КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 614360 томов
Объем библиотеки - 951 Гб.
Всего авторов - 242844
Пользователей - 112735

Впечатления

ведуньяя про Волкова: Девятый для Алисы (Современные любовные романы)

Из последних книг автора эта понравилась в степени "не пожалела, что прочла".
Есть интрига, сюжет, чувства и интересные герои.
Но перечитывать не буду точно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ведуньяя про Волкова: Я тебя искал (Современная проза)

Честно говоря, жалко было потраченные деньги на эту книгу и "Я тебя нашла".
Вся интрига двух книг слизана из "Ромео и Джульетты", но в слащаво-слюнявом варианте без драмы, трагедии или хоть чего-то реально интересного. Причем первая книга поначалу привлекла, вроде сюжет закрутился, решила купить. Но на бесплатной части закончилось все интересное и началось исключительно выжимание денег из читателей.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ведуньяя про Волкова: Времена года (Современные любовные романы)

Единственная книга из всей серии этих двух авторов (Дульсинея и Тобольцев, Времена года, Я тебя нашла, Я тебя нашел, Синий бант), которая реально зацепила и была интересна. После нее уже пошло слюнявое графоманство, иначе не назовешь

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ведуньяя про Волкова: Синий бант (Современные любовные романы)

Просто набор кусков черновиков, очевидно не вошедших в 2 книги: Дульсинея и Тобольцев и Времена года. И теперь ЭТО называется книгой. И кто-то покупает за большие суммы (серию писали 2 автора, видно нужно было удвоить гонорар).
Причем ни сюжетной линии, ни связи между кусками текста - небольшими сценками из жизни героев указанных двух книг.
Может я что-то не понимаю во взаимоотношениях писателя и читателя?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Живой: Коловрат: Знамение. Вторжение. Судьба (Альтернативная история)

В 90-е годы много чего писали. Мой прадед, донской казак, воевал в 1 конной армии под руководством Буденного С.М., донского казака. Дед мой воевал в кав. полку 5-го гв. Донского казачего кавалерийского корпуса и дошел до Будапешта.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
ABell про Криптонов: Ближний Круг (Попаданцы)

Магия? Добавьте -фэнтези.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Дед Марго про Распопов: Время собирать камни (СИ) (Альтернативная история)

Все чудесятее и чудесятее. Чем дальше, тем поселягинестее - примитивнее и завлекательнее

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Бытовая культура итальянского Возрождения: У истоков европейского образа жизни [Вячеслав Павлович Шестаков] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



В. П. Шестаков БЫТОВАЯ КУЛЬТУРА ВОЗРОЖДЕНИЯ У истоков европейского образа жизни

Все права защищены. Никакая часть настоящей книги не может быть воспроизведена или передана в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, будь то электронные или механические, включая фотокопирование и запись на магнитный носитель, а также размещение в Интернете, если на то нет письменного разрешения владельца.

Предисловие

Эпоха Возрождения знаменует собой возникновение нового типа культуры, в которой сложно сочетаются многие крайности и противоположности: новой светской и старой традиционной культуры, пантеизм, обожествляющий природу, с интересом к самым экзотическим религиям и мифологиям, индивидуализм с его утверждением правомерности личного интереса, с поисками основ человеческого общежития, глубокий интерес к античности с традициями средневековой мысли.

Исследования этой культуры началось еще в XIX веке. Начало им было положено в 1878 году замечательной книгой Якоба Буркхардта «Культура Италии эпохи Возрождения». На мой взгляд, этот культурологический бестселлер не превзойден и по сей день, потому что он дал методологический ключ к анализу культуры Ренессанса, показав тесную связь высокой и повседневной культуры. Конечно, за последнее столетие в исследовании культуры и истории Ренессанса произошли многие изменения, как в общей методологии, так и в изучении отдельных проблем. Как отмечает Сэмюэль Кон в статье «Возвращенный Буркхардт», «открылись многие новые пути исследования, в частности изучение истории отдельных знатных семей. Современные историки, очевидно, уклоняются от простого признания или отрицания Буркхардта, чтобы углубить его общий метод и показать противоречия между индивидуализмом и современностью»[1].

После Буркхардта о культуре Ренессанса написана не одна сотня книг. Как правило, они посвящены исследованиям высокой культуры этой эпохи, той культуры, которая запечатлелась в философии, искусстве, литературе, поэзии, иными словами, в высших слоях духовной культуры. Намного слабее изучена бытовая, повседневная культура, которая в большей мере связана с памятниками материальной культуры. Долгое время быт представлялся для некоторых ученых тем, что лежит вне культуры, что даже противостоит этой культуре. Это во многом объясняется стойким предрассудком, согласно которому быт в эпоху Возрождения, якобы, не был упорядоченным, семья была непрочной, никаких нравственных норм не существовало, в обществе господствовал аморализм, авантюризм и нравственная анархия. Так некоторые теоретики представляют себе «оборотную» сторону культуры Возрождения, не утруждая себя знакомством с памятниками искусства и культуры.

Нам представляется, что подобный взгляд является исторически недостоверным, связанным с попытками ревизии и медиевизации Возрождения. Напротив, именно эта культура обосновала семью и быт как прочную основу общества. Это становится очевидным, если сопоставить культуру Возрождения с предшествующей ей культурой Средневековья. Ведущую роль в этой последней играло рыцарство, которое не было заинтересовано в доме, так как жизнь рыцарей происходила при дворе феодала, в бесконечных сражениях и войнах, в странствиях по свету. Эту культуру превосходно изобразил Сервантес в своем Дон-Кихоте.

В эпоху Возрождения с развитием городской культуры семья и дом становятся центром социальной жизни. «Ренессанс, — пишет Буркхардт, — впервые предпринимает попытку сознательно построить быт как упорядоченное и даже художественное произведение»[2].

В нашей книге мы идем по пути, проложенному Буркхардтом. Представляет большой интерес то, как жили люди Возрождения, какой у них был дом, как они одевались, какие у них были повседневные занятия, каковы были игры и праздники, во что они верили, как они любили, как относились к рождению детей, браку, семье и в целом к жизни и смерти. Все эти вопросы являются предметом настоящей книги. В ней мы попытаемся осветить бытовую сторону культуры Возрождения, правда, не оставляя в стороне и духовную культуру. Самые интересные страницы истории Ренессанса находятся как раз в точках пересечения этих культур.

Следует отметить, что бытовая культура сегодня вызывает гораздо больший интерес у исследователей, чем прежде[3]. Это связано с положением современной культурологии о том, что в культуре, как единстве материальных и духовных векторов, не может быть важных и неважных областей. В наше время повседневной культуре посвящаются не только книги, но и выставки, иллюстрированные издания. В 2006 году в лондонском музее Виктории и Альберта было экспонирована выставка, посвященная ренессансному дому. Кроме того, в 2008–2009 годах в художественном музее Метрополитен в Нью-Йорке происходила выставка «Искусство и любовь в ренессансной Италии». Материалы обеих выставок были опубликованы в представительных каталогах, которые мы используем в нашем издании[4].

Следует отметить, что Россия не переживала эпоху Возрождения, как все другие европейские страны. Не до того было. Надо было отстаивать свою национальную идентичность от завоевателей. Но Ренессанс оказал большое влияние на русскую культуру задним числом, что проявилось в философии, архитектуре, живописи, литературе и поэзии. В XIV–XVI вв. в России не было того подъема, который происходил во многих странах Западной Европы. Но зато в начале XX века у нас был религиозно-философский Ренессанс, обладающий многими чертами того европейского Возрождения, который в свое время, казалось бы, прошел мимо нас.

Хотя итальянский Ренессанс не имел прямого влияния на русское искусство, воздействие свое он тем не менее оказывал. Об этом в свое время писал замечательный историк искусства М. В. Алпатов, в частности, в статье об образах Апокалипсиса в иконах Московского Кремля[5]. Не случайно, что эта статья вызвала интерес у Эрвина Панофского, который в письме от 8 апреля 1963 года писал Алпатову: «Дорогой профессор Алпатов. Примите мою благодарность за присланный оттиск Вашей интересной статьи о русской живописи XV века, в частности, об иконах Апокалипсиса. Должен сказать, что я не удивлен наличием сильного итальянского влияния в русском искусстве XV века, и я полностью разделяю Ваше восхищение достижениями „Мастеров Кремля“, которые Вы так талантливо реконструировали»[6].

В ответ М. В. Алпатов писал Панофскому: «Это верно, что ранние мастера XV века ближе к характеру итальянского Треченто, чем к искусству Кватроченто. Очевидно, не существовало прямого контакта между искусством Москвы и Италии вплоть до конца XV столетия. Важность икон на темы Апокалипсиса состоит не только в том факте, что они заключали некоторые итальянские мотивы, но и в том, что они содержали оригинальные идеи и интерпретацию текста. Я высоко ценю Ваше внимание к этим проблемам. Мне кажется, мои идеи имеют нечто общее с теми проблемами, которые Вы прекрасно исследуете в Вашей книге „Ренессанс и Ренессансы в Западном искусстве“»[7].

Все это вызывало и вызывает живой интерес к культуре этой эпохи. И сегодня она практически является основой гуманитарного образования. В России вышло большое количество ценных книг по искусству и культуре Ренессанса. Надо отдать должное Комиссии по культуре Возрождения при Российской академии наук, которая проводит конференции и регулярно издает книги по культуре Ренессанса. Следует указать на одну из книг этой серии, которая специально посвящена культуре Возрождения — «История культуры стран Западной Европы в эпоху Возрождения», вышедшая в 1999 году в издательстве «Высшая школа» под редакцией Л. М. Брагиной. Одна из глав этой книги, принадлежащая Г. П. Гусаровой, посвящена нашей теме «Быт европейских стран в эпоху Возрождения».

Правда, широкий спектр работ в области Ренессанса отнюдь не означает, что все теоретические вопросы, связанные с Возрождением, раз и навсегда решены, и они не нуждаются в дискуссии. Одним из самых сильных потрясений, которые я испытал, было чтение книги Александра Степанова «Искусство эпохи Возрождения», изданной в 2003 году издательством «Азбука». Надо отдать должное издателям — книга издана на хорошей бумаге, с большим количеством иллюстраций, сравнительно большим тиражом, рассчитанным на широкий круг читателей. Но меня поразила концепция Ренессанса, которую автор излагает в предисловии к своей книге. Здесь он приводит различные теоретические модели Ренессанса, в частности Бахтина, Аверинцева, Лосева, Хейзинги, Хаузера. Мотивируя тем, что все эти концепции различны и часто противоречат друг другу, Степанов приходит к выводу о принципиальной невозможности теоретического подхода к Ренессансу и вообще отказывается от всяких попыток теоретической интерпретации этой эпохи.

«Я не верю в закономерности искусства. Я придерживаюсь давно высказанного мнения, что у гения плохие отношения с историками искусства. Поэтому в моей книге, где речь пойдет исключительно о гениальных художниках, нет не только ответа на вопрос, что такое Возрождение, — читатель не найдет в ней и истории искусства Возрождения. Перед ним пройдет не история, а калейдоскоп очерков о том, как гениальные живописцы и скульпторы, каждый по-своему, решали проблемы — личные и те, которые ставили перед ними церковь, город, государь, частные лица. Шум времени — то, что происходило вне искусства, — будет слышен только местами»[8].

Предлагая читателям свой «калейдоскоп очерков», автор отказывается от традиций европейского и отечественного искусствознания, которое видело в Ренессансе закономерный и вполне осмысленный процесс развития европейской культуры. Ссылка на гениальность художников, о которых он пишет, не спасает. Ведь надо объяснить причины их гениальности, а без обращения к «шуму времени» этого не сделаешь.

Правда, А. Степанов не выдерживает до конца своего обещания представить читателю чисто эмпирический подход к искусству Возрождения. Уже на следующей странице своего «калейдоскопа», он сообщает нам свои теоретические установки. Оказывается, как он считает, Ренессанс вовсе не новая эпоха, а продолжение Средневековья, некий его «плодотворный кризис». Кроме того, он полагает, что итальянское искусство XV века — это не что иное, как готическое искусство. Более того, по мнению А. Степанова, никакого Ренессанса вне Италии не существовало, и быть не могло. Кроме того, мы узнаем, что искусство Возрождения — исключительно элитарное, идеалистическое, мифотворческое и эскапистское, «уводившее современников и от насущных жизненных проблем, и от конкретных жизненных форм»[9].

В результате обнаруживается, что, отказываясь публично от теоретической интерпретации Ренессанса, автор на самом деле предлагает нам свою концепцию Возрождения, надо сказать, очень сомнительную, а главное, совершенно не оригинальную. Попытки «ревизии» Ренессанса существовали и до него, и как выясняется, ни к чему хорошему они не приводили. Автор волен, стремясь к моде и оригинальности, превращать Ренессанс в «лебединую песнь Средневековья». Атрофия теоретических способностей, отказ от теоретического осмысления ренессансного наследия, которое предлагает автор «всем, изучающим историю искусства», довольно высокая цена за желание быть оригинальным и не скованным никакими научными традициями и определениями.

Исследование бытовой культуры итальянского Возрождения, помимо всего прочего, наглядным образом доказывает несостоятельность попыток медиевизации Возрождения, превращения его в «лебединую песню Средневековья». Как известно, европейское Средневековье представляет собой религиозный тип культуры, тогда как эпоха Возрождения демонстрирует во всем богатстве и разнообразии новый, светский тип культуры, который прослеживается на всех ее уровнях, начиная от быта и кончая развлечениями и интеллектуальными занятиями. Если бы приверженцы медиевизации Возрождения были бы правы, то итальянцы в XV и XVI веках должны были жить в монастырях, заниматься сельским хозяйством и читать исключительно Библию, а не устраивать академии, участвовать в спортивных соревнованиях и открывать новые страны и континенты. Но на смену монастырей, о которых так мечтают изверившиеся в культуре авторы «ревизионных» перестроек Возрождения, именно в эту эпоху был создан тот тип светской архитектуры, который в корне изменил облик итальянских городов.

В наше время попытки исследования повседневной культуры предпринимались как у нас в стране, так и за рубежом. В 1999 году в США вышел сборник статей под названием «Культура Ренессанса и повседневность». К сожалению, он, на мой взгляд, оказался не совсем удачным. Из всего широкого спектра возможных проблем авторы выбрали такие темы, как «судьба монахинь во Флоренции», «деньги и регуляция желаний», «проститутки и базары в Голландии», «авторитет и насилие в доме»[10].

Гораздо больший интерес представляет книга Е. Чемберлина «Повседневная жизнь в эпоху Возрождения», изданная в 1965 году. В ней рассматриваются такие проблемы, как путешествие, город, образование, анатомия, книгопечатание, инквизиция и т. д.[11] При этом, автор обращается не к одной стране, а ко всем европейским странам.

Следует отметить, что, анализируя повседневную культуру Ренессанса, мы тоже обращаемся к опыту не только Италии, но и других европейских стран — Германии, Испании, Франции, Англии. Но главным источником для нас является итальянское Возрождение, так как в Италии культура Ренессанса развилась прежде, чем в других странах, и в более отчетливых и новаторских формах.

Современные исследователи обнаруживают, что в эпоху Возрождения коренным образом изменилось отношение науки, технологии и искусства к повседневной жизни. В Средние века наука и образование были кастовыми, они целиком находились под прерогативой церкви, и все средневековое знание составляло систему секретов, совершенно недоступных массам. Эти секреты передавались из поколения в поколение и контролировались ремесленными гильдиями. Английский историк культуры Агнесс Хеллер пишет:

«В эпоху Возрождения все это радикально меняется. Прежде всего, разложение средневековой социальной системы приводит к концу признание знания как особой привилегии. С этой точки зрения эпохальное значение имеет организация Академии Платона во Флоренции: это была первая школа в философии, свободная от церкви и университета. То, что она была светской и открытой для всех, обосновывало принцип свободы и открытости для каждого мыслящего человека, хотя бы для тех, кто занимался платоновской философией. Университеты, прежде всего Падуанский, открыли двери для тех молодых людей, которым не предоставлялось учиться по праву рождения. Плебейская молодежь, которая прежде становилась монахами, теперь могла становиться клерками. Система стипендий постепенно стала создавать тот новый слой общества, который сегодня мы называем интеллигенцией»[12].

В эпоху Возрождения наука раскрывала свои результаты для всех, ее интересы заключались если не в развитии всей нации, то хотя бы города. С изобретением книгопечатания наука стала открыто служить повседневной жизни. Такова была, например, медицина. Парацельс или Кардано не скрывали своих открытий, не превращали их в тайну, доступную лишь посвященным. Начиная с этого времени, наука стала отвечать потребностям и интересам повседневной жизни, научное сознание не противопоставляет себя обыденному сознанию. Следует отметить, что это относится в особенности к итальянским городам. В Риме, Венеции, Флоренции население немедленно знакомились с научными открытиями или изобретениями, научные новости были открыты для всех. Все это раскрывает повседневную жизнь в новом свете, делает ее предметом научного интереса.

Более того, повседневная жизнь становится предметом ренессансной науки. «Повседневная жизнь является важной темой ренессансной мысли, предметом онтологии, эпистомологии, искусства, этики… Новая наука вырастает на почве повседневного опыта: экономика начинается с Альберти, политическая и военная наука с Маккиавелли, гражданская наука с Гроция и т. д[13]

Помимо научного, исторического интереса к культуре Возрождения, вполне правомерен и естественен, казалось бы, чисто прозаический вопрос: живем ли мы лучше и интересней, чем люди, жившие полтысячелетия тому назад? Лучше ли у нас, чем у них наши городские дома? Лучше ли наши загородные дома и дачные поселки, где мы проводим летнее время, чем ренессансные виллы? Удобней и совершенней наша современная мебель, чем та, что украшала дома в прошлом? Стало ли наше современное искусство более совершенным и полноценным, чем искусство Ренессанса? Конечно, исторические сопоставления всегда затруднительны и не точны. Несомненно, современная наука и медицина ушли далеко вперед, мы намного больше знаем о природе, человеке и космосе, чем люди прошлого. Но принесло ли нам это больше счастья и удовольствия от познания? На все эти и многие другие вопросы, возникающие по мере знакомства с повседневной культурой Возрождения, мы попытаемся если не ответить, то во всяком случае, их поставить.

В нашей работе мы попытаемся в максимальной степени использовать искусство для иллюстрации той культуры, которая существовала в эпоху Возрождения в сфере повседневной жизни. В ренессансной живописи мы можем увидеть человека в его повседневных занятиях, узнать, в каких условиях он жил, каковы были его дом, семья, занятия, одежда, украшения, обычаи, увлечения, праздники, книги, которые он читал, музыка, которую он слышал, верования, которым он следовал, и т. д. Изобразительное искусство Ренессанса, склонное к реалистическому изображению обыденной жизни и бытовых деталей даже в картинах духовного и религиозного содержания, дает нам богатейший материал по всем этим темам.

В связи с этим мы пытаемся построить нашу книгу на сопоставлении теории и практики, идей и образов, документального текста и иллюстрации. Каждая глава должна сопровождаться подтекстовыми иллюстрациями, так чтобы текст был бы комментарием к изображению, раскрывая его смысл.

И еще один аспект в изучении культуры Ренессанса представляет, как мне кажется, большой интерес. Это — отношение культуры Возрождения и культуры современности. Многое из этой культуры вошло в европейское сознание, в европейский интеллект, и вместе с тем в европейский быт. Важно сопоставить параметры современной массовой культуры и культуры Ренессанса, которую Буркхардт объявлял торжеством индивидуализма. Интересно, в какой мере наши культуры сопоставимы и какая из них имеет преимущества, если рассматривать это сопоставление не только на бытовом уровне, но в глобальной перспективе.

Настоящая книга является продолжением наших исследований культуры Возрождения, которыми я занимаюсь на протяжении четверти века. Результатом этих исследований был ряд публикаций по проблемам ренессансной культуры, эстетики, образования, музыки, в частности, антология «Эстетика Ренессанса» в двух томах, «Музыкальная эстетика средневековья и Возрождения», «Трактаты Возрождения о любви и красоте женщин», «Шекспир и итальянский гуманизм». Предметом моей предыдущей книги «Философия и культура эпохи Возрождения» (СПб., 2008) была главным образом высокая культура, связанная с философскими проблемами и конфронтацией в сфере интеллектуальных идей. В настоящей книге я обращаюсь к повседневной, бытовой культуре, которая, как мне кажется, представляет не меньший интерес и позволяет увидеть ренессансного человека в его повседневных занятиях. И кроме того, ее исследование позволяет наглядно увидеть, как в эту эпоху, по словам Буркхардта, быт превращался в упорядоченное художественное произведение, оставляя неизгладимый след в европейской и мировой истории.

Глава 1 Ренессансный дом извне и изнутри


[14]

1. Типология дома: casa, palazzo, villa

Сегодня историки культуры занимаются пристальными исследованиями ренессансного жилища, его внешней и внутренней стороной, его строением, утварью, мебелью, порядком жизни и повседневным этикетом. Они полагают, что изнутри дома можно увидеть реальные изменения в экономической, социальной и культурной жизни всего общества, связь внутреннего интерьера с внешним окружением, улицей, городом, сельской природой и даже миром в целом. Поэтому исследованию ренессансного дома посвящены многие работы современных культурологов[15].

