Сказали тебе, сквозани, значит, сквозани!

На этот унизительный хлопок по своей голове Гудильников никак не мог не отреагировать: он быстро соскочил сверху на кафельный пол:

— Вы чо, чурки, совсем, бля, оборзели? — зло выкрикнул он. — На русского руку подняли?

— Ты кого чуркой назвал, лапоть драный? — воскликнул Датаев и выставил вперёд сжатые кулаки.

К нему на помощь спрыгнул и Гасантулеев: ещё мгновение, и могла начаться драка. Силы, если механически сложить габариты сторон, примерно были равны: два тщедушных наркомана против плотного Гудильникова. И ещё неизвестно, кто мог оказаться победителем. Но Серафим не стал дожидаться, чем закончится это национальное противостояние: он легонько взял Гудильникова за локоть и спокойно повернул лицом к себе.

Уверенный, что его за руку схватил один из приятелей-наркоманов, Гудильников резко взмахнул кулаком, но его рука неожиданно была перехвачена второй рукой новичка. Он попытался освободить её, но не смог ею даже пошевелить: рука была зажата словно тисками. Гасантулеев поморщился от боли, а его глаза округлились от страха. И он, словно увлекаемый какой-то неведомой силой, быстро свернул свою постель, перенёс её на свободную верхнюю шконку напротив, расправил матрац, улёгся и молча отвернулся к стене.

Сидящие под ним «Братья на крови», Сыромятин и Тараньков, ничего не понимая, переглядывались между собой, недовольно качали головами, шептались о чём-то, однако, сами не зная почему, вмешиваться не захотели.

Не обращая на них никакого внимания, Серафим вёл себя так, словно ничего не произошло. Он спокойно расстелил свой матрац, сверху расправил матрасовку, поставил на батарею под окном свою кружку, сунул в неё ложку с отломанной наполовину ручкой.

Какой-то зэк-шутник метко окрестил её «веслом». Менты отламывали у них ручку специально, чтобы из неё невозможно было сделать заточку.

Серафим улёгся на спину и с удовольствием расслабил всё-таки уставшее, за время нахождения в «стакане», тело. Конечно же, ему хотелось отдохнуть после того испытания, устроенного старшим Кумом. Все это Серафим проделал медленно, как бы смакуя каждое своё движение. Однако чисто интуитивно, а может быть и помня о предупреждении старшего прапорщика, он понимал, что полностью забываться в данной ситуации не стоит. А потому контролировал все происходящее в камере, внимательно наблюдая из-под наполовину прикрытых ресниц за своими соседями.

Почти суточное бдение в «стакане», как ни странно, оказалось полезным для Серафима. Находясь в нём, он мог спокойно осмыслить все происходящее с ним. Конечно, ему хотелось, уже с первого момента несправедливости, допущенной в отношении него со стороны старшего Кума, подключить свои умения и все прекратить, но Серафим отлично помнил слова учителя Такеши, сказанные на прощанье.

Прежде, чем Серафим сможет по полной использовать то, что ему передал старый японец, он обязан пройти испытания. Да, некоторые испытания он прошёл на афганской войне, но те испытания были рутинными, а задача проста: не подставлять голову под пули и тщательно взвешивать любое действие, чтобы сберечь от пуль своих солдат.

Тем не менее, афганская война заставила Серафима развивать свои природные данные и уроки, полученные от Такеши. А теперь ему предстоят новые испытания: тюремные!

Кто знает, вполне возможно, несправедливый арест и испытания тюрьмой, в которую он попал при прямом содействии Рыжего Коляна, ниспосланы ему Судьбой специально, чтобы, во-первых, проверить его на прочность, и, во-вторых, чтобы он смог определить своё место в жизни.

* * *
Если и были у Серафима какие-то сомнения в отношении Рыжего Коляна, когда тот неожиданно оказался приятелем Катерины, работавшей нянечкой в злополучной квартире: это вполне могло быть совпадением. Однако все сомнения отпали, когда Колян появился в зале судебных заседаний. Когда Серафима ввели, Рыжий Колян уже находился там и, увидев своего давнего врага, с таким ехидством посмотрел на него, что Серафим понял, что ни о каком совпадении речи не идёт!

Что ж, нужно отдать должное Рыжему Коляну: обещал отомстить и отомстил…

* * *
Сначала, оказавшись в «стакане», Серафим хотел не вмешивать свои способности, решив, что пусть всё идёт своим чередом: в крайнем случае, отобьётся. Однако тщательно пораскинув мозгами, пришёл к выводу, что рассчитывать на справедливое следствие не приходится и ему придётся сидеть в этой тюрьме до самого суда, а значит, необходимо что-то предпринять, чтобы обезопасить хотя бы свою жизнь в тюрьме, а что ему делать дальше — будет видно.

Серафиму пришло в голову, что жизнь в следственном изоляторе, в сущности, мало, чем отличается от жизни в детском доме. Разве только тем, что проживая в детском доме иногда можно вырываться на свободу. А всё остальное…

Кто сильнее, тот и прав!.. Как в детском доме, так и здесь, в тюрьме нельзя показывать свою слабину: стоит прогнуться хотя бы раз, и на тебе будут ездить все, кому не лень.

Поначалу размышления в «стакане» привели Серафима к тому, что он постарается отрешиться от всего, уйти в себя и никого не будет допускать в свой мир. Да, конечно, придётся общаться с соседями по камере, но это общение необходимо свести до минимума: «Да и нет» — вот его ответы на все вопросы сокамерников. Пусть окружающие примут его за молчуна или придурка: ему все равно.

Именно так и думал Серафим до тех пор, пока старший прапорщик Никитич, проникнувшись к нему отцовскими чувствами, открыто не предупредил его о тех, кто обитает в сто девятой камере. Если старый прапорщик говорил правду, то уйти в себя, чтобы его никто не трогал, вряд ли удастся.

Серафим и верил, и не верил, что в одной камере администрация тюрьмы может собрать только самых оголтелых отщепенцев. Но когда он вошёл в сто девятую, ощутил нутро и мысли каждого из будущих соседей, ощутил гнетущую атмосферу, Серафим мгновенно все оценил и понял, что необходимо сразу расставить все точки над «i». Нужно в каждом из этих омерзительных особей насадить чувство, которое, зачастую, руководит поступками человека: страх…

* * *
Наверняка многие из Читателей уверены, что именно Любовь и ничто другое заставляет человека совершать безумные поступки: иногда Любовь действительно совершает чудеса и спасает любимого, а иногда толкает даже на убийство.

Автор же считает по-другому.

Во многих бедах каждого человека, если не во всех, виноват Страх.

Страх толкает человека на самые безумные поступки, в том числе и на убийство.

Страх потерять родного и близкого человека: родителей, детей, друзей, может довести человека до безумия.

Страх потерять работу, состояние, привычные блага — всё это заставляет человека совершать безумные поступки, бегать, как белка в колесе.

А уж о Страхе потерять Любовь и говорить не приходится: вот где проявляется палитра всех человеческих страстей. Ради любви люди идут на предательство, убийство, развязывают войны. Хорошо локальные, на уровне коммунальной квартиры, двора или небольшого коллектива, а если война между государствами, когда гибнут тысячи и тысячи ни в чём не повинных людей, тогда как?

А вспомните свой детский страх, когда вам неожиданно стало известно, что когда-нибудь вы тоже умрёте! Сколько слез и переживаний принесло вам это открытие!

Некоторые люди утверждают, что со страхом можно бороться. Полнейшая чушь! Со страхом бороться невозможно, а главное, и не нужно! Почему? Да потому, что это пустая трата времени! Да, в какой-то момент может показаться, что ты победил страх, и можно кричать и радоваться этой победе. Но это кажущаяся победа, Пиррова. На самом деле тебе удалось не победить страх, а загнать его в угол, в самый отдалённый уголок своего подсознания. И можете быть уверены: рано или поздно этот страх вырвется наружу и ещё наломает дров.

Конечно, резонно задать извечные русский вопрос: «Что делать?»

По мнению Автора, со страхом не нужно бороться: с ним необходимо сродниться и попытаться ужиться с ним.

Нет ни одного человека, который не боялся бы. Можете поверить, если кто-то утверждает, что он ничего не боится и никогда не боялся, этот человек внаглую врёт!

Не боятся только две категории всего живого на земле. Во-первых, дети: они не имеют жизненного опыта, а потому и не ведают, что такое страх. С приходом опыта — появляется и страх.

Вот ребёнок обжёгся огнём: начинает бояться огня и постарается держаться подальше от него. Обжёгся кипятком, начинает дуть на воду, прежде чем попытается ею утолить свою жажду.

Наверняка каждый из читателей видел, как ребёнок безо всякого страха шагает по краю дивана, скамейки, спокойно смотрит вниз с балкона высотного дома и не боится. У ребёнка совершенно отсутствует страх высоты. И только со временем, набив себе определённое количество шишек, у ребёнка развивается чувство опасности, то есть, появляется страх.

Во-вторых, не боятся умственно отсталые люди, то есть дебилы. Но и у них, как и у детей, иногда появляется страх, правда, на уровне звериного инстинкта, хорошо изученного Павловым в опытах над собаками.

А страх есть у всех, причём не только у разумных существ, но и у животных. Примеров тому сотни! Недаром существует выражение «животный страх».

Именно поэтому Автор и призывает сродниться со своим страхом и постараться не загонять его внутрь, не ударяться в панику и кричать: «Всё пропало: я — трус и мне стыдно!», а спокойно задуматься и разобраться в причинах вашего страха, а потом найти способ, как можно избежать его проявлений.

Мы боимся огня, боимся упасть с высоты, боимся утонуть, боимся, наконец, смерти, но не делаем же изо всех этих страхов вселенской проблемы. Мы ужились, как бы сроднились со всеми этими страхами и живём, вопреки всем законам…

* * *
Войдя в сто девятую камеру, Серафим первым делом определил наиболее слабых сокамерников. Именно с них начав, он поселил в них чувство страха к самому себе: хотя бы на первое время. При этом в душах других появилось сомнение: что это за «пассажир», с такой наглостью вторгшийся в их жизнь? Почему эти трое безропотно подчинились ему и безропотно уступили свои места? Может, он блатной или и того больше: Смотрящий за камерой, тюрьмой или краем?

У каждого из них наверняка промелькнуло в голове: посмотрите, как уверенно новенький вошёл в хату, как занял блатное место. Этот парень ведёт себя так, словно имеет на это полное право. А любое сомнение, тем более в местах лишения свободы, как правило, вызывает страх. Страх ошибиться, то есть, «запороть косяк», за который рано или поздно придётся держать ответ.

Однако могут возникнуть и сомнения: почему о нём никто им не сообщил? Может, о его появлении ещё не знают и его прямо с этапа в хату кинули? Спросить, что ли? А что спросить? Можно и «косяк» запороть…

«Братья на крови» перекинулись между собой вопросительными взглядами, недоуменно пожали плечами и взглянули на бандита Гудильникова. Тот молча покачал головой: мол, не нужно торопиться. Тогда один из «Братьев», тот, что постарше, Павел Сыромятин, кивнул на окно, пожал плечами, потом приставил кулак к уху. Этот знак у арестантов означает вопрос: «позвонить» или отправить «коня»?

* * *
«Позвонить», как вы понимаете, означает вовсе не телефонный звонок, хотя в данном случае «абоненты» и слышат голос друг друга, а «позвонить» по трубам отопительной системы. Да-да, по обыкновенной отопительной системе, которая соединяет между собой все помещения любого здания. Вызывающий стучит кружкой по трубе: первое количество стуков определяют номер камеры, второе — номер вызывающей камеры. Если вызываемая камера готова слушать, раздаётся количество ударов, соответствующий её номеру камеры, если нет, слышится один удар, означающий «отбой». «Отбой» может прозвучать и неожиданно: во время переговоров. Такой «отбой» предупреждает о неожиданной опасности, то есть о «ментовском расходе», разговор сразу прекращается, и «абоненты» юркают по своим шконкам.

Но вот, вы получили от вызываемой камеры «добро» на разговор. Вы ставите алюминиевую кружку донышком на трубу отопительной системы и начинаете говорить прямо в кружку, то есть напрямую вызываете того, с кем хотите говорить. Тот, кто слушает, держит кружку наоборот, приставив ухо к её дну. Он приглашает вызываемого, и вы приступаете к разговору. Закончив говорить своё, вы стучите дважды по трубе, поворачиваете свою кружку и сами слушаете. Можете поверить на слово, слышимость не хуже, чем в обычной телефонной трубке.

Совсем по-другому обстоит дело с «конём». «Послать коня» означает послать «почту». Чтобы иметь возможность посылать и принимать почтовые послания, нужно оказаться в «почтовой системе» данной тюрьмы. Такая система, чем-то напоминающая сеть интернета, существует в любой тюрьме испокон веков. Практически из любой камеры можно отправить «коня» и переправить послание в любую, даже самую отдалённую камеру. Послание путешествует из камеры в камеру до тех пор, пока «конь» не доберётся до нужного адресата. Как? Да очень все просто!

Первым делом нужно построить «дорогу». Для строительства этой «дороги» нужны свои «строительные материалы», в данном случае, верёвка и «удочка». Верёвка свивается из нитей свитеров, носков, шарфов, то есть из всех тех вещей, которые можно распустить на эти самые нитки, из которых и плетётся прочная верёвка.

Кроме верёвки, как уже сказано, обязательно нужна «удочка». Этой «удочкой», на конце которой прикрепляется крючок, подхватывается верёвка и втягивается внутрь камеры до тех пор, пока не появиться привязанный к верёвке пакет или мешочек, то есть «конь». «Удочка» изготавливается из проволоки, деревянного черенка, в крайнем случае, из газет, листы которых пропитывают хлебным клеем и скатывают в длинную трубочку, а конец, при отсутствии другого материала, сгибают в своеобразный крючок. Получается довольно прочное приспособление для перехвата верёвки.

* * *
Гудильников вопросительно взглянул на кружку: «Может, позвонить?»

Сыромятин отрицательно покачал головой, ткнув палец в ухо и кивнув в сторону Серафима: «Новенький может услышать!», хотел что-то добавить, но в этот момент раздался характерный скрежет открываемого замка камеры.

Дверь распахнулась, и внутрь вошли двое: высокий сухопарый, с начищенными до зеркального блеска сапогами, старший лейтенант и толстый старший прапорщик с мощными длинными до колен руками, дежурный контролёр на продоле (зэки называют их вертухаями, но у этого было личное прозвище — Горилла).

— Встали на проверку! — рявкнул старший прапорщик.

Все спустились со шконок и заняли места возле них. Презрительным взглядом осмотрев подследственных, старший лейтенант сказал:

— Я ваш новый Корпусной, старший лейтенант Никита Сергеевич…

— Хрущёв! — договорил за него один из «Братьев».

— На первый раз делаю вид, что не заметил, — взглянув на посмевшего прервать его речь, сказал Корпусной. — Так вот, зовут меня Никита Сергеевич Заварзин, — спокойно повторил старший лейтенант. — Но это только в том случае, если кто-то из подследственных решит обратиться ко мне с письменной жалобой или предложением, в устной форме обращаться ко мне — гражданин начальник. Понятно?

Никто не проронил ни слова, с любопытством оглядывая нового Корпусного.

И тот с удовлетворением продолжил:

— Молчание рассматриваю, как знак согласия, — он взглянул на свою пластиковую доску, на которой карандашом был нацарапан списочный состав по каждой камере корпуса, и начал называть фамилии. — Сыромятин!

— Павел Георгиевич, шестьдесят четвёртого года рождения, статья сто вторая, пункты «Г» и «З», — привычно ответил один из «Братьев на крови»

— И много трупов на тебе, Сыромятин?

— Шьют четырех, но я согласен на одного, — осклабившись, ответил Сыромятин.

— А на самом деле, небось, с десяток, — заметил старший лейтенант.

— Сколько на самом деле, ведает только сам Господь Бог, — он вздел глаза кверху.

— Ну-ну… — брезгливо поморщился Корпусной и назвал следующую фамилию: — Тараньков!

— Федор Сергеевич, шестьдесят второго года рождения, статья сто вторая, пункты «Г» и «З», — дословно повторил и второй из «Братьев на крови».

— Вы что, Тараньков, подельники с Сыромятиным? — свёл брови в кучу старший лейтенант.

— Никак нет, гражданин начальник! — возразил Сыромятин. — Простое, хотя и удивительное со стороны, совпадение. До ареста мы даже не были знакомы.

— Что ж, бывает и такое, — с улыбкой заметил Тараньков.

— И тоже только один труп? — усмехнулся новоиспечённый Корпусной.

— Так точно, гражданин начальник, один! — нарочито вытянувшись, ответил Тараньков, даже и не думая стирать с лица хитрую улыбку.

— Ладно, проверю, — угрожающе произнёс Корпусной.

— Проверите, один ли труп?

— Проверю, не подельники ли вы с Сыромятиным! — терпеливо ответил старший лейтенант и снова взглянул в свою доску. — Гудильников!

— Валентин Павлович, пятьдесят третий, статья семьдесят седьмая.

— Бандитизм, вроде бы? — вопросительно произнёс новый Корпусной.

Но Гудильников не стал помогать ему: даже глазом не повёл.

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — угодливо подтвердил старший прапорщик.

— Ну-ну… — несколько минут старший лейтенант смотрел на Гудильникова потом продолжил: — Гасантулеев!

— Аликбек Алимович, шестьдесят восьмой, статья сто вторая, пункты: «Г» и «З», статья сто семнадцатая, часть три и четыре.

— Ты гляди: не только убийца, но ещё и насильник, — Корпусной покачал головой, снова назвал: — Датаев!

— Айсым Шаймиевич, шестьдесят восьмой, статья сто вторая, пункты: «Г» и «З», статья сто семнадцатая, часть три и четыре, — слово в слово повторил тот.

— Как, опять? — не выдержал Корпусной. — Подельники и в одной камере?

— У нас следствие закончено, дело в суде рассмотрено… — пояснил Гасантулеев.

— Даже своё последнее слово уже сказали… — тут же добавил Датаев.

— Ладно, проверю, — Корпусной снова что-то пометил в доске карандашом. — Рычков!

— Анатолий Егорович, сорок пятого года рождения, статья сто вторая, пункт «Е».

— Ну и камера: одни убийцы и насильники, — брезгливо поморщился старший лейтенант. — Понайотов!

— Серафим Кузьмич, шестьдесят седьмой, статья сто сорок пятая, часть два, — доложил Серафим.

— Слава Богу, грабёж… — с каким-то даже облегчением заметил Корпусной, словно «грабёж» детская шалость. — Хотя бы ты не убил никого… — старший лейтенант придирчиво осмотрел камеру и тихо спросил: — Кто дежурный по камере?

— А для чего вы интересуетесь, гражданин начальник, у нас что, грязно, что ли? — спросил Сыромятин. — А может, вы хотите узнать, кто у нас за шныря шнуркует и «стукачком» его назначить? — он ухмыльнулся. — Так ничего у вас не получится: мы просто не сорим, и каждый убирает за собой…

— Спрашивать будешь тогда, когда тебе разрешат! — рыкнул на него старший прапорщик. — А сейчас к тебе обращается гражданин начальник, понял?

— Ты не рычи на меня, Горилла, и зенками не сверкай, а то Кондратий хватит! А за «поняло» я уже отсидел своё, понял? — спокойно заметил Сыромятин и вопросительно повернулся к Корпусному.

Покраснев от злости, старший дежурный по продолу хотел разразиться матом, но старший лейтенант успокаивающе поднял руку и все также тихо, безо всяких эмоций, спросил:

— Товарищ старший прапорщик, вы, вроде бы, утром докладывали, что не вышел один из подотчётных вам дежурных контролёров, или я ошибаюсь?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, не вышел прапорщик Булдаков: грипп у него!

А это означает, что на все камеры контролёров явно не хватает… — он покачал головой, картинно вздохнул и с нескрываемым ехидством проговорил. — Не повезло вам, сто девятая камера: сегодня вы останетесь без прогулки, — на его лице было написано столько сострадания, что глухому вполне могло показаться, что ему действительно жаль жителей этой камеры.

— Не имеете права! — возмутился Гасантулеев. — Нам положено по закону, значит, обязаны предоставлять!

— Представляете, товарищ старший прапорщик: и завтра на прогулку сто девятая не пойдёт! — тут же отреагировав на его эмоциональный всплеск, все также невозмутимо распорядился старший лейтенант.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант! — воскликнул довольный старший прапорщик.

— Чо ты лезешь? — прошипел Тараньков на Гасантулеева.

— А чо я? Я ничего, — стушевался тот.

— Два дня без свежего воздуха… — уныло протянул Сыромятин. — Может, одного хватит, гражданин начальник?

— Ещё слово, и к двум добавится ещё один день! — бесстрастно ответил Корпусной.

Он явно упивался своей властью. Сделал паузу, как бы предоставляя возможность подследственным осознать его слова и принять решение, но никто не произнёс ни слова. Удовлетворённо кивнув, старший лейтенант вышел из камеры.

— Теперь ты рычи в камере… сам на сам! — ехидно усмехнулся старший прапорщик, вышел и закрыл дверь на замок…

— От подлюга! — выругался в сердцах Тараньков и добавил. — Горилла безмозглая…

Конечно, Корпусной, по большому счёту, нарушил закон: часовая прогулка в тюрьме считается чем-то святым, как пайка, баня, «магазин», но кому жаловаться? Хотя нет, не совсем точно: не кому жаловаться — есть кому — а кто из этих убийц и насильников решится жаловаться? Вот в чём вопрос…

Глава 17 Я — СЕМА ПОИНТ!

— Ты чо, баклан, лезешь со своими правами? — решил сорвать зло Тараньков на Гасантулееве.

— А чо этот мент борзеет? — попытался отмазаться тот.

— На то он и мент, чтобы борзеть! Ты бы ещё за европейскую хартию прав человека ему прогубошлепил! — ухмыльнулся Тараньков. — Может, тебе напомнить, что ты в советской тюрьме паришься?

— И что с того?

— В советской тюрьме у зэка есть только одно право: сидеть на своей заднице и посапывать в две дырочки! Сиди теперь двое суток без свежего воздуха, — он зло прищурился.

— Я хотел…

— Хотеть будешь Машку на воле или пидора в тюрьме! — перебил Тараньков.

— Ладно, Федя, не хватало, чтобы мы меж собой цапаться начали, — примирительно заметил Гудильников.

— Во-во, менты только этого и добиваются, — подхватил Сыромятин.

— Такая у них сучья работа, — неожиданно проговорил молчаливый Рычков.

— Ты погляди: нашего молчуна прорвало! — воскликнул Тараньков и расхохотался.

Все подхватили его смех.

Серафим, никак не реагирующий и не встревающий в их разговоры, спокойно улёгся на шконку и устало прикрыл глаза.

Заметив это, Сыромятин резко прекратил смеяться:

— Ладно, повеселились и будет! — сказал он.

Все примолкли и каждый занялся своим делом.

Гудильников вопросительно взглянул на Сыромятина, тот согнул указательный палец, потянул руку на себя и бросил вопросительный взгляд на новенького: мол, нужно забросить «коня» и пробить, что это за пассажир.

Серафим все «слышал», но решил пока не вмешиваться: ему хотелось узнать, что они напишут в послании к авторитетным арестантам.

Текст был лаконичным, но вполне определённым.

«Братва, к нам, в сто девятую хату, закинули новенького пассажира. Ведёт себя нагло и уверенно. Если кто знает о нём, цынканите. Зовут его Понайотов Серафим, подсел за грабёж.

Братья на крови».
«Прочитав» мысли пишущего Гудильникова, Серафим решил, что такое послание не должно выйти из камеры. Но каким оно должно быть, он пока не знал. Поэтому нужно потянуть время, чтобы прийти к какому-то решению. Серафим понимал, что от этого решения будет зависеть не только его дальнейшее пребывание в местах лишения свободы, но вполне возможно, что и его будущая жизнь.

Он вдруг поднялся со шконки, решительно подошёл к двум заговорщикам.

От неожиданности те замерли, не зная, как реагировать на неожиданное движение этого странного парня.

— Чего тебе, земляк? — растерянно спросил Сыромятин и попытался встать со своей шконки.

— Вы хотите знать, кто я? — тихим вкрадчивым голосом проговорил Серафим. — Что ж, задавайте вопросы!

Все сидящие в камере, словно по команде, оставили свои занятия и с любопытством принялись следить за тем, что произойдёт дальше.

— Мы не следаки, чтобы допросы устраивать, — осторожно заметил Гудильников.

— Тогда я сам отвечу на ваши не заданные вопросы, — спокойно сказал Серафим, продолжая сверлить взглядом то Сыромятина, то Гудильникова.

От этих взглядов по их коже побежали мурашки. Каждому из них показалось, что сейчас с ними случиться нечто страшное, непоправимое. Страх связал их волю, сковал им мышцы. Их тела одеревенели.

— Имя и фамилию вы знаете, статью — тоже.

— Можно поинтересоваться твоим погонялом? — спросил Тараньков, сидящий поодаль.

Серафим был уверен, что рано или поздно возникнет вопрос о его прозвище: в тюрьме, как правило, прозвище или, как там говорят, погоняло или погремушку, присваивают новичку. Поначалу он хотел назваться «Семой Омским», но потом, немного подумав, понял, что он не должен привязываться к определённому месту, это, во-первых, кроме того, «Сема Омский» звучит слишком претенциозно. Нужно придумать что-нибудь нейтральное, но значительное, определяющее. Может, от фамилии оттолкнуться?

«Понайотов… Понайотов…» — несколько раз мысленно повторил он и добавил, — «Сложновато…» — неожиданно промелькнуло что-то и всплыло английское слово «Point», на русский язык переводится как конец или точка. А что, очень даже неплохо: во-первых, с фамилией перекликается, во-вторых, звучит вполне угрожающе: мол, «Конец, вам всем!» или — «Точка, баста! — и больше нечего говорить!» Короче говоря, каждый может нафантазировать в своих мозгах всё, что ему в голову придёт. А тех кто не знает английского языка, пусть заставит задуматься: «Интересно, что означает это слово?»

— Моё погоняло — Пойнт, Сема Пойнт, — спокойно ответил Серафим.

— Пойнт, в смысле «конец» или пойнт, в смысле «точка»? — спросил Гудильников.

— О чём это ты, Гудок? — не понял Сыромятин.

— Это английское слово, — пояснил тот. — Пойнт переводится на русский как конец или точка! Если мне не изменяет память. Я — прав? — спросил он Серафима.

— В чём?

— Что именно такой перевод?

— Прав, — согласился Серафим.

— И всё-таки: конец или точка? — не унимался Гудильников.

— А ты как думаешь?

— По-моему… — начал тот, но его перебил Тараньков:

— Погоди, Гудок! Конец, в смысле пиздец или кому-то конец? — подозрительно спросил он.

— Вскрытие покажет, — серьёзным тоном ответил Серафим.

— Ты чо, угрожаешь? — вспылил Сыромятин.

— Намекаю, — ответил Серафим и бросил на него взгляд от которого того вдруг скрутило.

— Не надо, мне больно! — неожиданно заверещал Сыромятин.

Тараньков, подумав, что его приятель так шутит, рассмеялся, но тут же оборвал смех, перехватив взгляд новенького, и тоже взвизгнул от боли в суставах.

— Оставь, я больше не буду! — с трудом пролепетал он.

Остальные недоуменно переглядывались между собой, явно не понимая, что происходит. Двое их сокамерников стонали, словно их истязает кто-то невидимый, в то время, как новенький к ним даже не прикоснулся.

— Ладно, живите… пока, — бросил Серафим и вернулся к себе на шконку.

Те двое тут же перестали стонать и охать, но в их глазах читался даже не страх, а ужас. Переглянувшись между собой, они пожали плечами, после чего Гудильников, неожиданно даже для самого себя, разорвал приготовленное послание на мелкие клочки и бросил в отверстие странного приспособления, называемого зэками «дальняк».

Странного потому, что это бетонное сооружение мало чем напоминало привычный нам унитаз: небольшое углубление с дырой посередине, соединённой с канализационной трубой. Прямо над отверстием находился кран. Сделал своё дело, открыл кран, смыл свои испражнения, после чего взял за верёвку, к которой была прикреплена самодельная затычка, и ею заткнул дыру.

В камере воцарилась такая тишина, что было слышно не только жужжание мух, но и то, как капает из крана вода.

Никто не прерывал молчания до тех пор, пока не решился заговорить Рычков:

— Вам что, правда больно было? — тихо спросил он.

— Нет, мы просто дуру гнали! — зло ответил Сыромятин. — Скрутило так, что думал не доживу до суда, а ты чего верещал? — спросил он Гудильникова.

— Такая же фигня! — признался тот. — Думал суставы из ног и рук выскачат! — Гудок вопросительно переглянулся с Сыромятиным, но тот неопределённо пожал плечами, словно предоставляя тому самому решать: продолжать задавать вопросы их новенькому соседу или нет, и Гудильников, чуть подумав, хоть и нерешительно, а спросил: — Слушай, Сема Пойнт, что это было?

— Все это от грехов ваших, — многозначительно произнёс Серафим. — В загробном мире грешник попадает в ад и уже там вечно несёт определённое Богом наказание, а здесь, на земле, грешников наказывает не Бог, а те, кого нагрешившие люди замучили и убили. Помните, что сказано в Ветхом Завете: «Каждый ответит за дела свои!»

Серафим специально перефразировал слова из Библии: «И воздастся каждому по делам его!»