Культура Ренессанса была по-преимуществу городской культурой. В отличие от Средневековья, Ренессанс был торжеством урбанизма. В эту эпоху происходит расцвет крупных европейских городов, формирование городского быта со всей его сложностью и многообразием. И при этом ренессансный город не отгораживался толстыми и высокими стенами ни от природы, ни от деревенской жизни, а находил рациональное сочетание городского и сельского уклада.

Ренессансный дом — это микрокосм культуры Возрождения. Он был центром и средоточием повседневной культуры Ренессанса. Здесь происходила вся жизнь человека, от рождения до его смерти. В доме дети учились читать, получали первые жизненные уроки, прежде чем пойти в школу. Впоследствии в доме появлялось все необходимое для профессии хозяина дома: врач принимал больных, купец собирал свои товары и заключал торговые сделки, художник открывал мастерскую, где работал он сам и его ученики, учитель давал первые уроки, прежде чем дети начинали ходить в школу, ремесленник открывал свою мастерскую. Таким образом, дом отражал макрокосм всего города. И город славился своими знатными домами.

К тому же город был местом социального общения и всевозможных публичных мероприятий. В богатый дом валили толпы соседей и горожан. Здесь довольно часто проводились балы, обеды, танцы. Происходили музыкальные вечера, профессиональные музыканты, а иногда и просто любители давали музыкальные и вокальные концерты. Не случайно Альберти в своем трактате об архитектуре пишет, что «дом — это маленький город». Поэтому при устройстве дома, учитывалось все, что имеет отношение к строительству города. В доме, как и в городе, нужно предусмотреть все необходимое для жизни его жителей. «Частный дом, — пишет Альберти, — бесспорно должен строиться ради семьи, чтобы она в нем находила полный покой; и это местопребывание никогда не будет достаточно удобно, если под одним и тем же кровом не окажется всего, что для этого потребно»[16].



Кастелло Эстенсе в Ферраре. XIV–XVI века.

Автор: Pramzan / Wikimedia Commons by CC BY-SA 3.0


Как известно, центром ренессансной культуры была Италия. В ней эта культура развивалась наиболее интенсивно и плодотворно. Это сказывалось прежде всего на гражданском строительстве, на создании нового типа архитектуры, который получил название «ренессансного стиля». Первое, что обращает на себя внимание, это удивительное разнообразие строений, отсутствие в них какого-то стандарта. Об этом писал уже Филарете в своем трактате «Об архитектуре». Сравнивая архитектуру с образом человека, он полагал, что здания должны быть также разнообразны, как и характеры людей: «Здания строятся по образу людей. Вы никогда не встретите зданий, которые были бы полностью похожи. Некоторые их них большие, другие малы, а третье средней величины, некоторые прекрасны, другие менее прекрасны, третьи уродливы, а некоторые еще более уродливы, совершенно, как люди»[17].

Ренессансный дом в Италии представлен тремя типами жилища и связанными с ними архитектурными сооружениями: дом (casa), дворец (palazzo) и вилла (villa). Итальянское название дома — casa — этимологически связано с другим словом (casato), что значит семья. Таким образом, дом — это место обитания семьи. Правда, далеко не всегда «фамильный дом» был домом одной семьи. Порой в ней уживались представители самых разных возрастов и семейств. На картине Чезаре Вичело «Семейный портрет» изображены девятнадцать человек, включая младенца и старика, очевидно, главу семьи. Как правило, на фасаде дома красовался фамильный герб, свидетельство дворянского происхождения и символ семейной славы.



Бенедетто да Майано, Джулиано да Сангалло.

Палаццо Строцци во Флоренции. Около 1489–1490


Дом среднего достатка мог быть небольшим, включающим три-четыре комнаты. Но существовали очень богатые и большие дома, до 40–50 комнат. Такие дома назывались «палаццо» — дворцами. До нашего времени сохранились такие дворцы, принадлежащие знатным семействам — палаццо Строцци, палаццо Руччилаи, палаццо Медичи. Фасад палаццо был декорирован рустикованным камнем, окна дворца симметрично повторяли друг друга. Как правило, эти дворцы имели три этажа: первый, наземный, и два верхних жилых этажа — «piano nobili». Первый этаж предназначался для общественных нужд, его комнаты были высотой в 6–8 метров, здесь выстраивалась галерея, вдоль стен стояли скамьи, здесь находился парадный вход в здание и выход в парк, примыкавший к дворцу с внутренней стороны здания.



Палаццо Медичи-Риккарди. План первого и второго этажей.

Начало 1140-х. Государственный архив, Флоренция


Первый, жилой этаж имел помещения с четкими функциональными предназначениями. Прежде всего, здесь была большая приемная — sala. Она была рассчитана на прием большого количества гостей. Для этой цели в ней стояли скамьи, длинные столы, огромные камины, декорированные рельефами или живописью. Они были источниками тепла, но вместе с тем и визуальным центром помещения. Сюда сдвигались столы, стулья, скамьи. Камины были огромного размера, до 2,5 метров в высоту и до 5 метров в ширину. О таком камине дает представление рисунок Богерини, который хранится в кабинете рисунков и эстампов Уффици. Потолок залы часто был расписан парадной живописью. Эта приемная зала служила для развлечений, для публичных обедов или танцев. Она была снабжена огромными окнами.



Зал в палаццо Даванцати во Флоренции. 1345–1400


Другой частью дворца или дома была camera, иными словами, спальня. Это была самая богатая мебелью часть здания. Главным ее элементом была кровать. Обычно это было грандиозное сооружение, до 3 или 3,5 метров в ширину. Первоначально она ставилась на сундуки (cassoni), которые составляли, как бы ее фундамент. Но в XVI веке эти кровати были заменены кроватями на ножках. Как правило, кровати закрывались раздвижным пологом, скрывая ее внутреннюю часть. Кровать была реликвией семьи. Если муж умирал, ее наследовала жена. Особую часть мебели представляли собой семейные сундуки, выполнявшие одновременно функции хранения богатства и постелей. Они богато декорировались и обладали, помимо всего прочего, художественной ценностью. Спальня украшалась скульптурой и живописью, ее обязательным сюжетом была «Мадонна с младенцем».



Джулиано да Сангалло. Камин в палаццо Гонди во Флоренции. 1501


Наконец, третьей обязательной частью ренессансного дома был кабинет или офис — scrittoio. Потолок этой комнаты обшивался деревянными панелями. Здесь была библиотека, мебель для работы и для чтения. Здесь происходили деловые встречи и обсуждались вопросы бизнеса.

Такова была структура ренессансного дома в Италии, которая была неизменной на протяжении XIV–XVI веков. Правда, существовала еще одна, скрытая от глаз посетителя часть дома. Это было все то, что было связано с прислугой и со всеми хозяйственными делами. В большом доме было много прислуги, до двадцати человек. Они имели специальный вход в дом, для них существовали лестницы и переходы, комнаты для хранения посуды и продуктов, мытья посуды и еды челяди. Все это было спрятано на нижних этажах здания или даже в подвалах. Здесь точились ножи и готовились колбасы, как это видно на картинах XV века. И конечно же, самое большое значение имела кухня, где готовились обеды не только для семьи, но, порой, на несколько сотен человек. На кухне готовили ежедневную пищу, приготовлялись запасы впрок. Дом, как и город, был самодостаточен, он не должен был иметь нужду в чем-либо. Идея комфорта (comodita) лежит в самом фундаменте ренессансного дома.

Банкету придавали большое значение гуманисты. Они видели в нем нечто подобное античному Symposium. Как пишет Мишель Женнерет, «праздники и пиршественные обряды соответствовали мировоззрению гуманистов. Мифология еды выражала одновременно стремление к удовольствию и потребность в рафинированной культуре. Удовольствия стола символизировали интеллектуальное развитие и вместе с тем давали свободу языку инстинктов»[18]. Вместе с тем застолье приучало к определенным нормам поведения и служило средством общения.

История живописи сохранила многое из парадной жизни ренессансного дома: обильные обеды, танцы, музыкальные концерты. Но не в меньшей степени до нас дошло и от теневой жизни дома, сценами приготовления пищи, мойки посуды и т. д. На кухне и в подсобных помещениях находился двигательный нерв здания. Без него палаццо могло превратиться в холодное, нежилое здание, набитое фамильными гербами, мебелью и живописью, музеем мертвых вещей, какими, впрочем, и стали многие итальянские палаццо в наше время.

Приготовление пищи составляло большую часть забот прислуги. Пища готовилась на кухне, а затем подавалась на столы в зал, где проходили танцы, обеды, приемы. На гравюре Антонио Темпеста «Январь» (1599) хорошо видна кухонная суетня. Слуги чистят птицу, готовят мясо на огне, сервируют посуду. Вдали за пределами кухни видна главная зала, где играют музыканты и танцуют гости. Их ожидают уже сервированные столы.



Антонио Темпеста. Январь 1599. Гравюра


Кухонная сцена изображена на картине Винценцо Кампи «Кухня» (1580). Здесь слуги и служанки готовят птицу, занимаются приготовлением пирога и различных блюд.

Оживленная сцена приема гостей с многочисленными детальными подробностями изображена на картине, приписываемой Тинторетто, «Свадьба в Канне» (1561–1570). Тут присутствуют и музыканты, и гости с их женами, и еда, и виночерпие. На потолке для движения воздуха прикреплены специальные раздвоенные полотенца.

Но кто был хозяином дома и как распределялись права и обязанности в доме? Согласно нормам тогдашнего права, дом принадлежал исключительно мужчине и передавался в наследство только по мужской линии. Дочери богатых хозяев, выходя замуж, переходили в другую семью. Они имели право взять с собой драгоценности, предметы мебели, деньги, но владеть собственностью, наследовать дом им запрещалось. Завещания богатых флорентинцев свидетельствуют о том, что хозяин дома, не имея прямого наследника, предпочитал передать дом в собственность сына брата или дочери, но ни в коем случае не передавать его по женской линии.



Винченцо Кампи. Кухня. 1580-е. Академия Брера, Милан



Джованни Амброджо Брамбилла. Сцена на кухне. 1583. Гравюра


Если права на дом принадлежали мужчине, то обязанности в доме распределялись по гендерному принципу. Считалось, что жена не имеет права входить в кабинет, где царствовал муж, но зато он не имел право показываться на кухне, где царствовала его жена.

От palazzo флорентийского типа отличаются дворцы в Венеции. Венеция построена на семидесяти мелких островах в середине залива. Конструкция его домов в значительной степени определяется незначительным пространством земли, окруженной водой. Венецианские дворцы значительно выше, с узкими фасадами, выходящими на каналы, с балконами и галереями на верхних этажах. Но основные элементы здания — большая sala, жилая комната — camera, деловая комната — studio. В дом вели два входа — один с суши, другой с моря, причем последний строился в монументальных размерах, со скульптурным порталом и был парадным. Таким был, например, палаццо Бардаран Андреа Палладио.

Городской дом был главным местом для жизни и консолидации семьи, укрепления ее авторитета, концентрации богатства. Помимо городского дома, Ренессанс создает новый тип жилища, который сыграл важную роль в тогдашней культуре — виллу. Вилла была дополнением к ренессансному урбанизму, выходом из изоляции чисто городского бытия на природу, к прелестям уединенной сельской жизни. И. И. Тучков, автор обширного и обстоятельного труда о виллах Возрождения, пишет: «Ренессансная культура — одно из самых значительных и типичных явлений истории, культуры и искусства эпохи Возрождения. Этот конкретный культурно-исторический феномен, как и вообще феномен виллы во все века своего существования, обладает удивительным структурным разнообразием и уникальным художественным масштабом, что и придает ему незабываемую значительность. Ренессансная вилла — сложный и живой организм, живущий динамичной, постоянно подверженной разного рода изменениям жизнью, неизменно откликающейся на все изменения времени, желания заказчика, особенности современной художественной ситуации. Ведь вилла — не только здания, постройки, службы с их характерным архитектурным обликом, не только пространство парка с его партерами, боскетами, павильонами, перголами, фонтанами и скульптурной декорацией, но некое единое целое, объединяющее все эти яркие и красочные составляющие сельского бытия с земельными владениями хозяина резиденции, на которых они располагаются, с угодьями, приносящими доход, с природной средой, окружающими ландшафтами, неизменно в любых сезонных и погодных условиях призванными служить ученому досугу, покойному отдыху, нехитрым удовольствиям, наконец, наслаждению владельца»[19].



Микеле Санмикели. Ка'Куссони в Венеции. 1548–1550. Перспективный рисунок


Вилла — типично ренессансное явление. Как самостоятельный культурный институт она возникает в различных городах Италии в XV веке: вилла Медичи во Фьезоле, Флоренция, вилла Поджореале в Неаполе. В последующем вилла приобретает широкую географию: вилла Адриана в Тибуле, вилла д’Эсте в Тиволи, вилла Ланте на Яникуле, вилла Фарнезе в Капрароле, вилла Марсилио Фичино во Флоренции, ставшая «Академией Платона», и т. д. В определенной мере вилла была дань античному миру, она создавалась на основе античной традиции, идей Цицерона, Горация, Плиния. Но в эпоху Возрождения вилла становится универсальным культурным и экономическим феноменом, далеко обогнавшим опыты сельской жизни римских патрициев.

Как это не парадоксально, своим появлением ренессансная вилла обязана высокой степени урбанизации, усложнением городской жизни. На фоне сложностей и противоречий городской жизни в обществе появилась тяга к сельской простоте, к деревенскому быту, который позволял понять и оценить красоту природы. Поэтому, вилла, как и ренессансный дом, в конечном счете является продолжением городской культуры, внутренней потребностью и следствием урбанизма.

Связь виллы с гуманистическим движением волновала многих авторов, таких как Андре Шастель, Джеймс Аккерман, Дэвид Коффин и др.[20] Аманда Лили выдвигает понятие «гуманистическая вилла». Она полагает, что этот термин может иметь несколько значений. Во-первых, это может быть загородный дом, принадлежащий (чаще всего подаренный) ученому-гуманисту. Примером может быть дом Марсилио Фичино в Карреджи, вилла «Ваккиано» Джианоццо Манетти, вилла «Иль Монте» Веспасиано да Бастикки. Во-вторых, этот термин может означать место, где происходили встречи и дискуссии гуманистов. В-третьих, этот термин может означать место, где гуманисты писали свои литературные произведения, например вилла Сассетти «La Pietra», вилла Медичи во Фьезоле и т. д.[21]

Первым, кто развил философию и эстетику сельской жизни, был Франческо Петрарка. Он сам долгое время жил на природе в маленькой вилле Арква близ Падуи, среди оливковых рощ и виноградников. Поэтому его гуманистические воззрения на природу, все его восторженные описания сельской жизни основывались не только на мнениях античных авторов, которые он обильно излагает, но и на личном опыте. Петрарка первым обосновал идеал «уединенной жизни» как образ жизни мудреца, поглощенного познанием жизни, чтением книг, прогулками на природе как средстве сосредоточенности и занятия ученым досугом. Этот идеал отличается от простого бегства от жизни, от монашеского отшельничества. «Меня услаждает, — пишет Петрарка в своем трактате „Об уединенной жизни“, — не столько уединенный покой и тишина, сколько обитающие там покой и свобода… Уединение без наук — изгнание, тюрьма, жало; присоедини науки — родина, свобода, наслаждение». Петрарка постоянно утверждает, что жизнь на природе связана со свободой, под которой он имеет в виду спокойствие духа и занятия творчеством.



Фреска в Кастелло Буонконсильо. Октябрь 1407, Тренто


Идеалы Петрарки наследуют и другие писатели и деятели Возрождения, в частности Альберти. Помимо «Десяти книг об архитектуре» мы находим у Альберти восторженный панегирик вилле, источнику удовольствий и отдохновения от городской жизни, в его трактате «О семье»: «В вилле вы наслаждаетесь светлыми и чистыми днями, ясными и радостными. Вы имеете перед собой очаровательнейшее зрелище, когда любуетесь лесистыми холмами, зеленеющими долинами и светлыми ключами и ручейками, которые, резвясь и скрываясь, пробиваются сквозь густые кудри травы. Да, клянусь Богом, истинный рай! А также, что важней всего, ты в вилле можешь бежать от шума, сутолоки, вихря, который бушует в городе, на площади, в ратуше. Ты можешь спрятаться, чтобы не видеть подлостей, преступлений и всех тех человеческих бедствий, которые в городе непрестанно мелькают перед твоими глазами, гудят у тебя в ушах, которые, как бешеные и страшные звери, вопя и мыча, изо дня в день рыскают по городу. Какое блаженство жить в своей вилле! Какое неведомое счастье»[22].

Для Альберти, как и для многих гуманистов, вилла — это идеальное место, воплощение рая на земле, место радости — «Locus amoenus». В трактате «О семье» Альберти дает пространное описание всех достоинств виллы, счастливое соединение пользы и радости: «Где такой человек, который не получил бы удовольствия от виллы? Вилла приносит пользу величайшую, честнейшую и вернейшую; ведь доказано, что всякое другое дело связано с тысячью опасностей… Одна вилла не в пример прочему, всегда оказывается благодарной, милой, верной, правдивой. Если ты управляешь ею заботливо и любовно, ей словно кажется, что она не знает, как лучше тебе угодить, и она множит награды за наградами. Весной вилла дарует тебе бесконечные утехи: зелень, цветы, благоухания, песни; она всячески старается тебя развеселить: все тебе улыбается и сулит тебе обильный урожай; все полнит твою душу добрыми надеждами и великими радостями. Ну а летом? Как она с тобой мила! Она посылает тебе домой то одни плоды, то другие, и всегда твой дом изобилует ее щедротами. Но вот наступает осень: тут вилла дарует тебе за твои труды и за твои заслуги безмерную награду и воздает тебе обильнейшую благодарность и сколь охотно, сколь щедро и сколь доверчиво! Дюжину за единицу! За малую каплю пота бочонок за бочонком вина! И все, что в доме у тебя успело состариться и покрыться плесенью, вилла с лихвой тебе возвращает, но свежим, зрелым, чистым, добротным. А еще приносит она тебе коринку и другие сорта винограда для вяленья и сушки. А к этому добавит еще все то, чем ты наполнишь дом на всю зиму: орехи, груши и яблоки, душистые и красивые. Однако неугомонная вилла посылает тебе изо дня в день все более и более поздние свои плоды. Но и зимой вилла не забывает своими милостями: она посылает тебе дрова, масло, можжевельник, лавр, чтобы когда снег и вьюга заставляет тебя сидеть дома, ты мог развести веселый и пахучий огонь… Во всем вилла такова: она все силы прилагает к тому, чтобы ты дома не терпел ни в чем недостатка; она всячески старается, чтобы душа твоя была беспечальна; она в изобилии приносит тебе радость и пользу»[23].

Удивительно, как Альберти персонифицирует виллу. В его замечательном описании она предстает как заботливая, работящая, «милая», «неугомонная», «верная», «правдивая», любящая женщина, приносящая хозяину одни только радости и блага, а главное — ощущение неизменного жизненного цикла природы. Альберти не противопоставляет виллу городскому дому, как и деревню — городу. В конце концов, именно в городе Альберти добился признания как художник и теоретик искусства. Но в описании им виллы ощущаешь пафос единения художника и мыслителя с природой. В его восторженном описании виллы ощущаются принципы эстетики стоиков, доказывающих единство красоты и пользы. Именно на этом принципе основывается все рассуждение Альберти о вилле.

Хотя Альберти признает, что виллы — это принадлежность прежде всего богатых людей, он призывает к умеренности, полагая, что в сельской местности могут жить не обязательно богатые горожане. Вилла дает возможность людям почувствовать себя свободнее, чем в городе.

В своем трактате об архитектуре Альберти заботится о размещении виллы по отношению к городу. Интуитивно предвещая разрыв города и виллы, который произойдет через каких-нибудь пятьсот лет, Альберти говорит, что дороги из города к вилле должны быть удобны, для того чтобы владелец виллы мог вернуться в город «когда ему вздумается», без особых к тому трудностей. Чудесные, но, как оказалось, утопические пожелания, которые современная реальность отвергла напрочь. Владельцы «современных вилл» отрезаны от города и не в состоянии вернуться в город, «когда им только вздумается». Но в эпоху Возрождения это еще было возможно, и надо отдать должное Альберти, что он начинал заботиться об этом.

Ренессансная вилла обладала еще одной особенностью, что делало ее культурным феноменом. Это — «память места», связь архитектуры и устройства виллы с местными условиями, посвящением ее каким-то определенным героям античной мифологии или истории. Так, вилла д’Эсте в Тиволи была посвящена Геркулесу и его подвигам. Это делало виллы реальным возрождением истории, связывало с их героической историей античного прошлого.



Сандро Боттичелли. Поклонение волхвов. 1475. Фрагмент: Лоренцо Медичи, Анджело Полициано, Пико делла Мирандола. Галерея Уфицци, Флоренция


Виллы Ренессанса, помимо того, что они приносили их владельцам удовольствие и отдохновение, часто были интеллектуальными центрами, в которых развивалась поэзия, история, философия. В этом отношении интерес представляет вилла, превратившаяся в центр исследования философии Платона. В 1462 году Козимо Медичи подарил философу Марсилио Фичино виллу Кареджи близ Флоренции. Козимо вменял в обязанности философу, знающему древние языки, перевести на латинский и итальянский языки все сочинения Платона. Фичино взялся за это дело и посвятил ему всю свою жизнь, работая над переводами на вилле, которая стала центром неоплатонических исследований и получила название «Академия Платона». Как и многие другие гуманистические академии, «Академия Платона» была свободным союзом, объединявшим людей самых разнообразных профессий. Среди членов Академии были философ Пико делла Мирандола, поэт Джироламо Бенивьени, художник Антонио Полайоло, священник Джорджио Веспуччи, дядя известного путешественника, первооткрывателя Америки Америго Веспуччи, поэт Кристофоро Ландино. На собраниях Академии читались сочинения, посвященные Платону, и обсуждались проблемы, связанные с его философией. Фичино не только сделал переводы трудов Платона, но и написал несколько своих собственных сочинений, сделав огромный вклад в дело ренессансного неоплатонизма. Вряд ли ему удалось бы совершить этот титанический труд, если бы он не жил на вилле Кареджи[24]. Об этой вилле мы поговорим несколько позже в связи с неоплатонической философией любви.

Другая вилла под Флоренцией, получившая название Вилла Диана, была приютом для поэта Полициано. Он жил здесь с 1483 по 1494 год и занимался переводом «Илиады» Гомера. Опять-таки эта вилла стала центром гуманистических исследований[25]. Природа вдохновляла ученых-гуманистов на поэтическое и научное творчество, учила созерцательности, интеллектуальному досугу. Следует отметить, что ренессансная вилла возникла в период расцвета крупных итальянских городов. Она была одновременно и антиподом, и дополнением городской культуры, продолжением и развитием античных классических традиций.



Нимфей. 1585–1589. Вилла Литта, Милан


С виллой связано еще одно явление ренессансной культуры — рождение садово-парковой архитектуры[26]. Как правило, виллы были окружены парком, который культивировался человеком, но создавал иллюзию естественности и живописности природы. Возникновение парков было, несомненно, революцией в художественной культуре, знаменующей новое отношение человека к природе. Парк означал границу между варварством и цивилизацией. Дикая природа была царством хаоса, в котором человек терялся. Культура начиналась с того момента, когда человек начал создавать природное окружение по своему плану, руководствуясь своим вкусом и эстетическими потребностями. Главная функция ренессансного парка была эстетической. В парке, правда, могли расти фруктовые деревья и существовать парники для выращивания цветов и различных растений. Но эти фрукты и растения не имели практической ценности, они не шли на стол. Кусты, деревья, виноградные лозы, цветы выращивались не из-за нужды, их единственная цель была эстетическая — приносить человеку визуальное удовольствие. Впервые ландшафт становился результатом творчества человека.

В Италии парк был обязательной частью частных вилл. Порой парки сооружались и в больших городах для публичного пользования. Этим в особенности славилась республиканская Флоренция. Здесь в 1552 году по заказу Козимо I неподалеку от сада дворца Питти был разбит огромный парк Боболи. Большой парково-архитектурный комплекс представляет сады Бардини, основанные семейством Моцци, а потом переходившие из рук в руки, пока не стали собственностью антиквара Стефано Бардини[27].

Начиная с эпохи Возрождения, парки стали появляться не только в Италии, но и во многих европейских странах. Уже в этот период возникло два полюса в отношении к парковой природе. Во Франции парковая архитектура должна была полностью подчиняться воле и фантазии человека, здесь царствует геометрия и рациональная правильность. В Англии, напротив, природа в парке должна иметь слабые следы присутствия человека, сохраняя естественность и иллюзию того, что природа здесь присутствует в натуральном виде.



Джакомо да Виньола. Фонтан паллацо Фарнезе. Около 1560, Капралола.

Автор: James DeTuerk / Flickr by CC BY-NC 2.0


В Италии в парковой архитектуре эпохи Ренессанса и барокко сохраняются две эти крайности. Но в большей части отдавалось предпочтение геометрии. Парк имел вид какой-то геометрической фигуры — круга, треугольника, квадрата, пяти и шестиугольника. В итальянском парке присутствует богатый арсенал архитектурных форм: гроты, арки, садовые беседки, каскады, фонтаны, водные органы, звучащие фигуры античных нимф. В нишах стен устанавливаются скульптуры. При строительстве архитектурных построек используется натуральный камень («сельский руст») неправильной или грубой формы. В парке было почти обязательное присутствие воды, поэтому каскадам и фонтанам уделяется особое значение. Франческо Колонна описывает фонтан спящей нимфы на вилле д’Эсте и грот Венеры в парке Боболи во Флоренции. В своем трактате «Об архитектуре» Альберти, ссылаясь на античных авторов, подробно пишет о том, как создавать на виллах искусственные пещеры и гроты: «В пещерах и гротах древние имели обыкновение покрывать стены неровной отделкой, старательно слаженной из мелких кусочков пемзы. И мы видим, что некоторые накладывали зеленый воск в подражании мшистому покрову пещер. В особенности понравился нам в одном гроте источник воды, пробивающийся сквозь покров, сделанный из морских раковин и улиток, одних — повернутых наружней, других — внутренней стороной, с искусством совершенно восхитительным»[28]. Здесь же Альберти говорит, какие деревья, цветы и травы следует сажать в садах, принадлежащих частным виллам.

Во Флоренции сказалась еще одна особенность парковой архитектуры, рожденная положением города в долине реки Арно и окруженная со всех сторон холмами. С этих холмов, в особенности с высоты Фьезоле, открывался чудесный вид на город, в центре которого возвышался величественный купол Брунеллески. Виллы располагались на высотах, и это вело к террасному характеру парковой архитектуры. Пространство парка извивается по склону холмов, и это придает динамический характер зрительскому восприятию.

Все это демонстрирует одновременно и изобретательность человеческой фантазии, с одной стороны, и стремление сохранить естественность природы, с другой. Ренессансный человек находит свое место в природе не как завоеватель, не как покоритель буйства природы. Он учится не только исправлять природу, но и исправляет себя, подчиняясь ритму природы, смене времен года.

2. Домашняя утварь, посуда и мебель

Ренессанс создал определенный художественный стиль во всех предметах домашнего обихода — мебели, керамике, одежде. Отличительная особенность всех этих предметов состоит в исключительно органичной связи их эстетической и утилитарной функции. Не случайно, сегодня такие предметы этой эпохи, как столы, стулья, лежанки, кровати, сундуки, посуда находятся в музеях мира и представляют предмет художественного интереса. К тому же, как выясняется, все эти домашние предметы создавались и украшались знаменитыми художниками, которые не делали различия между высоким и бытовым искусством. Современная художественная промышленность, возникшая в мастерских Уильяма Морриса, Макинтоша и Баухауза, часто копировала ренессансные образцы, создавая на их основе предметы декоративного искусства XX века.

В эпоху Возрождения владельцы домов стремились украсить их, сделать максимально комфортабельными. Это породило своеобразное эстетическое отношение к дому, не только к его внешнему виду, но прежде всего к интерьеру. Итальянский гуманист Джованни Понтано издает в 1498 году трактат «De splendore», посвященный эстетике дома. Термин «splender», заимствованный из римской эстетики, достаточно многозначный, он означает «великолепный», «пышный», «роскошный», «блестящий». В чем же Понтано видит великолепие и богатство дома?



Мастерская Джулиано и Бенедетто да Майано. Стул. Около 1489–1491.

Музей Метрополитен, Нью-Йорк


По его мнению, оно состоит из двух вещей: богатого убранства дома (supelectiles) и его орнаментики (ornamentа). Первое включает все то, без чего не существует комфортабельной, удобной жизни — мебель, посуда, камины, вазы, кровати, второе — изящные вещи, украшения, картины, ковры, стулья из слоновой кости, кристаллы и т. д. И то, и другое придает дому необходимую красоту и удобство, которые Понтано означает словом «splender».

Не нужно думать, что Понтано восхваляет роскошь саму по себе, как что-то недоступное и претенциозное. Практически, то, о чем он пишет, составляло интерьер каждого сколько-нибудь состоятельного дома. Постараемся, опираясь на высказывания современников и на экспонаты музеев, заглянуть в интерьер ренессансного дома.

Прежде всего мы обнаружим здесь большое разнообразие мебели, которая украшала богатые дома Венеции, Неаполя, Флоренции. Мы не собираемся заниматься историей мебели. Но необходимо представить себе, что находилось в ренессансном доме. Ниже мы приводим иллюстрации оригинальных образцов ренессансной мебели, которые еще сохранились в музеях. Они поражают великолепными украшениями и, одновременно, своей функциональностью. Сиденья были разного типа: стулья, кресла, скамейки (banchetta). Стулья отличались от современных по форме и дизайну, в большинстве случаев были крестообразной формы, т. е. с ножками, как бы переплетенными крест-накрест. Часто стулья покрывались резьбой или позолотой.



Кресло. XVI век. Музей Виктории и Альберта, Лондон


Столы тоже были разнообразной формы — прямоугольной, восьмиугольной, округлой. Большинство из них были сделаны из пород орехового дерева. Крышки столов инкрустировались и украшались разнообразным орнаментом, ножки столов и стульев стилизовались под лапы животных. Но самое главное: во всем господствовала индивидуальность художника, стандартной и однообразной ренессансная мебель никогда не была.



Стулья с высокой спинкой из области Венето. 1580–1600.

Музей Виктории и Альберта, Лондон


Помимо известных нам предметов быта, таких как стулья или столы, в эпоху Возрождения культивировались некоторые предметы мебели, которые существовали только в эту эпоху и которые не существует в современном обиходе. Такими были ренессансные сундуки, получившие распространение в Италии XIV–XVI веков. Они существовали различных типов и имели порой разные названия — cassoni, fozziere, cofano. Назначение их было утилитарным и многофункциональным. Во-первых, они были хранилищем ценных предметов и поэтому обладали хитроумными замками, врезанными внутрь сундука. Не случайно термин cassoni был этимологически близким термину cassa — то есть «кассе» в современном смысле этого слова. Фактически они были своеобразными сейфами, укрывающими домашнее добро и деньги от грабителей. Но это была только одна функция этих сундуков. Помимо этого, они служили ложем для отдыха. Очень часто cassoni были предметом приданого или свадебного подарка.



Восьмиугольный столик. Фра Дамиано Дэамбелли по рисунку Джакомо да Виньолы. Начало 1530-х. Частное собрание



Бартоломео Монтанья. Кассоне. Конец XV века. Музей Польди Пеццоли, Милан



Марко делъ Буоно Джамберти, Аполлонио ди Джованни ди Томазо. Кассоне с изображением взятия Трабзона. 1460-е. Музей Метрополитен, Нью-Йорк


Таким образом, ренессансные сундуки были предметом многофункционального назначения — в них хранили деньги, на них спали, в них перевозилось домашнее добро. Все это соответствовало их утилитарной функции и создавало большой спрос на их производство. Но наряду с этим такие сундуки были предметом искусства, они украшались резьбой по дереву, а чаще всего живописными украшениями. Существует понятие «кассонная живопись», то есть живопись на сундуках. Сюжеты были, как правило, античного происхождения: сцены из античной мифологии, изображения легендарных героев, свадебные и любовные сцены. Современные историки искусства отмечают связь итальянских сундуков с римскими саркофагами. Сюжеты саркофагов — античные декоративные мотивы, обнаженные мальчики (путти) — охотно заимствовались и становились декоративным элементом итальянской бытовой мебели. В украшении этих сундуков принимали участие знаменитые художники. Джорджо Вазари в своей пионерской книге об итальянских художниках описывает биографии тех художников, которые занимались декорацией cassoni: «Франческо Боргерини заказал Баччо д'Аньоло обстановку одной комнаты, состоящую из красивейших панелей, ларей, лавок и кровати резного ореха. А чтобы росписи на этой мебели не уступали высокому качеству остальных работ, он поручил Андреа часть историй с небольшими фигурами из жизни Иосифа, сына Иакова, в соревновании с Граначчо и Якопо да Понтормо, которыми остальные были уже написаны и притом превосходно. И вот Андреа приложил все свои усилия к тому, чтобы выполнить эту работу на совесть и в самый короткий срок и в то же время добиться большего совершенства по сравнению с историями, написанными его предшественниками. Это удалось ему отлично, так как он показал в изображении всего многообразия совершающихся в этих историях событий, насколько он владеет искусством живописи. Во время осады Флоренции Джованбаттиста делла Пала, прельстившись качеством этих историй, хотел их выдрать из пазов, в которых они были заделаны, и послать их королю Франции. Однако они были настолько прочно укреплены, что от их удаления пострадала бы вся мебель, и потому они остались на своих местах, равно как и картина с изображением Богоматери, почитающаяся редчайшим произведением»[29].

Представляет изображение cassoni, вышедшего из стен мастерской художника Лоренцо ди Креди (1480). На нем изображены два путти, которые поддерживают фамильные герб богатой флорентийской семьи Питти. В настоящее время этот сундук находится в одном из флорентийских музеев.

Главным в интерьере ренессансного дома была кровать. Первоначально она стояла на cassoni, но в XVI веке ее стали ставить на высоких ножках. Как правило, она закрывалась раздвижной занавесью или накрывалась балдахином, на который уходило большое количество материи. Кровать стояла в главной комнате дома — camera. Судя по описаниям, она составляла главную часть домашнего имущества. Когда молодые девушки выходили замуж и переходили в другую семью, они прежде всего брали с собой свою кровать. Когда умирал муж, вдовы наследовали старую кровать как лучшую часть наследства. Известно, что Уильям Шекспир в своем завещании оставлял свою собственность дочери, а жене завещал «старую лучшую кровать». Это вызывает возмущение некоторых недалеких критиков Шекспира, не понимавших, что старая кровать ценилась больше, чем новая. На основании завещания Шекспир несправедливо объявлялся скаредой.

Из других образцов итальянской мебели этой эпохи относится кровать для дневного отдыха (iettuccio), предшественница современной софы. Они также богато украшались, иногда резьбой по дереву, иногда живописными сценами. В комнатах и приемной зале стояли гардеробы с выдвижными ящиками, в которых хранились ткани, бумага, личные вещи. Исключительно художественный характер носили камины, которые украшались резьбой или скульптурой. Бронзовые скульптурные статуи украшали ренессансный дом. Изысканной красотой отличались бронзовые подсвечники и канделябры. Но самой обильной и распространенной домашней утварью была посуда.

Следует отметить, что ренессансный дом никогда не был крепостью, как это было в Средние века. Он выполнял функцию социального общения. В нем постоянно происходили события, которые требовали гостей из числа соседей, горожан и иностранцев. Здесь проводились семейные праздники, связанные с рождением или свадьбой, куда приглашались близкие люди. Но чаще всего двери дома открывались для публичных обедов и банкетов, театральных представлений, исполнения музыки, танцевальных балов. Как мы знаем из пьесы Шекспира, в Вероне в доме Капулетти на одном из таких балов встретились и познакомились Джульетта и Ромео.

Устроители всех этих мероприятий должны были не только показать свое богатство и состояние, но продемонстрировать cortesia — вежливость, любезность по отношению к своим гостям. Кстати сказать, главную роль во всех этих приемах и обедах принадлежала женщине, хозяйке дома (donna di casa). Здесь прежде всего проявлялась социальная активность женщин в их способности организовать и вести все эти социальные и культурные акты.

С другой стороны, гость дома должен был руководствоваться строгими правилами этикета. Они содержались в специальных книгах, пособиях по социальной этике. Одна из таких книг принадлежала Джироламо Баргагли из Сиены — «Discorso intorno al fare et al ricevere le visite che occorono infra le private persone».



Чима да Конельяно. Двое молодых людей наносят визит девушке.

Около 1510. Музей изящных искусств, Тур


В ней описывалось, в частности, какие существуют типы визитов: поздравления со свадьбой или днем рождения, соболезнования по поводу смерти, по поводу возвращения из путешествия или военной кампании и т. д. Соответственно цели визита должен вестись и разговор. Определенный табель о рангах должен соблюдаться при занятии мест, кому надо сидеть в креслах, кому на стульях, а кому и просто на скамейках. Социальный регламент должен был соблюдаться согласно социальному положению или возрасту. Специально давались советы иностранцу, как надо себя вести в частном доме, будучи гостем. Другой трактат «Bacchetti» (1549), принадлежащий Христофоро Мессисбуго, служащему при дворе в Ферраре, содержит рекомендации о том, как нужно организовывать большие банкеты или свадебные праздники.

Таким образом, поведение хозяина и гостя регламентировалось правилами и предписаниями. Это позволяло совершенствовать культуру общения.

Посуда в доме служила не только членам семьи. В эпоху Возрождения было принято, чтобы в доме происходили многочисленные мероприятия: обеды, банкеты, приемы, балы. На это тратились большие суммы денег. Но уже упоминавшийся нами Джованни Понтано в своем трактате пишет, что организация обедов — это самый лучший способ тратить деньги. Ведь эти обеды открывают возможность для общения людей из разных сословий, разных возрастов. Поэтому сервировка столов, приготовление пищи были предметом специальных забот. Иногда столы сервировались на большое количество людей, до несколько сотен. Для этого нужно было большое количество посуды, и каждый дом запасался ею в огромных количествах.

В эпоху Возрождения в Италии существовала большая индустрия по производству посуды. Имелось несколько центров, где изготовлялись тарелки, сосуды, миски, кувшины, чашки, бокалы, солонки и т. д. Каждый из этих центров специализировался на посуде особого типа и привлекал к производству местных мастеров. В селении Мурано под Венецией производилась стеклянная посуда, которая впоследствии получила мировую известность. Расписная керамика производилась под Флоренцией, в маленькой деревушке Монтелупо. Белая глазированная керамика производилась в Фаенце близ Болоньи. Она называлась bianchi di Faenza — белая посуда из Фаенци. Эта посуда отличалась особой гигиеничностью, она не оставляла запаха от пищи. Еще одним крупным центром керамики был Кастельдуранте, имевший заслуженную славу. О нем упоминает в своей истории итальянского искусства Вазари. Керамику из Кастельдуранте подробно описывает в специальном сочинении Киприано Пиполпассо. Он насчитывает шесть различных размеров посуды и пятнадцать различных назначений. Им упоминануты большие чаши для омовения рук, тарелки для мясной еды (piatti detti da Carne), большие чаши для фруктов диаметром в 27,3 см. Чуть меньше, диаметром в 21,5 см, были тарелки для супа, для салата.



Блюдо с изображением оленя. 1480–1490. Музей Виктории и Альберта, Лондон


В эпоху Возрождения производилась посуда из разных материалов. Самым распространенным типом была майолика — глиняная посуда с различного типа росписью. Существовали чисто декоративные изображения с различными видами орнамента. Традиционными декоративными мотивами, украшающими посуду, были изображения театральных масок, играющих дельфинов. Но больше всего ценились изображения животных фигур или изображения на сюжеты античной мифологии или истории. Такой тип керамики назывался историческим — istoriato. Характерной особенностью итальянской майолики было изображение на блюдах или бокалах фамильного герба, который свидетельствовал о принадлежности этой посуды определенной семье. Такие гербы мы видим на тарелках, кувшинах и мисках флорентийской семьи Сальвитати.

Форма сосудов определялась их назначением. Например, существовали сосуды для вина, масла и уксуса. Чтобы отличить их, на донышке сосудов писались буквы OIO (для масла) или ASE (для уксуса). Бокалы для вина были различной формы, использовалась форма животных, музыкальных инструментов, частей человеческого тела, например, стопы.



Мастерская Сальвиати. Блюдо с гербом семьи Гонди. 1486.

Музей Виктории и Альберта, Лондон


Помимо керамической посуды существовала посуда из серебра. Из него производились тарелки, ложки, вилки для фруктов. Эта посуда была дорогой и доступной лишь для фамильного употребления. Но в употреблении была также дешевая оловянная посуда, которая была не очень изящной, но зато практичной. Широко использовалась и посуда из стекла. Следует отметить, что изготовление посуды из стекла составляло одну из важнейших особенностей Италии, в особенности Венеции. Венецианское стекло издавна высоко ценилось во всех странах Европы и было предметом экспорта. До конца XIII века в Венеции производился только один вид посуды — бутылки из цветного стекла с гербом Венеции. В 1271 году венецианские власти издали документ «Capitolare», гарантирующий привилегии членам гильдии, производившим стеклянную посуду. Этот документ стимулировал стекольное производство. На одном из островов близ Венеции, Мурано, был основан центр стекольного дела. Вскоре там работало около трех тысяч ремесленников. Документы сохраняют имена художников по стеклу, которые работали в Мурано в конце XIII — начале XIV века: Грегорио Наполи, Бартоломео Зара, Донино. В период Возрождения венецианское стекло получает высокое художественное качество. Появляются разнообразные формы стекла — свадебные бокалы с портретами жениха и невесты, кубки с изображением Венеры и эротов, голубые и зеленые бокалы, инкрустированные золотом или эмалью.



Бокал из венецианского стекла. Около 1480.

Музей Виктории и Альберта, Лондон


Золотой век венецианского стекла относится к XVI столетию. К этому времени относятся работы мастера по стеклу Анджело Барови, который открыл новую художественную технологию. Он стал создавать изящные прозрачные бокалы, которые назывались cristallo или cristallino, так как они напоминали своим видом природные кристаллы. Технология венецианского стекла постоянно совершенствовалась и усложнялась, открывая новые выразительные возможности, заложенные в стекле. В последующем, при производстве чистого кристаллического стекла стали употреблять тонкую, филигранную технологию. В результате появилась техника vetro a fili, использующая параллельные линии горизонтальной, вертикальной или спиралевидной формы. К этому добавилась техника, при которой линии сложно переплетались друг с другом — vetro a retorti. Все это придало чистому стеклу орнаментальное богатство, игру линий. В технике филигранного стекла работали братья Филиппо и Бернардо Серена. В конце XVI века форма сосудов усложняется, ей придаются змеевидные линии или формы, напоминающие крылья.