— Твоё погоняло должно быть не Сема Пойнт, а Сема Поп, — уныло констатировал Тараньков.

— Едем дас зайне! — провозгласил Серафим.

— Что это за фенька? — не понял Сыромятин.

— Так было написано на воротах Бухенвальда, что означает: «Каждому — своё!» — пояснил Гудильников. — Так сказал философ Ницше.

— И откуда ты всё знаешь? — удивился Тараньков.

— Гавна в детстве много хавал! — с ехидством заметил Сыромятин.

— Бывало и гавно, — спокойно согласился Гудильников, — но не только… Мать моя, до того, как спилась с отчимом, в районной библиотеке работала и постоянно брала меня с собой: не с кем было оставить, вот там-то я и пристрастился к книгам, там и английским занимался по самоучителю…

— А чо же ты учёным-то не стал, а в бандиты пошёл? — не унимался Сыромятин.

— Когда мать спилась совсем, а денег стало не хватать, она приноровилась книжки из библиотеки таскать, с моей помощью, конечно… Потом её поймали и окрестили, а я с отчимом остался, а он две ходки уже оттоптал у Хозяина. Поначалу-то отчим перестал Закон нарушать, затихарился, вроде: мать очень любил, а когда её загребли, ударился во все тяжкие. Сколотил банду лихих ребятишек и меня втянул: грабили, иногда убивали…

Все это Гудильников рассказывал монотонным бесцветным голосом: словно школьник докладывает учителю о своих проведённых летом каникулах.

— И что дальше? — с интересом спросил Гасантулеев.

— Однажды при нападении на инкассатора, отчима подстрелили, нам, конечно же, было не до денег, подхватили бедолагу и слиняли. К врачу отчима не потащишь: огнестрел — лепилы сразу ментам стуканут. Вот и пытались выходить его на одной потайной хазе, но… рана загноилась, началась гангрена: почти за одни сутки сгорел… После того, как зарыли его в лесу, пацаны решили, что я должен стать у них за главаря, как говорится, «титул» получил по наследству от отчима… Покатилось все, поехало… — Гудильников обречено махнул рукой.

— На чём спалился-то? — спросил Датаев, — Если не хочешь — не говори!

— А чего тут скрывать? — пожал он плечами, — Сдала нас скупщица краденого…

— Вот сука! — вырвалось у Сыромятина.

— Нет у меня на неё никакой злости, — возразил Гудильников. — У неё четверо ребятишек, а муж на зоне: одна всех тащит. Вот менты и сломали её на детях… Мне об этом адвокат рассказал. Предложили ей сделку: или сдаёшь нам того, кто принёс ворованные вещи, или лишишься родительских прав. Вот и рассуди: кто для неё я, и кто для матери дети? Нет, все правильно! Так и должно было случиться: рано или поздно, как говорится, своя рубашка — ближе к телу, — он глубоко вздохнул. — Устал я…

— А ведь ты врёшь, Гудок! — тихо бросил Серафим.

— О чём ты, Пойнт? — не понял Гудильников.

— Сам правду расскажешь или мне её озвучить? — с ухмылкой предложил Серафим.

— Ты чо, Сема Пойнт, чего-то я не пойму тебя! Ты чо это, предъяву хочешь мне сделать? — вскрикнул тот, но в его голосе не чувствовалось особой решительности: как говорится, кукарекнул, а там хоть не рассветай.

— Зачем мне предъявлять тебе что-то? — спокойно проговорил Серафим. — Просто не люблю, когда кто-то врёт внаглую: уши начинают вянуть…

— Кто врёт? Я вру? — Гудильников вскочил со шконкц: казалось, что он хочет броситься на новенького.

— Сядь! — властно произнёс Серафим. — Или быстренько окажешься на больничной койке! — он с прищуром взглянул в глаза Гудильникова.

Гудильников замер, а его зрачки столь расширились, что казалось, ещё немного и они выскачат из глазниц. Он медленно опустил свою задницу на шконку и преданно уставился на Серафима.

— Повторяю вопрос: сам правду расскажешь или хочешь, чтобы я обо всём поведал сокамерникам? — тихо спросил Серафим.

— Ладно, твоя взяла, — обречено вздохнул Гудильников. — Да, всё верно: отчима я убил, чтобы занять его место, а Зинаида, скупщица краденого, моя любовница: она сдала меня ментам за то, что я изнасиловал её четырнадцатилетнюю дочку! — Гудильников говорил как-то странно, словно он находился под наркотиками или под воздействием гипноза.

— Ну ты и мразь! — сплюнул в его сторону Рычков.

— А ты кто? — спросил его Серафим.

— В каком смысле? — не понял тот.

— За что сидишь? — пояснил Серафим.

— Это все знают: бабу свою с двенадцатого этажа скинул, — хмыкнул тот.

— И все?

— А что ещё? — насторожился Рычков.

— Может, расскажешь, за что ты её ножиком пытал, а потом разорвал все её внутренности черенком от швабры? А когда она пригрозила, что напишет заявление в милицию, ты её выбросил с балкона.

— И что? Моя баба, что хочу то и ворочу! Это не детей насиловать!

— Ну и падаль ты, Рычков! — брезгливо бросил Серафим. — Да тебя нужно было ещё пять лет назад пристрелить, как собаку!

— За что? За что пристрелить? — совсем по-бабьи, визгливо выкрикнул он.

А за то, что ты изнасиловал свою дочку от первой жены! Тебе удалось запудрить мозги девочке, и она никому, даже матери, не рассказала о том, что её изнасиловал собственный отец, — Серафим говорил, чётко выговаривая каждое слово, говорил так, словно он сам был очевидцем всех его преступлений. — А ты отлично знаешь, что позднее она сознательно ушла на панель и стала мстить всем мужикам, заражая их сифилисом!

Каждое слово Серафима, словно удар молота, заставлял Рычкова все ниже и ниже опускать голову. Он говорил так, словно выносил приговор.

В какой-то момент, не выдержав обнажения своего прошлого, о котором он старался забыть, Рычков натурально взвыл:

— Хватит! Перестань! Не могу больше слышать! — и тут же жалобно спросил: — Откуда ты все это знаешь?

— Да, откуда? — спросил Гудильников. — Не от ментов ли, случайно? — он взглянул в сторону «Братьев на крови» в поисках поддержки.

— А что, менты тоже знают, что именно ты убил своего отчима? — спросил Серафим. — А может, менты мне рассказали, как ты трахнул невесту своего друга, а потом, обвинив его в присвоении общаковых денег, перерезал ему горло, после чего, со своими подельниками, закопал его в лесу?

Сыромятин встал, подошёл к Гудильникову и зло ткнул кулаком в его лицо. Из его носа хлынула кровь.

— За что, Паша? — размазывая кровь по лицу, захныкал Гудильников.

— А кто нам с Фёдором мозги парил за то, что нам приходилось детей убивать? Мы-то хотя бы от свидетелей избавлялись, а вы, суки, похоть свою услаждали… — он осмотрел каждого из своих соседей и гневно повторил. — Да, вы все!

— Ладно, братишка, — примирительно проговорил Тараньков, — у каждого из нас, оказывается, есть свой скелет в шкафу. Но мне кажется, что никто из нас не хотел бы, чтобы об этих скелетах узнали посторонние. Я прав, братишки?

Все дружно кивнули головами и как по команде взглянули на Серафима. Их взгляды явно не предвещали ничего хорошего.

Серафим понял, что ему дружно вынесли приговор, но он продолжал сидеть столь спокойно, словно всё то, что творится вокруг, его никоим боком не касается.

* * *
Конечно Серафим понял, но он давно ЗНАЛ, что от этого судилища своих сокамерников, как и от суда Закона предстоящего, ничего хорошего ждать не приходится. Пусть всё идёт своим чередом. Он ДОЛЖЕН пройти через все ЭТИ испытания. Ему НУЖНО понять, для чего он получил ПОСВЯЩЕНИЕ и для чего он вообще появился на этот свет. Не только же затем, чтобы сохранить себя в неприкосновенности и уметь защищаться от врагов. И тут Серафим вспомнил: Учитель сказал, что он обязан бороться с преступниками и со злом. Выходит, он не напрасно оказался в местах лишения свободы, где преступников более, чем предостаточно. Именно здесь и ДОЛЖНО прийти решение, как он должен бороться со злом, с преступностью и со всякого рода нечистью. Вероятно, это и будет главной миссией его появления на этот свет.

Борьба со Злом и с теми, кто нарушает Закон…

Глава 18 ПРИГОВОР СОКАМЕРНИКОВ

Между тем, Гудильников продолжил свою речь, будто Серафима нет в камере: он как бы уже вычеркнул его из списка живых:

— Я не знаю, каким образом, но оказалось, что Сема Пойнт все знает про каждого из нас и никто не гарантирует, что его знания не станут достоянием ментов, — он цокнул языком.

И он вновь осмотрел своих приятелей: на этот раз в его взгляде читался вопрос. И каждый, кто сталкивался с его взглядом, молчаливо кивал головой в знак согласия.

— Единогласно! — удовлетворённо заметил Гудильников и повернулся к Серафиму. — Братва решила, что ты должен умереть! — объявил он и добавил с усмешкой, — Поверь, ничего личного!

— Может, сказать что хочешь напоследок? — ехидно поинтересовался Сыромятин.

— И скажу, — кивнул Серафим, поднялся со шконки и с печалью осмотрел каждого из своих «судей», — До этого момента я колебался: стоит ли мне вмешиваться в ход правосудия. Я фаталист и верю в Судьбу. Я уверен, что рано или поздно каждый преступник понесёт заслуженное наказание: либо по Закону мирскому, либо Божьему суду…

— Чего это я не догоняю: ты что, лекцию читаешь или последнее слово говоришь, перед смертью? — недовольно прошипел Сыромятин и спросил: — Может, ты нас в свою веру обернуть хочешь? — он нервно захохотал.

— Ага, хочет из нас ангелов сделать! — подхватил Тараньков, и все рассмеялись от его шутки.

— Ошибаетесь, попутчики мои нечаянные, — Серафим вздохнул и продолжил, — таких, как вы, никакая тюрьма не исправит и, если честно говорить, она вряд ли исправила хотя бы одного преступника. Да, я верю в Судьбу! И, как сказал ранее, я знаю, что рано или поздно Судьба вас накажет, но до этого сколько бед вы ещё можете натворить…

— Короче, Склифосовский! — оборвал его Сыромятин. — Надоело этот блевонтин слушать! Поверь, в свою веру ты все равно нас не обратишь!

— Это точно! — на полном серьёзе заметил Серафим. — Обращать таких, как вы, в новую веру — пустая трата времени, а потому я буду вас бить… Бить беспощадно, но не до смерти, чтобы не мотать за вас, гнид, срок…

— Ты кому угрожаешь, падла? — раздражённо выкрикнул Сыромятин.

Он вскочил со шконки: в его глазах было недоумение. С одной стороны Сыромятин чувствовал, что новенький вовсе не шутит, но его разум никак не мог принять того, что этот невзрачный парень, в народе про таких говорят: «от горшка два вершка», совершенно не боится шестерых вполне здоровых мужиков. Причём не просто мужиков, а мужиков, за спиной каждого из которых числится по несколько трупов.

— Не груби, — Серафим погрозил ему пальцем словно расшалившемуся ребёнку.

И вдруг Гудильников воскликнул:

— Братва, я всё понял: он надеется на свой гребаный гипноз!

— Всех загипнотизировать он всё равно не успеет! — угрожающе процедил сквозь зубы Сыромятин, вытаскивая из своего тайника заточку.

— Много чести будет затрачивать на такую шваль свои энергетические силы, — возразил Серафим. — Я вас голыми руками порву, как грелки!

— Ну, все, братва, он достал меня своими сказками! — не на шутку разозлился Гудильников, передёрнул мощными плечами, словно боксёр перед боем, и встал со шконки.

Словно по команде на пол соскочили и все остальные. Они встали полукругом перед приговорённым к смерти. Их лица были искажены злобой, их оскалы напоминали волчьи пасти. Они, несмотря на внутренние разногласия, сейчас, перед общей бедой, сплотились в единую стаю. Да, каждый из них боялся этого странного новенького, который, оказывается, знает про них все и может принести непоправимый вред их жизням. Каждого из них новичок загнал в угол, а загнанный зверь становится очень опасным. Опасным потому, что в такой момент его поступки совершенно непредсказуемы. У загнанного зверя нет выбора: сзади стена, впереди — смертельная опасность!

Тем не менее Серафим был настолько спокоен, что невозмутимо осмотрел каждого из нападавших. Безразличие прошло, он вновь ощущал себя бойцом, готовым к отражению любой атаки противника. К нему вернулся азарт настоящего бойца. Он жаждал этой схватки, жаждал сильнее, чем его противники. Его не смущало ни то, что их было в шесть раз больше, ни то, что кое-кто из них был вооружён заточками.

Как говорил старый японец: «ЧЕМ БОЛЬШЕЕ КОЛИЧЕСТВО ПРОТИВНИКА ПЕРЕД ТОБОЙ, ТЕМ СИЛЬНЕЕ ОНИ БУДУТ МЕШАТЬ ДРУГ ДРУГУ…»

Кроме того, мышцы Серафима застоялись от долгого безделья и требовали нагрузок.

— Не поскользнись на собственных соплях, Гудильников! — ухмыльнулся Сема, решив про себя, что именно с него, как с самого активного, он и начнёт.

Несмотря на то, что в этой стае не было вожака, они всё сильнее сжимали кольцо, однако никто из них не решался оказаться среди первых, кто нападёт. И только Гудильников, уверовав в свои силы после того, как новенький оскорбил его, опустил голову по-бычьи вперёд и бросился на Серафима.

Словно тореадор, приподняв руки с опущенными кистями вперёд-вверх, Серафим сосредоточился, сделал несколько пассов. Затем, чуть отклонившись в сторону, точным ударом не сильно ткнул Гудильникова за его правым ухом. Это был один из коронных ударов Серафима: из уникальной техники рукопашного боя в арсенале японской борьбы «Сикэцу-Дзюцу», среди профессионалов этот вид борьбы ещё называют «Невидимое касание смерти» или «Удар отложенной смерти». Это почти незаметное прикосновение было не сильным: от него не оставалось даже следа, но оно было точным, направленным…

Его учитель, профессиональный самурай, Такеши долго откладывал момент знакомства Серафима с этой уникальной борьбой, и только незадолго перед самым Посвящением решился, наконец, открыть ему тайну уникальной японской борьбы «Сикэцу-Дзюцу».

— СЕГОДНЯ, ВОЗМОЖНО, ДЛЯ ТЕБЯ ОТКРОЕТСЯ НОВЫЙ МИР БОЕВЫХ ИСКУССТВ, — проговорил Такеши.

— Возможно? — переспросил Серафим.

— ВОЗМОЖНО, ЕСЛИ ТЫ ОКАЖЕШЬСЯ ГОТОВ К ЭТОМУ МИРУ И ЕСЛИ ЭТОТ МИР ЗАХОЧЕТ ПРИНЯТЬ ТЕБЯ, — пояснил учитель, — ПОДОЙДИ КО МНЕ, СЫН МОЙ!

Серафим подошёл и приклонил перед ним свою голову.

Проделав несколько пассов, Такеши обвёл раскрытыми ладонями вокруг его головы, потом, не прикасаясь, поводил круговыми движениями в районе сердца и диафрагмы. Во время этих манипуляций его глаза были закрыты, а лоб был покрыт складками. Учитель как бы сканировал исследуемые участки тела ученика.

Закончив, он сделал несколько глубоких вздохов и быстрых коротких выдохов, после чего торжественно произнёс:

— ДА, СЫН МОЙ, ТЕПЕРЬ ТЫ ГОТОВ К ТОМУ, ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ ЗНАНИЯ ПО ВЛАДЕНИЮ ТЕХНИКОЙ ЯПОНСКОЙ БОРЬБЫ «СИКЭЦУ-ДЗЮЦУ»… В КРУГУ УЧИТЕЛЕЙ ЭТА БОРЬБА НАЗЫВАЕТСЯ «НЕВИДИМОЕ КАСАНИЕ СМЕРТИ»… СУЩЕСТВУЮТ ЧЕТЫРЕ СТИХИИ, ОПРЕДЕЛЯЮЩИЕ ЗНАЧЕНИЯ ЭТИХ УДАРОВ: «ОГОНЬ», НЕСУЩИЙ МГНОВЕННУЮ СМЕРТЬ, «ЗЕМЛЯ», ПРИНОСЯЩАЯ СМЕРТЬ ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ, «ВОДА», ВЫЗЫВАЮЩАЯ СМЕРТЬ В ТЕЧЕНИЕ МЕСЯЦА, И «ВЕТЕР», КОГДА СМЕРТЬ К ПРОТИВНИКУ ПРИХОДИТ В ТЕЧЕНИЕ ГОДА. КОНЕЧНО, Я НАЗВАЛ КОНЕЧНЫЙ, ПОЛНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ ВОЗДЕЙСТВИЯ УДАРА, НО ВСЁ ЗАВИСИТ ОТ ТВОЕЙ КОНЦЕНТРАЦИИ И ОТ ТОГО, КАКУЮ ЭНЕРГЕТИЧЕСКУЮ СИЛУ ТЫ ВКЛАДЫВАЕШЬ В СВОЙ УДАР. ТЕБЕ ВСЕ ПОНЯТНО?

— Не совсем, — признался Серафим.

— ХОРОШО, ПОКАЖУ НА ПРИМЕРЕ, — Такеши осмотрелся вокруг и сказал, указывая взглядом, — ПРИНЕСИ СЮДА ВОН ТОТ КИРПИЧ.

Когда Серафим выполнил его просьбу, учитель сказал:

— ПОЛОЖИ ЕГО РЕБРОМ НА СПИНКУ СКАМЕЙКИ.

Серафим быстро поставил кирпич и отошёл в сторону, внимательно наблюдая за учителем, который остановился в метре от кирпича, сделал несколько настраивающих пассов, потом резко выбросил правую руку раскрытой ладонью в сторону кирпича. Его ладонь не прикоснулась к кирпичу: остановилась сантиметрах в десяти от него, но тот, словно получив сильный удар, отлетел на полметра и упал на землю.

— ПОДНИМИ ЕГО И ВНИМАТЕЛЬНО ОСМОТРИ: ЧТО ТЫ ВИДИШЬ? — спросил Такеши.

— Кирпич цел и невредим, если вы об этом, учитель, — ответил Серафим.

А ТЕПЕРЬ ВЕРНИ ЕГО НА МЕСТО, — но тут же изменил своё решение, — НЕТ, ДЛЯ ЧИСТОТЫ ЭКСПЕРИМЕНТА НУЖЕН ДРУГОЙ КИРПИЧ. ПРИНЕСИ ЕГО!

Серафим огляделся по сторонам, нашёл ещё один кирпич и быстро принёс его.

— ПОСТАВЬ ЕГО ТОЧНО ТАК ЖЕ, КАК И ПЕРВЫЙ КИРПИЧ, — предложил Такеши.

Серафим выполнил его просьбу, поставив принесённый кирпич на то же самое место, где стоял и первый, после чего отошёл и стал внимательно следить за действиями учителя.

Встав на то же самое место, что и при первом показе, Такеши снова провёл несколько пассов руками, но на этот раз подготовка длилась несколько дольше, а сосредоточенность и концентрация учителя заметно усилились. В какой-то момент, решив, что он полностью готов, учитель вновь выбросил правую руку с открытой ладонью вперёд и она вновь застыла точно в десяти сантиметрах от кирпича. Но в этот раз кирпич даже не шелохнулся.

— Что-то не так, учитель? — участливо спросил Серафим.

— НУ ПОЧЕМУ ЖЕ, СЫН МОЙ, — с хитринкой улыбнулся Такеши, — ПРИНЕСИ МНЕ КИРПИЧ.

Пожав плечами, Серафим подошёл и попытался поднять кирпич со спинки скамейки, но едва он притронулся к нему, как тот, несмотря на кажущуюся плотность, рассыпался на мельчайшие крупинки, словно он побывал под мощнейшим прессом.

— Вот это да! Сила! — с восхищением воскликнул Серафим, потирая пальцами кирпичную пыль. — Одна из стихий — «Огонь», а какая вторая стихия?

ТЫ СРАЗУ УГАДАЛ СТИХИЮ «ОГНЯ», — одобрительно кивнул учитель, — НО ТЫ ПОДУМАЛ, ЧТО ОНА ОТНОСИТСЯ КО ВТОРОМУ УДАРУ, НЕ ТАК ЛИ?

— А разве иначе? — напрягся Серафим, чувствуя подвох.

— НЕСОМНЕННО! — словно приговор, произнёс учитель, — И ПЕРВЫЙ, И ВТОРОЙ УДАРЫ ОТНОСЯТСЯ К СТИХИИ «ОГНЯ».

— Ну, конечно же, всё зависит от концентрации энергетического удара! — догадливо воскликнул Серафим, вспомнив, как Такеши по-разному настраивался перед ударами.

— НЕ УМ В СИЛЕ, А СИЛА В УМЕ! — глубокомысленно произнёс учитель.

— И когда я смогу овладеть борьбой «Сикэцу-Дзюцу»? — спросил Серафим.

— ПЕРВЫЙ ШАГ К ПОЗНАНИЮ ТЫ УЖЕ СДЕЛАЛ! — торжественно произнёс Такеши.

— Какой?

— ТЫ СМОГ ПРАВИЛЬНО ПРОИЗНЕСТИ НАЗВАНИЕ ЭТОЙ БОРЬБЫ, — учитель вновь хитро улыбнулся и добавил, — ЧТОБЫ В СОВЕРШЕНСТВЕ ОВЛАДЕТЬ «СИКЭЦУ-ДЗЮЦУ», ОБЫЧНОМУ ЧЕЛОВЕКУ НЕ ХВАТИТ И ВСЕЙ ЖИЗНИ, А ТЫ… — Такеши внимательно взглянул в глаза своего ученика, — МОЖЕТ, ПОТРАТИШЬ ГОД УПОРНОГО ТРУДА, А МОЖЕТ, И ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ ПРЕВЗОЙДЁШЬ МЕНЯ… ВСЁ ЗАВИСИТ ОТ ТОГО, КАК ТЫ РАЗБЕРЁШЬСЯ В САМОМ СЕБЕ…

— Как это? — не понял Серафим.

— ИСКУССТВО БОРЬБЫ «СИКЭЦУ-ДЗЮЦУ» ДАЁТСЯ ТОЛЬКО ТОМУ, КТО В ЛАДАХ С САМИМ СОБОЙ И В КОМ НЕТ СОМНЕНИЙ В ПРАВИЛЬНОСТИ ПРИНЯТОГО РЕШЕНИЯ.

— Вы хотите сказать, учитель, что если бы вы во время удара или перед ударом засомневались, то ничего бы не получилось? — Серафим нахмурил брови.

— КАЖЕТСЯ, СЫН МОЙ, ТЫ СДЕЛАЛ ВТОРОЙ ШАГ К ПОЗНАНИЮ БОРЬБЫ «СИКЭЦУ-ДЗЮЦУ»… — одобрительно произнёс Такеши…

Серафим смотрел на учителя, не зная, как ему реагировать: радоваться от скрытой похвалы учителя или быть готовым к его шутке. Но взгляд Такеши был серьёзным, и Серафим вдруг понял, что он только что вошёл в круг избранных.

— А ТЕПЕРЬ ПРИСТУПИМ К СЕРЬЁЗНЫМ ЗАНЯТИЯМ… — предложил Такеши, словно подслушав мысли своего ученика.

Предположения, высказанные Такеши, Серафим подтвердил даже с более лучшими показателями. Во-первых, он смог повторить то, что учитель проделал с кирпичом не через месяц, а через три недели, во-вторых, во время второго удара Серафим внёс творческую поправку. После второго удара, когда Такеши решив проверить, как получился удар у ученика, взял кирпич, тот не рассыпался в его руках. Такеши недоуменно взглянул на Серафима.

— А ПОЧЕМУ…

Но договорить вопрос до конца он не успел: кирпич рассыпался при первом же произнесённым звуке.

— ВПЕЧАТЛЯЕТ, — с удовлетворением отметил учитель, — ОДНАКО ПРОДОЛЖИМ…

* * *
Сейчас, пока его сокамерники выносили ему свой приговор, в окончательном итоге приходя к единогласному соглашению, Серафим тоже принял решение. Перед этим он действительно хотел попытаться исправить их, заставить этих подонков работать и приносить пользу обществу. Однако услышав единодушное решение лишить его жизни, Серафим сам приговорил каждого из них к смерти. И каждый из них умрёт внезапно, а вскрытие покажет, что смерть не криминальная.

Для исполнения своего приговора тогда-то Серафим и решил обратиться к уникальной японской борьбе Сикэцу-Дзюцу. При этом, не используя стихию Огня, воспользоваться против них тремя оставшимися стихиями: это — Земля, Вода и Ветер, то есть каждого из своих сокамерников он приговорил к смерти, но к смерти не мгновенной, чтобы на него не упало подозрение. Именно поэтому он и исключил стихию Огня. Конечно, можно было использовать и Огонь, настроившись на меньшую концентрацию и используя часть внутренней энергии. Но противник не кирпич: он не будет спокойно ожидать, когда Серафим закончит свой настрой и будет готов нанести нужный «удар».

Именно поэтому каждый из них умрёт по-разному: кто через несколько дней, кто через месяц, а кто и через год.

Эти нелюди, как минимум, лет на семь-восемь задержались на этой земле. И если бы у них был шанс избегнуть наказания и выйти на волю в ближайшее время, Серафим бы максимально уменьшил их пребывание на земле. Но находясь в тюрьме, тем более под его контролем, они больше не смогут кому-либо причинить вред, тем более убить.

А с Гудильникова Серафим решил начать потому, что Гудок не только один из самых активных негодяев, но и потому, что он самый начитанный из них, нормально мыслящий, а значит, может легко спровоцировать сокамерников на любую подлость. Именно он подбил их на то, чтобы восстать против новичка и приговорить его к смерти. Нет, не подумайте, Серафим решил начать с Гудильникова не из чувства мести, а потому, что от этого подонка можно было ожидать всего, что угодно.

После его прикосновения Гудильников замер на мгновение, с каким-то странным в глазах удивлением осмотрел своих приятелей, после чего взмахнул кулаком, чтобы ударить Серафима. Но Сема чуть отклонился, и кулак, не в силах остановить своё движение, ощутимо вонзился в ухо Таранькову.

— Ты чо, Гудок, с дуба упал, что ли? — взревел тот с желанием ударить в ответ.

— Извини, земеля, не хотел! — воскликнул Гудильников и вдруг, склонив по-бычьи голову, бросился на Серафима, махая кулаками из стороны в сторону.

Восприняв его порыв, как призыв к действию, все участники боя устремились на Серафима.

Он понимал, что стоит Сыромятину или Таранькову воткнуть свои заточки ему в спину или живот, и эта стая завалит его. Завалит и запинает ногами. А потому все его внимание было направлено на заточки. А главное внимание — на заточку Сыромятина. Она была сделана из расплющенного и заточенного двадцатисантиметрового гвоздя, часть которого была утоплена в деревянной ручке. Заточка же Таранькова представляла меньшую угрозу: она была сделана из алюминиевой ложки, но обломанный черенок не превышал четырех сантиметров. Им можно было порезать кожу, неглубоко проткнуть живот, выколоть глаза, а заточкой Сыромятина вполне можно было достать до жизненно важных внутренних органов, в том числе и до сердца.

Относительно малое пространство камеры не давало Серафиму возможности прыгать и в полную силу использовать удары ногами, а потому он сконцентрировался на быстроте реакции. Когда большой перевес в численности, нужно все свои движения направить на то, чтобы противники не только мешали друг другу, но чтобы они свои удары наносили по своим. Сначала это получилось с Гудильниковым. Через несколько мгновений, когда противник навалился на него всей толпой, Серафим воспользовался неопытностью Сыромятина. Как только тот взмахнул опасной заточкой, Серафим резко поднырнул под его руку и пяткой ударил его в локоть. Никак не успев среагировать на этот профессиональный приём, рука Сыромятина, вооружённая заточкой, получив ускорение от удара пяткой в локоть, резко дёрнулась и острая заточка воткнулась в ягодицу Таранькова.

— Ой, бля! Ты же порезал меня, чудила! — взвизгнул от боли Тараньков.

— Прости, братишка! — воскликнул Сыромятин, выдёргивая из мягкой ткани своего приятеля заточку.

— Прости, прости! — недовольно пробурчал тот и в свою очередь сам машинально взмахнул своей алюминиевой заточкой, с желанием достать живот Серафима.

Но и его удар не достиг цели: то ли от полученного удара заточкой Сыромятина, то ли от нестерпимой боли, рука подвела Таранькова и ощутимо чиркнула заточенным лезвием по руке Сыромятина.

От неожиданности тот испуганно выронил свою заточку и заревел, скорее от неожиданности, чем от боли:

— Смотри, бля, кровь! Ты кровь мне пустил!

— Я — нечаянно, поцарапал чуть-чуть, а ты? — бросил ему в лицо Тараньков.

Казалось, ещё мгновение, и двое «Братьев на крови» вцепятся друг в друга. Но в этот момент всех отвлёк настоящий звериный рёв. Этот рык вырвался из горла Гасантулеева, у которого, как ни странно, при виде крови в буквальном смысле «сносит крышу».

— Суки! Суки! Убью! Всех убью! — кричал он, махая кулаками и нанося удары кому не попадя.