Мастера венецианского стекла работали не только в Мурано. Их приглашали в Милан, Неаполь, Флоренцию. Их произведения широко экспортировались во Францию, Венгрию, Англию, Голландию, Германию. Современная художественная промышленность, в особенности производство стеклянной и керамической посуды, сохраняет лучшие традиции искусства Возрождения.

В украшении ренессансного дома известную роль добавляли предметы, привезенные из Ближнего Востока: серебряные и золотые кувшины, блюда, подсвечники, позолоченные круглые щиты различного цвета с орнаментальным рисунком. Но главным предметом экспорта с Востока были ковры. Их привозили из Турции, Египта, Ирана. На Востоке ковры обычно покрывают полы. В Италии ковры приобретают многие функции: они декорируют стены, покрывают письменные столы, сундуки, ими занавешивают окна. Этот ориентальный момент ренессансного дома хорошо изображен в живописи. Ковры, как декоративный момент присутствуют в полотнах Ганса Гольбейна, например, в его картине «Послы». Но восточные мотивы были только элементом в убранстве дома, стиль которого носил национальный характер.

Все эти предметы, украшающие ренессансный дом, создавали обстановку комфорта, удобства и тщательно продуманной декоративности. Они демонстрируют тесную связь искусства и ремесла, утилитарной и художественной функции, пользы и красоты. Это еще раз показывает, как быт превращался в элегантное художественное произведение.

3. Бронзовые украшения в доме

Ренессанс всегда гордился своим античным прошлым. Что досталось ему от культуры Римской империи? Гигантские базилики, Колизей, триумфальные арки и много чего величественного, грандиозного, но совершенно непригодного для жизни. Это была огромная свалка, которую трудно было использовать. Ранние гуманисты стали собирать древние монеты, саркофаги, фрагменты античных скульптур, оружие. Все это собиралось коллекционерами и сваливалось в общую кучу в специальных комнатах в богатых домах вместе со старинными книгами, музыкальными инструментами и пр.



Мастерская Северо да Равенна. Бронзовые канделябры. 1510–1530.

Музей Эшмолиен, Оксфорд


Но есть одна область ренессансного искусства, которая прочно поселилась в домах и стала видом антикизированного искусства. Это — мелкая бронзовая пластика, область, в которой ренессансные мастера проявили замечательную изобретательность, элегантность и одновременно практическое применение. В XVI веке стало популярным в различных городах Италии создавать уменьшенные копии известных римских скульптур. Ренессанс следовал за римской традицией, в которой изделия из бронзы тоже очень ценились. Плиний в «Естественной истории» упоминает, что император Нерон никогда не расставался с бронзовой фигуркой амазонки.

Центром бронзовой скульптуры была Равенна. Здесь существовала мастерская Северо да Равенна, который, проработав в начале XVI века десять лет в Падуе, вернулся в свой родной город, и полвека занимался изготовлением бронзовых украшений, пока мастерская не перешла в руки его сына Никколо. Северо принадлежит замечательная скульптура, получившая название «Спинарио». На ней изображен сидящий мальчик, который вынимает из ноги занозу. Римский оригинал этой скульптуры был хорошо известен, и он породил многочисленные подражания в более позднее время.

Северо создал уменьшенную копию римской статуи. На самом деле, она представляет чернильницу. В стоящую перед мальчиком натуральную раковину наливали чернила, а перья втыкали между пальцами руки мальчика. Впрочем, статуэтка могла использоваться и просто как декоративное украшение в доме.

Северо принадлежат также изумительные по дизайну бронзовые подсвечники. Очевидно, его мастерская наладила массовое производство подобных бронзовых украшений, так как похожие подсвечники сегодня находятся — один в Равенне, в другой — в музее Эшмолиен, Оксфорд. Подсвечник представляет фигуру сирены, которая сидит на когтистой лапе орла и поддерживает руками два подсвечника, стоящие на ее хвосте. Скульптура поражает уравновешенностью вертикали и горизонтали, античный мотив превращается в сложную композиционную модель.

В начале XVI века Гаспар Фантуцци из Болоньи заказывает бронзовую фигурку «Спящий Геркулес». Она представляет собой фигурку опьяневшего Геркулеса, который спит на земле, положив голову на мех вина. Античный образец подобной скульптуры неизвестен, но, быть может, мастер пользовался литературным описанием подобной композиции. Такая фигурка могла стоять на обеденном столе и сопровождать застольные возлияния.

Во Флоренции были популярны бронзовые изображения Марсия. Согласно античной мифологии, Марсий был увлечен музыкой и неплохо играл на флейте. Известна скульптурная группа Афина и Марсий, когда Афина выбрасывает свою флейту, обнаружив, что игра на ней уродует ее лицо. Марсий подбирает флейту, а Афина, обернувшись, пугает Марсия и он отклоняется назад. В этой позиции и изображен Марсий на знаменитой античной скульптурной группе. В такой позе же во Флоренции изображались небольшие фигурки неудачного музыканта-любителя, т. к. впоследствии Марсий вызвал на музыкальное соревнование самого бога Аполлона. И когда он проигрывал его, Аполлон снял с Марсия шкуру и повесил на дереве, и на ветру эта шкура издавала печальные звуки. Характерно, что во Флоренции сохранились не только бронзовые фигурки Марсия, но и их изображения на картинах, рисующих интерьер дома.

В Падуе в это время работал другой мастер по бронзе Андреа Бриоско (1470–1532), который получил прозвище «Риччо». Его тоже занимают мотивы античной мифологии. Замечательна его статуэтка «Сатир и Сатир и сатиресса», на которой обнимается любовная парочка с человеческим торсом и козлиными ногами. По инициативе Падуанского университета, который покровительствовал скульптору, специализировавшемуся на языческой тематике, Риччо сделал огромный бронзовый канделябр, в котором придал лампам вид венецианского военного корабля. Риччо принадлежит также статуэтка «Кричащий всадник», на которой изображен венецианский кавалерист, вооруженный мечом и одетый в легкую кольчугу и шлем.

Риччо имел много подражателей, которые создавали бронзовые скульптуры по античным моделями с античными сюжетами. Из мастерской Дезидерио да Фиренца вышла курительница, которая служила для того, чтобы создавать приятные ароматы, столь необходимые в большом флорентийском доме. В ней сжигались ароматические вещества и растения. Наверху ее восседает сатир, держащий в руках свирель Пана. Курительницу украшает голова Горгоны, а также многочисленные фигурки обнаженных путти, которые выглядывают отовсюду и даже служат ножками для этого оригинального ароматического аппарата.



Бенвенуто Челлини. Солонка. 1540–1543.

Музей истории искусств, Вена


Наряду с крупными произведениями, из бронзы делались и многочисленные произведения мелкой пластики: колокольчики, чтобы призывать слуг, дверные молотки с сиренами и путти. Необычная по композиции скульптурная группа изображала двух ящериц, нападающих на извивающуюся змею. Очевидно, что эта скульптура служила для бумаг, была своеобразным папье-маше.

Все это были предметы для украшения дома и для использования их в практических нуждах. Оригинальный характер имеет венецианский огнетушитель, приспособление для гашения огня. Он был создан в форме головы негритенка. В нее набиралась вода и через отверстие во рту вода могла заливать огонь. Такие огнетушители описывает в своем трактате об архитектуре Филарете, они обычно стояли у каминов рядом с инструментами для раздувания огня, которыми мы пользуемся и сегодня.

Все эти произведения из бронзы демонстрируют уникальное для эпохи Возрождения соединение утилитарных и эстетических функций предметов. Они служили на кухне, стояли у каминов, на письменных столах, служили чернильницами, прессами для бумаги, огнетушителями, и вместе с тем они являлись украшением дома, создавали в нем атмосферу, в которой быт превращался в произведение искусства.

4. Одежда и мода

Одежда имеет важное социальное предназначение, она указывает на принадлежность человека к определенному социальному слою или классу. Макиавелли в «Истории Флоренции» говорит: «Только бедность и богатство делают нас неравными: если все разденутся догола, то все станут равными. Только одежда делает нас благородными». Поскольку в эпоху Возрождения классовые различия быстро росли, то одежде придавали большое значение, так как она показывала и место каждого в системе социальной стратификации.

Не случайно, что уже в период Кватроченто особое место в обществе занимает профессия портного. По статусу 1415 года портные могли шить до 72 видов одежды для мужчин, женщин и детей. Среди этих видов особенное значение придавалось профессиональной одежде, так как для каждой профессии — банкира, врача, юриста, профессора, священника, рабочего — существовал определенный тип одеяний. Кроме того, значительное место занимала детская одежда. Помимо повседневной одежды, значительное место в гардеробе граждан занимала праздничная одежда, в особенности свадебная, которая составляла главную ценность приданого для женщин, готовящихся выйти замуж. На случай похорон надо было шить одежду, соответствующую траурному событию.

Поэтому у портных было много работы, и статистика свидетельствует, что многие представители этой профессии сколачивали к концу жизни неплохое состояние. Хотя профессия портного относилась к разряду ремесла, портные часто переходили в разряд свободных профессий, близких к искусству. К их имени часто добавляют звание — маэстро. Портной становится предметом внимания искусства. На картине Д. Б. Морони «Портной» (1560; Национальная галерея, Лондон) изображен такой «маэстро» с ножницами в руках и куском ткани. Чтобы сделать выкройку, ему надо было отлично знать геометрию. И конечно, надо было обладать вкусом художника, чтобы выразить характер и природные данные заказчика.



Франческо дель Косса. Март. Деталь. Около 1470.

Из цикла «Месяцы». Палаццо Скифанойя, Феррара


Очевидно, престиж этой профессии быстро рос. Портные были под контролем системы гильдий как представители квалифицированных ремесленников, наряду с золотых дел мастерами и др. Гильдии устанавливали оплату их труда на городском рынке. Но портные, работающие для богатых семейств, зарабатывали солидные деньги и имели престиж в обществе. Известно, что портной, обслуживающий семью Медичи, писал письма ее главе — Лоренцо Медичи, и тот отвечал на них. К тому же, работая над женским платьем, им приходилось использовать различные украшения — золото, драгоценности, кружева. Поэтому им приходилось знать и другие профессии. Богатые семьи, включая Медичи, оказывали патронаж тем портным, которые работали на них.

Одежда и мода всегда зависят от материалов, из которых она делается. Итальянцы в XIV веке располагали самыми разнообразными видами текстиля, из которого шилась одежда. Вряд ли в эту эпоху они уступали в этом какой-то другой нации. В это время они были законодателями моды, Франция, Германия и Англия равнялись на них и закупали итальянскую продукцию.

В эпоху Возрождения Италия была центром производства различного текстиля в Европе. Здесь производились различные материалы — хлопок, шерсть, шелк, лен, бархат, атлас. Из этих материалов самым дешевым и распространенным был лен. На втором месте стоял хлопок, но он употреблялся в более богатых домах. Впрочем, чистое полотно использовалось редко. Чаще всего хлопок или лен расшивали шелком и создавали богатую декоративную гамму рисунков. До нашего времени дошли такие расшитые «полотенца из Перуджи», где сочетались лен и хлопок.

Главное назначение текстиля состояло в украшении дома и создании модной одежды. Различного сорта материалы служили для декорирования интерьера: стен, постелей, лежаков. Известно, что в доме богатой флорентийки Камиллы Магалотти находилось 540 метров текстиля. Только на декорирование ее кровати, на покрывало и балдахин ушло 16 м голубого льна, три рулона бархата и шерсти. Все остальное хранилось для пошива рубашек и платьев.

Ткани шли на пошив различной одежды. Анализ закупочных счетов показывают, что плата за ткани составляла чуть ли не главную статью семейных расходов. Например, Луиджи Каппони в 1570 году заказал в Неаполе 58 килограммов полотна исключительно на нужды семьи. Полотно шло на изготовление носовых платков, полотенец, салфеток, скатертей. Все эти предметы носили, помимо прямого функционального назначения, исключительно элегантный и декоративный характер.

В XV веке во Флоренции одежда стоила довольно дорого. В ее цену входила стоимость материала, из которого она была пошита, работа портного, различного рода вышивки и украшения. Тонкая шерсть во Флоренции в XV веке стоила 3 флорина за метр, а вельвет, расшитый серебром или золотом, стоил до 20 флоринов за метр. Для сравнения приведем годовую зарплату представителей различных профессий. Юрист с именем получал от 200 до 500 флоринов в год, столько же мог получать знаменитый профессор университета, но годовая оплата рядового профессора равнялась 75–100 флоринов в год. Руководитель банка получал от 100 до 200 флоринов, архитектор — 100 флоринов, портной — 60 флоринов, строитель — 60 флоринов, ткач — 43 флорина, плотник — 36 флоринов, неквалифицированный рабочий — 27 флоринов.

Счета на одежду богатых людей тщательно фиксировались, поэтому известно, сколько они тратили на свою одежду. Например, Лоренцо Медичи в 1515 году затратил следующую сумму на свой гардероб: 3385 флоринов на одежду, 1278 — на меха, 67 — на вышивку, 43 — на обувь, 40 — на чулки, 35 — на портных, 20 — на шляпы. В общей сумме 5054 флоринов 89 сольди и 5 денарио — огромная по тем временам сумма.

Напротив, для бедных людей, например для слуг, рекомендовалось носить короткую одежду, стоящую дешево. В 1332 году даже вышел специальный указ, запрещающий служанкам носить длинное платье, достигающее земли — слуги всегда должны быть на виду.

При изготовлении предметов домашнего быта широко применялись кружева и вышивки. Это придавало утилитарным предметам типа салфеток или скатертей исключительно художественный характер.

В богатых домах чаще употреблялись такие материалы, как шерсть или шелк. Здесь покрывала на постель или скатерти имели богато расшитую бахрому с растительными или гротескными узорами. Теплая одежда шилась из шерсти, отороченной кожей или мехом. Из кожи, расшитой богатым рисунком, шились мужские камзолы, остроконечные шляпы кроились из замши.

Основное направление итальянской моды было связано с прилегающим силуэтом одежды, дающим максимум свободы в движении. Мужская одежда состояла из нескольких частей, в которые входили сорочка, колет, чулки-штаны, мягкая кожаная обувь. Сорочка из белого полотна доходила до бедер, она имела пышные буфы. Горловина сорочки, отделанная кружевами, была овальной или прямоугольной формы. Итальянские кружева были популярны во всем мире. Цезаре Вичеллио издал сборник рисунков кружев, которые широко использовались по всей стране.

Поверх сорочки надевался колет — верхняя плечевая одежда со стоячим воротником, длинными рукавами, которые не пришивались, а привязывались, что помогало свободе движения. На плечах рукава прорезались, и в образовавшиеся щели выдвигались складки сорочки, что создавало пышные буфы. На ноги и бедра надевались чулки-штаны, которые привязывались к колету. Порой одна штанина была гладкой, другая полосатой. К штанам привязывался также гульфик.



Бархатный колет. Конец XVI века. Музео-Стибберт, Флоренция


Верхнюю одежду составляли симара или табар, представляющие собой нечто вроде длинного плаща. Замужние женщины часто укрывались накидками в виде плаща, которые назывались mantello.

В общем, одежда мужчин в XV веке была простой, от излишней яркости и претенциозности отказывались. Только в XVI веке, когда законодательницей моды становится богатая Венеция, появляется тенденция к роскоши. Одежду начинают шить из черного бархата, с цветными буфами, которая украшались цепями на шее.

Женская одежда тоже стремилась подчеркивать линию фигуры. Поверх простого нательного платья (gamurra) надевалась более изысканная верхняя одежда с длинным шлейфом и длинные декоративными рукавами, которые тоже привязывались к верхней одежде. Во Флоренции существовало 14 типов рукавов. Некоторые из них отличались экзотикой, напоминая крылья, опускающиеся до самой земли. Женщин в таких одеяниях любил рисовать художник Пизанелло (см. илл. на с. 65). Женская одежда отличались изысканностью, она декорировалась кружевами, драгоценностями, бусами, позолоченными поясами, браслетами, кольцами. Кружева украшали также пояс, перчатки, воротник платья.

На голову женщины предпочитали надевать чепцы, шляпы, тюрбаны, береты. Особую популярность имели головные уборы под названием куффаи, которые часто расшивались жемчугом. На ноги надевались туфли, декорированные шелком или бархатом. Все это должно подчеркивать и выделять характер женской красоты.



Доменико Гирландайо. Встреча Марии и Елизаветы. Деталь.

Роспись капеллы Торнабуони в церкви Сайта-Мария-Новелла, Флоренция


Мода приспосабливалась к месту и возрасту человека. Пожилые и молодые люди носили различную одежду. Специальная одежда шилась для детей. Первоначально детская одежда создавалась из той одежды родителей, которую, укоротив, можно было использовать для детей. Но затем для детей шили специальную одежду, которая имитировала одежду взрослых. Различие заключалось только в названии. Так, детская шапочка называлась капучетто, а детский плащ — мантеллино и т. д.

Одежда часто делилась «для дома» и «для виллы», разделение городской и деревенской культуры касалось и одежды. Одежда для загорода была попроще, одежда для дома была изысканней, в ней преобладали украшения, она шилась из шелка или бархата.



Витторе Карпаччо. Две дамы венецианки. Музей Коррер, Венеция


Одежда, более чем что-либо другое, выражает характер ренессансного быта, представления о красивом, элегантном, изящном. Правда, не так уж много образцов одежды этого времени сохранилось до нашего времени. Но зато великолепие и разнообразие этой одежды демонстрирует ренессансное искусство, в особенности портрет. Первое, что бросается в глаза, когда знакомишься с портретом, это отсутствие стереотипа, постоянное стремление к индивидуальному костюму или платью. «Одеяния, изображаемые итальянскими живописцами, в целом прекраснейшие и удобнейшие из всего того, что носили в Европе; однако мы не можем судить, насколько они представляют господствующую моду и точно ли они воспроизведены. Вне сомнений лишь то, что нигде не придавали такого значения одежде немаловажное условие полноты личности. Во Флоренции был один момент, когда костюм представлял собой нечто индивидуальное, так как каждый изобретал свою собственную моду; еще в XVI столетии встречались выдающиеся личности, которые отваживались на то же; прочие же по крайней мере умели и в господствующую моду вложить нечто индивидуальное. Когда Джованни делла Каза предостерегает от чрезмерно броского, от нарушения общепринятой моды — это уже признак упадка Италии»[30].



Беноццо Гоццоли. Свита царя-волхва Балдассара. Деталь.

Роспись входной стены Капеллы волхвов. Палаццо Медичи-Риккарди, Флоренция


Отношение к одежде было самым серьезным. В Венеции и Флоренции существовали предписания, как одеваться мужчинам и женщинам. Но очевидно, что эти предписания нарушались. Каждый стремился найти свой индивидуальный стиль. При этом часто преступались сословные и классовые барьеры. Не случайно, постоянно раздавались голоса о том, что богатых и простых горожан невозможно различить по платью. Тем не менее к голосу морали прислушивались. В начале XVI века Джованни делла Каза издает книгу «Галатея» — свод правил о том, как вести себя в обществе, как одеваться, как общаться между собой и т. д. Чистоплотность фигурирует в ней как одно из важнейших правил общежития.



Витторе Карпаччо. История Святой Урсулы: Встреча нареченных и отъезд паломников.

1495. Деталь. Галерея Академии, Венеция



Доменико Гирландайо. Сцены из жизни святого Франциска: Воскрешение мальчика из дома Спини. Деталь. Роспись капеллы Сассетти в церкви Санта-Тринита, Флоренция


Несомненно, что женская одежда в XV–XVI веке отличалась роскошью. Это не могло не вызывать раздражение церкви. Не случайно, многие церковные проповеди и обличения относились именно к тому, как одевались женщины. В 1425 году монах Бернардино в своей проповеди во Флоренции обличал роскошество женских одеяний. Он спросил замужнюю женщину, почему она одевается, как проститутка. Та ему ответила, что это нравится ее мужу. Но Бернардино не удовлетворил такой ответ. «Дома ты одеваешься, как булочница, но когда выходишь на улицу, одеваешься роскошно». Такая одежда не для мужа, а для того, чтобы доставить удовольствие мужчинам на улице.

Церковники обвиняли флорентийских женщин в развращенности, в демонстрации «животного» начала. Другой флорентийский проповедник, Савонарола, выступал против того, что женщины слишком обнажают грудь, и одевают длинную одежду. В проповеди в 1490 году он сравнивал женщин с коровой, потому что они не прикрывают грудь, как коровы, и носят одежду наподобие коровьего хвоста. Ему вторил Бернардино, говоря, что современные женщины одевают на себя одежды, наподобие змеиного хвоста, и это знак грядущей катастрофы[31].

Все эти моралистические суждения выдают только одно: женская одежда становилась предметом пристального внимания мужчин. Несомненно, что наряду с осуждением роскоши, существовало ее признание и одобрение.

Кроме того, существуют свидетельства о быстрой смене моды. В Италии моралисты осуждали слишком частое заимствование французской моды. В самой же Франции были сильны влияния итальянской и испанской моды. Впрочем, такие заимствования моды наблюдаются и во многих других странах, что свидетельствует скорее о межкультурных контактах, о росте путешествий и торговых связях, чем о щегольстве. Как отмечает Я. Буркхардт, «частая смена фасонов платья и усвоение французской и испанской моды занимает нас не как признак обычного щегольства, но как культурно-историческое свидетельство быстрого темпа жизни в Италии около 1500 года»[32].