Его попытался остановить его приятель Дадаев, но досталось и ему: из его носа потекла кровь.

Эта стая, до этого сплотившаяся, чтобы сообща ликвидировать возникшую для каждого из них угрозу, неожиданно столкнулась с непонятным явлением. Их удары, предназначенные противнику, вдруг приносят вред своим. Двое оказались ранены, а у третьего «снесло крышу», у четвёртого безостановочно течёт кровь из носа. Гудильников никак не может попасть в Серафима.

Их сплочённость, замешанная лишь на страхе перед разоблачением, неожиданно развалилась как карточный домик. У каждого появился страх за собственную шкуру. Сейчас они превратились в те самые кирпичи, над которыми можно было спокойно экспериментировать.

И этот момент Серафим не упустил: через пару минут всё было кончено. Каждому из противников не только был вынесен приговор, но и приведён в действие причём, с определением точной даты срока исполнения…

Единственным, кто удивил Серафима, оказался Рычков. В самом начале, когда на лицах его приятелей читалась решимость, Рычков тоже был готов рвануться в бой. Но после первой осечки, когда Гудильников ударил в ухо Таранькова, Рынков замер: его мышцы сковало от страха. А потом ещё и ранение друг друга «Братьями на крови». Это уже не могло быть случайностью, а когда ещё и Гасантулеев сдвинулся по фазе, Рычков обречено опустился на шконку, прикрыл глаза и принялся что-то шептать…

Его губы прекратили шевелиться только тогда, когда Серафим выкинул свою правую руку в сторону его груди, но не прикоснулся. Рычков передёрнул плечами, замер на несколько мгновений, потом открыл глаза и мутным, совершенно беспомощным взглядом осмотрелся вокруг.

В камере стояла мёртвая тишина. Каждый из постояльцев занимался тем, что «зализывал свои раны». Никто из них даже не пытался поднять глаза.. И только Сема Пойнт спокойно лежал на своей нижней шконке, и его взгляд был направлен в никуда.

Он считал свою миссию выполненной, и дальнейшие переживания сокамерников его не волновали…

Глава 19 БУДАЛОВ НЕ УСПОКОИЛСЯ

Пока Сема Пойнт разбирался со своими сокамерниками, виновник всех его бед, капитан Будаев, очень нервничал. Он понимал, что его угрозы в адрес изуродованной и изнасилованной жертвы могут не сработать. Характер женщины непредсказуем, тем более женщины, у которой рухнули все мечты. Явившись на работу после ночи полученного удовлетворения, Будалов прокручивал и прокручивал в своей голове её поведение. И всякий раз, вспоминая, как девушка хотела ударить его бутылкой, его передёргивало. Нет, такую девушку запугать невозможно: она потеряла девственность, потеряла жениха, потеряла своё счастье! То есть потеряла все! Вот и выходит, что ей терять больше нечего, а значит, и напугать её ничем невозможно!

Почему же он не подумал об этом тогда, когда уходил из её квартиры? Она же была в его полной власти. Можно было спокойно задушить, отравить газом, поджечь квартиру и избавиться не только от улик, но и от неё самой. А сейчас? Сиди тут и переживай: что предпримет оскорблённая и униженная женщина? Может, именно сейчас она строчит заявление в прокуратуру.

Капитан задумался и попытался проанализировать ситуацию. Ну и что, если эта девчонка настрочит заявление? Его отпечатков нет, свидетелей тоже: никто же не видел, как он входил к ней в квартиру, как выходил. Будет её слово против его. Рано или поздно он сможет отбояриться, но сколько грязи, сколько насмешек со стороны своих коллег, да и начальство не любит, когда их подчинённых валяют в грязи…

И вдруг по всему его телу побежали мурашки, а на спине выступил пот. Какой же он идиот! Свои отпечатки стёр и думал, что избавился от следов. Но самый главный след-то оставил. Сперма! Любая экспертиза определит, что сперма, обнаруженная у жертвы изнасилования, совпадает с его группой крови. Отказаться от сдачи крови? Но это ничего не даст: кровь каждого сотрудника милиции сдаётся при поступлении на работу, и результаты анализа хранятся в его личном деле. Господи, что же делать? Может, пока не поздно, пойти к ней домой и доделать то, что не сделал? Наверняка она ещё не пришла в себя и пока ничего не успела сделать.

После той злополучной, но такой упоительной ночи Будалов дежурил по городу в качестве старшего дежурной оперативной группы, и его группу в любой момент могли вызвать на происшествие. Пока никаких срочных вызовов не было. Как правило, все серьёзные преступления начинают совершаться ближе к вечеру, когда люди заканчивают работу и у них наступает расслабуха: алкоголь, наркотики, женщины… Любой из этих компонентов может стать причиной раздора: не поделили что-то или кого-то… И понеслись разборки…

До вечера было далеко, и Будалов уже хотел было позвонить начальнику управления и предупредить его, что должен отлучиться на часок по личным делам, как вдруг зазвонил телефон. Капитан поморщился: наверняка какая-нибудь бытовуха.

Чуть помедлив, он поднял трубку:

— Капитан Будалов! — безрадостно бросил он в трубку.

— Капитан, это дежурный по городу — майор Кривошейцев.

— Внимательно вас слушаю, товарищ майор.

— Обнаружен труп девушки…

— Криминальный?

— Трудно сказать, капитан… Труп обнаружила собственная мать покойной: девушка повесилась на бельевой верёвке в своей собственной комнате…

— Товарищ майор, мы-то здесь при чём? Пусть участковый занимается, — недовольно проговорил Будалов.

— Так бы оно и было, но мать утверждает, что её дочь была изнасилована и по всей квартире кровь покойной!

— Изнасилована? — капитан с огромным трудом сдержал свои эмоции и более спокойно повторил: — Изнасилована… Это другой разговор: изнасилование уже к нам относится…

Капитан оттягивал вопрос об адресе совершения преступления, надеясь, что всё произошло не там, где он наглумился над девушкой, но когда дежурный по городу произнёс знакомый адрес, сердце Будалова забилось так сильно, что казалось, его удары слышат и сотрудники в соседнем кабинете.

С огромным трудом капитан взял себя в руки, перевёл дыхание, после чего заглянул в соседней кабинет:

— Оперативная группа — на выезд! Изнасилование… Жертва найдена матерью мёртвой в собственной квартире…

— Убийство? — спросил доктор.

— Пока известно только то, о чём я вам сообщил… — хмуро ответил Будалов. — Приедем на место и там, доктор, именно вы нам и скажете: убийство это или что-то другое!

Доктор, как показалось капитану, как-то странно посмотрел на него:

— Какие-то проблемы, доктор? — с вызовом спросил Будалов.

— У меня все полный о'кей: мне кажется, что у вас что-то не в порядке, товарищ капитан, — пожал плечами медик.

Будалову показалось, что доктор на что-то намекает.

— Александр Фомич, вы хирург или решили переквалифицироваться в психоаналитика? Может быть, вам напомнить прошлое дежурство, когда вы не смогли определить причину смерти погибшего?

Это был запрещённый удар: позднее, когда произвели вскрытие, было признано, что вины Александра Фомича не было. Во всём виноватой оказалась среда, в которой был обнаружен труп. Несчастного нашли в паровом котле, где труп мужчины буквально сварился, и ни один специалист не смог бы определить причину смерти без вскрытия.

— Да что с вами, товарищ капитан? — с некоторой обидой спросил доктор. — Нечестно напоминать и тыкать тем, в чём не было моей вины! Плохо спали или в семье не лады?

Будалов внимательно взглянул доктору в глаза, словно пытаясь рассмотреть в них угрозу для себя, но кроме досадливого недоумения ничего в них не увидел. Он понял, что едва сам себя не выдал: нервы ни к чёрту! Нужно срочно взять себя в руки.

— Извините, Александр Фомич, с мамой повздорил, — попытался он сгладить свою резкость.

— Ничего, бывает… — примирительно ответил доктор…

* * *
Когда они приехали к знакомому дому, Будалов, конечно же, постарался первым войти в квартиру. Натянув на себя медицинские перчатки, он принялся осматривать место происшествия. Впрочем, на это у него ушло несколько минут: не найдя никакого предсмертного послания, он несколько успокоился, но всё-таки решил подойти к матери несчастной:

— Извините, что в такой тягостный момент мне приходится задавать вам вопросы, но, поймите меня правильно: работа требует… — как можно мягче пояснил он.

— Я понимаю… — Марина Геннадиевна глубоко вздохнула и отрешённо проговорила: — Спрашивайте…

— Покойница написала вам что-нибудь перед тем, как пове… — он запнулся, не зная, как обозначить то, что с собой сделала девушка, чтобы не задеть чувства матери, — …перед тем, как уйти из жизни… — нашёлся капитан, — ну, там послание какое-то объясняющее или что-то вроде этого?

— Нет, я внимательно все вокруг осмотрела, но ничего не обнаружила… — женщина не выдержала и громко заголосила: — На кого же ты нас с отцом покинула?

В этот момент вошёл доктор и эксперты-криминалисты.

Сначала Будалов обратился к доктору:

— Александр Фомич, сделайте что-нибудь: помогите матери… Успокоительного там дайте или ещё что! А вы, ребята, займитесь отпечатками… И бутылку проверьте, — кивнул он на валяющуюся пустую бутылку из-под водки.

Доктор помог несчастной матери присесть на стул и принялся рыться в своём саквояже. Эксперты занялись свои делом.

Воспользовавшись тем, что на него никто не обращает внимания, Будалов быстро пробежался пальцами по телу покойницы и почти сразу же нащупал послание. Быстрым, незаметным движением он залез под лифчик покойной, вытащил оттуда несколько листков и тут же сунул их в карман. После чего спокойно продолжил осмотр.

— Александр Фомич, мне кажется, что несчастную били перед тем, как она… — он снова запнулся и добавил, — …ушла из жизни… Как вы думаете?

Доктор уже закончил заниматься с матерью покойной и склонился на телом дочери.

— Несомненно! Видите синяки на лице и плечах…

— А как насчёт изнасилования?

— Судя по тому, сколько крови на диване и следуя моему опыту и интуиции, покойная действительно подверглась насилию. А если судить по цвету и составу крови на диване, я нисколько не удивлюсь, если при вскрытии обнаружится, что при изнасиловании были применены и какие-то посторонние предметы… — доктор говорил так, словно читал лекцию.

Сказывалась долголетняя привычка: он преподавал судебную медицину в высшей школе милиции.

— И этим предметом, профессор, скорее всего, является эта бутылка, — отозвался старший лейтенант.

— С чего ты взял, Лёша? — нахмурился Будалов.

— На бутылке обнаружены следы крови. Будалов подошёл, внимательно осмотрел бутылку, но ничего не увидел.

— Вы уверены? — спросил он.

— На все сто! — старший лейтенант горделиво поднял кусочек ваты, на которой действительно были видны следы крови. — Видно, её пытались вымыть, но следы остались на одном из витков горлышка…

— Глазастый ты, Лёша! — покачал головой капитан.

Если бы кто-то из присутствующих обратил внимание на его тон, то наверняка отметил бы, что его похвала больше напоминает недовольство и угрозу. Нет, Будалов злился не тому, что старший лейтенант обнаружил на бутылке следы крови: его отпечатков там не будет. Он злился на самого себя. Злился потому, что не может ответить на один единственный вопрос: найдутся ли следы его спермы на теле девушки?

И он решил действовать напролом:

— А что вы скажете, Александр Фомич, о вероятности обнаружить следы насильника… — он оглянулся на мать девушки и шёпотом докончил фразу, — .„.в её влагалище или на теле?

— На теле исключено, а внутри… — доктор глубоко вздохнул и покачал головой. — Маловероятно, но…

— Откуда, доктор, такой скепсис?

— Покойная так тщательно скребла себя… посмотрите, до сих пор есть следы от мочалки… Подвергшиеся насилию девушки, особенно те, кто впервые имели контакт с мужчинами, готовы часами сидеть под душем, чтобы избавиться от запаха насильника. Они ощущают себя грязными… Зачастую запах насильника, преследуя изнасилованную женщину всю жизнь, не даёт им возможность не только создать семью, но и просто встречаться с мужчиной. При одном лишь прикосновении к мужчине у такой чувствительной жертвы моментально возникают образы из прошлого, и она с криком сбегает прочь или впадает в истерическое состояние… — свои пояснения доктор произнёс столько уверенно, словно все сказанное услышал из первых уст.

— Это ваши домыслы? — спросил Будалов.

— Нет, товарищ капитан, это признания многих моих пациенток, — ответил профессор.

— Александр Фомич, когда будут известны результаты экспертизы?

— Как всегда, они вам были нужны ещё вчера, не так ли, товарищ капитан? — усмехнулся доктор.

— Желательно, — хмыкнул Будалов.

— В таком случае, молодой чело… Простите, товарищ капитан, постараюсь все сделать к шестнадцати часам следующего дня, — чуть подумав, ответил доктор и добавил: — Если, конечно, именно вам и предложат заниматься этим делом…

— А кому же ещё? — деловито спросил Будалов. — Вы же знаете, как у нас повелось: кто ездит на вызов, тот и расследует…

— Бывают и исключения, — возразил доктор, — Впрочем, я не имею никаких возражений, если вам и поручат…

Как и предположил Будалов, расследование этого преступления было поручено именно ему. А потому, с нетерпением дождавшись назначенного времени, Будалов набрал номер профессора:

— Александр Фомич, добрый день! Вас беспокоит капитан Будалов… Обнаружили что-нибудь интересное при вскрытии? Я имею в виду интересное для следствия…

— Мои предположения, товарищ капитан, оказались, к сожалению, верными: покойная с таким упорством сдирала с себя запахи насильника, что начисто уничтожила все следы, — с огорчением констатировал доктор. — Преступник действительно использовал бутылку… Этот садист повредил даже горло несчастной и её матку, и если бы она осталась жива, то у неё никогда не было возможности иметь детей. Впрочем, для следствия это, как я понимаю, не столь важно, не так ли?

— Для следствия все может оказаться важным, — возразил Будалов и пояснил: — Насильник вполне может оказаться серийным маньяком…

— Не дай Бог! — воскликнул профессор.

— Вы правы: не дай Бог, — согласился Будалов.

— Так что, извините, ничем не могу помочь…

— Ничего, этот насильник всё равно никуда от нас не денется: рано или поздно, а мы его поймаем! — с некой бравадой весело воскликнул Будалов и тут же, вспомнив про свой вчерашний прокол, добавил: — Ещё раз прошу вас, Александр Фомич, извинить меня за вчерашнее: настроение было ни к чёрту…

— Оставьте, капитан, с кем не бывает…

— До свидания…

Капитан положил трубку, радостно потёр ладонями и весело пропел:

— Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо!..

* * *
После заключения судмедэкспертизы стало ясно, что перед тем, как уйти из жизни, покойная подверглась жестокому насилию в извращённой форме: вся промежность, прямая кишка и даже горло оказались порванными, и, до того, как покончить с собой, умершая потеряла много крови. Также было определено, что до насилия жертва являлась девственницей. Но поскольку не было обнаружено никаких следов насильника: перед тем, как уйти из жизни, жертва, как и рассказал доктор Будалову по телефону, действительно тщательно помылась, а все следы в квартире оказались настолько скрупулёзно вытертыми, что дело попало в разряд «глухарей» и в этом, конечно же, не обошлось без стараний самого преступника: капитана Будалова…

* * *
— Пора позвонить Баринову… — капитан Буда-лов быстро набрал телефон. — Добрый день, Серёжа! Тебя приветствует капитан Будалов!

— Коля? Привет! Лёгок на помине: хотел сам звонить… — отозвался Баринов.

— Напомнить об обещанном «Поплавке»?

— О таких вещах напоминает тот, кто предложил, — возразил майор.

— Есть новости о подопечном?

— В общем, да… — как-то неуверенно ответил старший Кум.

— Судя по тону, не очень обнадёживающие, — предположил Будалов.

— Как посмотреть… Это не телефонный разговор: нужно встретиться…

— Когда?

— Да хоть сейчас, если свободен.

— Хорошо, давай в «Поплавке» и встретимся через… — капитан взглянул на часы, — через сорок минут ты успеешь добраться до «Поплавка»?

— Вполне!

— Тогда жду тебя за столиком, что ближе к эстраде…

— Там же шумно…

— Шумно будет часа через два, когда инструментальная группа начнёт работать, а сейчас этот столик самый уютный: ты всех видишь, а тебя никто…

— Хорошо, уговорил…

* * *
Когда Баринов вошёл в просторный зал ресторана на Иртыше, он сразу направился к эстраде. Будалов был прав: столик, укрытой высокой эстрадой, можно было обнаружить только тогда, когда целенаправленно подойдёшь к нему. Как правило, за этим столиком питались оркестранты во время перерывов, а также, сидели их сопровождающие девушки.

Сейчас за ним сидел только капитан Будалов. Столик был заставлен разнообразными закусками, чёрной и красной икрой, фруктами. Посередине стола горделиво возвышались две бутылки: французский «Наполеон» и русская водка, охлаждённая бутылка которой покрылась капельками воды. Рядом с ними стояло фирменное блюдо ресторана: кусочки атлантической селёдочки, с кружочками вареной картошечки, посыпанные репчатым лучком. Рядом с ней — тарелка с солёными огурчиками. Для коньяка имелся порезанный тонкими дольками лимон и небольшая тарелочка с солёным миндалём.

— Ты, Николай, как всегда, в своём репертуаре: настоящий гурман! — одобрительно заметил майор, с вожделением осматривая богато накрытый стол.

— С чего начнём? — спросил Будалов.

С «Наполеона» конечно! По рюмочке, как говорится, для аппетита и осознания бытия, а потом можно и на водочку перейти: привычнее как-то… Я прав?

— Ты, майор, как я успел убедиться, всегда прав, — льстиво подыграл ему Будалов и быстро разлил по фужерам коньяк.

— Если бы, — с огорчением вздохнул Баринов, — Ладно, давай махнём коньячку, закусим лимончиком с орешками, а потом и побазарим, как говорит наш контингент. За нас с тобой и за фуй с ними! — провозгласил свой дежурный тост майор.

Они чокнулись, опрокинули коньяк в рот, словно это была вода, закусили. Будалов вопросительно уставился на своего давнего приятеля.

— Ну и что с моим подопечным? — не выдержал он. — Помер, что ли или на больничку попал?

— Не угадал, — покачал головой старший Кум. — Твой подопечный оказался таким настырным, — майор быстро плеснул водки себе и капитану, — прикинь, просидел более суток в «стакане» и даже не вспотел… Да что там не вспотел: он даже к хлебу не притронулся, воды ни глотка не выпил, в туалет не попросился… И все это с каким-то вызовом: мол, смотрите, какой я, а вы все плебеи! А ты говоришь! — он молча чокнулся и влил водку в рот: было заметно, что такой «клиент» в его практике встречается впервые.

— И что ты обо всём этом думаешь? — выпив водку, спросил капитан.

— А чего тут думать? — недовольно буркнул Баринов. — Мне самому стало интересно! Так вот как, пацан, хочешь поиграть со мной: давай поиграем! Взял и определил его в сто девятую камеру, в которой сидят самые законченные негодяи: убийцы и насильники. Подумал, они ему быстро мозги вправят…

— И что?

— А ничего! — воскликнул майор и развёл руками в стороны. — Вчера старший по продолу услышал в сто девятой какой-то шум. Заглянул в глазок… — он вновь покачал головой, нервно налил себе водки, выпил и даже не стал закусывать.

— Говори, не тяни, — поторопил Будалов.

— Короче говоря, из старшего прапора ничего невозможно было вытянуть: то ли он, действительно, ничего не видел, то ли он чего-то напугался… В глазах страх… Мямлит одно и то же: он их побил, он их побил…

— Ничего не понимаю: кто побил? Кого побил?

— Когда я пришёл в сто девятую, в которой, кроме твоего подопечного, как я уже говорил, сидят ещё шесть убийц и насильников, у двоих из них кровь течёт, причём, прикинь, у одного из ягодицы, трое с подбитыми рожами, а шестой забился в уголок и с испугом смотрит по сторонам…

— А Понайотов?

— А твой подопечный сидит на шконке и спокойно читает книжку, словно его все это никак не касается, — Баринов усмехнулся. — Начинаю допытываться, что случилось? Все твердят одно и то же: подрались между собой… Спрашиваю, кто нанёс ранения? Раненые в один голос заверяют, что всё произошло случайно: показывали, мол, приём и не рассчитали…

— А ты думаешь, что всё было совсем по-другому? — с тревогой спросил капитан.

— Даже и не знаю, что думать… — майор вновь недоуменно покачал головой. — Каждому из этих подонков «вышка» светит и выгораживать кого-то им нет ни какого резона… Но меня настораживает поведение шестого, у которого нет ни следа участия в драке…

— И что он говорит?

— Ничего не видел, ничего не слышал: спал, мол! Врёт, сука! — майор вновь чертыхнулся.

— И какие выводы?

— Какие могут быть выводы, — Баринов снова налил водки себе и капитану. — Предлагаю выпить и покумекать, что делать дальше. Честно говоря, я в полном недоумении: впервые с подобным сталкиваюсь…

Они чокнулись быстро выпили. Баринов закусил селёдочкой, а Будалов ничем не стал закусывать. Судя по его собранным в кучу морщинам на лбу, у него шёл мыслительный процесс.

— Послушай, Серёжа, у тебя что нет пресс-хаты?

— А сто девятая что, курорт, что ли? — с усмешкой спросил он. — С месяц назад появился у нас один строптивый, даже мне нахамил… — он чертыхнулся, — сунул я его к этим отморозкам: они тогда в другой камере сидели… Кстати, их у нас прозвали «Братья на крови», так эти «Братья» насмерть запинали того строптивца. Между прочим, именно одному из них в жопу и вогнали заточку…

— Нет, говоря о пресс-хате, я имел в виду камеру, в которой сидят твои люди и сделают то, что ты им прикажешь… — прямо пояснил капитан.

— Не знаю… — с неуверенной задумчивостью протянул Баринов. — Что-то меня настораживает в твоём подопечном… Никитич вдруг встал на его сторону…

— Никитич? Странно, — удивился Будалов.

Он хорошо помнил историю, связанную с женой Никитича. Несколько лет назад жену Никитича, работавшую в том же СИЗО медсестрой, убил один уголовник-наркоман за то, что она не дала ему наркотик. Разозлившись, а может быть под воздействием ломки, он перерезал ей горло лезвием, запрятанным за щекой. С того дня Никитич, ранее добродушный и внимательный, настолько изменился, что к нему стали с опаской относиться даже самые закоренелые уголовники.

— Вот-вот, и мне странно! — вздохнул Баринов. — Но ты прав: нужно сделать все, чтобы не допустить, чтобы какой-то там грабитель, устанавливал свои правила в моей тюрьме! Сегодня же прикажу кинуть его в карцер и подсажу к нему пару своих должников…

— Пару? А справятся?

— Один — чемпион Омска по боксу среди тяжеловесов, второй — сидит под следствием за участие в подпольных боях без правил. Под сто килограммов один и более ста двадцати килограммов другой… Первый по хулиганке, второй, кроме участия в запрещённых боях, ещё подозревается и в убийстве…

— Не тот ли это боксёр, который на фотографии милуется со своим племянником?

— Ту фотографию ты мне вовремя подкинул, — ухмыльнулся Баринов. — Покажи эту фотку братве, и никто не станет разбираться: племянник или не племянник… Доказывай потом, что ты не верблюд, и просто отдыхаешь на море с племянником и его семьёй… — майор подмигнул.

— Да, аргумент на все сто! — согласился Буда-лов. — А на чём второго сломал?

— «Его и ломать не пришлось: сам сломался! — майор хитро прищурился. — Представляешь, он на игле сидит, причём всерьёз… Такая ломка началась, что готов был на все, чтобы дозу получить. Кстати, и тот, и другой не могут жить без наркотиков…

— И ты их, конечно же, подкармливаешь? — догадливо спросил Будалов.

— А что остаётся делать? — вновь подмигнул он.

— И держишь их на поводке: чуть что не по тебе, и крантик перекрывается… Разумно!

— Главное, действует безотказно! Послушай, Коля, я тут, на досуге, почитал дело твоего подопечного… — майор в упор взглянул на собеседника. — Полный сирота: детский дом, школа-интернат, в Афганистане побывал, награждён двумя орденами и медалью, характеристики хорошие, что из детского дома, что с места работы. Со всех сторон положительные…

— И что? — капитан был явно недоволен неожиданными вопросами своего приятеля.

— И вдруг — грабитель!

— Что-то я не понимаю, куда ты клонишь, Серёжа? — через силу улыбнулся Будалов.

— Ты столько внимания уделяешь этому парню…

— А ты не обратил внимание, у кого он обнёс квартиру? — многозначительно спросил он.

— Стоп! Но это я действительно… как-то пропустил… — смущённо заметил майор. — И кто этот пострадавший?

— Твой приятель: инженер Соломатин!

— Соломатин? Он, конечно, не такой уж мне и приятель… — неуверенно произнёс Баринов и тут же с тревогой воскликнул: — А его коллекция старинных монет? Она тоже пропала?

— В чистую! — улыбнулся капитан.

Будалову было известно, что майор всерьёз занимается нумизматикой: настоящий фанатик. Именно поэтому и держал эти знания про запас, как козырь.

— Чёрт бы побрал этого скупердяя! — в сердцах бросил он. — Представляешь: месяца три уговаривал Соломатина обменяться одной монетой, даже продать просил: ни в какую! Послушай, Коля, а ты не помнишь, что за две монеты, что были обнаружены у Понайотова?

— Почему не помню? Очень даже помню, — хитро прищурился Будалов.

Он был очень доволен, что сумел свернуть тему с опасных для себя рельс на более выгодную тему. Он даже предугадал, о чём его попросит Баринов. И не ошибся.

— Если помнишь: озвучь! — нетерпеливо попросил Баринов.

— Одна — Елизаветинский алтын, другая — Николаевский полтинник, а что?

— Нельзя ли что-нибудь придумать, чтобы алтын затерялся во время следствия?

— Отчего ж не помочь своему старому другу? — Будалов снова хитро прищурился.

— И чем я буду обязан?

— Нужно выколотить дурь из этого упрямца Понайотова… — прямо ответил Будалов.

Баринов молчаливо уставился в одну точку: с одной стороны, он действительно не понимал, почему этот парень, неплохо зарабатывая, достойно прошедший войну в Афганистане, неожиданно решился на грабёж…

Словно прочитав его мысли, Будалов пояснил:

— Хотя я и не могу тебя во все посвятить, но немного развею твои сомнения… — он сделал эффектную паузу и продолжил: — Всё, что ты перечислил, действительно мало вяжется с портретом грабителя, но ты, вероятно, не знаешь о некоторых скрытых мотивах этого, как ты думаешь, скромного паренька…

— И что это за мотивы?

Парень задумал жениться, а денег на свадьбу не было, вот он и решил пощипать инженера, да что-то не склеилось: залез в квартиру, а там нянечка с ребёнком… Вот и сорвало у парня крышу: угрозы физической расправы… ребёнка напугал, нянечка вся в слезах и соплях…

— Теперь все понятно, — майор пожевал губы. — Не буду терзать тебя, чтобы пытаться вызнать тайны об оперативных планах в отношении твоего подопечного, но я постараюсь, чтобы его сломали в нашем СИЗО, — он снова взглянул на капитана. — Этого ты хочешь, не так ли?

— Сломать его, конечно, неплохо, но нам, — он специально выделил слово «нам», — нам нужно, чтобы Понайотов получил… по заслугам!

— То есть получил как можно больше, если не сломается и не сдаст своих подельников, чтобы у вас было достаточно времени для розыска похищенного, не так ли? — Баринов по-своему расценил ситуацию.

— Что-то вроде этого, — согласился Будалов.

— Что ж, в успешных розысках похищенной коллекции я тоже заинтересован… Надеюсь, ты не забудешь своего приятеля, когда та будет найдена?

— Даю слово!

— Я тоже!..

Они пожали друг другу руки и продолжили возлияние…

Каждый из них был доволен друг другом и каждый из них думал о нашем герое: Будалов о том, как на подольше запрятать его, а мысли Баринова крутились вокруг обещания приятеля пополнить его коллекцию, а для этого он должен был всерьёз «поработать» над Серафимом Понайотовым…

Глава 20 В ПРЕСС-ХАТУ ЕГО!

Железная дверь сто девятой камеры резко распахнулась, и на пороге появился новый корпусной Никита Заварзин в сопровождении Гориллы. Новый корпусной пришёл уже в новом звании: на нём сверкали новенькие погоны капитана.

— Убийцы, насильники и пропойцы, встать на проверку! — гаркнул старший прапорщик.

Обитатели сто девятой камеры быстро выстроились у своих шконок.

— Что у вас произошло два дня назад? — спросил новоиспечённый капитан.

Никто не отозвался, и корпусной спросил, обращаясь к Сыромятину:

— Может, ты скажешь, что у вас произошло?

— Конечно, скажу, гражданин начальник! Но сначала разрешите поздравить вас с повышеньицем! — . льстиво проговорил он.

— Благодарю! — сухо ответил капитан. — Итак, слушаю!

Мы же два дня без свежего воздуха, вот и захотелось мышцы размять… — начал говорить Сыромятин. — А кровь-то у всех молодая, горячая, вот немного и переборщили…

— Так увлеклись, что заточку в задницу воткнули? — усмехнулся корпусной.

— Да какая там заточка, гражданин начальник, — возразил Сыромятин и вытащил из кармана тонкую авторучку. — Показывали приём, а вместо ножа эту ручку использовали, рука соскользнула и кожу поцарапала…

— Никто не хочет добавить собственных нюансов к этой увлекательной сказке? — корпусной внимательно обвёл глазами всех обитателей камеры, но никто не выразил желание. — Ладно, думайте сами: вам здесь жить-поживать… — с неприкрытой угрозой произнёс капитан.

Началась обычная процедура утренней проверки. Последним, как и при первой своей проверке, корпусной назвал фамилию Серафима. После его представления, положенного в местах лишения свободы: имя-отчество, год рождения, статья, капитан сделал небольшую паузу, пристально посмотрел ему в глаза и язвительно произнёс:

— А тебе, Понайотов, придётся отдуваться за всю камеру, — он повернулся к старшему прапорщику. — Отведи подследственного Понайотова в карцер!

Сидельцы сто девятой недоуменно переглянулись между собой: все были уверены, что в лучшем случае камеру просто разгонят, в худшем — двух-трех закроют в карцер, но никто не ожидал, что наказание настигнет только новенького. Судя по всему, это решение оказалось неожиданным даже для старшего дежурного по продолу, наречённым Гориллой: он с удивлением взглянул на корпусного, потом на Серафима.

Затем пожал плечами и приказал:

— Понайотов, руки за спину! Выходи!

Никак не среагировав на озвученную корпусным новость, Серафим спокойно закинул руки за спину, вышел из камеры.

— Лицом к стене! — последовал новый приказ.

Понайотов встал рядом с дверью и повернулся лицом к стене.

Старший прапорщик закрыл дверь на ключ, посмотрел на капитана и спросил:

— А как же проверка?

— Сдай провинившегося старшему дежурному по карцеру и возвращайся: вот постановление, подписанное Бариновым, — он протянул ему документ.

Старший прапорщик быстро пробежал глазами постановление, покачал головой, затем повернулся к Серафиму:

— Вперёд! — скомандовал он.

Перед каждым переходом, перекрытым мощной железной решёткой с дверью посередине, старший прапорщик громко стучал ключом по железу, предупреждая других контролёров, что ведёт арестованного.

Эта процедура была обязательной и делалась для того, чтобы идущий навстречу контролёр, если он сопровождает особенного подследственного, которого никто из обитателей тюрьмы не должен видеть, , мог предпринять меры и укрыть своего подопечного в «стакан».

Когда они подошли к решётке, покрашенной в грязновато-красный цвет, Горилла приказал:

— Лицом к стене! — после чего трижды постучал ключом по решётке, вызывая старшего дежурного по карцеру.

Вскоре в самом конце коридора появилась мужская фигура. Когда подошёл поближе, Серафим узнал Никитича, но никак не подал виду.

— Вот, Никитич, принимай постояльца на временное проживание, — он усмехнулся своей шутке.

— За что его? — нахмурился Никитич.

— Драка в камере: пока пять суток…

— В какую его?

— В шестую…

— В шестую? — невольно повысил голос Никитич. — Кто выписал постановление?

— Майор Баринов.

— Я так и думал, — прошептал Никитич.

— Что, не понял? — переспросил Горилла.

— Да, так, ничего… — отмахнулся старший прапорщик.

— Мне показалось, что ты, Никитич… — начал Горилла, но тот грубо перебил его:

— Креститься нужно, когда кажется! Давай постановление и можешь возвращаться к себе.

— Как скажешь, коллега… — чуть обидчиво проговорил Горилла, однако развивать свои сомнения не решился.

Никитич открыл скрипучую дверь, взял из рук сопровождающего документ и приказал Серафиму:

— Пройди и встань лицом к стене!

Дождавшись, когда Никитич закроет дверь на ключ, Горилла недовольно пожевал губами, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой, повернулся и быстро пошёл назад.

— Однако не везёт тебе, парень, — с сожалением негромко произнёс Никитичю — Сначала в сто девятую к подонкам кинули, теперь в карцер, причём в тот, в котором, как правило, мозги вправляют неугодным или не угодившим… — он с печалью взглянул на Серафима. — Что натворил-то? Что-то мне не верится, что тебя наказывают за драку с отморозками из сто девятой…

Обратившись к нему, старший прапорщик даже и не надеялся, что услышит от него хотя бы слово, но Серафим неожиданно заговорил:

— Спасибо тебе, батя, за предупреждение, — тихо произнёс он. — Оно было как нельзя кстати…

Это оказалось столь неожиданным для Никитича, что он даже отшатнулся от Серафима: не пригрезилось ли ему? Но потом, осознав, что не ослышался, нарочито, стараясь скрыть, что ему приятно слышать благодарность, недовольным тоном произнёс:

— Никогда не говори в тюрьме «спасибо», говори — «благодарю»: могут неправильно понять!.. — заметил Никитич и тут же спросил: — Выходит, правда, что за драку? Но почему у тебя нет ни одного даже синяка, хотя бы завалящего какого?

— Хочешь жить — умей крутиться! — с улыбкой произнёс Серафим.

— И много ты им «накрутил»?

— Каждый получил по делам своим! — многозначительно произнёс Серафим.

— Даже и не знаю: радоваться за тебя, парень, аль огорчаться? — растерянно произнёс Никитич.

— Помните, что я вам сказал? Всё будет хорошо…

— …только кончится плохо! — закончил за него старший прапорщик. — Помню! И теперь, кажется, до меня начинает доходить, для кого кончится плохо! — в его голосе слышалось явное восхищение. — Только знаешь, парень, жалко мне тебя, искренне говорю, жалко: в тюрьме и не таких ломали…

Таких в тюрьме не было никогда! — твёрдо произнёс Серафим: в его голосе не было бахвальства или наглости, он как бы просто констатировал истину, потом, чуть подумав и вспомнив про своего учителя, побывавшего в тюрьме, добавил: — Во всяком случае, в вашей тюрьме точно!

— Ну-ну… — проговорил старший прапорщик, и было непонятно: он сомневается или удивляется этому странному пареньку. — Пошли переодеваться…

— Переодеваться? — удивился Серафим.

— Наказанные карцером отбывают срок наказания в специальной робе для карцера… — с огорчением пояснил Никитич.

Введя Серафима в небольшую каптёрку, он достал с полки свежевыстиранную робу: тонкие хлопчатобумажные штаны, рубашку грязно-серого цвета и матерчатые тапочки. На рубашке и штанах была надпись: «карцер».

— Это чтобы не украли? — хмыкнул Серафим.

— Чтобы издалека знать, кто ты? — пояснил Никитич и добавил. — Переодевайся, а свои вещи сложи на эту полку: твой номер семнадцать. По окончании срока наказания карцером все получишь обратно… Можешь не беспокоиться: здесь ничего не пропадает… Ты впервые попадаешь в карцер?

— Впервые…

— Питание уменьшенное: раз в день горячая пища, лёгкий супчик и каша в обед, утром и вечером — по кружке кипятку, и на целый день — уменьшенная пайка хлеба. Не Бог весть что, но умереть не дадут, — заверил Никитич. — Ни шконок, ни постели в карцере не положено: спать придётся на полу. Сейчас, слава Богу, лето, и в камере не так холодно… Ну, да ты, парень, как я понял терпеливый: все выдюжишь…

— А куда я денусь? — с задором произнёс Серафим. — Но почему такая печаль в голосе, командир? — спросил он.

— Беспокоит меня эта шестая… — признался Никитич. — Сейчас-то она пустая, но я нисколько не удивлюсь, что вскоре к тебе подселят соседей…

— Ну, подселят, и что? — пожал плечами Серафим.

— Это будут не просто соседи… — он вдруг понизил голос до шёпота. — Настоящие костоломы, профессионалы, они… — договорить он не успел: трижды ударили по железу. — Никак уже по твою душу, — он тяжело вздохнул и укоризненно покачал головой: — Ну, держись, парень: в то, что происходит в этой камере, я не могу вмешиваться. Могу только дважды открывать дверь: когда ввожу в карцер, и когда вывожу по окончании срока. Так-то…

Никитич подвёл его к шестой камере, открыл железную дверь, впустил его, потом закрыл и крикнул в сторону выхода:

— Иду!..

* * *
Предчувствие Никитича не подвело его и на этот раз. Незадолго до того, как Серафима вызвали из сто девятой камеры и повели в карцер, по приказу Баринова к нему в кабинет привели двух здоровяков, настоящих громил. Они вошли и почтительно остановились у самого порога.

— Есть работа, — коротко бросил старший Кум, даже не взглянув на вошедших.

— Работе мы завсегда рады, — ответил бугай, что пониже, радостно потирая ладонями-лопатами.

— Главное, чтоб отдача была по заслугам, — заметил высокорослый.

Вот кто своими габаритами и длинными руками-лопатами действительно напоминал Гориллу.

— Тебе ли жаловаться, Дробилин? — недовольно скривил губы Баринов.

— Что вы, гражданин начальник, я и не думал жаловаться! — тут же воскликнул он. — Это я так, для порядку…

— Я тебе покажу порядок! — сердито воскликнул майор и стукнул кулаком по столу. — Забыл? Здесь я — ваш порядок!

— Да мы что, мы — ничего! — испуганно пролепетал Дробилин.

— Вот именно, вы — НИЧЕГО! Пыль под ногами! — он и сам не понимал, с чего вдруг сорвался.

— Так точно, гражданин начальник! — угодливо воскликнул тот, что пониже.

— Все ты, Барсуков, правильно понимаешь, — начал успокаиваться Баринов. — Сейчас вас отведут в карцер, в шестую камеру, там сидит молодой парень, которого вы должны отделать как следует…

— А вдруг помрёт? — спросил Дробилин.

— Если помрёт, голову оторву обоим! — тихо, но вполне внятно, произнёс майор. — Я, кажется, ясно сказал: отделать как следует, а не убивать, дошло до вас?

— А может, «опустить» его? — предложил вдруг Барсуков.

— Что вспомнил кое-что из прошлого? — с явным намёком спросил Баринов. — Да ты не бледней: шучу я, шучу, — успокаивающе заметил майор и серьёзно добавил: — Опускать не нужно!

Он вовремя перехватил недоуменный взгляд Дробилина: в планы старшего Кума вовсе не входило вызвать вражду между своими помощниками.

— На что вы намекаете, гражданин начальник? — насторожённо спросил Дробилин.

— Я намекаю на то, что кто-то нарывается, чтобы не дополучить причитающийся ему гонорар, — недовольно намекнул майор. — Есть ещё вопросы?

— Никак нет, гражданин начальник: все в полном порядке, просто нам хочется пояснений, — мгновенно дал задний ход Дробилин, испугавшись, что они могут получить меньшую оплату.

— Какие ещё пояснения вам нужны?

— Чисто конкретные: что поломать клиенту, насколько серьёзные травмы должны быть у него, в больничку его отправить или ограничится амбулаторным лечением?

— В больничку отправлять не обязательно, но этот клиент должен понять, что не в его интересах в молчанку играть: пусть расскажет, где похищенные вещи, и сможет спокойно отсиживать свой срок… — терпеливо пояснил старший Кум и внимательно посмотрел на них.

— Вот теперь все понятно! — облегчённо вздохнул Барсуков. — Не беспокойтесь, гражданин начальник, расколем до самой задницы! — пообещал он.

— А можно дадите авансом чуть-чуть раскумариться, гражданин начальник? — осторожно протянул Дробилин.

— Чуть-чуть можно, — согласился Баринов, достал из кармана небольшой пакетик с наркотиком, на жаргоне наркоманов называемый «чеком», и небрежно кинул на стол. — Только здесь и быстрее!

Дрожащими руками Дробилин суетливо подхватил со стола золотистый пакетик, осторожно раскрыл его, не торопясь расправил на столе, достал из кармана небольшой кусочек лезвия, разделил им белый порошок на две равные кучки и разровнял каждую из кучек на узенькую полоску.

Барсуков терпеливо и очень внимательно следил за каждым его движением и как только тот закончил свои манипуляции, вытащил из кармана пластмассовую трубочку — стержень от использованной ручки.

— Кто первый? — неуверенным голосом спросил он.

— Я делил, ты выбирай: все по чесноку! — предложил Дробилин.

Глядя на их серьёзные физиономии, Баринов с огромным трудом сдерживался от смеха не только потому, что очень уж комично всё выглядело со стороны, но и потому, что вспомнил тот первый раз, когда он выдал им пакетик с наркотиком, его смех привёл к тому, что от неожиданности Барсуков рассыпал на пол их драгоценное зелье. Тогда Дробилин чуть не убил его за это, и Баринову с большим трудом удалось его утихомирить только тогда, когда выдал им вторую порцию.

Вдохнув в себя порошок, каждый из них удовлетворённо крякнул, а Дробилин, наслюнив палец, собрал с бумажной золотинки оставшиеся пылинки и тщательно пошаркал пальцем по своим жёлтым зубам.

— Товар что надо! — похвалил он.

— А ты думал, что майор Баринов будет экономить на своих помощниках и фуфлом их травить? — с укоризной процедил сквозь зубы старший Кум.

— Что вы, гражданин начальник: просто я отметил качество выданного вами продукта! — пояснил Дробилин и с жалостью добавил: — Хорошо, да мало!

— Прокурор добавит! — хмыкнул майор. — Ладно, немного поправили здоровье, пора и за работу! — он нажал кнопку на пульте. — Булавин, зайди!

Через мгновение в кабинет заглянул розовощёкий колобок невысокого роста в чине прапорщика:

— Вызывали, товарищ майор?

— Отведи подследственных: Дробилина и Барсукова, в карцер… Передай Никитичу, чтобы посадил их в шестую камеру: вот постановление, — Баринов протянул листок документа.

— Слушаюсь, товарищ майор! Руки назад, выходи! — скомандовал прапорщик…

* * *
Когда прапорщик Булавин привёл их к решётчатой двери, за которой начиналась территория камер карцера, их уже встречал Никитич. Ещё только увидев двух бугаев, Никитич сразу понял, что старший Кум именно их определил в шестую камеру. Оглядев вновь приведённых, он скептически усмехнулся:

— За что на этот раз?

— За хорошее поведение! — осклабился Дробилин: его глаза предательски блестели, впрочем, как и у его приятеля.

— Опять «укололись»? — брезгливо поморщился старший прапорщик.

— Какое там укололись, гражданин начальник, — хмыкнул Барсуков. — Так, нюхнули малость…

Никитич быстро пробежал постановление:

— Трое суток? За «хорошее» поведение маловато, — недоверчиво протянул он.

— Начальник сегодня в хорошем расположении духа, вот и скостил нам, — подмигнул Дробилин.

— В шестую, как всегда? — на всякий случай спросил Никитич сопровождающего, прекрасно зная ответ.

— В шестую… — добродушно кивнул тот и с усмешкой добавил: — Она к ним привыкла. Ладно, я пошёл?

— Иди, Булавин, иди! — Никитич повернулся к наказанным, осмотрел их. — Пошли переодеваться, что ли…

После того, как они облачились в штатную для карцера робу, Никитич подвёл их к шестой камере.

— Надеюсь, у нас будут попутчики? — как бы между прочим, поинтересовался Дробилин.

— Пока только один попутчик, — поморщился Никитич.

— И один скуку снимет, если правильно жизнь понимает, — многозначительно заметил Барсуков, переглянувшись с приятелем.

— Это точно! — хитро подмигнул тот.

Никитич покачал головой: в его глазах читалась жалость, но он и сам, если бы его сейчас кто-то спросил, не смог бы ответить, кого он жалеет — строптивого новенького или этих двух горилл. Дело в том, что незадолго до их прихода Никитича навещал тот самый прапорщик, во время дежурства которого и произошло непонятное событие в злополучной сто девятой камере…

* * *
Как только дежурный по продолу пришёл к нему, Никитич сразу заметил, что его глаза как-то странно бегают.

— Что с тобой, Мишаня: на тебе лица нет? — спросил старый Никитич.

— Даже и не знаю… — растерянно протянул тот.

— О чём ты?

— Я такое видел… — протянул он и тут же осёкся.

— Где видел-то?

— Может, я не должен говорить? — с сомнением произнёс прапорщик.

— Почему?

— А хрен его знает…

— Господи, со мной-то ты можешь поделиться тем, что тебя волнует? — настойчиво спросил Никитич, заметив, как прапорщик неуверенно пытается уйти от ответа.

Чуть подумав, прапорщик решительно махнул рукой:

— Ладно! — он собрал в кучу морщины на лбу. — Тебе, пожалуй, расскажу, потому что доверяю… — он насторожённо осмотрелся и, понизив голос, сказал: — Если бы мне ранее кто-то сказал, не поверил бы ни за что…

— Не тяни: рассказывай, о чём ты! — оборвал его Никитич.

— Ты же сам видел этого новенького: невысокий, на Сталлоне явно не тянет…

— И что?

— А в сто девятой камере шестеро мужиков сидят, да ещё и убийцы к тому же…

— Господи, Мишаня, ты можешь по делу говорить? — недовольно бросил Никитич.

— Так я и говорю по делу… Когда я услышал шум в сто девятой, подумал, что почудилось, а когда снова услышал и решил подойти… — прапорщик вновь быстро осмотрелся и едва ли не шёпотом произнёс: — Заглянул в глазок и глазам не поверил: новенький мелькает среди этих убийц…

— Как это мелькает? — не понял Никитич.

— А так: те пытаются его ударить, а он не только уходит от ударов, но ещё и делает так, что они сами и бьют друг друга… А один из «Братьев на крови», как вгонит в задницу другому заточку… жуть просто!

— Кому вгонит? — не понял Никитич.

— Как кому? Своему же… этому, как его? — наморщил лоб прапорщик. — Вот, Таранькову! Тот как завизжит, что твоя свинья, и в ответку ему руку поранил…

— Кому?

— Так Сыромятину же!

— Ас новеньким что?

— А что с новеньким? Стоит в сторонке и в ус себе не дует: даже посмеивается как бы… Ты вот что, Никитич, не говори никому: а то скажут, что сбрендил Мишаня…

— Хорошо, Сухоручко, не скажу, обещаю… — вдруг Никитич недоверчиво взглянул на него и спросил: — А ты все это точно видел или тебе показалось?

— Ну, вот, я ж говорил… — обидчиво надул губы прапорщик. — Даже ты не поверил…

— Да поверил я тебе, Мишаня, поверил… Это я так, для ясности размышлений… Ты сам-то не говори больше никому! Ты выбрал самую правильную тактику: ничего, мол, не видел, ничего не слышал! Так ты чего приходил-то ко мне?

— Чайком разжиться: хотел чайку вскипятить, смотрю, а мой напарник все выжрал…

— Чайку дам, — кивнул Никитич. — А сахарку нужно?

— Нет, сахар есть…

— Ну, как знаешь, — Никитич залез в тумбочку, отсыпал в принесённый стакан полпачки грузинского чая. — Вот, держи, пей на здоровье!

— Спасибо, Никитич! — прапорщик Сухоручко взял стакан с заваркой и встал со стула. — Пойду, пожалуй… Спокойного тебе дежурства, Никитич…

— И тебе, Мишаня, без проблем…

И вот, сейчас, когда он увидел двух громил, Никитич понял, что старший Кум не поверил россказням обитателей сто девятой камеры и решил перейти к более активным действиям в отношении Понайотова.

От глаз Никитича не укрылось то, что следователь, капитан Будалов, доставивший строптивого новенького, приятельствует с Бариновым: он давно знал об этом. И Будалов наверняка попросил Баринова «поработать» с новеньким. Знал Никитич и о том, что эти два бугая работают на старшего Кума.

До страшного убийства своей любимой жены Никитич бы давно вмешался: старшему прапорщику претили неправомерные методы воздействия на подследственных со стороны старшего Кума. Но после потери жены ему стало всё равно, более того, неожиданно он стал с пониманием относится к методам Баринова. Но сейчас, когда Никитич самолично пообщался с новеньким, он ощутил в нём какую-то притягательную силу, ему стало по-отечески жаль этого паренька. Почему-то Никитич был уверен, что этот паренёк не по своей вине попал в переделку.

Его синие глаза были такими добрыми, чистыми, что Никитич никак не хотел верить в то, что этот паренёк мог быть грабителем.

Да, Никитичу хотелось ему помочь, и поэтому он предупредил его о тех подонках, с которыми ему придётся сидеть в одной сто девятой камере. А что он ещё мог сделать для него? Пойти против старшего Кума и остаться без работы? На это Никитич никак не мог пойти: он обязан думать о своей дочери и о её двух дочках, которые рано потеряли своего отца.

Его зять работал старшим инженером в ремонтном железнодорожном депо и случайно попал под колёса паровоза: машинист не увидел, что инженер ещё не закончил осматривать его махину и неожиданно дал задний ход. Отскочить инженер не успел и… погиб мгновенно!

Хорошо ещё, что незадолго до своей гибели зять успел выбить для семьи отдельную трехкомнатную квартиру. Безутешной вдове пришлось вернуться на работу, оставленную при рождении второй дочки. Но какие деньги может получать старший экономист на шинном заводе? Вот и приходится Никитичу пахать в полторы смены, чтобы финансово помогать дочке воспитывать и растить его внучек…

Не в силах оказать приглянувшемуся пареньку достойную помощь, Никитич ощущал себя мерзопакостно. Услышав правдивые подробности о происшедшем в сто девятой непосредственно от очевидца, он, вроде бы, с облегчением перевёл дух, однако, увидев этих двух костоломов, Никитич вновь ощутил беспокойство: сумеет ли Сема справится и с ними?

Эта двойка уже не раз использовалась старшим Кумом, чтобы ломать непокорных. Кто-то из них попал на больничку и пролежал там несколько недель, а кто-то и вообще не выжил, но были и такие, кто перешёл на положение «обиженных».

Никитич даже хотел наплевать на распоряжение старшего Кума и посадить его посланцев в другую камеру, но… вновь возникли мысли о внучках. И проклиная мысленно себя за вынужденную слабость, он прошептал:

— Постарайся выжить, сынок! Я уверен, ты сможешь! Прости, не могу иначе…

— У кого и о чём вы просите прощения, гражданин начальник? — усмехнулся Дробилин.

— Чего ты скалишься, костолом несчастный? — взорвался вдруг обычно спокойный Никитич. — Тебе бы только кулаками махать да людей уродовать!

— Какая муха вас укусила, гражданин начальник? — озабоченно спросил Барсуков.

— Смотри, чтобы тебя муха не укусила! — зло произнёс Никитич и с угрозой добавил: — Я сегодня очень устал и не дай Бог вам меня потревожить!

— Всё будет тип-топ, гражданин начальник! — заверил Дробилин. — Ни шума, ни пыли!

— Надеюсь… Смотрите, потревожите меня: в «резинку» запру вас, — пообещал он.

— Не надо нас в «резинку»: мы не шизики! — с тревогой возразил Барсуков.

«Резинкой» назывался особый карцер, все стены которого и даже дверь были покрыты толстым слоем резины. В такую камеру сажали буйных арестантов, никак не желающих успокоиться.

* * *
Эту камеру в своё время решил оборудовать новый начальник СИЗО, после того, как посетил сумасшедший дом. Эта камера ему так понравилась, что её он часто использовал не только для тех, у кого «крыша слетала», но и для злостных нарушителей правил содержания. Из неё только раз в сутки выводили в туалет. Содержащийся в этой камере мог часами стучаться, биться даже головой о стены и двери, но на его призывы никто не откликнется. Те, кто побывал в такой камере даже сутки, постарается больше никогда не попадать в неё…

* * *
В первые дни после прибытия в СИЗО Дробилин попытался кулаками завоевать себе авторитет среди обитателей тюрьмы, но однажды увлёкся настолько, что под его мощные удары попал один из дежурных прапорщиков и он ему сломал челюсть. А старшим дежурным офицером по тюрьме в ту ночь и был как раз майор Баринов. Не раздумывая, он распорядился на пять суток поместить Дробилина в «резинку». Именно с этого наказания и началась между ними «горячая любовь», благодаря чему Дробилин отсидел в «резинке» только двое суток вместо пяти, но быстро сломался и дал согласие работать на Баринова.


Сейчас, услышав упоминание о «резинке», Дробилин решил не «грубить» с Никитичем и быть поосторожнее во время работы над «объектом»…

Глава 21 ПРОКОЛ КОСТОЛОМОВ

Когда Серафим вошёл в шестую камеру карцера, он с удивлением осмотрелся. Собственно говоря, это помещение и камерой-то можно было назвать с большой долей преувеличения: примерно два с половиной метра в ширину и метра три в длину.

Справа при входе был расположен туалет-«дальняк», весьма похожий на тот, какой нами уже описывался в сто девятой камере. Единственное отличие, что тот «дальняк» имел некоторое возвышение, а это находился вровень с полом. И если в сто девятой камере был внушительный стол, двухэтажные шконки, то в этой камере — никакой «мебели». Отсутствовал даже умывальник с раковиной: его заменял ржавый, едва ли не дореволюционного изготовления, латунный кран, нависший над дыркой «дальняка», то есть его использовали и для смыва, и для умывания, и для того, чтобы утолить жажду. Серафиму пришло в голову, что этот кран, в качестве раритета, вполне можно было продать за хорошие деньги на аукционе.

Малюсенькое окошечко, укреплённое решёткой с толстыми прутьями, расположенное под самым потолком, с трудом пропускало дневной свет. Тусклая лампочка над входом была утоплена в стене и тоже была замурована мощной и очень частой решёткой. Лампочка горела постоянно, однако днём её свет не был заметён, а в ночное время он был настолько тусклым, что вся камера казалась нереальной, а глаза быстро уставали, и в них начинали появляться оранжевые круги.

Бетонный пол был настолько отполирован человеческими телами и потом, что напоминал чёрный лёд и был действительно скользким.

Почти у самого пола, вдоль всей стены, находящаяся напротив входа, проходила труба, сантиметров тридцать в диаметре. Сейчас было лето, и она была холодной, но зимой эта труба исполняла роль парового отопления.

Сняв матерчатые тапочки, выданные Никитичем, Серафим опустился на отполированный пол, пристроил тапочки в изголовье, опустил на них голову, с удовольствием вытянулся во весь рост и потянулся до хруста костей. После напутствия старого Никитича Серафим, конечно же, догадывался, что долго отдыхать ему вряд ли придётся, а потому попытался в полную использовать момент одиночества. И решил совместить приятное с полезным: во-первых, отдохнуть, во-вторых, все тщательно проанализировать и выработать систему дальнейших действий.

«Интересно, что из себя представляют те двое костоломов, о которых упоминал Никитич? — Серафим прищурился. — После моего выступления в сто девятой камере, тем более, подсмотренного дежурным по продолу, старший Кум наверняка подсадит ко мне более натасканных бойцов. Конечно, семи с половиной данного помещения для схватки трех человек маловато, но, с другой стороны, противников будет двое, а значит, и несостыковок у них будет вдвое больше, как говорится, пропорционально их количеству. Пока каждый из них будет принимать решение, а потом координировать между собой: кому, что и как? — я смогу приступать к действию почти мгновенно! А это уже ощутимый перевес! Это — во-первых… Кроме того, они войдут в камеру наглые, уверенные, накачанные, а перед ними какой-то… как тогда сказал этот, как его… не помню, как его зовут… хотя нет, вспомнил: Сыч, кажется! Точно, Сыч! И отлично помню, как он тогда обозвал меня — „шпинделем“. Надо же такое придумать — „шпиндель“… Странно, почему „шпиндель“? Вряд ли Сыч знал, что означает это слово. В его понимании, наверняка, это было синонимом чего-то маленького, не приятного, а значит, очень обидного для того, кого называют этим прозвищем… Сыч ошибся, он хотел разозлить меня, а на самом деле — рассмешил… Интересно, эти костоломы сразу же нападут на меня или сначала присмотрятся? По идее их должны удивить мои габариты: приготовились увидеть настоящего противника, а перед ними „шпиндель“… — Серафим вдруг весело рассмеялся. — Надо же, „шпиндель“! Стоп! — неожиданно оборвал он сам себя, — Никитич сказал, что они профессионалы… Но профессионалы чего? Борьбы? Бокса? А может, профессионалы в рукопашных единоборствах? Хотя… вряд ли… Рукопашные единоборства запрещены законом! Тем не менее… Самбо-то не запрещено… С другой стороны, на занятия секцией самбо не каждого могут и принять… Ладно, чего голову ломать понапрасну? — Серафим ухмыльнулся. — Скоро все само собой прояснится… Ждать, наверняка, осталось недолго… — он снова расслабился всем телом и вытянулся…»

Не успел он понежиться в этом состоянии, как за дверью послышались неторопливые, шаркающие по кафельному полу шаги нескольких человек.

— Не дадут отдохнуть человеку, — вздохнул Серафим и недовольно поморщился.

Вскоре раздался противный металлический звук…

Этот звук знал каждый сиделец тюрьмы: так мог лязгать только ржавый замок!

«Явились, не запылились, чёрт бы вас подрал!» — с усмешкой подумал Серафим и напевно добавил: — Мы вас не ждали, но вы пришли!

Он даже не попытался подняться на ноги: как лежал, так и остался лежать на полу, и лишь внутренне собрался и подготовил все свои мышцы к любым неожиданностям.

На взгляд непосвящённого человека, Серафим выглядел спокойным, даже, можно подумать, бесшабашно спокойным, и лишь цепкий, целеустремлённый взгляд его глаз был бы сосредоточен и внимателен. Но для того, чтобы осознать этот взгляд, понять его опасность, необходимо было хорошо знать и достаточно долго общаться с владельцем этого взгляда.