Паоло Уччелло. Портрет молодой женщины. Около 1460–1465.

Музей Изабеллы Стюарт Гарднер



Доменико Гирландайо. Сцены из жизни Святого Франциска: Утверждение устава Францисканского ордена. Деталь: Антонио Пуччи, Лоренцо Медичи Великолепный, Франческо Сассетти и его сын Теодоро. Роспись капеллы Сассетти в церкви Санта-Тринита, Флоренция


В целом стиль жизни итальянского Возрождения, который передает нам искусство этой эпохи, свидетельствует об утонченности, о проникновении эстетического начала в любую бытовую деталь и обыденную сферу жизни. Сошлемся еще раз на Буркхардта. «В XV — начале XVI столетий все внешнее бытие было здесь более утонченнее и эстетичнее, чем у других народов. Значительная часть из множества тех маленьких и больших вещей, которые составляют в общей сложности современный уют, комфорт, впервые появились в Италии. На хорошо вымощенных улицах итальянских городов езда в экипажах была распространена более, чем в других городах мира, где чаще ходили пешком или ездили верхом, а если ездили в экипажах, то не для удовольствия. У новеллистов можно особенно много узнать о мягких эластичных постелях, драгоценных коврах, туалетных принадлежностях, нигде более не упоминаемых. Обилие и изящество белья подчеркиваются особо. Многое здесь принадлежит уже к области искусства; человек с изумлением открывает для себя, что искусство всесторонне облагораживает предметы роскоши. В эпоху позднего Средневековья весь западный мир пробовал свои силы в том же поприще, но либо не мог вырваться из условностей готического декоративного стиля, либо производил на свет пестрые, ребяческие пустячки; итальянский же Ренессанс действует свободно, с полным сознанием своих задач и творит для гораздо большего круга ценителей и заказчиков»[33].



Витторе Карпаччо. История Святой Урсулы: Встреча нареченных и отъезд паломников.

1495. Деталь. Галерея Академии, Венеция


Искусство Возрождения демонстрирует самые разнообразные типы одежды: роскошные и красочные у женщин, строгие и элегантные у мужчин, очаровательные у детей. Но при этом все эти одежды предельно функциональны, они предназначены для определенного времени, места и возраста. Это еще раз подчеркивает единство утилитарной и эстетической функции, которая так характерна для всей ренессансной культуры.

Глава 2 Женщина в ренессансной культуре


[34]

1. Место женщины в обществе

В эпоху Возрождения главная функция женщины в Италии традиционно заключалась в ведении домашнего хозяйства, в руководстве всей повседневной жизнью в доме: воспитании детей, руководством прислугой, приготовлением пищи, стиркой одежды, украшением дома и т. д. Обязанностей было много и с ростом домов они росли. Женщина становится, по сути дела, управительницей дома — donna di casa.

Для того чтобы облегчить все эти функции, итальянцы пишут специальные трактаты, которые назывались «Экономика». В них описывалась экономика дома, определялись обязанности мужчин и женщин, хозяев и слуг. В Британском музее сохранился экземпляр подобной книги — Tratatto di Giacomo Lanteri «Delia Economica», написанный в Венеции в 1560 году. Помимо этого существовали различного рода предписания и рекомендации. Одна из них «Ufficio della madre di familio» (Обязанности матери в семье) (1600) была написана в поэтической форме:

Женщина в доме правит всеми делами,
Хозяйство ведет, все подвластно лишь ей,
Сохраняет добро, следит за слугами,
Она учит и нянчит детей.
Женщина в доме — donna di casa,
Любит мужа и честь охраняет его,
Всегда послушна его приказам
И власть ее постоянно растет.
К этим стихам приложена картина: беременная женщина сидит в центре дома, окруженная слугами. Рядом с ней кроватка с ребенком, а с другой стороны — ваза с фруктами, символом богатства и изобилия в доме.

Что касается мужа, то он изображен идущим по улице. Слуга тащит за ним продукты для еды в доме. Муж — кормилец, но его функции вне дома. Так незатейливо распределялась повседневная жизнь в доме.

Такая картина жизни мало устраивала гуманистов, которые все чаще и чаще пишут о способностях и талантах женщин. Действительно, в эпоху Возрождения роль женщины во всех сферах социального космоса существенно меняется. Теперь она не только хранительница домашнего очага, но и активный член общества. Женщина все чаще выступает в несвойственной ей доселе роли писательницы, поэтессы, художницы, музыканта. В первую очередь эта трансформация касается итальянского общества, где развитие ренессансной культуры было опережающим по сравнению с другими странами Европы.

В Италии женщина пользовалась таким же уважением, как и мужчина. В XV-м веке это относилось прежде всего к женам правителей и кондотьеров, которые отличались индивидуальным характером и заслуженно разделяли славу своих мужей. Впоследствии заслуженное признание стали получать те женщины, которые отличались своим образованием или талантами в искусстве. Здесь впервые получали признание плеяда образованных и талантливых женщин, таких как Ипполита Сфорца, Чечилия Гонзага, Изабелла д’Эсте, Жанна Арагонская, Витторио Колонна, Изотта Ногарола, Вероника Гамбара. Многие из них были прекрасными музыкантами, поэтессами, поражали окружающих своими знаниями в области философии и истории[35]. Причина этому заключалась в том, что в богатых семьях дочерям давали такое же образование, что и сыновьям. Женщины получали те же знания в литературе, поэзии, музыке. Как отмечает Буркхардт, в Италии в женщинах ценилось то качество, которое передает слово «мужественность». «Нельзя было больше польстить тогдашней именитой итальянке, чем признать в ней мужской ум, мужской характер. Совершенно мужские манеры большинства женских персонажей в героическом эпосе у Боярдо и Ариосто показывают, что дело здесь идет об определенном идеале.



Антонио Пизанелло. Портрет принцессы из дома д'Эсте. 1433–1435. Лувр, Париж



Тициан. Портрет Элеоноры Гонзага делла Ровере. 1538. Галерея Уффици, Флоренция


Титул „virago“ который наше столетие сочло бы за весьма двусмысленный комплимент, тогда означал высочайшую славу. Этот титул с полным блеском носила Катарина Сфорца, супруга, а потом вдова Джироламо Риарно, чье наследное имение Форли она защищала всеми силами сперва от партии убийц мужа, а затем от Чезаре Борджиа; она потерпела поражение, но снискала восхищение всех соотечественников и признание „Prima donna d’Italia“. Подобную героическую жилку можно распознать во многих женщинах Возрождения»[36].

Итальянские гуманисты всячески поддерживали идею об интеллектуальном равенстве мужчины и женщины. Гуманисты выступили против средневекового отношения к женщине, основанного на библейской традиции. Согласно библейской традиции, Бог подарил Адаму хорошую жену, но в наказание за ее грехи она должна была беспрекословно подчиняться своему мужу. Все это санкционировало тиранию мужчины по отношению к женщине, против которой восставали гуманисты. Гуманист Агриппа в трактате «О славе женщин» доказывал, что Священное Писание не может служить основой тирании мужчины над женщиной. «Ни муж, ни жена, а новое существо должно существовать. Различие полов проявляется не в теле. Бог дал единую душу для мужчин и женщин». Вивес пишет специальное сочинение, в котором он наставляет мужчину в том, как создать хороший и счастливый брак, основанный на духовном равенстве мужа и жены. Эразм Роттердамский также много писал о равенстве женщины с мужчиной, возражая против средневековой идеи о врожденной греховности женщины. «Поверь мне, — говорил он, — плохая жена — не от случая, а от плохого мужа. Муж должен укрощать не свою жену, а свои собственные недостатки».

Итальянский гуманист, философ и писатель Леонардо Бруни Аретино (1370–1444) пишет трактат «О научных и литературных занятиях», посвящая его Батисте Малатеста, жене правителя города Римини. В этом сочинении, излагая принципы гуманистического образования, Бруни дает рекомендации о том, как надо воспитывать женщин. Главным для образования женщины должно быть чтение литературы. Он рекомендует ей читать произведения отцов церкви — Августина, Амвросия, Григория Нисского, Василия Великого. Но наряду с этим, он прославляет и светскую литературу. Он говорит, «я не считаю, что женщина должна довольствоваться священными книгами, и поведу ее к светским знаниям». Он рекомендует сочинения Цицерона, Вергилия, Саллюстия, а также с произведениями античной философии. «Пусть она познакомится с тем, что говорили выдающиеся философы о добродетельной жизни, о воздержании, об умеренности, справедливости, храбрости, щедрости. Пусть не проходит она и мимо таких их рассуждений о блаженной жизни, как: достаточна ли добродетель сама по себе для блаженной жизни? Не препятствуют ли ей пытки, заключение, изгнание, бедность? А если все это случается со счастливым, не становится ли он несчастным? Кроме того, заключается ли человеческое счастье в наслаждении и отсутствии страдания, как думал Эпикур, в части, как у Зенона, или в добродетельной жизни, как у Аристотеля? Все это, поверь мне, весьма важно и достойно нашего познания. И все это не только приносит пользу при выборе жизненного пути, но и придает любой речи, устной или письменной, восхитительную красоту»[37].

Кроме этого, Бруни предлагает для образования женщины широкую программу знаний: изучение истории, ораторского искусства, поэзии, а главное — познание языка как средства совершенствования мысли и знания.

В эпоху Возрождения идеи гуманистического образования, ориентированного и на воспитание женщин, получают широкое распространение в различных странах Европы. В Германии эти идеи получают развитие у немецкого гуманиста Иоанна Бутцбаха (1478–1520). Он пишет письмо «О знаменитых художниках» (1505), адресованное монахине-художнице Гертруде. В нем он пытается описать творчество знаменитых женщин-художниц древней Греции и Рима как пример для подражания современным женщинам. Бутцбах высказывает мнение, что в прошлом женщины внесли в искусство живописи и скульптуры не меньший вклад, чем мужчины.

Начиная с XIV века, в Италии возникает литература, посвященная биографиям знаменитых женщин. Начало ее основывает Джованни Боккаччо в своем трактате «О знаменитых женщинах», написанном в 1362 году. В этой книге в хронологическом порядке, начиная с древних времен, рассматриваются история выдающихся женщин, рассказывается об их биографии. Фактически Боккаччо основывает новый литературный жанр, который становится невероятно популярным. Вслед за ним Марио Эквикола пишет по латыни трактат «О женщинах» (1501).

Эквикола высказывает радикальный взгляд на женщин. По его мнению, женщины, даже после замужества, всегда добиваются контроля над своим мужем. Он приводит примеры, когда женщины добиваются больших успехов в политике, философии, музыке, театра. Эквикола пишет свой трактат, адресуя его Изабелле д’Эсте, и используя примеры из дворцовой жизни Феррары и Мантуи.

Писатель из Болоньи Джованни Ариенти продолжает эту традицию, публикуя в 1490 году трактат «Жиневера», который посвящает Женерве Сфорца, жене правителя Болоньи. Так же, как и Боккаччо, он собирает биографии женщин, отличающихся своей неординарностью, восстававших против семейного рабства. В предисловии к книге Ариенти рассказывает о своей жене Франческо Бруни, которая ко времени издания книги уже умерла. Он рисует портрет женщины, которая оказывала помощь бедным, читала Плиния и была образцом «хорошей жены».

Другой писатель Бернардино Каккианте пишет «Книгу в защиту женщин» (1504), которую посвящает Елизавете Гонзага, герцогине города Урбино, родственнице Изабеллы д’Эсте. В первой главе он приводит список добродетельных жен с описанием их достоинств и добродетелей. Во второй главе автор пишет о верности жен. Наконец, в книге обсуждается роль брака и отношения между мужем и женой. Каккианте, как и Эквикола, говорит, что женщина не должна ограничиваться только ролью жены и матери, но и стремиться играть значительную роль при дворе.



Тициан. Портрет Изабеллы д'Эсте. 1536. Музей истории искусства, Вена



Леонардо да Винчи. Портрет Изабеллы д'Эсте. 1500.

Рисунок. Лувр, Кабинет рисунков, Париж


В 1525 году выходит книга Галеаццо Капра «О выдающихся достоинствах женщин». Наконец, о роли женщин пишет Бальдассар Кастильоне в своей известной книге «О придворном», который пытается найти равновесие между жизнью женщины в семье как хозяйки дома и ее роли при дворе. Много места посвящает роли женщине и вопросам семейной жизни Альберти в трактате «О семье».

Вся эта обильная литература коренным образом меняет традиционный церковно-христианский взгляд на женщину и открывает широкую дискуссию о социальной роли женщины, ее образовании и культурном имидже.

Литература о совершенстве и красоте женщин огромна. Рут Келсо, автор солидной теоретической книги «Теория женщины в эпоху Возрождения» приводит огромный аннотированный список 890 названий книг, посвященных женщине, которые были написаны в Италии в течение XVI века.



Лоренцо Коста. Аллегория двора Изабеллы д'Эсте. После 1505. Лувр, Париж


Далеко не все женщины были благородного происхождения. Довольно заметную часть общества составляли куртизанки. Термин «куртизанка» происходит от итальянского cortigiana, то есть придворная. Уже это название свидетельствует о близости женщин легкого поведения кругу придворных. Некоторая часть итальянских куртизанок были богатыми женщинами, они владели дорогими домами, роскошной одеждой и находились на содержании у состоятельных вельмож. Как правило, они получали прекрасное образование, занимались музыкой, сочиняли поэзию, а некоторые даже писали философские сочинения и находились в переписке с выдающимися писателями своего времени.

В числе знаменитых итальянских куртизанок были Туллия д’Арагона, Вероника Франко, Камилла Пизано, Катерина Сфорца, Диана Кардона. Их появление на сцене общественной жизни было связано с тем, что в итальянском обществе существовало много литературных кружков и философских академий. Существовала потребность, чтобы в них присутствовали не только мужчины, но и женщины. Однако замужние женщины, которые управляли своим домом, не имели ни времени, ни возможности для куртуазной жизни. Их место заняли куртизанки, свободные от домашних обязанностей и воспитания детей.



Рафаэль. Портрет Елизаветы Гонзага. Около 1503. Галерея Уффици, Флоренция


Туллия д’Арагона (1510–1556), хотя и не отличалась красотой, производила огромное впечатление своими знаниями и способностями. Она писала сонеты, прославляющие поэтов своего времени, находилась в переписке с писателями Спероне Спирони, Бенедетто Варки, была принята в круг людей при дворе Козимо Медичи во Флоренции. Большую известность получил ее трактат «О бесконечности любви», о котором мы будем говорить позже.

Не меньшую известность получила и другая куртизанка Вероника Франко (1546–1591), которая сочиняла поэзию, прекрасно пела и играла на лютне. Другие, как например, венецианка Вероника Франко защищала женские права и полемизировала с авторами-мужчинами[38]. Она была любовницей будущего английского короля Генриха III, который посетил Венецию в 1574 году.

Итальянские куртизанки внесли определенный вклад в культуру Возрождения. Однако не следует идеализировать их жизнь. Им приходилось постоянно отстаивать свои права в обществе. Например, инквизиция обвинила Веронику Франко в ереси, и ей приходилось самостоятельно защищаться от нападок церкви. Богатство и роскошь, окружающая их, быстро таяли, и им приходилось кончать свою жизнь в бедности.

Популярности куртизанок в обществе содействовало социальное законодательство. Так, в 1542 году в Венеции появился документ, который объявлял проституткой любую незамужнюю женщину, имеющую любовную связь хоть с одним мужчиной, а также замужнюю женщину, не живущую с мужем, но встречающуюся хоть с одним мужчиной. В этой интерпретации в число куртизанок попадал довольно обширный слой женского населения.



Моретто. Портрет Туллии д'Арагона в образе Саломеи. Около 1537.

Пинакотека Тозио Мартиненго, Брешиа



Якопо Тинторетто (Веронезе?). Портрет Вероники Франко. 1575.

Художественный музей, Вустер, Массачусетс


Современники могли бы обойти эту сторон жизни итальянского общества, если бы куртизанки не попали в высокую культуру. Примером может служить портрет Рафаэля «Форнарина» или «Красавица» (La Bella) Пальма Веккио, на которых эти художники изобразили своих любовниц из числа низко оплачиваемых куртизанок[39].

Идеи итальянского гуманизма не остаются в пределах одной страны, они широко распространяются и в других странах, в том числе и в Англии. Их глубоко воспринимает и воплощает в своих произведениях Уильям Шекспир[40].



Джакомо Пальма Старший. Красавица (La Bella). Музей Тиссена-Борнемисы, Мадрид


Шекспир жил в эпоху, когда Англия переживала экономический и политический подъем и когда в стране ощущалась потребность изменений и реформ. Гуманистическая идеология, которая получила отражение в сочинениях Томаса Мора, настоятельно требовала реформы женского образования, коренного изменения отношения к женщине, утверждения ее, если и не политического, то интеллектуального равенства с мужчиной.

Джулиет Дазинбер, автор интересного исследования «Шекспир о природе женщин» пишет: «Аристократические женщины английского двора подтверждали мнение Мора о том, что женщины интеллектуально равны мужчине. Жена Генриха VIII, леди Анна Клиффорд, графиня Пембрук, а позднее леди Кэтрин Пэрр были широко известны своей образованностью. Эту линию могли продолжить многие, от леди Маргарет Бимонт до Маргарет Ропер и Элизабет Кук. Английские аристократки XVI века увлекались эмансипацией, и в этой области они вполне могли соревноваться с образованными женщинами итальянского Возрождения, подобными Виттории Колонне. Они страстно сражались за равноправие и побеждали. Шекспир хорошо знал это, и высокий интеллектуализм его придворных женщин — Беатриче и Розалинды, или Елены в пьесе „Все хорошо, что хорошо кончается“, основывается на реалиях английской жизни»[41].

В Англии гуманистическая идеология тесно переплеталась с пуританизмом. Пуританизм так же стремился реформировать брак и отношение к женщине в целом. Кальвин и Лютер развивали пуританскую идею о чистоте брака. Пуританская литература XVI века полна дебатами о роли женщины в семье. Пуритане протестовали против принудительного брака, против брака ради денег, против семейных измен, против битья жен. Но вместе с тем пуританский феминизм был ограничен. Пуритане видели в жене только хорошего партнера, хорошего компаньона. Но они возражали против слишком свободного поведения женщин в обществе. В Лондоне многие женщины носили мужскую одежду и даже оружие, что вызывало возмущение церкви. Пуритане были также против театра в частности потому, что там мужчины и женщины меняются одеждой (в елизаветинском театре роли женщин играли, как правило, юноши).

Во времена Шекспира существовала также традиция куртуазного отношения женщине, основанная на прославлении ее как божества, а не на признании ее как реального земного существа, которому свойственные слабости, болезни, рождение детей и т. д. Эта традиция «идолизации» женщины, превращения ее в идол, кумир получила неожиданную поддержку от неоплатонического отношения к любви, которое прославляло духовную любовь в противовес любви физической. Эта идея неоплатонической любви была завезена из Франции Генриеттой Марией, которая восторгалась духовной любовью как победой над плотью.

Таковы были различные идейные мотивы в отношении к женщине — старая христианская традиция, пуританизм, гуманизм. Чрезвычайно интересно, какие из этих мотивов получают отражение — позитивное или негативное — в творчестве Шекспира.

Очевидно, что у Шекспира начисто отсутствует доктринерское христианское отношение к женщине как к низшему существу, подверженному тирании мужчины. А между тем эти идеи все еще имеют широкое распространение у ранних современников Шекспира. Например, в комедии Томаса Мидлтона «Безумный мир, господа!» (IV, 3) мы находим взгляд на женщину как на пособницу дьявола и источник всяческого греха:

О, женщины! В объятья стоит взять их.
Как мы уже у дьявола в объятьях:
Они друг с другом снюхались давно,
И различать их стало мудрено.
Ну как нам жить-то? Плакаться да охать!
Одна религия осталась — похоть.
Сменился пыл души альковным пылом,
Лицо — личиной, постоянство — модой,
И собственные волосы шиньоном.
В другой пьесе младшего современника Шекспира Джона Уэбстера с весьма выразительным названием «Всем тяжбам тяжба, или когда судится женщина, сам черт ей не брат» содержится гневное обличение женщин:

Вы, женщины, в себе соединили
Весь ужас ада, злобность василиска,
Коварство приворотных трав.
Природа большей мерзости не знает.
Нет, с женщиной, гнуснейшей этой тварью
Сравниться только женщина способна.
Она, как смерч, сметает все в природе,
Что на ее пути!
Гораздо более трезвый взгляд на женщину высказал Джон Донн, хотя, как мы видим, ему тоже были свойственны известные крайности в этом вопросе. Он говорил: «Делать из них богинь — небожественно, превращать их в пособниц дьявола — дьявольская затея, видеть в них любовниц — не по-мужски, делать из них слуг — неблагородно. Очевидно, надо обращаться с ними так, как их создал Господь, — и это будет и по-мужски и по божескому указанию».