Дверь распахнулась, и на пороге Серафим увидел Никитича, который многозначительно посмотрел на него и излишне подчёркнуто произнёс:

— Принимай попутчиков, Понайотов!

Никитич отошёл в сторону и пропустил в камеру двоих моложавых мужчин. Их габариты действительно выглядели весьма внушительными. Во всяком случае, с таким мощным противником Серафиму пока не приходилось сталкиваться.

Другой бы, на месте Серафима, если и не испугался, то, во всяком случае, наверняка насторожился бы. Вес каждого из них едва ли не в полтора раза превышал его собственный вес. Тем не менее Серафим даже глазом не повёл, лишь приподнялся и занял более удобное положение для любого активного действия со стороны вошедших.

Увидев перед собой навязанного им противника, Дробилин брезгливо поморщился и с многозначительной усмешкой посмотрел на своего приятеля, как бы говоря: с этим шкетом в момент справимся! Они стояли и молчаливо глядели друг на друга до тех пор, пока не стихли за дверью шаги Никитича.

Медленно переведя взгляд со своего приятеля на незнакомца, Дробилин брезгливо пошмыгал носом:

— Послушай, Барсук, тебе не кажется, что в камере жутко воняет, а? — недовольно проговорил он.

— И ты почувствовал? — деланно удивился тот, осмотрел камеру и, словно впервые заметив Серафима, собрал на лбу все морщины. — Ты чего, сморчок засраный, воздух здесь портишь?

— До того, как вас сюда вкинули, воздух был вполне чистым, — спокойно возразил Понайотов.

— Слушай, Барсук, у меня такое впечатление, что кто-то не только что-то проблеял, но ещё и нас с тобой обвинил в своей вони, — раздражённо произнёс Дробилин.

— Ты чо, шавка, рамсы попутал? — угрожающе прорычал Барсуков. — А ну, встань, когда с тобой разговаривают уважаемые люди!

Да пошёл ты, «уважаемый» на… — хотел послать «по матушке», но передумал, — …в общем, куда подальше! — невозмутимо отозвался Серафим, потом спросил: — Сказать куда?

Он уже понял, что эта внушительная двойка не захотела даже присмотреться к нему и сразу, без разведки, приступила к решительным действиям, тем не менее даже не попытался подняться на ноги.

— Ах, ты, гандон штопанный! — взревел Барсуков и попытался пнуть его в живот.

Чётким уверенным движением Серафим чуть приподнял ногу и резко выпрямил её навстречу ноги Барсукова, и его удар пришёлся точно под коленную чашечку. Это было столь неожиданно, что в первый момент Барсуков, вроде бы, не ощутил боли: он даже не сразу сообразил, что произошло. Но когда ему захотелось наступить на ушибленную ногу, она вдруг подвернулась, и он всей тушей завалился на пол.

— Ой, этот сучонок мне ногу сломал! — взревел он от нестерпимой боли.

— Ты зачем, падаль, моего дружбана покалечил? — с некоторой растерянностью тихо проговорил Дробилин.

Случившееся настолько не укладывалось в его голове, что вначале Дробилин даже несколько растерялся. Его приятель катается по полу, обхватив колено руками и подвывает от боли, а незнакомец, в котором и мясо-то почти отсутствует, невозмутимо сидит на полу на скрещённых ногах и невозмутимо за всем наблюдает.

— Да я мать твою трахал, вонючка гнойная! — взревел Дробилин и резко взмахнул своим пудовым кулаком.

Но для того, чтобы нанести удар сидящему на полу человеку со своего почти двухметрового роста, Дробилину нужно было существенно наклониться.

За мгновение до того, как этот мощный кулак мог достигнуть его головы, Серафим, во время наклона Дробилина, резко опустился на бок, освобождая из-под себя ноги, и выкинул ему навстречу свою правую ногу пяткой вперёд. Удар пришёлся прямо в переносицу, а удар левой ногой в ухо, в буквальном смысле, сбил его с ног. Удовлетворённо кивнув, Серафим вновь присел на скрещённые ноги.

Теперь все трое оказались на равных: кто просто сидел, как Серафим, кто валялся на спине, причитая от доли, как Барсуков, а кто лежал на боку, как Дробилин. Теперь разница в росте не имела столь серьёзных преимуществ как вначале нападения, не говоря уже о том, что Серафим отлично воспользовался внезапностью и всерьёз деморализовал превосходящего в массе и количестве противника.

Но Дробилин был профессиональным бойцом боев без правил и хорошо умел держать удары. Он быстро пришёл в себя и даже успел, встряхнув головой, зло рассмеяться:

— Ты посмотри на этого таракана, Барсук: совсем страх потерял. Тебе ногу сломал, меня с ног сбил… — он говорил с таким задором, словно как бы даже радовался такому повороту.

— Идиот, он не знает, что теперь его ждёт, — пробурчал Барсуков и занялся своей ногой.

Дробилин, не торопясь, вытер ладонью кровь под носом, посмотрел на неё, потом демонстративно, не отрывая взгляда от Серафима, слизнул языком кровь с ладони и весело заржал во весь голос.

Резко оборвав смех, угрожающе процедил сквозь зубы:

— Идиот, мы же хотели просто поучить тебя жизни, но оставить в живых, а теперь тебя вынесут отсюда только ногами вперёд! Понял, вонючка?

Проговаривая все это, он явно готовился к внезапному нападению. Будучи профессиональным бойцом, Дробилин сразу понял, что этот невзрачный незнакомец не так прост, как им показалось в первый момент.

* * *
«С ним нужно держать ухо востро, — начал размышлять он. — Вон как уверенно и спокойно держится, а у самого взгляд цепкий, внимательный, а положение тела таково, что в любой момент может вскочить на ноги. Хотя зачем ему это? В нём не более ста шестидесяти пяти сантиметров, то есть мы с друганом более, чем на голову выше его, а значит, ему не выгодно на ногах с нами тягаться… Потому и повредил Барсуку ногу, а меня заставил завалиться…»

* * *
Все эти размышления молнией пронеслись в его голове: выждав несколько мгновений, Дробилин рванулся вперёд, чтобы всей массой навалиться на строптивого противника, подмять его под себя и бить, бить, бить до того момента, пока тот не потеряет сознание.

Серафим был готов к такому повороту и в буквальном смысле за мгновение до того, как груда мяса и сала впечатает его в стену, резко дёрнулся всем телом в сторону, и огромная туша Дробилина со всего маху врезалась в бетонную стену, а его голова ощутимо ткнулась прямо лбом в чугунную трубу отопления. Удар был настолько мощным, что даже труба загудела словно медный колокол, а когда Дробилин повернулся, чтобы осознать, что произошло, его глаза были мутными и ничего не соображающими. Они осоловело смотрели на Серафима, а на его лбу мгновенно проявилась лилово-синяя шишка размером с куриное яйцо.

Не дожидаясь, пока Дробилин придёт в себя, Серафим привстал на корточки и несколько раз ударил его ребром ладони, точно направляя удары в определённые точки: в место соединения скул, чтобы долго жевать не хотелось, в переносицу, чтобы мозги встряхнуть и память на время отбить, и в шею с боку — под основание черепа, чтобы противник надолго потерял сознание.

Серафим намеренно не вкладывал в эти удары всей силы: он, конечно же, не хотел убивать поверженного противника, но его удары были достаточно сильными, чтобы Дробилин не только выбыл из строя на долгое время, но и с неделю не смог ни есть, ни разговаривать выбитой челюстью.

Серафим бил его и приговаривал:

— Никогда не трогай мою мать! Никогда не трогай мою мать! Падаль!

Увлёкшись схваткой с Дробилиным, Серафим, уверенный, что человек со сломанной коленной чашечкой надолго вышел из строя, забыл о таких факторах, как злость, лютая ненависть, а также, как ни странно, животный страх от возможного продолжения. Все вышеперечисленные причины вполне могут заставить забыть и про самые жуткие боли.

Пока его приятель отвлёк на себя их «клиента», Барсуков, закусив губу, чтобы перетерпеть боль, оторвал рукав от своей рубашки и крепко обмотал выбитую коленную чашечку. Занятия самосохранением и оказание первой помощи самому себе, любимому, не оставляли возможности следить за тем, как его приятель расправляется с «объектом».

Барсуков был настолько уверен, что с ним произошло досадное недоразумение, случайность, а уж, Дробилин-то и к бабке не ходи, разорвёт этого сучонка на части, что даже на мгновение не отвлекался, чтобы взглянуть на то, что происходит за спиной. Он не раз видел Дробилина в разборках и нисколько не сомневался в его возможностях. Но когда он закончил укреплять колено разорванным рукавом и повернулся, чтобы попросить приятеля не добивать «клиента» и оставить что-то и для него, чтобы отыграться на «придурке» и залечить душевную травму, неожиданно увидел странную картину. Этот тщедушный незнакомец в буквальном смысле избивает его приятеля, методично молотя его по всему телу и что-то приговаривая?!.

— Это было настолько неожиданным открытием, настолько в его понимании нереальным видением, что в первые мгновения Барсуков не мог даже просто шевельнуться: его тело просто сковало от увиденного. Глаза видели, но мозг отказывался воспринимать полученную информацию. Это оцепенение длилось несколько секунд: наконец, Барсуков пришёл в себя, призвал к себе все эмоции, и тут же, совершенно забыв про боль в колене, в дичайшем отчаянии бросился стремительным рывком вперёд, обхватил Серафима левой рукой за горло сзади, и изо всех сил принялся обрабатывать ему правый бок своим кулаком-кувалдой.

Обхват Барсукова был столь крепким, что Серафим едва не потерял сознание от удушья. Он дёргался всем телом, не давая противнику наносить прицельные удары по почкам, чтобы не вырубиться. Потом инстинктивно резко, со всей силы, дёрнул головой назад. Удар затылком пришёлся точно в нос противнику. Этот удар оказался точным и столь неожиданным, что Барсуков не успел от него уклониться.

Раздался громкий хруст, и Серафим почувствовал, как ему стало легче дышать.

— Ой, мама! — коротко вскрикнул Барсуков, мгновенно разжал свой обхват и откинулся на спину. — Ты же мне нос сломал! Мне же больно!

Он прохныкал совсем по-детски. Причём, гундосил так, словно ему мгновенно заложило нос.

После чего громко взвыл то ли от боли, то ли от обиды и запричитал:

— Ой-ой, как больно-то! — и вдруг угрожающе выкрикнул: — Ты же себе смертный приговор подписал, сволочь!

Серафим сделал несколько упражнений для восстановления дыхания, затем наклонился над Барсуковым, схватил его левой рукой за рубашку на груди, приподнял над полом и занёс правую для удара:

— Сейчас я опущу свой кулак на твоё горло, и ты мгновенно отправишься на тот свет без пересадки, — негромким, но очень чётким голосом проговорил он.

В глазах Серафима Барсуков прочитал нечто такое страшно-непоправимое, что по всему его телу побежали мурашки от страха и ужаса, а на спине мгновенно выступил липкий пот. Каждой клеточкой своего тела он действительно ощутил дыхание неминуемой смерти. Почему-то именно теперь Барсуков был твёрдо уверен, что этот парень непременно выполнит то, что обещает.

Но ведь так хочется жить!

«Господи, помоги! Помоги мне, Господи!» — мысленно воззвал Барсуков.

Он даже забыл о боли в колене, о сломанном носе. Все его мысли были обострены только одним вопросом: что нужно сделать, чтобы просто остаться в живых.

— Не убивай меня, парень… — жалобным голосом неожиданно произнёс Барсуков.

— Кто вас послал? Говори! — бросил Серафим.

— Старший Кум… — торопливо выпалил Барсуков.

Он зацепился за единственную соломинку в данной ситуации. Он надеялся, что странный незнакомец умерит свой гнев, заметив его покорную, а главное, искреннюю готовность помочь, и смилостивится над ним.

— Что старшему Куму от меня нужно?

— Мы должны были заставить тебя сдать своих подельников и рассказать, где украденные вами вещи, — Барсуков был готов на все, чтобы вымолить для себя жизнь.

— И все?

— И все… Баринов даже пригрозил нам, если мы тебя убьём, то он нас самих закопает… — он говорил торопливо, словно боясь, что Серафим не захочет выслушать его до конца, потом жалобно добавил: — Не убивай меня, я же тебе все сказал!

В глазах Барсукова было столько страха, что он с трудом сдерживал себя, чтобы не разрыдаться. Воистину говорят, что зачастую физически сильные люди от страха и боли ломаются в первую очередь.

— Не нахожу ни одной причины, чтобы можно было оставить тебя в живых, — задумчиво произнёс Серафим.

— А если я назову одну? — с надеждой спросил он.

— Вот как? — усмехнулся Серафим. — Хорошо, попробуй: окажется существенной, сохраню тебе жизнь! — пообещал Серафим.

— Даже две назову! — обрадовано выпалил тот.

— Ладно, говори две, — согласился Серафим, с трудом сдержав улыбку.

— Во-первых, убивать перед Богом грешно: ведь не отмолишься потом, во-вторых, нужно ли тебе, земляк, за меня лишний срок мотать по «мокрухе»? — он замолчал и преданно уставился на своего возможного палача.

Несколько минут Серафим смотрел на него, потом покачал головой и усмехнулся:

— Надо же, так жить захотелось, что даже Бога вспомнил! Знаешь, что скажу: для тебя, попутчик, будет совсем хорошо, если ты о нём и впредь не забудешь!

— Нет-нет, можешь поверить: теперь никогда не забуду о Боженьке! — торопливо произнёс он и тут же с надеждой воскликнул: — Значит, ты не убьёшь меня?

— Ладно, живи, но при одном условии…

— Выполню любое! — перебил тот.

— Если Баринов спросит, почему вы с приятелем не выполнили задание, скажете, что испугались за его жизнь.

— За чью жизнь? — не понял Барсуков.

— За его жизнь: жизнь старшего Кума! — ехидно усмехнулся Серафим.

— Как это? — растерялся тот.

— Поясните Баринову, что я пообещал по полной спросить с него за всё, что случится со мной в этой тюрьме…

— По полной? — растеряно переспросил он. — То есть даже до… — он выразительно указал глазами вверх.

— Ты точно понял, — кивнул Серафим.

— А если он не поверит? — со страхом спросил Барсуков.

— А ты сделай так, чтобы поверил!

Серафим бросил на него взгляд, после которого тот испуганно поёжился:

— Все понял! Сделаю все, как ты мне сказал! — торопливо согласился он, но кивнул в сторону лежащего приятеля. — А Дробилин поддержит меня?

— Конечно! — усмехнулся Серафим и ехидно добавил: — Мысленно…

— А он скоро придёт в себя?

— Минут десять ещё «поспит», — пожал плечами Серафим. — Я так думаю! — он, как герой из фильма «Мимино», поднял кверху указательный палец.

— А что нам сказать про… — Барсуков замялся.

— Про выбитую чашечку, разбитый нос и синяки на физиономиях? А что хотите…

Серафим с безразличием взмахнул рукой, хотел ещё что-то добавить, но в этот момент интуитивно ощутил за спиной чей-то пристальный взгляд.

Интуиция его не подвела и на этот раз: когда Серафим резко повернулся, то успел заметить этот взгляд. И почему-то показалось, что в дверной глазок смотрел Никитич.

Всё дело в том, что старший прапорщик, услышав какой-то шум в шестой камере, наплевал на запрет старшего Кума по поводу шестой камеры: не вмешиваться. И всё-таки решил заглянуть и узнать, что там происходит. Всё, что угодно, готов был увидеть бывалый тюремный работник, но только не то, что открылось перед его взором. Никитич даже чуть присвистнул от удивления. Огромная туша Дробилина распласталась посередине камеры, его глаза были закрыты, всё лицо было в кровоподтёках и синяках, а на лбу красовалась огромная шишка. В первый момент Никитич даже подумал, что тот мёртв. И если бы не вздымающаяся от дыхания грудь, то его действительно можно было принять за мёртвого.

Барсуков сидел рядом и одной рукой размазывал по лицу сочащуюся из носа кровь, а другой поглаживал колено правой ноги. Присмотревшись, Никитич заметил, что колено перетянуто рукавом, оторванным от зэковской рубашки.

Взглянув на своего подопечного, Никитич с удовлетворением отметил, что на нём нет ни единого синяка и он в хорошем расположении духа: смотрит в его сторону и улыбается, словно видит, что за дверью именно он.

Если бы шестая была обычной камерой, Никитич был бы обязан немедленно вызвать врача и обо всём доложить старшему Куму, но в данном случае особое положение, на котором находилась злополучная камера, сыграла злую шутку с самим Бариновым. Конечно, и сейчас Никитич обязан был доложить старшему Куму о случившемся, и он это обязательно бы сделал, причём, немедленно, если бы существовала угроза для приглянувшегося паренька, а так… ничего страшного, если он сообщит Куму обо всём через некоторое время.

Никитич удовлетворённо потёр ладошками: всё-таки приятно, когда интуиция не подводит.

«С этим парнем, товарищ майор, вы ещё, ох, как намучаетесь! — подумал старший прапорщик. — Видели бы вы сейчас эту картину! Два ваших костолома выбиты из ваших дурацких игр на неопределённое время… Как говорится: небольшой нокдаун! Перерыв! Тайм-аут! Хотя, если точнее, полный нокаут!»

Никитич осторожно опустил шторку на глазок, молодцеватой походкой отошёл от камеры, словно на глазах помолодев на добрый десяток лет, и вдруг весело, на весь коридор, запел:

— И на борт его бросает — в набежавшую волну!..

И было такое впечатление, что его голос прокатился по всем коридорам тюрьмы…

Глава 22 КУМ БРОСАЕТ ВЫЗОВ

Почему-то Серафим на все сто был уверен, что в глазок камеры заглядывал именно старый Никитич. Как и уверен в том, что Никитич и пальцем не пошевелит, чтобы доложить по начальству об увиденном. А если и доложит, то чтобы не подставить себя, причём доложит не сразу…

Услышав его густой баритон, поющий известную арию из оперы, Серафим с улыбкой покачал головой: хороший человек Никитич! Справедливый, честный и порядочный! Неожиданно Серафиму пришло на ум, что Никитич очень напоминает ему его старого японского учителя Такеши.

Серафим уже давно отметил для себя, что добропорядочные, честные и справедливые люди в действительности очень похожи друг на друга. У них даже взгляд особенный: чистый, глубокий и мудрый. А у злых и непорядочных людей глаза почти всегда виновато, точнее сказать, воровато, бегают из стороны в сторону, и такие люди стараются никогда не смотреть в глаза собеседнику.

Поначалу Серафим хотел все представить так, словно двое подосланных к нему костоломов что-то не поделили, схватились между собой и покалечили друг друга, но немного подумав, пришёл к выводу, что в эту историю вряд ли кто поверит, тем более старший Кум, тем более после тех событий, которые произошли в сто девятой камере.

Серафиму пришло в голову, что ему пора чуть-чуть приоткрыться, пора заявить о себе и заявить с активной стороны! Интересно, что предпримет старший Кум, услышав о неприкрытой угрозе в свой адрес? Насторожится? Испугается? Вряд ли. Скорее всего, как настоящий игрок, для повышения адреналина, попытается ещё кого-нибудь подослать, чтобы вновь попытаться сломать непокорного строптивца.

Как бы там ни было, но майор не оставит его предупреждение без внимания.

Как это так, он здесь хозяин, а какой-то там «шпиндель» не только хочет настоять на своём, но ещё и в открытую угрожает. И кому? Начальнику оперативной части!

Нет, этого, майор точно не простит: задето самолюбие. Он обязательно что-то предпримет. И вполне возможны два варианта развития: либо Кум обратиться за помощью к криминальному миру, что маловероятно, либо решит придраться к какому-нибудь пустяку и пустит его под дубинки «весёлых мальчиков», с которыми шутки плохи.

* * *
«Весёлыми мальчиками» в местах лишения свободы называют специальную команду, типа местечкового спецназа, которая является мгновенно, по первому сигналу тревоги, для усмирения беспорядков в тюрьме или в колонии. Ребятишки в ней как на подбор: плотного телосложения, накачанные, каждый из них прилично владеет рукопашными видами борьбы. Для внутренних разборок «весёлые мальчики» вооружены специальными дубинками, газовыми баллончиками.

При полной экипировке они одеты в специальные защитные костюмы с бронированными жилетами и касками, на лицах — защитные маски с органическим стеклом, которое не бьётся. Как правило, эти «мальчики» беспощадны, у них напрочь отсутствует такое понятие, как жалость к заключённым. Они не церемонятся с ними и жестоко бьют подряд всех, кто попадает под руку, причём не разбирая, куда: по голове, по почкам, печени, в промежность… Бьют до внутреннего кровоизлияния, отрыва жизненно важных органов. Бьют так, что кости трещат: зачастую после их вмешательства многие из участников беспорядка попадают на больничную койку. А если кто-то из заключённых не выживает, то «невезунчиков» списывают как «естественную убыль»…

* * *
Выждав некоторое время, чтобы приглянувшийся ему паренёк смог «закончить» свои разборки с подосланными майором костоломами, Никитич набрал номер старшего Кума и постарался внести в свою интонацию некоторые краски беспокойства:

— Товарищ майор, звонит дежурный по карцеру, старший прапорщик Суходеев…

— Никак что-то случилось, Никитич? — чуть заметно усмехнувшись, спросил Баринов.

— В том-то и дело, что случилось… — с деланным огорчением подтвердил Никитич, сразу подметив, что именно старший Кум и виновен в случившемся в шестой камере карцера.

— Что-нибудь серьёзное? — голос майора продолжал оставаться спокойным.

— Серьёзное аль нет, это вам решать: вы начальник, товарищ майор, а я так… погулять вышел! — многозначительно заявил старший прапорщик.

— Никитич! — нетерпеливо произнёс Баринов. — Хватит шутки шутить!

— Слышался шум в шестой камере… — осторожно заметил старший прапорщик.

— И все? — переспросил тот, явно не поверив в спокойное разрешение возможного конфликта.

— По вашему устному распоряжению я не пошёл для проверки источника шума…

— И правильно поступил, Никитич… — добродушно заметил майор. — Это все? — на этот раз переспросил спокойнее, скорее машинально.

— Никак нет, товарищ майор! Подошло время для контрольного обхода карцера, и когда я заглянул в глазок шестой камеры, то увидел такое… — Никитич специально нагнал жути в голосе и тут же эффектно оборвал себя на полуслове и сделал паузу.

— Господи, да что же ты увидел? — майор явно начал терять терпение. — Привидение, что ли?

— Лучше бы привидение, — тихо заметил Никитич.

— Говори! — вскрикнул Кум.

Никитич услышал, как майор долбанул кулаком по столу, и тут же продолжил:

— Подследственный Дробилин лежит на полу с разбитой физиономией и не шевелится… Даже и не знаю: жив ли, нет ли… — с печалью в голосе добавил он и тяжело вздохнул.

— А Барсуков? — обеспокоено воскликнул Баринов.

— Подследственный Барсуков сидит на полу и. кровь по лицу размазывает, а ещё у него что-то с ногой: то ли сломана, то ли ещё что… Короче, товарищ майор, я ж не доктор, так сказать, а потому не могу точно определить… Но сразу обязан доложить: подследственный Барсуков оторвал рукав от выданной ему рубашки с надписью «карцер», чем нанёс имущественный ущерб тюрьме. Этим рукавом он и перетянул коленку! — на полном серьёзе проговорил Никитич. — Какие будут распоряжения, товарищ майор? Может врача вызвать?

— А что с этим?

— С кем? — непонимающе переспросил Никитич.

— Ну, с этим… как его? Ну, с драчуном из сто девятой… как его там? — майор неумело сделал вид, что не помнит фамилии Серафима. — Понайотов, кажется… С ним-то что?

— А что с ним может случиться? — недоуменно переспросил Никитич. — Подследственный Понайотов сидит в сторонке и гонит по-своему…

— Что значит, «гонит»?

— А шут его знает: улыбается вроде, как бы… Гак что вы мне прикажете предпринимать-то, гражданин майор?

— Улыбается? — растерянно переспросил майор.

— Так точно, улыбается! — охотно повторил Никитич.

— И с ним все в порядке?

— Так точно: ни одной царапины! — снова попытался повторить свой вопрос: — Так что мне предпринимать?

Ничего предпринимать не нужно: сам сейчас приду! — раздражённо процедил сквозь зубы Баринов и бросил трубку на аппарат. — Ничего не понимаю… Чёрт бы тебя побрал, Понайотов! — ругнулся он и тут же выкрикнул: — Булавин!

В кабинет заглянуло розовощёкое лицо помощника: оно было столь широким, что казалось существующим отдельно от упитанного тела:

— Вызывали, товарищ майор!

— Пошли в карцер…

* * *
Когда майор в сопровождении своего помощника и Никитича вошёл в шестую камеру карцера, то действительно обнаружил именно ту самую картину, о которой и докладывал ему старый Никитич.

— Что тут произошло? — раздражённо спросил старший Кум Барсукова.

— Мне больно, — захныкал тот, чуть заметно скосив глаза в сторону Серафима, давая понять старшему Куму, что не желает говорить здесь, в камере.

— Идти сможешь? — спросил майор.

— Самостоятельно никак не могу: нога не слушается и наступать на неё больно…

— Никитич, позвони в санчасть и срочно вызови санитаров: пусть доставят Барсукова ко мне в кабинет, а Дробилина пускай отнесут в санчасть…

— С кого начать: Дробилина в санчасть или Барсукова к вам? — не скрывая ехидства, переспросил Никитич.

— ; Барсукова ко мне! — рявкнул майор.

— Слушаюсь, Сергей Иванович! — козырнул ему Никитич и быстро вышел из камеры.

Майор хотел тоже уйти, но повернулся и пристально взглянул на Серафима:

— Может, ты, Понайотов, расскажешь, что тут произошло? — недовольно спросил он.

— А вы как думаете, гражданин начальник? — Серафим даже не попытался скрыть иронии.

— Только не говори, что они между собой подрались! — с ехидством заметил майор.

— А я и не говорю! — Серафим стёр с лица улыбку и в упор взглянул на Баринова.

— Нарываешься, парень! — с угрозой заметил старший Кум.

— Вы — тоже! — чуть слышно произнёс Серафим, однако его слова донеслись только до ушей Баринова.

Майор бросил быстрый взгляд на Барсукова, но тот или сделал вид, что ничего не слышал или действительно не слышал. Взглянул и на прапорщика, но и тот явно ничего не слышал.

— Ну-ну! — бросил старший Кум, ещё раз внимательно посмотрел Серафиму в глаза, повернулся к своему помощнику. — Дождись санитаров, и Дробилина ко мне! — приказал он и вышел.

Через несколько минут прибыли двое санитаров с двумя носилками и ещё трое осуждённых, которых Никитич взял из хозяйственного отряда. Пожалев Дробилина, Никитич ослушался приказала старшего Кума, и первым на носилки санитары уложили Дробилина, продолжающего находиться в бессознательном состоянии, трое других подхватили Барсукова и быстро вышли, сопровождаемые помощником Баринова.

Старый прапорщик оценивающе окинул взглядом Серафима и с широко улыбнулся.

— Ну, ты, земляк, и даёшь! — с восхищением произнёс он, потом чуть не шёпотом добавил: — Ты знаешь, что Баринов этого тебе так просто не спустит?

— Очень надеюсь на это, — серьёзно заметил Серафим…


Во время игры в переглядки со страшим Кумом, Серафиму удалось «подслушать» мысли Баринова.

«Хочешь побороться со мной? Попробуй! Посмотрим, кто окажется наверху… Мальчишка! Ты ещё не знаешь, с кем решил тягаться…»

* * *
Никитич вновь покачал и глубоко вздохнул:

— Ох, парень, не знаю, чего ты добиваешься…

— Справедливости, батя, только справедливости! — перебил Серафим.

— Господи, — Никитич тяжело вздохнул. — Да где ты её видел, эту самую справедливость, сынок?

— Она должна быть! — твёрдо ответил он. — Иначе как можно жить, если нет справедливости?

— Как жить? — вздохнул старший прапорщик и с печалью в голосе добавил: — Ты ещё молодой совсем: со временем привыкнешь, милый…

— Я — никогда! — твёрдо возразил Серафим. — Не только не привыкну, но всеми силами буду бороться за справедливость. Не хочу, чтобы на земле, на которой живу я и будут жить мои дети и внуки, плодилось зло!

Серафим говорил с таким пафосом, в его голосе было столько твёрдости и непоколебимой веры, что Никитич взглянул на него с уважением:

— Господи, и откуда ты взялся такой? — он покачал головой. — Дай тебе, сынок, силы и убереги от подлости людской! — как напутствие, словно молитву, произнёс он.

— Спасибо тебе, батя! — проникновенным голосом отозвался Серафим.

— Да за что, Господи?

— За понимание, батя, за понимание, — улыбнулся Серафим. — Оставайся таким всегда!

— Эх, милый, если бы я всегда был таким, как с тобой, то меня давно бы попёрли отсюда, как говорится, со свистом и безо всякого пособия в дорогу! Так-то вот… — с тяжёлым вздохом пробормотал старый тюремщик: ему вдруг вспомнилась покойная жена, её улыбка, её нежный голос…

— Тяжёлые потери имеют одно положительное качество: они не дают забывать о прошлом и заставляют ещё больше любить того, кто ушёл из жизни, — тихо произнёс Серафим.

Услышав то, что произнёс он, Никитич вздрогнул:

— Откуда ты…

Пристально и с озабоченным удивлением и тревогой старый Никитич взглянул в глаза своего подопечного, но ничего больше не произнёс вслух, лишь покачал головой и очень медленно вышел из камеры.

«Однако, действительно, странный парень… — размышлял старый Никитич, закрывая камеру на ключ. — Иногда так посмотрит, что мурашки по всей коже пробегают и страшно становится… А иногда в его глазах такая боль видна, такое сострадание, что начинает казаться, что нет на земле человека роднее. Такое впечатление, что этот паренёк заглядывает тебе прямо в душу и может читать твои мысли словно газету. Надо же, как он правильно сказал: „тяжёлые потери не дают забывать о прошлом и заставляют ещё больше любить тех, кто ушёл из жизни…“ Как это верно для слуха и понятно для сердца!»

Никитич тяжело вздохнул, покивал головой и медленно побрёл в сторону свой дежурки…

Раздражённый и злой Баринов с большим трудом дождался, когда к нему приведут Барсукова. И как только трое заключённых помогли бедолаге войти в его кабинет, занять место на стуле и устроить его больную ногу на втором стуле, майор недовольно им бросил:

— А теперь выйдите и займитесь своими непосредственными обязанностями: приду проверю! — пообещал майор.

Не успела за ними закрыться дверь, Баринов вовсю разразился матом:

— Вы что, в калек превратились с Дробилиным, что ли, мать вашу?.. Какой-то там шибздик недоделанный сумел разобраться с двумя такими медведями? И вы мне предлагаете поверить в эту чушь? Он что, бейсбольной битой вас обработал или вы сами стучались своими мордами об пол и о стены? Чего своей харей-то крутишь да морщишься, словно и нет твоей вины во всём этом безобразии? Или я, может быть, и не прав вовсе? Отвечай, когда тебя спрашивают!

С каждым словом майора шея Барсукова все больше укорачивалась, а голова все глубже погружалась в плечах, и вскоре подбородок благополучно расположился на груди. Когда майор умолк, Барсуков заканючил гнусавым голосом: вероятно, у него была сломана носовая перегородка:

— Гражданин начальник, мы сами не знаем, как могло Произойти такое? Сначала этот чухонец гребаный мне коленную чашечку выбил, и я свалился как подрубленный… Сначала подумал, что это у него случайно получилось, а потом, когда он и Дробилина вырубил… — в интонации Барсукова к недоумению явно примешался страх: понизив голос, он произнёс голосом заговорщика: — Вы знаете, гражданин начальник, мне кажется, что этот парень обладает какими-то восточными тайнами рукопашного боя.

— Ты чего тут дурака из меня лепишь? Обладает тайнами рукопашного боя, — передразнил майор. — Ты бы его ещё нидзей обозвал или мастером по дзюдо или там карате, придурок гребаный! Надо же до такого додуматься! Сидит тут, гнусавит, горбатого лепит… Ты что, Барсуков, заграничного кино насмотрелся, что ли? — он нервно рассмеялся.

— Вам хорошо смеяться, — с обидой заметил Барсуков. — А он мне ногу и нос сломал!

— Жалко, что башку не отвернул! — буркнул майор. — Это надо же, два таких бугая не справились с каким-то сироткой казанским! — никак не мог успокоиться старший Баринов.

— Это ещё не все… — едва ли не шёпотом произнёс несчастный Барсуков.

— Вот как? — нахмурился майор. — Говори!

— Даже и не знаю, как начать… — смущённо пролепетал тот.

— В чём дело? Он что вас ещё и девочками сделал? — усмехнулся Баринов. — Сидит тут, краснеет, как кисейная барышня, мать твою…

— Ну, что вы такое говорите, гражданин начальник? — не на шутку обиделся Барсуков.

— Да шучу я, шучу! — примирительно проговорил старший Кум. — Говори, что ещё случилось?

— Пока… не случилось… — Барсуков вновь запнулся и виновато взглянул на шефа.

— Хватит крутить! — резко оборвал майор. — Говори прямо!

Дело в том, что мы не выполнили задание ещё и потому, что всерьёз испугались за вашу жизнь… — неуверенно проговорил Барсуков и преданно уставился на Кума.

— Ты чего там лопочешь, Барсук? — майор едва не рассмеялся. — Вы испугались за мою жизнь? Вот уморил так уморил! Ты ничего лучше не мог придумать в своё оправдание?

— Ничего я не придумываю: он сам об этом сказал… — тихо процедил сквозь зубы Барсуков.

— Кто сказал? — не понял майор.

— Так этот и сказал! — он вновь перешёл на шёпот. — Этот сирота казанская, как говорите вы, просил вам передать… — Барсуков вновь замолчал.

— Мне? — майор собрал в кучу все морщины на лбу и уставился на Барсукова. — Очень интересно… И что же этот сиротка просил мне передать?

— Короче говоря, он пообещал спросить с вас, гражданин начальник, за всё, что случится с ним в этой тюрьме… — на едином дыхании выпалил Барсуков и испуганно замер.

— Так и сказал? — переспросил Баринов, — Спросит с меня за всё, что случится с ним в моей тюрьме?

— Так и сказал: спросит по полной, — кивнул тот.

— Что значит по полной?

— По полной — значит, по полной… — уныло произнёс Барсуков.

— Вот как?

У старшего Кума никак не укладывалось в голове, что какой-то там зэк будет ему указывать да ещё и в открытую угрожать: с ума можно сойти!

— Точно так, гражданин начальник, — смущённо кивнул Барсуков. — Получив своё, мы, конечно же, не сломались: и не такое терпели, удары держать умеем! Вполне могли бы с ним разобраться, но… Тут-то он нам и попросил передать для вас информацию… — он глубоко вздохнул. — Вот мы и испугались за вас: вдруг он не шутит и действительно захочет с вами разобраться…

— А ты, Барсук, ничего не путаешь? Может, таким образом отмазаться хочешь передо мной?

— Вот вам истинный крест, гражданин начальник! — Барсуков истово перекрестился. — Не сойти мне с этого места! Если не верите, спросите Дробилина!

Его голос был столь убедительным, а глаза смотрели не только искренне, но и с каким-то страхом, что старший Кум понял, что Барсуков говорит правду.

— Булавин! — позвал майор и когда тот заглянул, приказал. — Вызови санитаров!

— Они уже здесь, товарищ майор!

— Пусть отведут Барсукова в санчасть!

— Есть, гражданин начальник! — помощник позвал санитаров, они тотчас вошли, дружно подхватили раненого под руки и вынесли его из кабинета.

«Это надо же: два таких костолома, и на тебе… — размышлял майор. — Барсуков явно не врёт: глаза напуганы, голос дрожит, да и сломанная нога и следы на роже побольше слов говорят… Вот, сучонок, угрожать мне? Начальнику оперчасти? Он что, нюх потерял или крышу снесло? Да я ж его в бараний рог согну! Прикажу, и ему все руки-ноги переломают!»

Баринов разозлился настолько, что встал из-за стола и принялся нервно вышагивать из угла в угол по кабинету, мысленно приговаривая:

«Сволочь! Подонок! Прыщ! Ты ещё не знаешь, кому решился угрожать!»

Майор подошёл к потайному шкафчику, вделанному в стене, нажал на незаметный бугорок и дверка, под воздействием стальной пружинки, тут же распахнулась. Потайным шкафчиком оказался небольшой бар, в котором стояли любимые напитки майора: гаванский ром, молдавское вино, армянский коньяк и, конечно же, бутылочка водочки.

С тех пор, как Горбачёв учудил с «сухим законом», Баринов постоянно пополнял свои запасы, чтобы у него, как говорится, «завсегда було». Сейчас майор находился в таком вздрюченном настроении, что нужно было срочно снять напряжение. Он налил полстакана водки и единым махом опрокинул в рот.

Немного успокоившись, Баринов решительно взял трубку и набрал номер:

— Будалов у телефона! — отозвался голос в трубке.

— Привет, это Баринов! — угрюмо сказал старший Кум.

— День добрый, Серёжа, а что это у тебя голос такой кислый: случилось что или твои костоломы нашего парня угробили? — в его голосе послышалась явная усмешка.

— Издеваешься, капитан? — недовольно процедил сквозь зубы майор.

— Да ты что, дорогой, даже и не думал, — попытался огладить Будалов: он понял, что шутить сейчас совсем ни к месту. — Что-то, действительно, случилось или настроение кто испортил?

— Вот именно, случилось! — грубо ответил Баринов. — И для тебя, впрочем, точно так же, как и для меня, что оказалось сегодня самым большим сюрпризом!

— О чём ты, приятель?

— Представляешь, твой стручок мозглявый завалил моих костоломов!

— Как завалил? — невольно воскликнул Будалов с испугом, — Насмерть, что ли?

— Да уж лучше бы насмерть: я бы его под «вышку» подвёл, — неожиданно сорвался Баринов. — Одному ногу сломал и нос, а другого вырубил так, что бедолага до сих пор без сознания валяется в санчасти. У обоих рожи разделал с такой силой, словно бил не пустой рукой, а бейсбольной битой.

— И где это произошло?

— Как где, в карцере!

— Но там же места маловато для таких серьёзных баталий… — удивился капитан.

— Я тоже так думал, пока не увидел все собственными глазами… Но не это главное…

— Господи, что ещё-то?

— Твой подонок передал через моих костоломов, что за всё, что случиться с ним в моей тюрьме, он спросит с меня по полной! Прикинь, какой дерзкий, а!

— По полной, значит, вплоть до…

— Вот именно! — перебил майор.

— Этот придурок что, сбрендил? — воскликнул капитан. — Ты не шутишь?

— Какие уж тут шутки! Этот говнюк решил мне угрожать! Представляешь, мне, майору внутренних войск Советского Союза! — торжественным голосом произнёс он.

— Может, у него, действительно, крыша поехала? — предположил Будалов.

— Вначале я тоже об этом подумал, но ты бы видел, как твой Понайотов посмотрел на меня…

взглянул прямо в глаза! — Баринов с большими усилиями пытался не сорваться. — Смотрит так, с прищуром, а на губах наглая ехидная усмешка играет!

— Вот сучонок, совсем страх потерял! — зло бросил капитан. — И что ты решил?

— Если честно, то с огромным трудом удержался от того, чтобы не пойти и не пристрелить его, как бешеную собаку! — в сердцах признался старший Кум.

— Ты что говоришь, приятель? Хочешь крест поставить на своей карьере из-за этого сучонка? Даже и не думай! — с тревогой проговорил Будалов. — Накати стаканчик, успокойся и разумное решение само придёт…

— Уже!

— Что уже? — испуганно насторожился капитан.

— Накатил уже!

— И что?

— Вроде отлегло…

— И что? — настойчиво повторил Будалов.

— Что что? — не понял майор.

— Что решил делать-то с ним?

— А решил… Решил его «побаловать»…

— Как это побаловать? — теперь не понял Будалов.

— А так! Коль скоро ему нравится руками и ногами махать, вот пусть и потренируется на «весёлых мальчиках», ха-ха-ха… — ехидно рассмеялся майор.

— Своих «весёлых мальчиков» решил подключить? — с сомнением переспросил капитан.

— А что, тебе не нравится моя идея?

Идея хорошая, но не перегнут ли палку твои «весёлые мальчики»? Они же меры не знают! Забьют нашего подследственного до смерти: комиссии нагрянут, проверки там всякие, разные… Не отпишешься потом… — резонно пояснил Будалов.

— Наверное, ты прав… — задумчиво проговорил старший Кум. — Но что же делать? Нельзя же спускать ТАКОГО хамства какому-то там ублюдку безродному!

— Ты прав: нельзя, — согласился капитан. — Я и говорю, что идея с «весёлыми мальчиками» хорошая, а значит, её использовать можно, но так, чтобы не было никаких последствий для тебя… Вызови их командира и проинструктируй как надо…

— А если…

— Серёжа, никаких «если» не должно быть! — жёстко возразил Будалов. — Пусть кости поломают, почки поотбивают наконец, но он должен остаться в живых!

— А если кто-то из команды пострадает?

— Неужели парень столь опасен?

— Ты видел моих костоломов?

— Ну…

— Вот тебе и ну! Этот обмылок с ними так спокойно разделался, что один сейчас в санчасти загорает, а один до сих пор в себя не приходит! И при всём при этом на нём самом ни единого синяка, даже малой царапины, не заметил…

— Если он кому-то из команды ноги поломает, вони, конечно же, не избежать, но, с другой стороны, добавится ещё одна статья: «сопротивление сотруднику внутренних войск», — капитан цинично усмехнулся. — Знаешь, Серёжа, а ты подзаведи как следует своих «весёлых мальчиков»: скажи, что каждый пострадавший из них получит бутылку армянского коньяка, а если пострадавших не будет ни одного — каждый получит по бутылке… Скольких ребятишек ты хочешь натравить на него?

— Думаю, троих хватит… — неуверенно ответил майор.

— Да, задача не для слабоумных… — усмехнулся Будалов. — Предложишь пойти больше трех, могут на смех поднять, пошлёшь двоих, геморрой заработаешь… Так что готовься…

— К чему?

— Коньяк вручать, — усмехнулся Будалов. — Не волнуйся: все за мой счёт!

— Нет, приятель, здесь задета и моя честь, а значит, расходы пополам! — возразил Баринов.

— По рукам! — согласился Будалов.

— Знаешь, Коля, а мне все больше начинает нравится этот парень, — неожиданно признался майор.

— Ты это серьёзно?

— Вполне! Прикинь, мало того, что его жизнь с самого детства обидела, сделав сиротой, так он ещё и в тюрьме очутился, однако и этого мало: попал в камеру к настоящим убийцам и насильникам… Не знаю, что произошло в той злополучной камере, но ему удалось выстоять, потом встречается с моими костоломами… и с ними разбирается по-взрослому… — спокойно перечислил старший Кум. — За долгие годы работы в тюрьме я впервые встречаю такого везунчика или… — он попытался найти Понайотову подходящее определение.

— Профессионала? — подсказал вдруг капитан.

— Профессионала? Скажешь тоже, — усмехнулся майор. — Да он же зелёный пацан совсем!

— Этот зелёный пацан два боевых ордена и медаль привёз из Афганистана, а это тебе не кот наплакал… Там боевые награды за так просто не дают, — напомнил Будалов.

— Откуда тебе известно про Афганистан? — искренне удивился Баринов…

* * *
В те времена война в Афганистане была запретной темой. Во всём мире знали, что СССР воюет в Афганистане, а внутри страны замалчивали. Все тщательно скрывалось: об этой войне знал только очень узкий круг высокопоставленных людей. Долгое время простые советские люди ничего не знали об афганской войне. И только тогда, когда из Афганистана стали приходить гробы под номером груза «200» и возвращаться домой раненые, постепенно начала просачиваться правда об этой неправедной войне, и слухи о ней разрастались и разрастались, как снежный ком.

* * *
Сам Автор впервые узнал об афганской войне, когда в Таджикистане ему пришлось встречать гробы с телами своих погибших друзей…

— Мои помощники нарыли, когда я следствие вёл, — ответил Будалов.

— Думаешь, Понайотов там в спецназе был?

— А чёрт его знает: в деле об этом нет ни слова!

— Вот именно…

— Слушай, Серёжа, а может, да ну его? — неожиданно предложил капитан. — Мы его на чем-нибудь другом подловим…

— Нет, Коля, как я уже тебе сказал, это дело моей чести, во-первых, а во-вторых, мне даже интересно стало: чем закончится его встреча с «весёлыми мальчиками»?

— Ладно, решил, значит, делай… — согласился Будалов. — Удачи тебе, майор!

— И тебе не хворать, капитан…

Положив трубку, Баринов тут же натиснул рычажок по внутренней связи:

— Подсевалов, зайди ко мне…

— Слушаюсь, товарищ майор! — отозвалось из динамика.

Через несколько минут в кабинет заглянул плотного телосложения капитан. Через все его лицо, со лба до скулы, пересекал рваный шрам…

* * *
Этот страшный след получен капитаном, как ни странно, не во время военных действий, не во время выполнения служебных обязанностей, а на улице. Возвращался как-то Подсевалов поздним вечером с дня рождения своего приятеля. Настроение — зашибись! Погода «шепчет»… Задумался о чём-то и вдруг столкнулся с каким-то парнем. Извинился. Однако тот оказался в компании шумных, от алкоголя, молодых ребят, и у них было совсем другое настроение: им хотелось приключений и острых ощущений. Слово за слово, взыгрались амбиции… Тут-то всё и началось.

Будь капитан сам трезвым, он никогда бы не пропустил удара ножом. Правда, в последний момент успел-таки среагировать на него, отбил руку, но не очень удачно: вверх. Лезвие не попало в грудь, но черкануло его самого по лицу. Кровью залило глаза, и когда он протёр их, рядом никого уже не оказалось. По всей вероятности, мальчишки, увидев кровь на незнакомце, сами испугались и разбежались в разные стороны. Поймав попутную машину, капитан добрался до травмопункта, где и получил первую помощь, но шрам остался на всю жизнь…

* * *
— Проходи, садись Анатолий, — предложил старший Кум. — Выпить хочешь?

— Так просто угощаешь или случай какой есть? — присаживаясь напротив, осторожно спросил капитан.

— А разве мы с тобой так, по дружбе, и выпить уже не можем? — недовольно заметил майор.

— Помнится, что когда мы виделись в последний раз, ты в пух и прах разнёс мою команду за то, что после их вмешательства зэк дух испустил, — с неприкрытой обидой произнёс тот. — Кто же мог предположить, что у парня слабое сердце окажется? Мои ребятки не доктора…

— А санитары леса! — с усмешкой договорил за него Баринов. — Ты вот обижаешься, а не учитываешь, что не с тебя, а с меня потом стружку снимали в управлении, выговор влепили, премии лишили… Понимать должен, что я был просто обязан мозги вправить твоим подчинённым! Так ведь, или нет?

— Да, прав ты, майор, но мог же как-то помягче, что ли… — поморщился капитан.

— Твои ребятки, значит, дубинками будут людей на тот свет отправлять, а я с ними помягче разговаривать? — майор покачал головой. — Не срастается как-то!

— Да я понимаю… — поморщился капитан.

— Вот и хорошо, что понимаешь, — улыбнулся Баринов. — Водку или рому налить?

— Нет, лучше водочки…

Майор встал, вытащил из своего бара бутылку водки, достал из стола стаканы, шоколадку:

— К сожалению, это вся закуска, — с усмешкой добавил он.

— Нормально, — отмахнулся капитан.

Разлили волку по стаканам.

— За дружбу! — многозначительно произнёс Баринов.

— За дружбу…

Выпили. Закусили.

— Хорошо сидим! — заметил капитан. — А теперь говори! — хитро добавил он.

— Что говорить?

— То, ради чего позвал меня.

— Какой ты право… — покачал головой майор.

— Какой?

— Все видишь… — усмехнулся Баринов. — Ладно, ты прав: у меня к тебе дело есть.

— Слушаю.

— Сидит у меня один парень, которого нужно проучить как следует…

— В каком смысле: как следует? — решил уточнить капитан. — Чтобы понял или чтобы уже никогда ничего не понял?

— Чтобы понял, — с усмешкой пояснил Баринов и внимательно посмотрел в глаза капитана.

— Ты что-то хочешь спросить или уточнить? — поинтересовался тот.

— Скольких ребят ты задействуешь?

— Что, этот мужик такой сильный?

— Не столь сильный, сколь ловкий, — осторожно заметил майор.

— Спортсмен, что ли?

— Можно и так сказать, — кивнул Баринов.

— Что, двоих не хватит?

Баринов молча пожал плечами.

— Тогда трех пошлю… Послушай, майор, у меня такое впечатление, что ты о чём-то не договариваешь, я прав? — капитан подозрительно взглянул на Баринова.

— Беспокоит меня этот парень…

— Чего так?

— В сто девятой камере помнишь, кто сидит?

— Ещё бы: раза три уже моих ребятишек туда вызывали! — хмыкнул капитан. — И что?

— Этот парень как-то сумел успокоить их.

— С последствиями?

— Не так, чтобы очень…

— Понятно, — капитан задумался на мгновение, потом решительно рубанул воздух рукой. — Спасибо за предупреждение, но я уверен, что трое моих ребятишек справится с этим фруктом.

— Если всё пройдёт тип-топ, то с меня два литра коньяка…

— В каком смысле тип-топ? — не понял капитан.

— Если все трое окажутся без видимых отметин на лице.

— Ты меня заинтриговал. А если с отметинами?

— Если с серьёзными, то пострадавший получает литр коньяка, — пояснил Баринов и тут же добавил: — Ты-то в любом случае имеешь свой литр.

— Интересно девки пляшут, — покачал головой капитан. — Он что, действительно, сможет долго противостоять моим ребятам?

— Если честно, капитан, то не знаю! Что произошло в сто девятой, не видел, а сами пострадавшие кивают друг на друга: мол, между собой сцепились…

— А ты, конечно же, не веришь?

— Скажу, как на духу: сомневаюсь… — признался майор, но рассказывать о том, что произошло в карцере с его костоломами, почему-то не захотел.

— И где сейчас твой подопечный?

— В карцере… в шестой камере…

— За что ты его окунул туда?

— На всякий случай… — майор поморщился. — Хочу для себя понять, что это за парень.

— И для этого ты просишь, чтобы мои ребята его проучили? Как-то не вяжется…

— Вяжется, не вяжется! — неожиданно взбух Баринов. — Если не хочешь помочь, так и скажи!

— Почему не хочу: друзья должны помогать друг другу — возразил тот. — Просто мне хочется понять лично для себя… подоплёку всего этого. Не могут же мои ребята ни с того, ни с сего пустить его «под пресс»!

— Настоящий мент должен уметь придраться даже к фонарному столбу! — ехидно намекнул Баринов.

— Знаю, проходили, — отмахнулся капитан и встал со стула. — Ладно, не хочешь говорить — не говори. В шестой говоришь?

— В шестой.

— Когда нужно?

— Хорошо бы сегодня ночью, — чуть подумав, ответил майор: почему-то ему совсем не хотелось, чтобы Никитич оказался на смене.

— Сам взглянуть не хочешь на бой моих гладиаторов с рабом? — усмехнулся Подсевалов.

— Взглянуть?

В первый момент эта идея показалась заманчивой старшему Куму, но это могло оказаться ошибкой: вдруг Понайотов и здесь окажется победителем? Баринов вдруг представил, с каким видом тот посмотрит на него, и ему стало не по себе.

Он зябко передёрнул плечами, представив эту нелицеприятную для себя картину и решил там не появляться, но остаться в кабинете, чтобы первым услышать доклад дежурного. В чём в чём, но в том, что ему доложат при любом исходе, старший Кум не сомневался ни капли.

— А зачем мне смотреть на избиение младенца? — ответил майор. — Завтра ты мне сам обо всём и расскажешь…

— Я? — удивился капитан. — Если тебе неинтересно, то мне и подавно! Я к своей семье пойду — в нерабочее время люблю с ней общаться: телевизор посмотреть, с детьми повозиться, с женой побаловаться, а не тратить время на то, как мои гладиаторы будут пыль выколачивать из кого-то, — пояснил он и протянул руку, — так что завтра обо всём и узнаем, пока.

— Хорошо тебе отдохнуть, капитан…

— И тебе, товарищ майор!

Пожав ему руку, Подсевалов вышел из кабинета…

Глава 23 СЧАСТЛИВЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

После того, как Серафим остался один в камере, он с огромным удовольствием вытянулся на полу, поудобнее пристроив голову на казённые матерчатые тапочки. Он был уверен, что такой мстительный человек, как майор Баринов, не станет откладывать месть в долгий ящик. Старший Кум отлично понимал, что об его оплошности известно слишком многим людям. Знал бы один, закрыть рот одному ничего не стоит, но в данном случае…

Мало того, что обо всём знают два униженных костолома, да ещё Никитич, да другой прапорщик-колобок, его собственный помощник — Булавин, наверняка, догадываются и санитары. А кроме того, даже если бы не было вышеперечисленных персонажей, достаточно того, что обо всём этом знает он сам: от себя-то никуда не спрячешься!

Вот и выходит, что ответа долго ждать не придётся. И наверняка все произойдёт этой ночью, когда не будет начальника тюрьмы и вообще, меньше посторонних глаз, а кроме того, что немаловажно, и смена Никитича закончится.

«И слава Богу, что он сменится! — подумал Серафим. — Не хватало, чтобы у этого доброго человека из-за меня появились неприятности, а они вполне возможны… А ведь Никитичу дочери нужно помогать, внучкам своим…»

Серафим улыбнулся: ничего старик не боится! Как он бесстрашно отшил старшего Кума, когда тот заговорил о пенсии: увольняй, мол, хоть сейчас!

«Ничего, дорогой Никитич, когда-нибудь твоя доброта вернётся к тебе с лихвой… Поверь мне! Слово даю!» — мысленно поклялся Серафим.

* * *
Забегая вперёд, отметим тот факт, что Серафим сдержал свою клятву: прошло немного времени, и как только у него появилась возможность, он сумел-таки передать через третьих лиц достаточно внушительную сумму денег, благодаря которым Никитич смог уйти на пенсию, жить безбедно, да ещё и помогать внучкам в получении достойного образования.

В первый момент, получив от посыльного странный пакет, Никитич хотел при нём его и вскрыть, но от незнакомца и след простыл. Тогда старший прапорщик вошёл к себе в комнату, прикрыл за собой дверь и только после этого принялся осторожно вскрывать тщательно запакованный пакет.

Когда его взору открылись тугие пачки банковских упаковок со стодолларовыми купюрами, Никитич ахнул и некоторое время не мог пошевелиться, не зная, то ли радоваться, то ли бежать куда глаза глядят, то ли милицию вызывать. Когда же обрёл способность двигаться и соображать, он начал медленно осматривать каждую пачку, пытаясь найти хотя бы какую-нибудь зацепочку, благодаря которой он смог бы объяснить происхождение этих денег, а может, повезёт обнаружить имя адресата. Наконец, когда терпение подошло к. концу, ему на глаза попалась чуть заметная карандашная надпись, сделанная внутри обёрточной бумаги.

Надпись гласила:

«Нужно помнить: самое главное в жизни человека: память и воспоминания!»

И все: ни имени, ни адреса, но старый Никитич сразу догадался; от кого эти деньги: когда-то он беседовал на эту тему с Серафимом Понайотовым:

— Ай да Серафим, ай да сукин сын! — Никитич весело рассмеялся.

Старый прапорщик искренне порадовался тому, что сейчас он сможет, со спокойной совестью, оставить работу, которая постоянно напоминала ему об утрате любимой, и полностью заняться своими внучками. Однако более всего Никитич порадовался, что не ошибся в Серафиме. С первой минуты встречи он уверовал, что у него все сложится хорошо и Серафим ещё сделает много полезного не только для людей, но и для своей страны…


Однако до этого благородного дела ещё было далеко: сейчас Серафим прикрыл глаза, пытаясь до конца расслабиться и настроиться на новые испытания. Но его мысли неожиданно окунули его в недалёкое прошлое…

* * *
Этот день был одним из самых счастливых дней, проведённых с Валентиной перед самым призывом в армию. Он встретился со своей любимой ранним утром: этот день они решили провести вместе. Встретиться договорились у Дворца молодёжи в Нефтянниках.

Не зная, куда предложит пойти Валентина, Серафим захотел быть готовым ко всему. Он одел белую с синими полосками футболку и синие брюки, на ногах — чёрные ботинки. Погода была жаркой, а потому, на всякий случай, одел и плавки. И когда Серафим увидел Валентину, то был поражён тем, насколько они сочетались в одежде друг с другом.

Девушка, осмотрев Серафима, хитро подмигнула:

— Как я, угадала с одеждой, а?

— На все сто! — улыбнулся Серафим.

— То-то! — Валентина вновь подмигнула. После чего ловко крутанулась на ноге, и полы её юбчонки, подчиняясь центробежной силе, кокетливо взметнулись вверх, на мгновение засветив её нежно-голубые трусики купальника. Перехватив его смущённый взгляд, она рассмеялась и тут же опустила подол.

Валентина была одета в белую кофточку с декоративным галстуком с синими полосками и синюю коротенькую юбочку, подчёркивающие её прелестные стройные ножки в белых туфельках с небольшим каблучком. Что-то в её облике напоминало о море, и тогда она спросила:

— Что будем делать, куда пойдём?

— Предлагай, мой адмирал: выполню любое твоё желание! — с нежностью воскликнул Серафим.

— Адмирал? — удивилась она и тут же хитро прищурила свои зелёные глаза. — Тогда ты будешь моим юнгой!

— Юнгой? — теперь уже удивился Серафим. — Почему юнгой, а не капитаном?

Во-первых, потому что на корабле командир должен быть один, — она хитро прищурилась. — Во-вторых, потому что ты такой красивый, а юнга звучит столь романтично, что… — Валентина мечтательно прикрыла глаза, раскинула руки в стороны и томно потянулась.

Её стройная фигурка с приоткрывшейся между кофточкой и юбочкой тонкой талией выглядела столь привлекательно и сексуально, а обнажившийся на животе пупочек был столь соблазнительным, что Серафима охватило трепетное волнение. Он замер, невольно залюбовавшись девушкой. Неожиданно его, непонятно почему, охватило беспокойство. На какое-то мгновение Серафим вдруг представил, что он может потерять Валентину! Ощущение было столь реально-осязаемым, что его глаза стали настолько печально-тревожными, по лицу пробежала быстрая тень страха.

— Что с тобой, милый? — озабоченно воскликнула девушка.

— Так, ничего, — отмахнулся он, постаравшись взять себя в руки, и даже попытался улыбнуться.