В противоположность средневековому представлению, у Шекспира женщина предстает как личность, способная посрамить мужчину в области образования или интеллектуальной подготовки. У Шекспира мы постоянно встречаем сатирическое отношение к средневековому пониманию женщины. Шекспир высмеивает и доводит до абсурда библейский идеал брака как двух людей в единой плоти. В «Мере за меру» Помпея, которого рекрутируют в солдаты, спрашивают, может ли он отрубить человеку голову. Ответ Помпея весьма симптоматичен: «Если он холостяк, то смогу, если он женат, то он глава своей жены, а я никогда не смогу отрубить голову женщины» (II, 2, 118). Гамлет, прощаясь с Клавдием перед отъездом в Англию, говорит ему: «Прощайте, дорогая мать». «Твой любящий отец», — поправляет его Клавдий. На что Гамлет, пародируя библейский завет, замечает: «Отец и мать — муж и жена; муж и жена — единая плоть, — поэтому — моя мать» («Гамлет», IV, 3). А в комедии «Конец — делу венец» эту же идею Шут превращает в комический парадокс: «Жена — плоть и кровь моя. Кто ублажает мою жену, ублажает мою плоть и кровь; кто ублажает мою кровь и плоть, тот любит мою плоть и кровь; кто любит мою плоть и кровь, тот мне друг; следственно, кто обнимается с моей женой, — мой друг» (I, 2).

Шекспир ставит под сомнение традиционную идею средневековой философии о врожденной греховности женщины. В трагедии «Отелло» он как бы отвечает на идею Эразма о том, что причина греховности женщины — в плохом муже. Эмилия, жена Яго и служанка Дездемоны, говорит (IV, 3):

Мне кажется, в грехопаденье жен
Мужья повинны. Значит, не усердны
Или расходуются на других,
Иль неосновательно ревнуют,
Или стесняют волю, или бьют,
Или распоряжаются приданым.
Мы не овечки, можем отплатить.
Да будет ведомо мужьям, что жены
Такого же устройства, как они,
И точно также чувствуют и видят.
Что кисло или сладко для мужчины,
То и для женщины кисло иль сладко.
Когда он нас меняет на других,
Что движет им? Погоня за запретным?
По-видимому. Жажда перемен?
Да, это тоже. Или слабоволье?
Конечно, да. А разве нет у нас
Потребности в запретном или новом?
И разве волей мы сильнее их?
Вот пусть и не корят нас нашим злом.
В своих грехах мы с них пример берем.
В «Гамлете» Шекспир демонстрирует два типа воспитания — мужчины и женщины. Когда Полоний говорит о сыне, живущем в Париже, он готов оправдать его буйные проказы, поединки и даже пьянство и распутство «порывами горячего ума», свойственными молодому человеку. Но он абсолютно запрещает Офелии полагаться на свой опыт и окружает ее системой авторитарных запретов. Гамлет не предлагает Офелии ничего нового по сравнению с тем, что предлагает отец, когда говорит ей: «Иди в монастырь». В результате Офелия погружается в пучину мужской авторитарной этики, она тонет в ней еще до того, как тонет в реке. Шекспир прямо не осуждает эту систему женского образования, но убедительно показывает нам ее закономерный трагический конец.

Всюду в своих пьесах Шекспир выступает как противник старой, средневековой тирании мужчины над женщиной и как сторонник нового, гуманистического воззрения на роль женщины и в обществе, и в семейной жизни.

Вместе с тем он противник и пуританизма, который во времена Шекспира также провозглашал идею реформ в отношении семьи и воспитания женщины и проповедывал идеал чистоты брака. У Шекспира мы постоянно встречается с сатирическим отношением к идеалам пуританизма. Шекспир выглядит настоящим Фальстафом по отношению к тому идеализированному миру добродетелей, который провозглашали пуритане. Так, в комедии «Конец — делу венец» высмеивается пуританский идеал чистоты брака и девственность как ее непременный гарант. Устами Пароля он провозглашает, что сохранять девственность — значит идти против природы.

«Не в сохранении девственности мудрость природы. Наоборот, потеря девственности приумножает ее достояние: ведь ни одна новая девственница не может появиться на свет без того, чтобы ради этого не была утрачена девственность. То, из чего вы созданы — это материал для изготовления девиц. Единожды утратив девство, можешь приобрести дюжину девственниц: если же будешь сквалыжничать, то останешься на бобах. Что в ней толку, в девственности? К черту ее!» (I, 1).

Все пьесы Шекспира пронизаны духом демократизма, идеей равенства между людьми — между мужчиной и женщиной в такой же мере, как в них существует принципиальное равенство между принцем и могильщиком, шутом и придворным, кормилицей и королевой. Этот дух равенства пронизывает все то, что Шекспир пишет и говорит о женщинах.

У Шекспира мы находим четкое разделение мужского и женского начала, того что считается «женственностью» и «мужественностью». Мне представляется, что любой современный сторонник гендерных исследований может найти в его произведениях бездну интересных материалов, связанных с особенностью женского и мужского поведения.

Шекспир — противник обожествления женщины, этого устаревшего ритуала куртуазной любви. В его пьесах она предстает в реальной жизненной обстановке. В отличие от неоплатоников, он не провозглашает культ какой-то идеальной женщины, а говорит о ее возрасте, болезнях, изображает ее в обстановке реального, физического мира, в поисках любви, в борьбе за свою независимость.

Шекспир симпатизирует своим образованным женщинам, которые обладают юмором, не лезут за словом в карман и в словесных дуэлях способны посрамить любого мужчину. Интересно, что в его пьесах женщины обнаруживают симпатию к миру профессиональных шутов и балагуров, как это делает Селия в отношении к Оселку, Виола — к Фесту, Корделия — к Шуту в «Короле Лире». Мир женщин у него светлый, радостный, шутливый, непохожий на серьезный и озабоченный мир мужчин. И образованные женщины Шекспира, так же как и его любимые шуты и остроумцы, противостоят этому серьезному миру, демонстрируя свое остроумие как бы со стороны.

Нельзя не согласиться с мнением автора уже приводимой нами книги «Шекспир и природа женщин», которая пишет: «Шекспир считал мужчин и женщин равными в мире, который признавал их неравенство. Он не разделял человеческую природу на мужскую или женскую, хотя он обнаруживал в каждом мужчине или женщине огромное число общностей при сходных противоположных импульсах. Говорить о шекспировских женщинах — значит говорить о его мужчинах, потому что он отказывался разделять их мир физически, интеллектуально или духовно»[42]. С этими словами нельзя не согласиться.

Вместе с тем Шекспир убедительно показал героическую борьбу женщины за то, чтобы быть человеком в обществе, которое признавало ее только как женщину. И если он не был сторонником феминизма в традиционном смысле слова, то нельзя не восхищаться и не наслаждаться разнообразием созданных им образов женщин: трагических и иронических, прозаических и поэтических, высокообразованных и малограмотных, презирающих и любящих мужчин. Все они составляют уникальный мир шекспировских характеров. Вместе с тем Шекспир отразил в своих героинях новый, ренессансный тип женщин, который явился новым культурным явлением этой эпохи.

2. О красотах женщин

В истории мировой литературы Ренессанс открывает тему, которая еще никогда до тех пор не существовала в европейской литературе — рассуждения о красотах женщин. Впервые в истории красота женщин становится специальным предметом обсуждений: литературных, поэтических и даже философских.

В известной мере трактаты о красоте женщин были связаны с более общей темой — о природе и сущности любви. Но в них появляется нечто новое. Вместо отвлеченных рассуждений о мировом, космическом Эросе в духе Марсилио Фичино или Леоне Эбрео возникают куртуазные сочинения о красоте женщин, содержащие рафинированную и изощренную эстетику женского тела.



Доменико Гирландайо. Портрет Джованны Торнабуони. 1488.

Музей Тиссена-Борнемисы, Мадрид


Типичным образцом такого рода сочинений является трактат Аньоло Фиренцуолы (1493–1543) «О красотах женщин». Он представляет собою изысканные беседы на тему о женской красоте, включающие и ученые цитаты, и анекдоты, и жизненные примеры. Это живой, порой игривый, в рамках придворного этикета разговор о сокровенных тайнах женской красоты. Любопытно, что Фиренцуола подходит к предмету своего исследования, как ученый. По его мнению, женская красота требует не только пустых разговоров о том, что и кому в женщинах нравится и т. д. Для него это предмет серьезный, и разговор должен быть вполне научным, с использованием целой системы эстетических категорий, таких как «вид», «внешность» (aria), «обаяние» (vaghezza), «прелесть» (grazia), «изящество» (venusta), «величие» (maesta). Каждая из этих категорий служит средством для раскрытия тех или иных достоинств женской красоты, проявляющейся во внешнем облике, поведении, речи, походке и т. д.

Фиренцуола дает детальное описание того канона женской красоты, который представляется ему наиболее совершенным: «…волосы женщин должны быть нежными, густыми, длинными и волнистыми, цветом они должны уподобляться золоту или же меду, или же горящим лучам солнечным. Телосложение должно быть большое, прочное, но при этом благородных форм. Чрезмерно рослое тело не может нравиться, так же как небольшое и худое. Белый цвет кожи не прекрасен, ибо это значит, что она слишком бледна; кожа должна быть слегка красноватой от кровообращения… Плечи должны быть широкими… На груди не должна проступать ни одна кость. Совершенная грудь повышается плавно, незаметно для глаза. Самые красивые ноги — это длинные, стройные, внизу тонкие с сильными снежно-белыми икрами, которые оканчиваются маленькой, узкой, но не сухощавой ступней. Предплечья должны быть белыми, мускулистыми…»

Высшим выражением женской красоты является у Фиренцуолы грация (grazia), то есть тот сокровенный тип красоты, который придает каждому проявлению женского поведения необъяснимое очарование, трудно передаваемое словами. В трактате много неоплатонических идей, но они существенно трансформируются, превращаются в рафинированную придворную эстетику.

Трактату Фиренцуолы очень близко сочинение французского автора Пьера де Бурдейля, сеньора де Брантома «Галантные дамы», возрождающее традиции куртуазной философии любви. В нем перечисляются 37 признаков женской красоты, причем особое внимание уделяется красоте женского тела, в частности красоте женской ножки. Несмотря на подчеркнутую серьезность тона и ученую форму, очевиден гедонистический характер этого сочинения.

Порой трактаты о красоте женщин носили моралистический характер, содержали рекомендации о том, как стать прекрасной и благородной (nobilita) дамой. Однако надо отдать должное итальянским авторам. Довольно часто морализму и нравоучительности противостояли ирония и юмор. Любопытно, что в XVI веке имела хождение книга, явно пародирующая трактаты о красотах женщин. Это было явно уже в ее названии — «Stanze in lode donna bruta» («Восхваление безобразной женщины»). Согласно его автору, идеальную женщину отличают три вещи:

Три белых — тело, зубы и лицо,
Три черных — глаза, ресницы и волосы на лобке,
Три красных — губы, щеки и ногти,
Три длинных — тело, волосы и руки,
Три коротких — зубы, уши и ноги,
Три широких — грудь, лоб и бедра,
Три узких — губы, вагина и талия,
Три больших — голени, ягодицы и характер,
Три мягких — волосы, губы и пальцы,
Три маленьких — рот, нос и груди.
Это явная пародия на восхваление женщин направлена не на самих женщин, а на авторов, которые их безмерно захваливают.

В Италии существовало бесчисленное количество великих художников, которые стремились передать идеальный характер женской красоты. Об этих попытках свидетельствуют великолепные женские портреты, написанные в это время в Италии. Как правило, они рисовали с натуры, соединяя неповторимые личные черты с обобщенным образом красоты, характерным для Ренессанса.

Но если говорить о художнике, который создал обобщенный образ женской красоты, показал его в развитии, движении, то это, конечно, флорентийский мастер Сандро Боттичелли. Не будет преувеличением сказать, что его две центральные картины — «Весна» и «Рождение Венеры» — лучше всего отразили представления Ренессанса о женской красоте.

Как показал Эрнст Гомбрих, исследовавший мифологические сюжеты в картинах Боттичелли, главными мотивами его творчества, главными источниками, к которым он обращался, когда писал свою «Весну», были сочинения античных авторов, а также одно из рассуждений о любви Марсилио Фичино. Идея Фичино о Venus Humanitas получила живое поэтическое воплощение в картинах флорентийского мастера. Связь Боттичелли с кругом мыслителей и художников, объединявшихся вокруг Академии Платона, сегодня досконально доказана. Как известно, и «Весна», и «Рождение Венеры» были написаны по заказу Лоренцо Медичи, которого Марсилио Фичино учил тонкостям неоплатонической философии, прославляя всепобеждающую и всепроникающую силу любви. С этой точки зрения представляет большой интерес письмо Фичино к Лоренцо Медичи, написанное зимой 1477 года, то есть за год до написания Боттичелли «Весны». В этом письме Фичино объясняет значение различных знаков Зодиака, утверждая, что каждая планета имеет свой символический смысл. Особое внимание он уделяет Венере, отождествляя ее с Гуманностью, что на языке итальянских гуманистов было синонимом культуры и образования.

Фичино писал: «Для Гуманности богиня наивысшей привлекательности была рождена на небесах, и она более других богов любима создателем. Ее душа и ум — это любовь и милость, ее глаза — это достоинство и величие, ее конечности — это привлекательность и сдержанность. В целом она — сама Умеренность и Благородство, Очарование и Роскошь. О, какая это исключительная красота, как чудно она выглядит. Мой дорогой Лоренцо, такая знатная нимфа обладает всесильной властью. Если ты посвятишь себя ей и свяжешь себя с нею нерасторжимыми узами, она сделает твою жизнь сладкой и ты станешь отцом замечательных детей». В этом описании Венеры Гуманитас уже как бы заложена не только идейная, но и образная структура «Весны». Эрнст Гомбрих, который подробно анализирует это письмо в своей работе о Боттичелли, делает вывод, что Фичино, формируя художественные вкусы семьи Медичи, крупнейших меценатов, оказывал, таким образом, влияние на практику итальянского искусства.

Искусство Возрождения постоянно обращалось к теме любви, создавая бесчисленные образы Венеры, Эрота, граций. Интерес к этой теме не был случаен, он соответствовал духовным и эстетическим потребностям эпохи.



Сандро Боттичелли. Идеальный женский портрет (Портрет Симонетты Веспуччи).

1480–1485. Штеделевский институт, Франкфурт-на-Майне



Леонардо да Винчи. Дама с горностаем (Портрет Чечилии Галлерани).

Музей Чарторыйских, Краков


Гуманистическая философия оплодотворяла искусство, снабжала его образами, идеями, сюжетами. Эти образы возникали и трансформировались под влиянием неоплатонической философии любви, которая, таким образом, оказывала прямое воздействие на изобразительное искусство Возрождения. Без знания этой философии довольно трудно, а иногда и просто невозможно, понять смысл и значение многих произведений ренессансной живописи.

Женская красота, описываемая в итальянских трактатах, лучше всего представлена в женских портретах. Большинство из них создают образ реальных людей, известных нам по литературным или историческим источникам. Художники Возрождения стремятся, с одной стороны, к максимальному реализму, передаче индивидуальности, а с другой стороны, они передают определенный тип красоты, свое представление об идеале.



Тициан. La Bella (Красавица). 1536. Палаццо Питти, Галерея Палантина, Флоренция


Разнообразие женских типов, изображаемых в ренессансном портрете, как бы служит иллюстрацией к трактатам о женской красоте. Мастером женского портрета был Леонардо да Винчи. В своем портрете «Дамы с горностаем» (Национальный музей в Кракове) он изображает портрет Цецилии Галлерани, подчеркивая в ее облике элегантность, изысканность, символическую связь с животным, которого она держит на руках. Если пользоваться терминологией Фиренцуолы, то этот портрет передает прелесть (grazia) женской красоты. Тициан изображает портрет женщины в голубом платье, называя его не именем модели, а в обобщенном виде — «La Bella» — красоткой (Палаццо Питти, Флоренция). Здесь перед нами предстает скорее величие красоты (maesta), которое подчеркивается роскошью платья, драгоценным ожерельем. Пьетро де Козимо создает прекрасный портрет «Симонетта Веспучи» (музей Конде, Шантилли). Она изображена, очевидно, в образе Клеопатры, с обнаженной грудью и с маленькой змейкой, обвивающей ее шею. В терминологии Фиренцуолы, она символизирует venusta — изящество. «Портрет женщины» Сандро Боттичелли (Государственный музей, Берлин) демонстрирует изящество линии и погруженность в себя, то, что можно было бы назвать vagezza — обаяние.

Несмотря на реализм, точность в изображении личности, женский портрет эпохи Возрождения несет в себе известный элемент идеализации. Беатриче Портинари Данте, Лаура Петрарки или Симонетта — это не только портрет, но и символ, в котором находятся в единстве фантазия и реальность, метафоричность и жизненная точность. То же самое мы находим в любом женском портрете. Быть может, поэтому они сохраняют свое эстетическое значение и до наших дней.



Пьеро ди Козимо. Портрет Симонетты Веспуччи. Около 1480. Музей Конде, Шантийи

3. Брак и семья

Во все исторические эпохи брак был важным социальным институтом. От него зависело возникновение новой семьи, ее социальная мобильность, демография, религиозная и социальная история. Поэтому историки внимательно изучают институт брака, его изменения в истории, его социальные и юридические нормы.

Говорят, что браки создаются на небесах. В Италии эпохи Возрождения все происходило по-иному: браки создавались на земле и с самыми земными и вполне прозаическими намерениями. В эту эпоху брак был серьезным экономическим и юридическим актом. Большинство свадеб происходили по сословному принципу: крестьяне женились на крестьянках, горожане на горожанках, юристы роднились с семьями других юристов, врачи с врачами, купцы с купцами и т. д. Что касается высших классов — банкиров, аристократов, купцов, то у них кандидаты на новую семью подбирались тщательно с помощью специальных чиновников. Женитьба на представителях другого класса или сословия была редким делом.

Исторические исследования, касающиеся брачных контрактов и браков, показывают, что в XVI веке браки становятся предметом высокой политики. Этой политикой занимается прежде всего папский двор, стремясь устраивать браки папской семьи и кардиналов с известными аристократическими семьями. «Принцип был простым: брак с членами папской семьи или с семьями папского круга позволял братьям невесты получать кардинальскую шапочку. Существует масса примеров, подтверждающих этот принцип. Франческо Сфорца становится кардиналом в 1583 году после того, как его сестра выходит в 1576 году замуж за Джакомо Боркопаньи. Асканио Колонна получает повышение по службе после того, как его племянник Марко Антонио женится на любовнице папы Сикста Пятого. Алессандро Орсини становится кардиналом в 1615 году в результате брака между Марко Боргезе и Камилой Орсини. Джероламо Колонна становится кардиналом после того, как его сестра выходит замуж за Таддео Барберини. Это становится распространенным явлением в брачной политике папской семьи»[43]. Анализ брачных и семейных отношений показывает, что папский двор в Риме использует брак как инструмент политики. Пирамида, на которой держалась курия, целиком зависела от брачного рынка, который контролировался и использовался римскими папами.



Мастерская Фонтана, Урбино. Влюбленные, пьющие из одного бокала. 1575–1600.

Городской музей, Пезаро


У представителей низших классов дело происходило значительно проще. Будущие муж и жена встречались в церкви, на фестивалях, на коллективных сельскохозяйственных работах, после чего начинался процесс ухаживания. В будущей жене ценилась не столько красота, сколько здоровье, крепость, способность к физической работе. Чаще всего браки заключались между мужчинами около 30 лет, когда он был в состоянии прокормить семью, а девушки выходили замуж как можно раньше. Так что разрыв в возрасте между мужчиной и женщиной, вступающими в брак, составлял около 10–15 лет. Естественно, что мужчины в добрачный период не ограничивали свою сексуальную активность: они вступали в связь со служанками, любовницами или просто проститутками. Так что к моменту брака он был, как правило, сексуально подготовленным.

Ухаживание носило ритуальный характер. Влюбленные обменивались небольшими подарками — перчатками, карманными платками, кольцами, монетами. Если начинающиеся отношения прерывались по вине родителей или других партнеров, то подарки возвращались. В этот период юноши и девушки обладали свободой изменять свои решения, отказываться от обещаний в браке или находить новых партнеров.



Эрколе де Роберти. Портрет Джованни II Бентивольо.

Около 1474–1477. Национальная галерея искусства, Вашингтон


В 1549 году суд в Болонье рассматривал дело об отказе Марии де Реджио в обещании выйти замуж за садовника Андреа Лаппи. Влюбленный садовник подарил Марии ожерелье из кораллов, черный вельветовый пояс, отороченный серебром. Но в назначенный день Мария отказалась надеть на себя все эти подарки при посещении церкви. Дело запахло скандалом, родители боялись осуждения соседей. Но когда ее брат спросил, почему она не надевает подарки, Мария ответила просто: «Потому что я не хочу Андреа». В результате дело решилось в ее пользу.



Эрколе де Роберти. Портрет Джиневры Сфорца.

Около 1474–1477. Национальная галерея искусства, Вашингтон


Сексуальные отношения между будущими членами семьи не исключались. От 5 до 20 % новорожденных детей появлялись после восьми месяцев после свадьбы. Это означает, что еще до свадьбы они были в интимных отношениях.

Наконец, дело завершалось подписанием письменного контракта о браке (scritta), который подписывался не брачующимися, а их отцами, которые при этом могли обмениваться поцелуями. Визуальным символом брака было рукопожатие на фоне сердца. Так возникала новая семья.



Мастерская Джакомо Манчини. Блюдо с изображением новобрачных. Середина XVI века.

Музей Виктории и Альберта, Лондон


Следует отметить, что юридические нормы всячески поддерживали патернализм, признавая ведущую роль отца при заключении брака. В Болонье юрист Балтус в конце XIV века предлагал налагать штрафы на тех, кто заключает браки без согласия и участия отца. Это предложение получило поддержку, чтобы приостановить попытки некоторых молодых людей заключать секретные браки в надежде получить за невестой большое приданое и ограничить возможности «брачного рынка». Поэтому в стратегии семейного брака отец играл большую роль. Хроники сообщают многочисленные эпизоды о борьбе различных семей по поводу заключения браков, в особенности в связи с расторжением брачных обещаний. При этом, как пишет Тревор Дин, «отцы часто играли противоположные роли: их интересы по отношению к своим дочерям отличались от отношений к сыновьям, поскольку наследование шло по мужской линии»[44].



Бернардино Личинио. Женщина с мужским портретом. Около 1525–1530. Кастелло-Сфорцеско, Милан



Марко дель Буоно Джамберти, Аполлонио ди Джованни ди Томазо. Роспись внутренней стороны крышки кассоне в честь брачного союза семей Пацци и Борромеи. 1463. Художественный музей Университета штата Индиана, Блумингтон


В связи с усилением и обновлением законодательства по поводу брака, существовала система наказания за преступления на сексуальной и матримониальной почве. Предметом юридических санкций были три главных преступления против закона: супружеская измена, двоеженство и изнасилование. Правда, система наказаний не была стабильной и равномерной. Супружеская измена со стороны замужней женщины наказывалась строже, чем измены супруга. В «Декамероне» Боккаччо описывается даже смертная казнь за измену замужней женщины. Но на практике при установлении этих наказаний учитывались различные обстоятельства. Так, в случае насилия рассматривались изнасилования на насильственной почве и насилия по причине соблазнения.

Для визуального представления о браке, представляет интерес майолика XVI века, на которой изображена элегантно одетая пара, пьющая из одного бокала. Пить из одного бокала — это ритуальный жест жениха и невесты. Несомненно, эта небольшая скульптурная группа дает нам представление о том, как совершался брачный обряд в эпоху Ренессанса. Как и сегодня, дело завещалось свадебным балом, на котором жених дарил новобрачной ящичек с драгоценностями и другими подарками. Такие ящички обильно разрисовывались эротическими сценами из античной мифологии: суд Париса, Сусанна и старцы и др.



Паоло ди Стефано Бадалони. Венера и Амур. Роспись внутренней стороны крышки кассоне.

1440–1445. Частный Музей Беллини, Флоренция


В искусстве итальянского Возрождения был широко распространен свадебный портрет с изображением новобрачных. Один из первых таких портретов принадлежит Филиппо Липпи — «Портрет мужчины и женщины у оконного переплета» (1440–1444). Он находится в художественном музее Метрополитен в Нью-Йорке. Это новаторская картина — первый в итальянском искусстве парный портрет. На нем изображены стоящие у окна друг перед другом молодожены. Молодой человек в красном головном уборе (beretta), который наставительно жестикулирует своим указательным пальцем. Но в центре картины молодая красивая женщина в богатом бархатном платье. На ней обильные украшения: на левом плече большая брошь с гемой, другая брошь на головном уборе, на шее ожерелье из жемчуга и на пальцах четыре кольца. Все эти украшения свидетельствуют о том, что брачный обряд произошел недавно. Очевидно, что портрет был заказан для того, чтобы показать женщину в новой роли, из невесты она становилась матроной.

Картина Липпи послужила образцом для многих последующих интерпретаций. Прекрасным образцом является хранящаяся в Эрмитаже картина Лоренцо Лотто «Семейный портрет» (1524). Это тоже двойной портрет, изображающий уже немолодых мужа и жену — Марсилио Кассотти и его жену Фаустину в богато украшенном интерьере. Марсилио держит в руках кусок бумаги с надписью «HOMO NUN QUAM» («Мужчина никогда»), а Фаустина демонстрирует богатые украшения — ожерелье, золотую цепочку и кольца. Картина свидетельствует о гармонии семейных отношений, благополучии и богатстве. Как и картина Липпи, она показывает традиции брачного обряда. Во время свадьбы происходил обмен кольцами, причем особое значение приобретали кольца с жемчугом как символом чистоты и непорочности. На кольцах было принято гравировать различные любовные сентенции типа «Amore vol fe, dulche donum fides» («Любовь хочет веры, вера — сладкий подарок»). Когда наступал момент annelamento — церемонии обмена колец — жених надевал на левую или правую руку невесты по четыре кольца, в соответствии с тем, что каждый палец соединяется с венами сердца. В этот день друзья и гости приносили новобрачным кольца и другие подарки. Например, Франческо де Медичи, внук Козимо Медичи, оставил описание балов и фестивалей в честь своего брака, а также огромный список колец и других подарков, которые были принесены на свадьбу друзьями и знакомыми. Каждый день подготовки к свадьбе и сам свадебный обряд сопровождался музыкой, танцами и другими фестивальными праздниками, которые продолжались ночью и днем.

Как правило, девушка приходила в чужую семью со своим приданым. Сюда входила ее кровать, расписанные сундуки, драгоценности, иногда до 60–70 ночных рубашек, богато расшитых. В число приданого входила посуда, часто с изображением новобрачных. Блюдо из мастерской Джованни Манчини изображает целующихся мужа и жену с латинской надписью «Dulche est amare» — «Любовь сладка». На картине Лоренцо Лотто изображен Марсилио Кассоти со своей невестой Фаустиной, над которыми парит Эрот, а муж надевает на палец невесты обручальное кольцо.

Вот содержание одного свадебного приданого, которое в 1511 году оценивалось в 275 флоринов:

Платья
— Верхнее платье из ярко-розового шелка, отороченное мехом и серым бархатом.

— Платье голубого шелка с длинными рукавами, отороченное красным бархатом.

— Платье из шелка лимонного цвета, отороченное черным бархатом.

— Пара шелковых рукавов, покрашенных в карминный цвет.

— Платье белого шелка с оборками и длинными рукавами.

— Вечернее платье лилового цвета с рукавами, отороченными желтым шелком.

— Платье из зеленой шерсти, орнаментированное парчой.

— Пара красных бархатных рукавов.

Одежда
— Восемь вышитых блузок.

— Пара расшитых рукавов из муслина.

— Вышитый передник из хлопка.

— Два вышитых передника из хлопка.

— Восемь полотенец.

— Три вышитых шалей.

— Пара расшитых головных уборов. Два хлопковых полотенца.

— хлопковый платок.

— Сорок маленьких карманных платков.

Специальные принадлежности
— Одна шапочка красного шелка с тесьмой.

— Две домашних шапочки, расшитых золотом.

— Три ленты из золотого шелка.

— Четыре кошелька, расшитых золотом.

— Одна черная шапочка из бархата с золотой лентой.

— Одна бархатная повязка на шею, декорированная золотом.

— Один пояс из золотых нитей, декорированный серебром.

— Один золотой пояс с эмалями и двумя камнями из халцедона.

— Белая шелковая сетка для волос с изображением лебедей.

Вещи, не относящиеся к одежде
— Две книжечки карманного формата, декорированные серебром.

— Пара маленьких ножей, декорированных серебром.

— Пара гребешков с большим жемчугом.

— Чашка, декорированная серебром.

— Кольцо с аквамарином.

— Медный тазик, декорированный эмблемами.

— Гребень из слоновой кости.

— Позолоченное зеркальце.

— Кукла, изображающая св. Маргарет, с жемчугом.


Подобные свадебные приданые готовили все девушки, готовящиеся выйти замуж. Материалом приданого могла служить не только одежда, но и ткани, из которых эта одежда шилась. Известно, что Кассандра Ковони из Флоренции, выходя в 1526 году замуж, взяла с собой в качестве приданого 148 носовых платков, 31 фартук, 29 рубашек, 25 чепцов, 6 пар длинных рукавов и 29 метров чистого полотна на тот случай, если чего не хватит в быту.

Свадебные обеды носили ритуальный характер. В 1560 году поэт Алессандро Каравиа пишет стихотворную поэму «Naspo dizaro», в которой описывается свадьба женщины по имени Кати из Наспо — рабочего предместья Венеции. Эта поэма вышла с гравюрами, в которых изображается сцена свадьбы. Она происходит на улице, где накрыт стол с графинами вина. Музыканты, сидящие в лодках, играют на инструментах, повар бегает с тарелками, приготовляя пищу для гостей, которые собираются и по традиции будут плясать всю ночь.

В Венеции свадебные торжества богатых семей отличались особой пышностью. Франческо Сансовино в своей книге, посвященной Венеции, описывает обеды, на которые приглашались по 300 гостей. Но это не было пределом. Другой автор, Джироламо Форкари, описывает свадебный прием в мае 1513 года, на котором было 500 человек. Особое внимание обращалось на одежду жениха и невесты. В книге Сансовино присутствует гравюра с изображением невесты, которая одета в роскошное шелковое платье, расшитое узорами и декорированное большим количеством драгоценностей. В соответствии с традициями, на свадьбу молодоженам дарят подарки. В богатом доме, о котором сообщает Сансовино, были подарены ковры, картины, золотые цепи, серебряные кольца и вилки.

Но самые большие траты производились на покупку свадебной одежды. Известно, что Марко, сын главы синьории Папенте Паренти, потратил в 1447 году 360 флоринов на свадебную одежду своей жены Катарины Строцци. Через несколько лет, когда подросли три его дочери, Марко тратил 2000 флоринов в год на семейный гардероб и отдал замуж старшую дочь с приданым в 1666 флоринов.

Другим богатым семейством было семейство Пуки, близкое семейству Медичи. Когда глава семейства умер в 1449 году, его палаццо оценивалось в 5571 флоринов, но мебель и гардероб семьи стоили около семи тысячи, то есть больше, чем стоимость самого дома. Так что главное семейное сокровище семьи хранилось в сундуках, одежда составляла основное богатство семьи.

Так происходил обряд бракосочетания в Италии XVI века. Он означал возникновение новой семьи.

Каковы же были обязанности молодоженов? Сохранился интересный документ, относящийся к 1300 году — письмо матери своей дочери с наставлениями о ее обязанностях по отношению к супругу:


«Постарайся устранить все, что может раздражать мужа. Не будь веселой, когда он грустит, и не грусти, когда он весел.

Узнай, какая еда ему больше всего по вкусу, и если она тебе не по нраву, не показывай этого.

Если он спит, устал или болен, не тревожь его. И если ты должна это сделать, то делай это ласково.

Не грабь его, не трать и не раздавай его добро.

Не расспрашивай о его работе, но если он делится о ней с тобой, держи это в секрете.

Будь добра по отношению к его семье и его друзьям.

Не делай что-либо важное, не получив его совета.

Не проси его сделать то, что может повредить его положению или чести.

Будь привлекательна, чиста, свежа, скромна и открыта в своем поведении.

Не будь фамильярна со слугами.

Не уходи часто из дома; место мужа вне дома, а место жены в доме.

Не слишком болтай, молчание — это признак скромности и невинности.

Не обижай своего мужа»[45].


Представляется, что эти наставления имеют смысл и сегодня, так же как и семьсот лет назад. Правда, мать в этом разумном наставлении не дает никаких советов дочери в такой важной сфере, как секс. Шекспировская Джульетта тоже не получает от матери никаких сведений о сексе, их ей дает в довольно грубой, но доходчивой форме кормилица. От нее Джульетта получает сексуальное образование в большей мере, чем от родителей. Но подобную ситуацию можно наблюдать и сегодня.

Правда, сексуальная жизнь не оставалась темой за семью печатями для тех, кто ею интересовался. В эпоху Возрождения, когда отсутствовали современные mass media, перенасыщенные сексом и порнографией, существовала довольно обильная литература о сексе и нормах сексуальной жизни. С появлением книгопечатания она становилась доступной для широкого читателя, становясь предметом домашней медицины, о которой мы расскажем в следующих главах.

Необходимо отметить, что свадьба — один из самых популярных сюжетов в ренессансном искусстве. Как правило, картины на этот сюжет рисовались на кассонах, т. е. сундуках с приданым. Излюбленным сюжетом был миф о похищении сабинянок. Этот миф, который содержится в описаниях Тита Ливия, Плутарха, Овидия рассказывает о том, как Ромул, основатель Рима, организовал похищение девушек из племени сабинов, которые пришли на празднество. Между римлянами и сабинами началась война, но сабинянские женщины, которые уже стали женами и матерями римлян, остановили эту войну, призывая к миру ради рождения детей. Именно этот мотив — рождение детей и создание семьи, несмотря на войны, и привлекал ренессансных художников. Здесь античный миф перекликался с современностью. «Популярность мифа о сабинах был очевиден: подобно сабинянкам, ренессансные женщины подчинялись своим новым мужьям и растили их детей. Свадебные картины на этот сюжет прославляли и воплощали эту идею»[46].

Не случайно на площади Синьории во Флоренции, на самом людном месте в городе стоит скульптурная группа художника Джанболони «Похищение сабинянок». Впрочем, этот миф бесконечное количество раз воплощался в живописи итальянского Возрождения. Тема свадьбы или помолвки присутствует в творчестве многих художников — у Джотто, Рафаэля, Россо Фиорентино и др. Иногда эта тема изображается в контексте библейской истории — свадебное празднество в Кане, но существуют и картины на темы современных свадебных праздников.

Современные историки все чаще обращаются к истории браков, анализу брачных правовых и юридических норм, существовавших в то время, исследованию прямой связи между заключением браков и политической борьбой различных семейств и кланов в Италии в эпоху Возрождения.

4. Рождение и воспитание ребенка

В бытовой культуре Возрождения рождение ребенка оценивалось как важное событие и сопровождалось различными церемониями. Это было связано с демографической ситуацией в XV–XVI веках. В это время в Европе буйствовали эпидемии чумы. В Италии чума 1348 года истребила чуть ли не половину населения. Например, во Флоренции в 1338 году насчитывалось 120 тыс. жителей, а в 1441 году количество населения снизилось до 37 тысяч. «Черная смерть» неоднократно посещала города Италии. Итальянские города нуждались в росте населения. Поэтому рождение ребенка воспринималось как большое и важное событие в жизни семьи. Оно отражалось не только на экономике и планировании жизни, но и на культуре и искусстве.



Колыбель. XVI век. Художественный музей, Филадельфия



Никколо да Урбино. Поднос со сценой родов. 1525–1530.

Музей Виктории и Альберта, Лондон


Именно этим обстоятельством объясняется тот факт, что с рождением ребенка было связано много домашних предметов, как художественных, так и утилитарных. Детские люльки часто были предметом искусства, они украшались резьбой по дереву. С фактом рождения были связаны специальные деревянные и керамические подносы, на которых изображалось рождение ребенка. Некоторые из этих сцен носили чисто бытовой характер, некоторые были связаны с библейскими сценами, изображающими Благовещение, Мадонну с младенцем, дары волхвов. В этих сценах трудно разделить религиозное и чисто бытовое значение, довольно часто художники Возрождения изображали библейские сюжеты чрезвычайно реалистично, как обыкновенные жизненные сценки.

В жизненном обиходе придавалось большое значение подготовке к родам. В этом отношении представляет интерес майолика из Кастельдуранте (1525–1530). На дне блюда изображается женщина, готовящаяся рожать, ее ассистируют две другие женщины, одна помоложе, другая постарше. Служанка наливает воду в сосуд для омовения, а астролог спешит к своим инструментам, чтобы определить судьбу будущего ребенка. К рождению ребенка готовились тщательно. Младенца ожидала резная колыбелька, подушка, покрывало, расшитые пеленки, а также амулеты всевозможного вида.

Учитывая тяжелое демографическое положение Италии, рождение детей было важным событием не только для семьи, но и для всего города. В 1433 году городской совет Флоренции публично осудил женщин, которые тратят состояние своих мужей на модные одежды и не хотят детей. При рождении ребенка предпочтение отдавалось сыновьям, девочки приветствовались, но семьи хотели в первую очередь мальчиков. Чтобы стимулировать женщин к рождению сыновей, им дарились терракотовые статуэтки обнаженных мальчиков в натуральную величину, такие как представлены на скульптуре из мастерской Андреа делла Роббиа.

Домашняя медицина заботилась о здоровье людей, рекомендуя им диету, физические занятия или сексуальную активность в определенное время и опять-таки в соответствии с типом юмора, свойственного каждому человеку. Занятия сексом признавались полезными для мужчин, хотя лимитировались определенным возрастом. Что касается женщин, то для них не существовало никаких сексуальных предписаний, так как считалось, что женское тело существует только как инструмент для размножения, а отнюдь не для удовольствия. В соответствии с этим жена не должна была демонстрировать мужу свою возбужденность, это считалось плохим тоном. Говорят, что папа однажды издал энциклику, требующую, чтобы муж, приходя в постель к жене, должен был проверить, жива ли она[47].

В Италии уже в XV веке появляется довольно обильная литература, посвященная гинекологии, сексологии, проблемам зачатия и рождения детей. Одним из первых итальянских сексологов оказался Мишеле Савонарола, дед религиозного реформатора Джованни Савонарола, погибшего на костре на площади Синьории во Флоренции в 1498 году. Мишеле Савонарола родился в 1385 году в семье богатого торговца шерстью. Он поступил в университет Падуи, чтобы изучать там медицину. В 1413 году он закончил университет и получил степень мастера магистра медицины. Он переезжает в Феррару, где становится врачом правителя Феррары Николо д’Эсте. Наряду с практической медициной, он занимается теорией и пишет несколько работ, посвященных вопросам гинекологии. Одна из работ, написанная на латыни, называется «Что надо делать женщинам Феррары во время беременности».

В работах итальянских врачей обсуждался вопрос о различии мужчин и женщин во время полового акта. Савонарола считал, что для мужчин характерен интенсивный, но кратковременный оргазм, тогда как у женщин оргазм наступает медленнее, но длиться дольше. Он объяснял это тем, что пенис намного короче и меньше, чем матка.

Савонарола рекомендовал мужу во время подготовки к половому акту гладить жену, трогать соски, массировать клитор. Это увеличивает и усиливает половую активность, что способствует успешному оплодотворению. Для этого мужское семя должно быть горячим. Поэтому половой акт не должен быть длительным, и половой член должен постоянно находиться в матке, чтобы в нее не попал воздух, который может ущербно повлиять на семя.

Савонарола дает советы о том, что надо делать, чтобы родить мальчика или девочку. По его мнению, чтобы родить мальчика жена должна лежать в постели с правой стороны. К тому же для этого мужское семя должно быть горячим и поэтому он рекомендует мужчинам кушать только горячую пищу. Употребляя холодное вино, фрукты, рыбу, можно родить только девочку[48].

Идеи Савонаролы были довольно смелыми и новаторскими, в особенности по отношению к установившимся католическим традициям. А монахи враждовали с новаторской медициной. Брат Керубино из Сиены публикует «Правила семейной жизни», небольшую по формату книжечку, которая выдержала к концу XIV века двадцать одно издание. В ней ученый монах рекомендует мужу и жене воздержание от животных инстинктов, требует от жены послушания и полного подчинения мужу. В этом контексте интерпретируются вопросы семейной жизни. По мнению Керубино, во время сексуального акта лицо женщины должно быть обращено к небу, лицо мужа — к земле. Все другие позиции греховны. Муж и жена должны смотреть в лицо друг другу как друзья, а не как враги или животные. Поцелуи позволительны, но только без касания языка. Женщина во время полового акта должна быть пассивной, демонстрировать невинность и детскую наивность. И все это должно происходить под крышей дома и ни в коем случае не на природе или в общественных местах. Все эти рекомендации повторяли традиционные максимы средневековой морали.

Мишеле Савонарола умирает в 1466 году, но ему на смену приходит венецианский врач Джованни Маринелло. В 1563 году, через сто лет после смерти Савонаролы, он пишет трактат «Della medicine partenenti all’infermita delle donne» («Медицинские рекомендации по поводу женского бессилия»). Рекомендации Маринелло основываются на месячном ритме: первые пять дней после менструации способствуют рождению мальчика, от шести до восьми дней — рождению девочки и т. д.

Всю свою жизнь Маринелло посвящает женским проблемам. Он публикует также книгу о женской красоте, в которой содержатся многочисленные советы для женщин, включая рекомендации по поводу сохранения волос. Его работы переводятся и издаются на французский и немецкий языки.

Подобные советы содержатся и в трактате Касторе Дуранте «Сокровище хорошего здоровья» (1586). В нем говорится о пользе секса, о том, что занятие сексом делает человека более живым, энергичным, снимает напряжение, облегчает тело, поднимает дух. Но при этом Дуранте предупреждает, что избыток сексуальной активности может оказаться вредным и даже привести к смерти[49].

Джованни Маринелло в трактате «Delle medicine partinenti della donne» (1563) рекомендует занятия семейным сексом в определенное время года. Лучше всего для этого выбирать лето и осень, а не зиму и лето. Он также рекомендует определенное время дня и ночи, которые способствуют здоровому сексу. Мартинелло также автор трактата о красоте и украшении женщин.

Медицинские трактаты рекомендовали также способы и приемы сексуальных общений. В медицинских трактатах приводятся рисунки, показывающие, как должны лежать муж и жена во время зачатия. В частности, рекомендовалось смотреть друг другу в глаза, чтобы охладить хумор в голове и направить его в гениталии.

В жизненном обиходе придавалось большое значение подготовке к родам. Медицинская литература содержит рекомендации того, как рожать, какие следует принимать для этого позы. Естественно, что процесс деторождения происходил в кругу семьи, в нем участвовали все женщины. Многие ренессансные картины с изображением Богоматери и рождения младенца являются на самом деле изображением того, как происходил процесс деторождения в обычном ренессансном доме. Повседневная жизнь становилась предметом высокого искусства, а высокое искусство служит нам для понимания повседневности.