— Нет, говори! — совсем по-детски девушка капризно топнула ножкой. — Я же вижу, что ты подумал о чём-то плохом!

— Да, нет, милая, все в порядке, Валечка, уверяю тебя, — вновь улыбнулся он.

— Нет, ты говоришь мне неправду, говори! — потребовала Валентина и надула губки.

— Ну, правда же, ерунда все это… — Серафим даже хотел рассмеяться, но вдруг увидел в её глазах такое беспокойство, что со вздохом признался: — Понимаешь, родная, на какое-то мгновение мне вдруг показалось, что я могу потерять тебя… Вот здесь так стало больно, — он прижал руку к груди, — так защемило, что даже дышать стало трудно… Вот! — он резко выдохнул.

Господи, милый! — Валентина обхватила ладошками его лицо, — какой же ты глупый! — она чмокнула его в нос, потом прикоснулась пальчиком к его губам, и на её глазах неожиданно навернулись слезы. — Никогда, слышишь, никогда больше не смей так думать! — она словно приказывала ему и себе, потом неожиданно призналась: — Знаешь, я тоже подумала об этом, и сердце так сильно сжалось, словно больше не хотело работать… Милый, родной мой, Семушка! — совсем по-бабьи воскликнула Валентина, потом заплакала и принялась зацеловывать все его лицо.

Это было столь неожиданно и столь волнующе, что и его глаза стали влажными. Поцелуи Валентины были жаркими и солёными от обильно текущих слез, а её тело сотрясалось от внутренних рыданий. Серафим обхватил её хрупкое тело и крепко прижал к своей груди.

— Твои поцелуи такие солёные, — нежно прошептал он.

— И твои… — эхом откликнулась Валентина, после чего вдруг счастливо рассмеялась и резко отстранилась от него. — Слушай мою команду, юнга!

— Да, мой адмирал! — вытянувшись перед девушкой, ответил Серафим.

— Река пресная?

— Так точно, мой адмирал!

— А море солёное?

— Вне всяких сомнений, мой адмирал!

— Значит, соль мы с тобой уже попробовали, не так ли? Так что остаётся?

— Попробовали? Не знаю, мой адмирал, — чуть растерянно произнёс Серафим, не понимая, о какой соли она говорит.

— Сам же сказал, что губы солёные, — девушка хитро подмигнула ему.

— Так точно, мой адмирал! — он всё ещё был в недоумении.

— Остаётся искупаться, мой юнга, и отдать почести Нептуну! — пояснила она и заразительно рассмеялась, заметив удивление в его глазах. — Пошли на пляж: по радио я слышала, что вода в Иртыше как парное молоко! Смотри, как солнце светит!

— Ты моё солнышко! — не отрывая от неё влюблённых глаз, проговорил Серафим.

— Скажешь тоже, — смущённо заметила она, но было видно, что ей очень понравилось это сравнение.

Валентина подхватила его под руку и увлекла к реке. От Дворца молодёжи до пляжа не более десяти минут ходьбы, и вскоре они оказались на берегу.

В это ранее утро, несмотря на жаркую погоду, народу почти не было, если не считать двух старичков, которые тщательно чистили пляж, накалывая на штыри разный мусор и складывая его в ведра, да одного счастливого семейства, явно приезжих издалека, если судить по номерам их «москвича». Рядом с машиной была разбита туристическая палатка. Глава семейства читал какой-то журнал, а хранительница очага, как и положено, варила что-то на костре. Их дети, мальчик лет восьми и девочка чуть постарше, весело плескались в реке.

Серафим и Валентина быстро скинули с себя верхнюю одежду и взглянули друг на друга.

— Ты погляди, у нас даже купальники совпадают по цвету! — радостно проговорила она.

— Ты такая красивая! — с любовью произнёс он, не отрывая глаз от её стройного тела.

Щеки Валентины мгновенно покрылись румянцем, и ей захотелось перевести разговор на другую тему:

— А ты хотел бы, чтобы и у нас было также? — тихо спросила Валентина, кивнув в сторону семейства.

— Я читаю, а ты завтрак готовишь? — с хитринкой спросил Серафим.

— Да нет же! — Валентина вновь топнула ножкой. — Чтобы у нас с тобой были дети: мальчик и девочка? — она смущённо опустила глаза.

— Конечно же, хочу! Ещё как хочу! — Серафим подхватил её на руки и закружил.

И кружил до тех пор, пока они с весёлым смехом не завалились на песок. Как-то получилось, что Серафим оказался сверху. Смех он тут же прервал и с тяжёлым дыханием взглянул в её глаза.

— Что, милый? — прошептали её губы. Приблизившись к её лицу, он нежно прошептал:

— Я так люблю тебя…

— Как? — шёпотом спросила она.

— Как не могут любить сорок тысяч братьев…

— А если без Шекспира?

— А без Шекспира люблю тебя ещё сильнее! — ответил он и чуть-чуть прикоснулся губами к её губам.

— Не надо, милый, — дрожащим голосом прошептала девушка.

По всему её телу пробежали мурашки, но её руки обвили его шею и губы слились в поцелуе.

Серафим вздрогнул всем телом, и его рука поползла вниз.

— Нет! — вдруг отстранилась Валентина и пояснила. — Извини, с ума могу сойти… Не обижайся: от счастья! — она провела пальчиком по его лбу, носу, губам. — Пошли купаться! — вскочила и побежала к реке.

Её движения были столь грациозны, столь волнующе изящными, что Серафим невольно залюбовался ею в буквальном смысле с открытым ртом. И только когда Валентина плюхнулась в воду и, не обнаружив его рядом, призывно помахала ему рукой, он встал и бросился к ней. Летел словно на крыльях! Летел так, словно боялся опоздать! Валентина была уже метрах в двадцати пяти, когда он нырнул в воду.

Валентина с детства занималась плаванием и уже достигла звания кандидата в мастера спорта. Сейчас, уверенно держась на воде на одном месте, Валентина осматривалась вокруг, пытаясь определить, где вынырнет Серафим.

Так получилось, что они впервые оказались вместе на реке и она понятия не имела, как он плавает, но почему-то была уверена, что Серафим не сможет доплыть до неё под водой. Прошло достаточно много времени для того, чтобы он вынырнул, но его всё не было. Её сердце сжалось в тревоге: зная характер своего Семы, Валентине вдруг пришло в голову, что он, решив доплыть до неё под водой, вполне мог не рассчитать свои силы.

— Сема-а! — испуганно закричала она во весь голос. — Сема-а! — не услышав ответа, девушка нырнула с открытыми глазами, пытаясь отыскать его под водой.

К счастью, погода стояла безветренная, и ряби на воде не было. Кроме того, в этом месте река делала небольшой изгиб, и течение было не столь сильным, а потому и вода намного чище, чем в других местах быстрого Иртыша. Валентина любила нырять и делала это с большим удовольствием. Благодаря хорошо натренированным лёгким, она могла до двух минут обходится без воздуха. Видимость была приличной: до трех-четырех метров, но в той стороне, где, по её мнению, должен был оказаться Серафим, его не было.

Постепенно её начала охватывать паника: неужели с ним что-то случилось, а она ничем не сможет ему помочь?

«Господи, помоги, спаси моего любимого!» — молотом стучало в её голове.

Ни на что более не надеясь, Валентина повернулась в сторону глубины и неожиданно увидела прямо перед собой… огромные глаза! Испугаться не успела: луч солнца осветил лицо и перед ней оказалось улыбающееся лицо Серафима. Ей так захотелось дать ему пощёчину, что она даже замахнулась, но Серафим перехватил её руку, поднёс к своим губам и нежно поцеловал. Потом прижал свою правую руку к сердцу, пожал плечами, словно извиняясь и широко улыбнулся.

Валентина, не в силах более сердиться на него, тоже улыбнулась и протянула к нему свои руки. Они обнялись, соприкоснулись губами и так и всплыли в объятиях друг друга.

— Какой же ты дурак всё же! — ласково пожурила она и в её голосе явно слышалось признание в любви. — Ты что, не слышал, как я тебя звала?

— Разве ты не знаешь, что звать человека, находящегося под водой, нужно не голосом, а шлёпками ладошкой по воде? — пояснил Серафим.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Валентина. — Ты же не моряк…

— Не моряк, — согласился Серафим, — но учиться плавать мне помогал чемпион Украины по плаванию: Доброквашин…

— Владимир Семёнович? — удивлённо спросила она и растерянно добавила: — Так Доброквашин и со мной занимался, и благодаря ему я стала кандидатом в мастера спорта… — хвастливо заметила она.

— Какая же ты у меня молодчинка! — похвалил Серафим.

Они уже подплыли к берегу и вышли из воды. Солнце столь сильно пригревало, что они моментально оказались сухими.

— Это же надо: мы тренировались у одного тренера? Вот здорово! — обрадовался Серафим. — А мне Владимир Семёнович говорил, что он целиком ушёл в лёгкую атлетику и плаванием занимается только с самыми любимыми учениками.

— Так оно и есть, — смущённо заметила Валентина и с удовольствием улеглась спиной на теплом песке.

— Как жаль, что мы с тобой не встретились уже в то время, — со вздохом произнёс Серафим.

— В то время мне не было ещё и десяти лет, и я была конопатой и такой нескладной, так что ты на меня даже и не взглянул бы, — увидев его смущённый взгляд, она заливисто рассмеялась.

— Твой смех напоминает колокольчик: звонкий и… — сначала он хотел сказать «возбуждающий», но не решился и придумал другое слово, — …притягивающий.

Чтобы скрыть смущение, он нежно провёл пальцем по её животику, кожа которого тут же призывно вздрогнула. Её дрожь пробежала по всему телу и передалась Серафиму. У него перехватило дыхание, а во рту мгновенно пересохло.

— Милый… — прошептали её губы.

— Милая… — эхом произнесли его губы.

— Я счастлива…

— Я счастлив, — словно возражая, произнёс он.

— Я люблю тебя…

— Я люблю тебя, — вновь эхом откликнулся он.

Серафим наклонился над ней и долго, изучающим и внимательным взглядом, рассматривал её удивительно красивое лицо, волнующий изгиб губ, насмешливый, чуть вздёрнутый, носик, завораживающий овал лица и прекрасные зелёные глаза, которые, как бы тоже изучающе, но с удивительной нежностью, исследовали его лицо и пронизывали насквозь. В какой-то момент Серафиму показалось, что он тоже погружается в глубину этих глаз. Это ощущение было столь волнующе приятным, что «выныривать» совершенно не хотелось.

Словно магнитом притянутая, рука вновь потянулась к девушке. Захотелось прикоснуться к её бархатистой коже, ощутить её шелковистость и прохладу. И едва его пальцы прикоснулись к её животику, как Валентина вновь вздрогнула всем телом и тут же замерла в предвкушении чего-то неземного, неизведанного и прекрасного. Пальцы Серафима продолжали свои исследования, опускаясь все ниже и ниже.

Валентина лежала ни жива, ни мертва. И только её грудь, нервно вздымающаяся от частого дыхания, выдавала то, что творится внутри. Сердце стучало так быстро, так сильно, что на висках девушки набухли вены. Никогда до этого она не испытывала ничего подобного. Ощущения были двойственными: ей и до боли хотелось продолжения этих ласк, чтобы испытать неизведанное, запретное, и в то же время сильный страх подталкивал к тому, чтобы она одумалась. Ей даже захотелось оттолкнуть его руку, вскочить и бежать, бежать без оглядки.

Валентина никак не могла понять, отчего такое двойственное ощущение? Почему ТАКОЕ происходит с ней? Неужели все девочки чувствуют точно так же, как чувствует она? Боже, как Он смотрит! Какие у него чудные, удивительные глаза: синие-синие, как море, как небо в ясную погоду! Казалось, что смотреть в эти глаза можно вечно! Видеть и наслаждаться ими, окунуться в их синеву и больше никого и ничего не нужно!

«Господи, ещё мгновение и его пальцы прикоснуться ТАМ! — неожиданно промелькнуло в её голове, и она задышала ещё чаще. — Боже мой, ТАМ снова стало влажно… — Валентине захотелось закричать, — нет, не могу больше!»

Ей хотелось оттолкнуть его руку, но она одеревенела всем телом и не могла даже пошевелиться, и лишь её тело машинально приподнялось бёдрами навстречу к его руке, но как только его пальцы лишь слегка прикоснулись ТАМ, как Валентина томно простонала и вдруг, в порыве безотчётной страсти, она укусила его за мочку уха.

Укус не был больным, но оказался столь неожиданным, что Серафим вздрогнул, отдёрнул руку и тут же их губы слились в страстном поцелуе. Этот поцелуй вырвал их из окружающей действительности, и для этих двух влюблённых не было никого и ничего вокруг: только ОН и ОНА.

Трудно сказать, сколько бы длился этот поцелуй, если бы мужской голос не вернул их на землю:

— Чо, голубки, не слышите, что ли?

Судя по его вопросу, незнакомец не впервые обращался к ним и когда вновь не получил ответа, небрежно шаркнул ногой по песку и несколько крупинок попало в спину Серафима.

— Чего нужно? — спросил Серафим, не поворачивая головы в сторону голоса.

— Девчонка понравилась, вот чего… такую же хочу! — нагло ответил тот.

Голос показался знакомым, и Серафим резко вскочил на ноги. Когда он повернулся, то увидел перед собой того самого Сыча, с которым уже имел столкновение в недалёком прошлом.

Сыч стоял в окружении трех своих приятелей и нагло усмехался, но как только увидел Серафима, улыбка мгновенно стёрлась с его лица и он растерянно застыл, словно по команде «замри!»

Его приятели переглянулись в недоумении, а один из них взял Сыча за локоть:

— Нам-то чо делать, Сыч? — спросил он.

— А? — очнулся тот и натянуто улыбнулся Серафиму. — Это ты, Сема? Здорово! — он протянул ему руку.

— И тебе не болеть, — кивнул Серафим и после некоторой паузы всё-таки ответил на рукопожатие. — Так что ты говорил по поводу девушки? — спросил он.

— Я? — деланно удивился Сыч. — А, девушка! — он повернулся к ней: — Добрый день, красавица! — прижав руку к сердцу, поприветствовал он. — Я, Сема, хотел сказать, что у тебя очень хороший вкус! — льстиво пояснил Сыч.

— Я знаю… Что ещё? — сухо спросил Серафим.

— Больше ничего., . — Сыч пожал плечами.

Его приятели переглядывались с удивлением: таким вежливым и растерянным они впервые видели своего главаря.

— Может, пивка вам оставить? — кивнул Сыч на сетку, до отказа забитую бутылками «Жигулёвского».

— Нет, спасибо, — сухо отказался Сема.

— Тогда, пока… пошли ребя… — бросил Сыч и медленно пошёл по берегу.

— Неприятный тип, — шёпотом констатировала Валентина. — Кто это?

— Да, так… — отмахнулся Серафим.

— Откуда ты его знаешь?

— Встречались как-то… — нехотя ответил он.

— Ну и Бог с ним! — Валентина улыбнулась и спросила. — Может, ещё искупаемся?

— Не против, — кивнул Серафим, и они устремились к воде.

На этот раз они плавали долго, пока мышцы не начали уставать, причём у обоих.

— Не пора ли вернуться? — спросила Валентина.

— Устала?

— Вот ещё! — с вызовом заявила она. Серафим понимающе улыбнулся:

— Милая, давай так: если тебе важнее доказать, что ты плаваешь не хуже меня, то я и так вижу… — заметил он.

— Важнее чего? — перебила Валентина.

— Быть рядом, просто рядом, ничего не доказывая ни мне, ни себе, — серьёзно ответил Серафим.

— Извини, Семушка: я — дура! — смутилась девушка и тут же добавила: — Поплыли к берегу: очень кушать хочется…

Они отправились в ресторан, плотно пообедали в нём, а потом гуляли до полуночи, не в силах расстаться. На следующий день Серафим уходил в армию…

Глава 24 АФГАНСКОЕ БРАТСТВО

Воспоминания Серафима были прерваны очередным скрежетом дверного замка.

«Ну, вот и пришли!» — подумал Серафим.

Как ни странно, он ощутил облегчение: не любил неопределённости и долгих ожиданий (собственно говоря, вряд ли можно отыскать того, кто это любит — как говорится: «Хуже нет, чем ждать и догонять!»), единственно, чего Серафиму хотелось сейчас, чтобы всё закончилось как можно быстрее.

Беспокоился ли он, что его могут серьёзно покалечить? Ну нисколько! Нет, не от бесшабашной бравады: мол, всех сейчас поломаю, а потому, что в нём жила уверенность, заложенная старым Такеши, который говорил: «Запомни, Брат, Правду победить невозможно!»

Тем не менее Серафим даже не задумывался на эту тему: он просто внутренне собрался, настроился и соединил все свои силы воедино. После чего проделал несколько дыхательных упражнений, потом медленно опустился на пол на скрещённые ноги, провёл глубокую медитацию, максимально наполняя мышцы столь необходимым кислородом. Затем сосредоточился, избавляясь от всех посторонних мыслей. И сразу с удовлетворением ощутил, что его тело наполнилось нужной энергией и стало максимально послушным. Очень медленно он опустился на спину и замер, готовый к любому действию.

Однако когда дверь распахнулась, Серафим даже не пошевелился, сделав вид, что глубоко спит. Несмотря на закрытые глаза, внутренним зрением Серафим ощутил, что в камеру вошли трое мужчин.

Чуть приоткрыв ресницы, Серафим увидел троих моложавых, судя по подтянутым спортивным фигурам, парней, одетых в камуфляжную форму. Каждый из них держал в руках резиновую дубинку, довольно остроумно прозванную в народе демократизатором.

Лица троих вошедших были полностью скрыты за чёрными масками и визуально разобраться, что каждый из них себя представляет, не было возможности: этакие единообразные безликие части машины усмирения. Случись что, и никой из этих частичек невозможно будет предъявить адресную претензию.

Почему-то Серафиму пришла в голову мысль, что вполне вероятно, именно поэтому палачи выполняют свою страшную работу в масках.

А ещё подумалось, что маски люди используют кроме лото и на карнавалах, и во время преступных действий, то есть в то время, когда можно творить всё, что угодно, не боясь быть опознанным.

* * *
Дотошный Читатель может спросить, а карнавал-то здесь причём? Это же вполне безобидное действо, и будет не прав. В истории известно немало случаев, когда именно на карнавалах, этих, казалось бы, безобидных народных гуляниях, совершались разнообразные преступления: вплоть до физического устранения соперников, причём как на любовном фронте, так и на политическом.


Маска — это своеобразная психологическая защита не только перед обществом и правосудием, но и, как ни покажется странным, перед самим собой, перед собственной совестью. Это, мол, не я совершил, а некий субъект в маске.

* * *
Взглянув на вошедших, Серафим сразу же вспомнил один разговор, который произошёл между двумя зэками. В тот день Серафима привезли в тюрьму и вели по коридору в составе вновь прибывших подследственных. Мимо них прошли пару таких парней в камуфляже и странных масках.

Кто-то из вновь прибывших с язвительной усмешкой спросил:

— Что это за клоуны?

Один из бывалых пожилых зэков, сильно прихрамывающий на правую ногу, резко повернулся к нему, зло посмотрел и очень тихо проговорил:

— Не советовал бы тебе, шутник, попасть под демократизаторы этих «клоунов», — и тут же пояснил: — Это «весёлые ребята»: специально натасканная зондер-команда для усмирения всякого рода борзых, братишек наших за колючкой.

— А чего это ты, старый, зашептал вдруг: испугался, что ли? — решил подначить его «шутник».

— Хотелось бы мне взглянуть на тебя, когда эти костоломы молча, что твои роботы, дубасят тебя дубинками куда не попадя! — зло огрызнулся пожилой.

— Видать, досталось тебе от них… — заметил кто-то.

— Мне ещё повезло: только ногу в трех местах сломали, а мой кореш так и не вернулся с больничной койки… — и с тяжёлым вздохом добавил: — Все внутренности отбили: селезёнку, почки, лёгкие… Дня два только и прожил…

— И что им за это было?

— Кому?

— Так этим, убийцам, как ты говоришь, «весёлым ребятам»: за такое же судить надо! — с удивлением пояснил «шутник».

— Ты что, с дуба упал аль о крылечко ударился, что ли? — усмехнулся бывалый. — Судить… — передразнил он. — Медаль или поощрение они получили, вот что!

— Как это? — удивился тот. — За убийство, хотя и зэка, награждение? Шутишь, что ли?

— Какие тут могут быть шутки! — недовольно буркнул тот. — Мы кто для них? Да никто! Ан-ти-со-ци-аль-ный э-ле-мент! — по складам произнёс бывалый. — Загнулся кто-то во время столкновения с ментами, так они сразу отпишутся, мол, усмиряли нарушителей правопорядка… Мол, оказал сопротивление, вот и пришлось применить силу…

— Так свидетели…

Запомни, земеля, свидетелей за колючкой не бывает: только очевидцы, — назидательно поправил бывалый. — А если и появится такой очевидец, то догадайся с двух раз, кому поверят следаки: зэку какому-то или менту своему, как ты думаешь? — и, не дождавшись ответа, кивнул головой: — Вот и я говорю… Так что с «весёлыми ребятами» никому не советую связываться: хорошо, если только подорванным здоровьем отделаешься, а то можешь и на тот свет попасть, как говорится, безо всякой пересадки…


В тот момент Серафим удивился тому, что для столь страшной команды взяли название любимой в народе кинокомедии Григория Александрова. Вряд ли классик советского кинематографа был бы в восторге от навязанной его персонажам аналогии…


Как уже было сказано ранее, на головах вошедших в камеру «весёлых ребят» были напялены чёрные маски: в руках каждого — резиновая дубинка.

«Демократизатор, так, кажется, прозвали это оружие?» — подумал про себя Серафим.

Люди в масках с неподдельным удивлением молча осмотрели лежащего перед ними незнакомца. Недоуменно переглянулись между собой: они явно не ожидали увидеть то, с чем столкнулись. Потом снова, словно по команде, повернулись и уставились на того, ради которого и заявились в камеру.

Серафим был готов к тому, чтобы жёстко «поработать» с вошедшими, тем более, что они пришли к нему с определённой целью, которую вряд ли можно было назвать дружеской.

Интересно, какой приказ они получили от старшего Кума? Проучить? Покалечить? Убить?

Действительно, вошедшие были заметно настроены решительно и настолько уверены в своих силах, что, с удивлением визуально ознакомившись со среднестатистическим пареньком, один из них, то ли старший, то ли тот, кто привык командовать, тут же тихо приказал дежурному вертухаю:

— Слушай, Щекотилин, оставь-ка ты нас в камере, закрой за нами дверь и не вмешивайся ни во что!

Голос старшого, с одной стороны, был спокойным и уверенным, а с другой — каким-то усталым. Создавалось впечатление, что этому парню все порядком обрыдло до тошноты: вроде бы, и делать ничего не хочется, а делать нужно.


Именно этот голос и привёл Серафима к неожиданной мысли: а что если попытаться обойтись на этот раз без лишней крови? Ведь вполне возможно, что и среди этих «рабочих боевых кабанов» есть люди, которые ещё не потеряли способность нормально думать и размышлять? И Серафим решил повнимательнее вслушаться в интонацию «старшого».


— В каком смысле ни во что? — не понял дежурный по карцеру, сменивший Никитича.

— Не обращай внимание ни на шум, ни на крик, и вообще, будет лучше, если ты просто удалишься по своим делам, — каким-то безразличным тоном произнёс «старшой». — Надеюсь, они есть у тебя? Ты понял?

— А если…

— Никаких если! — спокойно прервал тот.

Пожав плечами, прапорщик недовольно покачал головой и закрыл дверь. Тут же лязгнул замок и послышались его удаляющиеся шаги.

— Понайотов! — грубо выкрикнул другой голос.

Этот голос существенно отличался от голоса, собственника которого Серафим назвал про себя «старшим». Второй голос оказался мерзким, противным, возможно, от злоупотребления алкоголем, а может быть, и прокуренным, вероятно, оттого и хриплым. Моментально создавалось мнение, что этот человек явно всем и всеми недоволен. То ли от неприятностей в личной жизни, то ли от недовольства собственной судьбой. Такие люди, как правило, срывают злость на своих близких или на тех, кто послабее и не может достойно ответить. Наверняка у него не было друзей, а коллеги по работе его просто терпели.

Как только раздался его голос, в голове Серафима мгновенно созрел план, и он сразу приступил к его реализации.

Серафим сделал вид, что только что проснулся:

— А? Что такое? — огляделся, резво вскочил на ноги и привычно отрапортовал, как положено в местах лишения свободы. — Серафим Кузьмич, тысяча девятьсот шестьдесят седьмой, сто сорок пятая, часть два!

Вызывающе поигрывая резиновой дубинкой, «хриплый» брезгливо осмотрел Серафима:

— Чего спишь, когда в камеру входят офицеры? — он раздражённо повысил голос.

— Виноват, гражданин начальник, нечаянно не услышал: задремал немного, — подчёркнуто вежливо и спокойно ответил Серафим.

— За нечаянно — бьют отчаянно! — зло ухмыльнулся тот и действительно замахнулся дубинкой.

— Не стоит, гражданин начальник! — тихо заметил Серафим.

Он в упор взглянул на «хриплого» и, как только тот решил всё-таки нанести удар, очень легко, оставаясь стоять на месте, уклонился корпусом. Резиновое орудие «хриплого» со свистом ударило по воздуху.

— Ах, ты, сучара! — тут же завёлся тот.

Никак не реагируя на «хриплого», Серафим, не упуская его из внимания, повернулся к тому из них, которого услышал первым, к «старшому»:

— Командир, я могу сказать? — спросил он его.

— Да я тебя сейчас… — совсем разозлился «хриплый», сообразив, что его ни во что не ставят.

— Погоди-ка, Колян! — остановил его «старшой»: в его голосе послышался явный интерес.

— Чего годить-то? Дать пару раз по чердаку этому хлюпику и санитаров позвать, чтобы отнесли на больничку, — огрызнулся «хриплый».

— Уже дал, — с ехидцей заметил третий голос: уверенный и насмешливый.

Почему-то Серафим решил, что третий парень не злой, любит рисковые игры и ко всему относится с явным юмором.

— Что ты сказал? — повернулся к нему «хриплый».

— Сказал, что слышал, — с той же ехидной усмешкой ответил третий.

— А ну, ша! — приказал «старшой», и как только «хриплый» нехотя всё-таки опустил руки, повернулся к Серафиму. — Говори, что ты хотел сказать.

— Вы пришли меня поломать, не так ли? — уверенно спросил Серафим.

— И поломаем! — снова влез «хриплый».

— Ты можешь помолчать, Колян, пусть скажет, а ты рот на замке подержи… — с явным раздражением оборвал его «старшой», а чтобы сгладить добавил, — …пока!

— Ладно, пусть говорит… — угрожающе согласился «хриплый» и, многозначительно взглянув на «старшого», тоже добавил, — …пока есть чем!

— Продолжай, Понайотов, — кивнул «старшой», не обращая на то, что сказал «хриплый».

— Но вы так и не ответили мне, — напомнил Серафим.

— По поводу поломать, что ли? — пожал плечами «старшой». — Допустим, ты угадал и что?

— Выходит, что вам приходится исполнять роль наёмников старшего Кума, — прямо высказал Серафим и добавил: — Скажи честно, командир: вам не муторно от всего этого… Не тошнит от такой роли.

— Тебе-то что? — с явным недовольством вступил в разговор третий.

— Жалко мне вас, земляки, — вздохнул Серафим.

— Ты лучше себя пожалей, — снова вспылил «хриплый». — Вы чо, парни, не врубаетесь, что он развести нас хочет?

— Погоди, Колян! — снова оборвал «старшой». — С чего это ты, парень, вдруг решил пожалеть нас?

— Вам предложили меня поломать, но наверняка ничего не рассказали обо мне.

— Может, ты сам о себе поведаешь или желания нет? — неожиданно предложил «старшой».

— Отчего ж, могу и поведать, но сначала, ответь: ты знаешь, командир, как относятся к наёмникам во всём мире? — не скрывая брезгливости, спросил Серафим.

— А ты знаешь? — снова встрял третий.

— Знаю…

— Откуда? — удивился «старшой».

— В Афгане наёмников мы в плен не брали: кончали их на месте, — ответил Серафим.

— Ты что, угрожаешь нам? — снова вспылил «хриплый».

— Послушай, нетерпеливый наш, ты что, торопишься кулаками помахать? — усмехнулся Серафим.

— Кулаками шпана машет, а мы таких как ты по стенке размазываем!

— Послушай, командир, у меня есть предложение, пусть ваш неугомонный приятель «размажет меня по стенке», а потом мы спокойно и продолжим нашу дискуссию, — неожиданно предложил Серафим.

«Старшой» быстро переглянулся с третьим, потом взглянул на «хриплого»:

— Ты как, Колян, согласен принять вызов?

— Ещё вчера! — с нетерпеливой злостью выкрикнул тот и сразу двинулся на Серафима.

— Стоп! — остановил его «старшой». — Вызов сделан, вызов принят! Начнёте по моему сигналу… Федя, прижмись к тому углу, а я к этому! — в голосе «старшого» послышался задор: он явно предвкушал интересное зрелище. — Как только дам сигнал, можно сразу начинать… Предлагаю концом поединка считать момент, когда один из вас признает поражение, либо когда один из вас потеряет сознание.

— Что значит, «один из вас»? — разозлился «хриплый». — Не один из нас, а когда этот прыщик запросит пощады, — он ткнул пальцем в сторону Серафима и со злостью прошипел: — Твою ухмылку, говнюк, я сейчас тебе в задницу засуну!

Сначала Серафиму хотелось поиграть с заядливым «хриплым», выставить его на посмешище перед своими сослуживцами, но после его угроз передумал и решил максимально сократить время их схватки.

— Гонг! — выкрикнул «старшой».

Громко взревев, «хриплый» бросился на Серафима, который был едва ли не на голову ниже него, а уж по весу и сравнивать было нелепо. «Хриплый» был тяжелее Серафима килограммов на пятьдесят. Он был настолько уверен в своём превосходстве, что даже не подумал о собственной защите, и напрасно. Едва Колян оказался на расстоянии удара, он попытался нанести Серафиму сокрушительный удар в голову своим огромным кулаком, напоминающим кувалду. Однако Серафим, перед самым его кулаком, неожиданно резко поднырнул под руку. И, оказавшись сбоку, тут же нанёс грозному противнику несколько не сильных, но очень точных ударов сложенными в кучу, выпрямленными вперёд пальцами.

В этот момент его рука напоминала клюв какой-то хищной птицы. Один удар Серафим нанёс в район солнечного сплетения, второй — в основание левого уха, третий — в область кадыка.

Эти удары были столь стремительными, что успеть их заметить невооружённым глазом было почти нереально.

А далее представьте картину с момента броска «хриплого».

Огромный детина бросается на противника, который едва ли не вдвое меньше его самого и кажется, что через мгновение он действительно размажет своего визави по стенке. И вдруг, противно всякой логике, мощная туша Коляна медленно заваливается на бетонный пол и распластывается на нём, широко раскинув руки. И в то же время его «хлипкий» противник спокойно стоит над ним и с сожалением качает головой.

— Как? — растерянно прошептал «старшой», — Как это ты сделал, земляк?

А третий недоверчиво усмехнулся:

— Ты что, Колян, поскользнулся, что ли? — он склонился над его телом и толкнул в плечо. — Эй, Колян, ты чего?

Но тот даже не пошевелился.

— Ты чего, Колян, гонишь, что ли? — Федор пощупал его пульс на шее. — Живой, — облегчённо заметил он и вдруг сорвал с себя маску и повернулся к Серафиму. — Это ты его? — догадливо воскликнул он, и в его голосе ощущался не только страх, но и восхищение.

— Я, — Серафим пожал плечами.

— Колян оклемается? — спросил «старшой».

— А куда он денется? Оклемается… минут через десять… а может, и более того… Я так думаю…

«Старшой» всё-таки наклонился над ним и пощупал пульс на его шее:

— Все в порядке: живой… — удовлетворённо заметил он и повернулся к Серафиму. — Я слышал о таком, но никогда не видел, — восхищённо проговорил он. — Так что ты говорил про Афганистан? Ты что, был «за Речкой»?

— Был и свою пулю там получил, — Серафим говорил так просто, словно речь шла о рутинном походе в магазин.

— Уважаю, — сказал «старшой» и представился. — Старший лейтенант Дорохин, Василий! — он протянул ему руку.

— Сержант Понайотов! — Серафим ответил крепким рукопожатием.

— Лейтенант Севостьянов, Федор, — представился и второй, пожал руку Серафиму.

Мой брательник «за Речкой» ногу потерял, — заметил вдруг старший лейтенант. — Ему ещё повезло: из его отделения только один он одну конечность потерял, двух других в клочья разнесло, всем оставшимся троим — досталось всего пять конечностей… — он тяжело вздохнул. — Ты не серчай на нас, земляк: не знали мы, на кого нас натравили… — Василий повернулся к своему приятелю. — Слушай, Федя, у тебя с собой твоя заветная фляжка?

— Конечно: как всегда! — с задором подмигнул Федор и вытащил из-за пазухи стальную фляжку. — Только на этот раз самогон в ней, — виновато заметил он.

— Хороший хоть? — поморщился Василий.

— Обижаешь, старлей: кто ж для себя плохой гонит? — и тут же горделиво воскликнул: — Первачок двойной перегонки!

— Градусов шестьдесят?

— Может, и поболе…

— Зажевать бы чем…

— А у меня сырок «Дружба» есть, — Федор вытащил сырок, осторожно развернул фольгу, затем достал из внутреннего кармана фляжку и протянул её старшему лейтенанту.

— Сначала афганцу, — возразил Василий и передал фляжку Серафиму.

— За знакомство! — подмигнул Серафим, сделал глубокий вздох, после чего глотнул из фляжки, выдохнул и весело крякнул. — Хорош первачок! — и только потом отломил кусочек сырка и вкинул его себе в рот, а фляжку протянул старшему лейтенанту.

— Твоё здоровье, земляк! — кивнул Василий Серафиму.

— И вам не хворать!

— За афганское братство! — провозгласил Василий, единым махом сделал хороший глоток, тоже крякнул, куснул от сырка и сунул его и фляжку Федору.

Как скажешь, старшой, — согласился Федор, хотел ещё что-то сказать, но махнул рукой и быстро приложился к фляжке, сделал глоток и тут же закашлялся.

Старший лейтенант усмехнулся, похлопал Федора по спине и заметил:

— Запомни, салага, никогда не разговаривай в трех случаях: во-первых, когда пьёшь, во-вторых, когда на бабе, в-третьих, когда в разведке! — нравоучительно проговорил Василий.

Перестав кашлять, Федор удивлённо спросил:

— Ну, с питием и разведкой понятно, но почему нельзя разговаривать, когда на бабе находишься?

— Здоровью можешь навредить, — хитро ответил Василий.

— Каким это образом? — не понял тот.

— А таким: назовёшь, к примеру, её другим именем и она тебе всю физиономию расцарапает! — старший лейтенант задорно рассмеялся.

На эту шутку Федор даже не улыбнулся: подумав секунду, он вдруг на полном серьёзе согласно кивнул:

— Если честно, то однажды со мною так оно и случилось… — он даже машинально погладил пальцами свою щеку.

На этот раз не выдержал, рассмеялся и Серафим, а вскоре хохотали уже втроём… Всем им было весело от одного и того же: не нужно было ломать друг другу кости.

Выпили ещё, потом третий тост, который провозгласил Серафим: афганский тост — за погибших.

— А ты знаешь, Понайотов, Колян-то тоже с Афганом связан, — неожиданно проговорил старший лейтенант.

— Каким образом? — спросил Серафим.

— Его отец, капитан Гранаткин, более пяти лет в Афганистане отбарабанил…

— Капитан Гранаткин? — тут же воскликнул Серафим. — Константин Ефимович?

— Не знаю отчества, но имя его, действительно, Константин, — подтвердил Василий и добавил: — Коляна-то зовут Николаем Константиновичем, а что?

— Капитан Гранаткин был моим командиром в Афгане… У меня даже фото есть, на котором наша спецгруппа, вернувшись с тяжёлого, но успешно выполненного задания, удостоилась чести сняться с нашим комбатом, — с гордостью подчеркнул Серафим и добавил: — Строгий был командир, но справедливый: всегда разберётся, прежде чем накажет… Между собой мы все его «батей» называли… — он тяжело вздохнул. — Погиб он…

— Знаю, — кивнул старший лейтенант. — Год назад… Когда на него похоронка пришла, Колян и сорвался: месяц пил без разбору… До смерти отца он ведь совсем другой был, ., внимательный, товарищ хороший, спокойный, рассудительный, а потом… — Василий махнул рукой. — Словно подменили парня… Кидается на всех, недовольный всем и всеми, вспыльчивый стал, несдержанный, нетерпимый… Поначалу-то мы все с пониманием к нему относились, жалели его… да, видно, зря: от жалости он совсем невыносимый стал, — он глубоко вздохнул.

— Попробую помочь, — после недолгих размышлений заметил Серафим, после чего подошёл к лежащему Коляну, попассировал руками над его неподвижным телом, после чего резко выбросил правую руку раскрытой ладонью вперёд в сторону его солнечного сплетения.

Тело лежащего чуть дёрнулось, с напряжением прогнулось в спине, задержалось на мгновение в этой позе, потом резко опустилось на пол и застыло в том же самом положении, в котором и находилось.

Старший лейтенант и Федор с удивлённым изумлением смотрели то на Серафима, то на тело Коляна.

— Что это было, приятель? — с трудом выдавил из себя старший лейтенант.

— Биоэнергетическое воздействие… — не глядя, машинально ответил Серафим, не успев «вернуться» в нормальное состояние, потом повернулся к Василию. — Что это такое, долго объяснять… Короче говоря, я постарался вернуть Николаю то, что он потерял после гибели отца…

— Ничего себе… — протянул Федор и даже присвистнул от увиденного и услышанного.

— Господи, неужели такое возможно? — прошептал старший лейтенант.

— Скоро сами увидите… — задумчиво отмахнулся Серафим, после чего озабоченно нахмурился. — Послушай, Василий, а у вас не будет напрягов по службе со старшим Кумом за то, что не выполнили «работу»? — спросил он.

— Напрягов? — ухмыльнулся старший лейтенант. — Пусть только попробует пасть разинуть, я с ним… — буркнул он, но тут же осёкся: чуть не ляпнул лишнее. — За нас не волнуйся: всё будет, как говорится, тип-топ, но тебе нужно быть настороже: Баринов очень не любит, когда что-то идёт не по плану, им задуманному… Послушай, Понайотов, чем это ты ему насолил?

— Лично ему — ничем! Мне кажется, более того, я уверен, что старший Кум, как и вы, тоже выполняет чей-то заказ, — ответил Серафим.

Это уже легче, — с облегчением вздохнул Василий и подмигнул. — Помнишь, как в анекдоте про кобылу: «Ну не шмогла я, не шмогла!..» Послушай, а как это ты умудрился за грабёж-то загреметь? Есть ничего было? Без работы сидел? Или так, лишнего адреналину захотелось?

— Да нет, и работа была нормальная, и кушать что было, и с адреналином у меня все в порядке, — покачал головой Серафим и добавил: — Можешь, старлей, мне, конечно, не верить, но у меня сложилось такое впечатление, что я кому-то очень помешал на свободе…

— Догадки есть?

— Очень смутные, — признался Серафим.

— Тебе адвокат хороший нужен, — задумчиво проговорил Василий.

— Хороший адвокат и денег хороших стоит… но где ж их взять-то? — развёл руками Серафим.

— Эт-то точно! — согласился старший лейтенант. — Жаль, что у меня нет никого, кого можно было бы тебе присоветовать… Кстати, мой тебе совет: будь повнимательнее, когда тебе предложат государственного адвоката…

— Государственного… Почему?

— Коль скоро ты кому-то мешаешь на свободе, то вполне возможно тебе предоставят такого адвоката, что лучше вообще его не иметь… Так-то вот… — старший лейтенант тяжело вздохнул.

— Думаешь?

— Похоже на то…

— Ничего, Василий, пробьёмся! — заверил Серафим.

Старший лейтенант взглянул на часы:

— Пора заканчивать наши посиделки: мне сказали, что Баринов пока не ушёл с работы: ещё надумает нырнуть сюда, как говорится, для проверки… — он взглянул на все ещё лежащего Коляна и озабоченно заметил: — Что-то долго наш неугомонный коллега в отключке, — Василий подошёл к лежащему. — На-ка, приятель, глотни немного, — и влил ему в рот из фляжки остатки самогона.

Колян сделал машинальный глоток, однако не пришёл в себя и продолжал лежать неподвижно.

— Сейчас очухается, — заверил Серафим, после чего наклонился над Коляном, пощупал пульс на его шее и незаметно надавил на нужную точку за ухом. — Вставай! — тихо, но властно, приказал он.

Лежащий тут же очнулся, приподнял голову и мутным, ничего не понимающим взглядом осмотрелся. Парень явно не понимал, где он находится и как здесь очутился.

— А ведь он может стать нам проблемой… — тихо проговорил старший лейтенант.

— Не станет, Василий! — негромко возразил Серафим и добавил: — Парень ничего не помнит и будет говорить только то, что вы ему внушите.

Бедный Колян, наконец, пришёл в себя и, наткнувшись взглядом на Василия, недоуменно спросил:

— Товарищ старший лейтенант?.. А вы что тут делаете?

— Ну, ты и пентюх, Колян, стакан самогона накатил и с ног скопытился… — и со смехом добавил: — Закусывать нужно! — и передразнил: «Я по первой не закусываю, я по первой не закусываю…»

— Я стакан самогона выпил? — поморщился тот и для проверки сложил ладони «лодочкой», дыхнул в них, потом понюхал, после чего с растерянным удивлением констатировал: — Действительно, самогон… А с чего это мы пили?

— Ты же сам предложил, — усмехнулся Федор.

— Я предложил? — казалось, глаза Коляна вылезут из орбит от изумления.

— Ну, да, — подтвердил старший лейтенант, — увидел Серафима и чуть обниматься не стал…

Колян с удивлением взглянул на Серафима, собрал брови в кучу, явно пытаясь что-то понять: по выражению его глаз было заметно, что лицо Серафима ему знакомо, но откуда?..

— Не узнаешь, Коля? — дружелюбно подыграл Серафим старшему лейтенанту.

— Не-ет… — протянул Колян. — А кто ты?

— Сержант Понайотов! Служил под началом твоего отца — майора Гранаткина Константина Ефимовича: мир его праху, — Серафим поднялся с пола и тихо произнёс: — Пусть земля ему будет пухом!

— Господи, а ведь точно! — хлопнул себя по лбу Колян. — Думаю, откуда лицо мне твоё знакомо: я же тебя на фотографии видел, — он протянул руку. — Рад, очень рад встретить человека, который не только был знаком с моим отцом, но и служил с ним!

Было такое впечатление, что у Николая даже голос стал другим: не хрипел, исчезла злость, глаза заблестели.

Старший лейтенант переглянулся с Фёдором и с нескрываемым восхищением покачал головой:

— Ну, ты и даёшь, сержант!

— О чём вы, товарищ старший лейтенант? — не понял Николай.

— О том, что сержант с твоим отцом в Афгане воевал, а нам приказали его ломать… Как с этим-то быть? — Василий пристально взглянул на Николая.

— Ломать? — вспоминая, прищурился Николай и тут же взволнованно воскликнул: — Да я скорее уволюсь со службы, чем пойду на такую подлость! Веришь, сержант? — спросил он Серафима.

— Верю! — твёрдо сказал он, затем не мигая взглянул в его глаза и очень внимательно добавил: — Верю, что более ты никогда не пойдёшь на подлость!

— Никогда! — эхом откликнулся Николай.

— Вот и хорошо, — с удовлетворением вздохнул старший лейтенант. — Однако, пора нам… — он громко и весьма настойчиво постучал в дверь.

— Удачи тебе, сержант! — сказал Николай и крепко пожал Серафиму руку.

— Да, удача тебе действительно понадобится, — поддержал его старший лейтенант и дружелюбно подмигнул ему. — Держись, Понайотов!

— Пробьёмся, старлей! — улыбнулся Серафим.

— Самогон-то хоть понравился? — поинтересовался Федор.

— Не то слово! — хохотнул Серафим. — Даже с ног валит, — он взглянул на Николая и подмигнул ему.

— Эт-то точно! — с улыбкой подхватил тот…

— Привет старшему Куму! — с ехидцей заметил Серафим.

— Обязательно передадим! — заверил старший лейтенант.

В этот момент раздался привычный скрежет железного замка, и дверь камеры резко приоткрылась: в камеру заглянул встревоженный прапорщик. Его грудь вздымалась от учащённого дыхания. Вероятно, он был уверен, что сейчас его взору откроется нечто ужасное. Увидев спокойные, даже улыбающиеся лица, в том числе и подследственного, на лице прапорщика отразились несколько чувств и одно из них — явное удивление. Но более всего его, вероятно, поразило то, что на «весёлых ребятах» не надеты маски.

— Стучали? — спросил он не впопад.

— Где тебя носит? — недовольно бросил старший лейтенант. — Несколько минут тарабаню!

— Извините, не слышал… — виновато произнёс он, пропуская мимо себя ребят из команды быстрого реагирования.

— Ладно, проехали… — примирительно заметил старший лейтенант.

Когда дежурный прапорщик закрыл дверь камеры, он заискивающе спросил:

— Что мне доложить майору Баринову, товарищ старший лейтенант?

— Если спросит, доложи правду, — хмыкнул Василий.

— Какую?

— Приказали впустить в камеру — впустил, приказали выпустить — выпустил.

— А если он спросит о подробностях?

— А ты что, видел какие-нибудь подробности?

— Никак нет!

— Так и отвечай: ничего не видел, ничего не слышал! — заметив, что прапорщик совсем растерялся, Василий с улыбкой похлопал его по плечу и весело воскликнул: — Все нормально, Константин!

Прапорщик задумчиво посмотрел на него, потом догадливо провозгласил:

— Отлично, Григорий!

Услышав его ответ фразой из сценки известных сатириков, старший лейтенант понял, что до прапорщика, наконец-то, дошло, как ему нужно себя вести.

— Понятливый ты мужик, Щекотилин! Если будешь продолжать в том же духе, то вскоре офицером станешь! — Василий подмигнул ему и повернулся к своим коллегам. — Пошли, ребята, а то смена кончилась, а мы все ещё на работе…

После того, как за «весёлыми ребятами» закрылась дверь, Серафим снова улёгся на полу и с удовольствием расслабил тело. На этот раз все его размышления сводились к тому, что он порадовался, что прислушался к своей интуиции и не ввязался в физическое противостояние. В принципе, ребята оказались вполне нормальными, даже симпатичными людьми. Даже Колян, который вначале пытался развязать драку, на самом деле имел почти детскую психику.

Парень был настолько привязан к отцу, что с его потерей у него утратились все ориентиры и он, решив утопить все печали на дне стакана, возненавидел весь свет.

К счастью, он не успел деградировать настолько, чтобы не осталось возможности возврата к тому, чем его наградила природа и гены родителей. На душе Серафима было тепло и вполне комфортно: он был уверен, что теперь у Николая Гранаткина все сложится хорошо в жизни. В очередной раз Серафим отметил для себя, как всё-таки приятно делать добрые дела. От этой мысли захотелось подпрыгнуть до потолка или закружиться.

Он действительно вскочил и попытался допрыгнуть до потолка, но лишь на несколько сантиметров оторвался от бетонного пола.

— Господи, что это со мною? — с улыбкой спросил он и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. — Да на тебя, приятель, самогон так подействовал! — Серафим укоризненно покачал головой. — Это совсем никуда не годится! Нужно освобождаться от алкалоидов и как можно быстрее: вдруг старший Кум повторит свой эксперимент и пришлёт ещё кого-нибудь…

Серафим оголился по пояс и до изнеможения принялся истязать своё тело физическими упражнениями. Вскоре пот градом струился по всему его телу, но он, не обращая на это никакого внимания, продолжал и продолжал заниматься физическими нагрузками.


Он хорошо помнил негативно-презрительное отношение Такеши к спиртным напиткам и его шутливую притчу:

— Было плохо… Выпил стакан… Стало лучше… Выпил другой стакан… Стало хорошо… Выпил третий стакан… Отлично!.. Пошёл спать… Проснулся… Голова болит — это плохо… Выпил стакан… Стало хорошо… Но это уже замкнутый круг, из которого, придёт момент, когда уже можно и не выйти, а потому запомни: каждый стакан алкоголя выводится литром собственного пота!


С тех пор Серафим неуклонно придерживался собственного выработанного правила: после принятия алкоголя, при первой же возможности, вывести его, гоняя себя упражнениями до седьмого пота…

Он остановился только тогда, когда весь бетонный пол был настолько мокрым, что стоять на его отполированной телами поверхности было невозможно. Скинув штаны и оставшись в одних тёмно-синих хлопчатобумажных трусах, Серафим протёр своё тело штанами, вытер ими небольшой участок пола, отжал их досуха, после чего развесил их на трубе отопления. Затем расстелил сухую рубашку на вытертом полу и с удовольствием разлёгся на ней с широко раскинутыми в стороны руками.

Приятная ломота в мышцах, отличное настроение настроили на хорошие мысли. Серафиму захотелось вызвать в памяти образ любимой. Он поднялся, сел на скрещённые ноги и накрыл колени ладонями.

Обычно, когда ему хотелось «увидеть» кого-то в своей памяти, Серафим прикрывал глаза, и образ человека моментально оказывался перед ним. Но в этот раз изображение любимой Валентины никак не появлялось. Удивившись, Серафим сконцентрировался и вновь попытался «вызвать» её, но… результат оказался тем же.

— Господи, что происходит? Неужели не весь алкоголь вышел из меня и мешает наладить контакт?

Он сделал несколько специальных упражнений, попассировал руками, затем закрыл глаза, вытянул их перед собой ладонями вперёд, несколько секунд подержал их в таком положении, затем медленно приблизил ладони к грудной клетке на уровне сердца, повернул ладони вверх и запрокинул голову назад, изо всех сил мысленно призывая образ любимой. В какой-то момент ему показалось, что вот-вот и всё получится: на мгновение даже проявились контуры её фигуры, но все тут же исчезло.

— Ничего не понимаю… — растерянно прошептали его губы. — Такое впечатление, что Валечка не хочет явиться ко мне… Не хочет? — переспросил он сам себя и вдруг тут же воскликнул: — Или не может?

Серафим снова закрыл глаза и попытался всю свою энергетику, все свои мысли направить в сторону своей любимой: в одну сторону, в другую, в третью, — четвёртую. Он поворачивался и поворачивался вокруг себя до тех пор, пока его не осенило:

— Господи, чего я мучаюсь понапрасну, а что если у меня пропали мои способности? Чего проще проверить на ком-нибудь другом…

Он вновь закрыл глаза и на этот раз сосредоточил своё внимание на образе Марины Геннадиевны — матери Валентины. На этот раз особых усилий не понадобилось: она появилась мгновенно. Её лицо было заплаканным и выглядело безутешным. Казалось, её глаза взывали, молили о помощи самого Господа…

В этот момент Серафим понял, что его Любимой нет среди живых, и как только он это осознал, так перед его взором проявилась свежевырытая могила, а на временном деревянном кресте — фотография светлой улыбающейся Валентины…

— Господи! — громко простонал Серафим. — За что?!.

Глава 25 НУЖНО МЕНЯТЬ ТАКТИКУ

Баринов оторвался от программы телевидения и взглянул на часы. Они уже показывали десять часов двадцать восемь минут, а со стороны дежурного по карцеру не было никаких сообщений, и это было странным: что-то должно было произойти в шестой камере карцера.

Старший Кум выключил ставший раздражать телевизор, вышел из-за стола и принялся нервно вышагивать по кабинету. В голове зудела только одна мысль: «Звонить или не звонить? Звонить или не звонить?»

— Звонить или не звонить… — Сергей Иванович не заметил, как заговорил вслух, а когда до него дошло, с усмешкой добавил, — …вот в чём вопрос? Ну, все: потянуло на Шекспира: только этого ещё мне не хватало! — майор саркастически усмехнулся. — Что-то нервы, майор, у тебя расшалились: совсем ни к чёрту! Неужели опять не получилось?

Решительно подойдя к столу, он быстро набрал номер по внутренней связи:

— Дежурный Щекотилин, это Баринов говорит, — как можно спокойнее произнёс он. — У тебя все. в порядке?

— На вверенном мне объекте никаких происшествий с того момента, как я заступил на смену, не произошло, товарищ майор! — чётко доложил дежурный прапорщик.

— И к тебе никто не наведывался? — машинально спросил его старший Кум.

— Ко мне?

— Нет, ко мне! — вспылил майор.

— Ко мне никто не приходил, а вот шестую камеру карцера, в которой содержится нарушитель режима содержания, подследственный Понайотов, навещали трое сотрудников из спецподразделения нашего изолятора, — доложил дежурный: его голос явно выдавал волнение.

— Навещали? Й что? — нетерпеливо спросил Баринов.

— Навещали, побыли в камере минут сорок-пятьдесят, а может, и подолее, потом ушли, — прапорщик пытался говорить спокойно, словно речь шла о чём-то бытовом, не очень важном, но это ему плохо удавалось.

Тем не менее майор этого волнения не заметил и готов был взорваться от спокойствия своего сотрудника, но больше всего, конечно же, от неизвестности.

— И это все? — с раздражением спросил он.

— Я не понимаю, товарищ майор, что вы ещё хотите услышать? — дежурный прапорщик так разволновался, что казалось, ещё немного и он пустит слезу.

Послушай, Миша, да не прикидывайся ты шлангом, — грубо бросил Баринов. — Со всеми подробностями и мелочами расскажи обо всём с того самого момента, когда сотрудники внутренней спецслужбы заявились к тебе, и до того, как ушли, ты понял, о чём я тебя спрашиваю?

— Так точно, товарищ майор! Докладываю! Сотрудники внутренней службы в карцер явились втроём: старший группы старший лейтенант Дорохин Василий, лейтенант Севостьянов и лейтенант Гранаткин.

Баринов мысленно представил фигуры названных сотрудников внутренней спецслужбы и одобрительно заметил:

— Действительно, гладиаторы…

— Что, товарищ майор? — не понял прапорщик.

— Так, ничего… Продолжай Щекотилин!

— Ну, вот, пришли, поздоровались, — продолжил докладывать Михаил, — как положено представились, после чего одели на головы чёрные маски и приказали открыть шестую камеру, когда я открыл, они приказали мне выйти, закрыть их в камере, уйти и открыть камеру только тогда, когда они прикажут…

— Они были чем-нибудь вооружены?

— Как обычно: резиновые дубинки, баллончики, наверное… — прапорщик пожал плечами.

— Что значит, наверное?

— Так я ж в их карманы не заглядывал…

— Дальше!

— Я все и сделал, как они приказали… А что, не нужно было, товарищ майор?

— Нет-нет, ты всё сделал правильно, дальше рассказывай! — нетерпеливо попросил старший Кум.

Я ушёл к себе в дежурку и принялся заполнять журнал дежурного по карцеру… — он пожал недоуменно плечами, явно не понимая, что от него добивается майор Баринов. — Потом услышал стук и пошёл открывать… открыл, выпустил сотрудников из карцера, и они ушли…

— А что с нарушителем?

— Каким нарушителем? — снова не понял дежурный прапорщик.

— Ты че дуру гонишь? — рассердился Баринов, — С тем, к которому они приходили: с Понайотовым!

— А что с ним? Ничего, готовится ко сну, наверное, как и положено по правилам распорядка нахождения в карцере нарушивших режим содержания подследственных!

— И ты ничего не слышал, не видел, — с ехидством спросил старший Кум.

— А что я должен был увидеть и услышать, товарищ майор? — взмолился тот. — Скажите, я что-нибудь не так сделал? А может вы меня прямо спросите о том, что именно вы хотите услышать? А то я не понимаю…

— Успокойся, Миша, ты все правильно сделал, продолжай работать в том же духе: старшим прапорщиком станешь! — старший Кум с раздражением бросил трубку на аппарат. — Чёрт бы тебя побрал, Понайотов! — он снова набрал номер, на этот раз на городском аппарате: — Алло, капитан, это ты? — спросил он, услышав знакомый голос.

— Так точно! Что вам угодно? Старший Кум вкрадчиво представился:

— Не узнал? Это Баринов, Толик!

— Действительно, не узнал: богатым будешь! — весело заверил Будалов.

— Скорее бы! — вздохнул майор. — Говорить можешь: ни от чего тебя не отрываю?

— Все в порядке, товарищ майор, могу! — бодро ответил тот.

— Что можешь сказать?

— О чём, Сергей Иванович?

— Как о чём? О том, как произошла «историческая встреча» нашего подопечного с твоими хвалёными гладиаторами?

— Что-то не так, Сергей Иванович? — наконец-то до него дошло, что голос майора настроен совсем не оптимистично.

— А все не так! — с раздражением ответил Баринов.

— Как это?

— Как это? А так это! — передразнил старший Кум. — Как мне только что доложил дежурный по карцеру: твои «гладиаторы», мать их… — он с трудом сдержался, чтобы не выругаться матом, — пришли, одели маски, вошли к Понайотову, приказали прапорщику отвалить и открыть только тогда, когда они скажут…

— И что дальше?

— А дальше ничего! Около часа пробыли там, потом ушли оттуда…

— А твой подопечный?

— Готовится ко сну, как сказал дежурный, мать его… Богородица, — майор едва не рассмеялся от бессилия.

— Ничего не понимаю… Дайте мне, Сергей Иванович, минут пять: я позвоню Дорохину и сразу доложу вам, почему они не выполнили свою работу…

— Надеюсь, причина окажется достаточно уважительной… — угрожающе заметил Баринов.

Он бросил трубку на аппарат и настроился на долгое ожидание, однако как ни странно, а капитан отзвонился буквально через несколько минут:

— Это я, Сергей Иванович, — его голос звучал явно виновато и сконфуженно.

— Ну?

— Мы с вами не учли человеческий фактор…

— Какой ещё, к чёрту, капитан, человеческий фактор? — вспылил старший Кум.

— Афганский синдром…

— Причём здесь афганский синдром?

— Все, кто побывал в Афганистане, считают себя братьями и в любой ситуации встают на защиту друг друга, — спокойно пояснил капитан, потом вздохнул. — Сейчас я такого наслышался от Василия, что, честно говоря, даже мне стало стыдно… Так что, извините, товарищ майор, но ваше приказание выполнить не могу: готов на любое взыскание с вашей стороны, — официальным тоном проговорил Подсевалов.

— Дурак ты, капитан! — беззлобно