Большое значение придавали процессу крещения ребенка. Его надо было крестить через несколько часов после рождения, или, в крайнем случае, через несколько дней. На крещение приносили хлеб, пироги, конфеты или свечи. Можно было дарить серебряные ложки или вилки.

Все эти подарки носили культовый характер. Частая беременность, роды приносили физический ущерб молодым женщин, смертность среди них была высокой. Поэтому в обществе существовала вера, что все предродовые и послеродовые подарки — посуда, скульптура, одежда, монеты, кораллы — могут служить амулетами, стимулировать женщин для рождения ребенка. Ренессансная семья создавала определенную культуру, основанную на культе ребенка и материнства.



Поднос в честь рождения ребенка со сценой рождения Геркулеса. Около 1525–1530


Настоящим богатством ренессансного дома были не драгоценности, не дорогие картины или одежды, а дети. Как было уже сказано, это было связано не только с вполне понятной родительской любовью, но и с демографической ситуацией в Европе этого времени. Болезни, свирепствующие в Европе, уносили большое число людей в раннем возрасте. Детская смертность была высокой. Как свидетельствует статистика, двое из семи детей не доживали до пятилетнего возраста. Поэтому детей любили, оберегали, окружали всевозможными заботами. Антонио, архиепископ Флоренции, говорил в 1440 году: «О, как много тех, кто обожествляет своих детей, как идолов».

Действительно, дети были основой домашней жизни в ренессансном доме. Леон Баттиста Альберти в трактате «О семье» пишет, что дети — это основа семейной жизни, центр «всех человеческих надежд и желаний». Об этом свидетельствует, в первую очередь, сама обстановка дома. В Италии каждый дом был наполнен образами детей, как светских, так и религиозных. В спальнях висели картины «Мадонна с младенцем» или же с изображением младенца Христа с Иоанном Крестителем. Кроме этого, присутствовали и античные образы детей. С потолка комнат смотрели пухлые младенцы — путти, пожалуй, самый популярный образ в декоративной живописи Ренессанса. Существуют многочисленные интерпретации в оценке этого образа. Но несомненно, что он трансформировался от античного Эрота, чтобы стать бесштанным пухлым созерцателем событий, изображаемых ренессансными художниками.



Джованни Баттиста Морони. Портрет девочки из семьи Редетти. 1566–1570.

Академия Каррара, Бергамо


Начиная с XV века, в итальянской живописи появляются портреты реальных детей. Доменико Гирландайо, украшая фресками часовню Санта-Тринита во Флоренции, изображает на ней портрет своего патрона, банкира Франческо Сассетти, вместе с его сыном. Многие фамильные портреты включают портреты детей с их родителями. Но в XVI веке мы встречаем и самостоятельные изображения детей.

Как правило, дети изображались в окружении семьи, родителей и нянек. Пожалуй, первый портрет, изображающий самостоятельного ребенка, принадлежит Аньоло Бронзино — «Портрет ребенка» (1540). На нем изображается ангелоподобный мальчик, спеленатый простынкой. Считается, что это сын Козимо Медичи.

Замечательный детские портреты пишет Джованни Баттиста Морони. На одном из них изображена девочка из аристократического семейства. Об этом свидетельствует богатая одежда, многочисленные драгоценности, украшающие ее волосы и одежду. Ему же принадлежит портрет «Отец с двумя детьми» (1565–1570, Национальная галерея Ирландии, Дублин). Интересные портреты детей создает Паоло Веронезе. Он изображает два портрета, которые как бы зеркально повторяют друг друга — Исени да Порто с его сыном Адриано и его жены Ливии с дочерью Порцией. Дети находятся в объятиях родителей и по картине видно, что семья как бы разделяется на мужскую и женскую половину. Мальчик и девочка выглядят счастливыми, впрочем, как и их родители. В этих картинах Веронезе как бы получает визуальное воплощение идея Альберти, что дети — это мечта и надежда родителей.

Такова обстановка в доме, где рождаются дети. Обычно мать не выкармливала ребенка своим грудным молоком. С самого рождения дети отдавались на попечение кормилицы, как правило, деревенской женщины. Она выкармливает детей своим молоком и заботиться о них, пока они находятся во младенчестве. Но и после этого кормилица часто остается в доме, помогая матери в воспитании детей.

Дети, как правило, спят не с родителями, а в комнате кормилицы. Эта комната располагалась рядом со спальней хозяев дома. В это время мальчики и девочки игрались и воспитывались совместно. Они и одевались одинаково, в одинаковые рубашки, по которым было трудно отличить пол детей. В течении первых лет своей жизни мальчики оказывались в мире, где доминировали женщины: мать, няня, сестра, служанки.

Воспитанием детей в доме занимались все. Забота о детях вызывала горячий интерес всех обитателей дома. «Ах, какой почтенный и полезный труд, — с восторгом восклицает один из гуманистов, — целый день носить детей на руках, целовать их, лизать языком, петь им песенки, рассказывать вздорные сказки, пугать их лешим, обманывать, играть в кукушку и прилагать все старания, чтобы сделать их красивыми, здоровыми, веселыми, смеющимися и удовлетворенными вполне с их чувственной стороны»[50].



Джованни Баттиста Морони. Портрет отца с двумя детьми. 1565–1570.

Национальная галерея Ирландии, Дублин


Для детей в доме создавались специальные предметы мебели. Прежде всего, колыбель, которая декорировалась резьбой или инкрустацией. Чтобы научить их ходить, им строили деревянные ходунки, некоторые из которых сохранились и до сих пор. Для детей в доме существовали специальные стульчики, посуда для еды.

Начиная с пятилетнего возраста, дети знакомились с азбукой и получали первые навыки чтения. В это время они пытались читать книги, рассчитанные для детей. Почти все теоретики воспитания этой эпохи считают, что чтение книг — это лучший способ воспитания. Существовала специальная литература для детей и юношества. Многие из этих книг носили наставительный характер, учили хорошему поведению, как, например, книжечка Орацио Ломбарделли «О занятиях и привычках молодежи» (1579).

Помимо книг, средствами воспитания были игрушки — куклы, деревянные лошадки, барабаны. Позднее детям рекомендовалось играть на музыкальных инструментах, в детском возрасте была популярна игра в шахматы. Художник Софонисба Ангвиссола пишет в 1555 году замечательную картину, на которой изображает двух девочек-сестер за шахматной доской. Рекомендовалось обучать детей танцам, хотя были и противники танцев, как, например, Симеон Цукколо, написавший трактат «О вреде танцев» (1549). Но ему возражали Ринальдо Корсо в своих «Диалогах о танце» (1555) и Фабрицио Каросо в книге «Балерина» (1581).

В семилетнем возрасте начинался период школьного воспитания. В богатые семьи приходили преподаватели, которые занимались с детьми чтением. Дети из бедных семей посещали начальную школу, где они обучались арифметике, чтению, счету. Правда, дети из бедных семей были ограничены в посещении школы: они должны были помогать своим родителем и с ранних пор работать слугами.

Начиная с этого времени, воспитание мальчиков и девочек разделялось. Разделялись и их домашние занятия. Людовико Дольчи, автор книги о воспитании женщин (1545), рекомендует родителям выбросить «глупые куклы» и дать возможность девочкам шить одежду, вышивать, знакомиться с различными материалами. Мальчики меньше занимались дома, предпочитая игры на улице и занятия спортом. В своем трактате о воспитании Паоло Верджерио обращает большое внимание на физические упражнения, способные укрепить тело: «Юноши должны быть обучены всему, что относится к военной практике: они должны уметь поразить врага мечом справа, прикрыв себя небольшим щитом слева, научиться держать в той или другой руке меч, палку, копье… Следует упражняться в беге, прыжках, борьбе, в кулачном бою, в метании копья и камней, в стрельбе из лука в цель, в бросании древка, в укрощении коней»[51]. Кроме того, дети охотно занимались бегом, плаванием, гимнастикой.

Следует полагать, что если шестьсот лет назад подростки овладевали хотя бы какой-то частью этой программы, они, несомненно, должны были по своим физическим способностям обгонять современных подростков.

Но существовали домашние занятия, которые скорее объединяли, чем разделяли мальчиков и девочек. У них были общие игры и занятия — чтение книг, занятия пением и музыкой, рисованием. Сохранился замечательный портрет середины XVI века итальянского художника Джованни Карото «Молодой мальчик с рисунком». На нем изображен глупо улыбающийся подросток, демонстрирующий лист бумаги, на котором изображен схематический рисунок человека — убедительное доказательство того, что в разные эпохи дети рисовали в принципе одинаково. Точно также дети вместе с родителями занимались музицированием, о чем мы расскажем позже. Это объединяло всю семью и служило способом музыкального воспитания.

Словом, ренессансный дом был хорошим местом для воспитания и взросления детей. Получив здесь начальную подготовку, ребенок переходил в школу или получал дальнейшее образование у наемных педагогов. Как мы увидим, здесь он оказывался в центре реформ всей системы образования, которые были подготовлены педагогами-гуманистами.

Глава 3 Образ мужчины: придворный и государь


[52]

Если женщина в культе Возрождения отличалась своей красотой или неожиданным, поражавшим даже современников прорывом к знанию и искусству, то критерием в оценке мужчины было отношение к власти. Хотя в эту эпоху существовало множество престижных профессий, таких как банкир, купец, юрист, профессор, идеальным образом человека этой эпохи стал придворный (cortegiano). Придворный был фигурой, близкой к государственной власти. На другом полюсе в этом табеле о рангах находился государь, правитель.



Симоне Мартини. Гвидориччо да Фольяно. Палаццо Публико, Сиена


Следует напомнить, что в конце XIII века Италия в политическом отношении была пестрым конгломератом политических систем — от республиканских до олигархических. Но все города Италии были оторваны друг от друга. Милан, Флоренция, Пиза, Падуя, Генуя были миниатюрными городами-государствами. Каждый из них обладал своей конституцией, своим парламентом, армией, дипломатическим корпусом и своими законами. Люди объединялись в различные союзы: гильдии, военные союзы. Города вооружались и создавали свою армию. Богатые люди строили дома, напоминающие военные крепости. Итальянские города постоянно воевали друг с другом, обращаясь за помощью к другим странам. В большинстве городов было установлено олигархическое правление.

Два выдающихся сочинения этой эпохи были посвящены этой социальной фигуре — «Государь» (Il Principe) Никколо Макиавелли[53] и «Придворный» (Il libro del Cortegiano) Бальдассаре Кастильоне. В этой последней книге была предпринята попытка нарисовать идеальный образ человека той эпохи.

Бальдассаре Кастильоне (1478–1529) родился под Мантуей в семье знатного человека. Его мать происходила из семьи Гонзага. Получив гуманистическое образование, он служил при дворе в Милане, Мантуе, Урбино и Риме. Когда ему было шестнадцать лет, французская армия вошла в Италию. Затем Италию оккупировали войска Испании, Германии, Швейцарии. Между городами Италии не существовало единства, не было политического лидера. Политическая обстановка в оккупированной иностранными войсками была неустойчивой.

Свой трактат о придворном он написал, находясь в Урбино и Риме около 1518 года. Но книга вышла в свет только в 1528 году, после чего она неоднократно переиздавалась. В ней в форме диалога описывается двор Урбино, рисуются портреты местной аристократии и знатных людей, как мужчин, так и женщин. В течение этих бесед вырисовывается образ идеального придворного.



Педро Берругете. Портрет Федерико да Монтефельтро с сыном Гвидобальдо. 1476–1477.

Национальная галерея, Урбино


Придворный должен обладать красотой и внутренней грацией. В процессе домашнего и школьного воспитания он овладевает предметами studia humaniora: риторикой, поэзией историей и моральной философией. Он должен разбираться в живописи и скульптуре, но в особенности ему нужно должен знать и понимать музыку, уметь танцевать, любить различные игры и «культивировать в себе безумие». Он должен владеть талантом хорошего собеседника, говорить легко, свободно, бегло, вежливо. Он обязан владеть всякого рода оружием, уметь сражаться на шпагах, скакать на лошади, бороться, метать камни, охотиться. Он также должен разбираться в политике, а главное быть хорошим слугой для своего принца.

Совершенный придворный, о котором говорит Кастильоне, не связан с какой-то одной профессии. Ни банкир, ни купец не могут стать идеалом совершенства. Идеальный придворный живет в некоем воображаемом пространстве, он никак не связан с экономической или политической реальностью Италии. Вся его политика заключается в верном служении принцу. Придворная жизнь содержит много обмана и лжи. Идеальный придворный должен предостеречь от них своего принца, стать ему нужным и правдивым советником.



Беноццо Гоццоли. Шествие волхвов. 1459. Деталь: Лоренцо Медичи (Лоренцо Великолепный). Фреска. Палаццо Медичи-Риккарди, Флоренция



Тициан. Портрет Франческо Мария I делла Ровере. 1438.

Галерея Уффици, Флоренция


Кастильоне хорошо знал жизнь при дворе. Поэтому его книгу можно считать во много автобиографичной. В ней много юмора и остроумия, в ней ощущается атмосфера, которая существовала при дворе Урбино. Книга состоит из четырех частей. Если в первой речь идет о достоинствах и добродетелях придворного, то в третьей книге говорится о достоинствах женщин. Кастильоне часто обращается к теме любви, хотя эротическая любовь уступает в его описании платонической дружбе и идеальной влюбленности. В отличие от трезвого и лаконичного Маккиавели, Кастильоне живет в идеальном мире, далеком от реальной политики, озаряемом светом грации и божественной красоты. В его трактате обыденная жизнь придворного приобретает художественный характер. Он повествует не столько о политике, сколько об эстетике.

Как пишет Агнесс Хеллер, «Cortegiano Кастильоне — вовсе не придворный. Скорее это эпикурейски и стоически настроенный мудрец, который не правит, а воспитывает. Его задача — объединять членов компании с помощью игривого рассказа. Он — тип учителя, который учит на личном примере. Он — автономная личность в мире политики, у него много обязанностей, и все что он ни делает, он совершает с грацией и совершенством. В то же время он просветитель в том смысле, в котором был им Сократ. Кастильоне разделяет иллюзии этического рационализма, полагая, что знание добра приводит к нравственному поведению»[54].



Тициан. Портрет Федерико Гонзага. 1523–1526. Прадо, Мадрид


Другой полюс в понимании идеального человека представляет Николо Макиавелли. Он предстает в своем «Государе» (1513) как моралист и реальный политик, жестокий, трезвый, практичный. Эта книга отражает пятнадцатилетний опыт службы при флорентийском суде. Макиавелли отмечает в своей книге скудность политических талантов, он вынужден постоянно ссылаться на Чезаре Борджиа, хотя и без всякой симпатии к нему. В целом его книга — призыв к созданию в Италии политической науки. Такая наука должна включать не только политическое знание, но и политическую манипуляцию, необходимую для достижения цели. Не случайно, позднее возник термин «макиавеллизм», характеризующий поведение, основанное на манипуляции.

В своем сочинении он обсуждает вопрос, должен ли государь быть жестоким или добрым? Государь, пишет он, «должен исходить из добра, когда это возможно, но он может использовать и зло, когда это необходимо». В его этике цель оправдывает средство, и порой государь должен обращаться к плохим средствам, чтобы достигнуть хорошего результата. Поэтому Макиавелли оправдывает и насилие как средство достижения политических целей. В частности, он приводит пример с Савонаролой. По мнению Макиавелли, падение его было связано с тем, что у него было недостаточно средств насилия по сравнению со средствами манипуляции, которыми он искусно пользовался.

Некоторые исследователи полагают, что Макиавелли аморален, признавая насилие как средство в политической борьбе. Напротив, он — моралист, он ищет морального оправдания поведения в условиях противоречивых ситуаций, неразрешимых в простой дихотомии добра и зла[55].

Таким образом, Кастильоне и Макиавелли представляют собой два спектра политического сознания в Италии, два идеальных образа носителя политической власти, два типа мужского самосознания. Они полярны, полностью противоположны по своему характеру и способу социального действия. Остается догадываться, по какому пути пошло европейское политическое сознание XVII–XVIII веков.

Эпоха Ренессанса создает человека экстравертного, открытого к миру. Поскольку в это время существуют великие личности, активные и динамичные, то возникает потребность в их биографиях и автобиографиях. И многие художники и мыслители пишут о своей жизни. Примером могут служить автобиографии Кардано и Челлини. Вазари пишет первую историю искусства, построенную по биографическому методу. В искусстве широкое распространение получает автопортрет. Все это признаки растущего психологизма, развития индивидуализма, самосознания человеческой личности.

Этика Ренессанса пронизана идеей достоинства (dignitas) человека. Эту идею замечательно развил молодой философ Пико делла Мирандола в специальном трактате, в котором он обосновывал достоинство человека. Это была новая этическая категория, в корне противоположная средневековому взгляду на человека. Идея совершенства человека, уподобление его божественному началу присуща всей философии Ренессанса.

Достоинство человека связано с его обязанностями. Человек Возрождения был активно включен в социальную практику своей эпохи, он был ответственен за развитие гуманитарных дисциплин — философии, искусства, медицины, права, он был занят войной и администрированием. Но одно из замечательных его достоинств заключалось в том, что он стремился не столько оценить и понять самого себя, сколько понять роль и назначение женщины.



Беноццо Гоццоли. Шествие волхвов. 1459. Деталь: Лоренцо Медичи (Лоренцо Великолепный). Фреска. Палаццо Медичи-Риккарди, Флоренция


Парадоксально, что количество трактатов, посвященных совершенству женщин, во многом превышает число сочинений, посвященных мужчине. Что привлекало многочисленных авторов в женщине? Прежде всего, ее природная красота, как физическая, так и моральная. Мужчина находил в женщине качества, которых не доставало ему самому: миролюбивость, доброта, терпимость, покорность. Впрочем, создавая культ женственности, мужчина не был бескорыстным: он создавал модель, на основе которой он строил желаемый женский образ.

Глава 4 Гуманизм и культура


[56]

1. Образование: гуманистическая школа

От эпохи Возрождения до нашего времени дошли понятия «гуманизм», «гуманность», «гуманистический». Эти понятия многозначны и обладают широким смыслом, в обсуждении которого входить сейчас нет необходимости. Но необходимо оговорить, какой смысл это понятие имело в XIV веке, когда стало формироваться гуманистическое движение[57]. Л. М. Баткин подчеркивает неопределенность термина «гуманизм» и «гуманисты», отсутствие какой-либо постоянной социальной или профессиональной общности, которая могла бы характеризовать эту категорию людей в ренессансном обществе. «Грань между гуманизмом как умонастроением и как деятельностью условна. Гуманизм — выражение, так сказать, „блуждающей“, неопределенно всеобщей социальной функции, ранее неизвестной и не предусмотренной в анатомии общества. Поэтому реализацию этой функции брали на себя люди совершенно разных состояний и статусов, с которыми они отнюдь не порывали. Их роли приобретали двойственность: в одной области они купцы, чиновники, клирики и т. д., а в другой — гуманисты… Гуманисты — это те книжники, которые усвоили особый и необычный стиль общения, определенный круг занятий и чтения, способ мышления»[58].

В исторической литературе существуют две точки зрения на то, что такое гуманизм. Некоторые авторы, к числу которых относится П. Кристеллер, считают, что гуманисты — это те люди, кто занимался реформой образования и вместо средневековых «свободных искусств», в число которых входили «тривиум» и «квадривиум», преподавали «studia humanitatis» — предметы, ориентированные на изучение классической науки — риторику, поэзию, моральную философию. Другая точка зрения, которую представляет Э. Гарен, видит в гуманизме тип мышления, тип философствования и миросозерцания.

Мы полагаем, что правомерны обе точки зрения, но очевидно, что первоначально гуманистами считали прежде всего педагогов, которые требовали реформы образования, освобождения его от религиозных авторитетов Средневековья и старались ввести в курс обучения новые предметы. В последующем в Италии да и в других странах Европы появились гуманистические кружки, которые занимались главным образом изучением античного наследия. В XV веке гуманистическое движение охватило всю Европу, и оно успешно развивалось до конца XVI века. В нашей книге мы акцентируем внимание на гуманистической педагогике, которая создала в Италии новый тип людей, новый тип культуры, которую впоследствии стали называть «гуманистической».

Гуманистическое движение, ставящее своей целью реформу системы образования, ориентирующуюся на изучение античного наследия, было повсеместным в Европе. Мы находим следы этого движения не только в Италии, но и во Франции, Англии, Германии, Испании. В Италии гуманистическое движение возглавлялось Петраркой, Бокаччио, Пико делла Мирандолой, в Германии гуманизм представляли Ульрих фон Гуттен, Эразм Роттердамский, в Англии — Джон Колет и Томас Мор, в Испании — Луис Вивес.

Действительно, вопросы воспитания и образования находились в центре внимания деятелей Возрождения. В Италии, начиная с первого десятилетия XV века, один за другим появляются трактаты о воспитании, написанные педагогами-гуманистами: Паоло Верджерио «О благородных нравах и свободных науках», Маттео Веджио «О воспитании детей и их добрых нравах», Джаноццо Манетти «О свободном воспитании», Леонардо Бруни Аретино «О научных и литературных занятиях», Баттисто Гуарино «О методе обучения и изучения», Энео Сильвио Пикколомини «Трактат о свободном воспитании», Леона Баттиста Альберти «О семье» и др.

До нас дошло как минимум одиннадцать гуманистических трактатов о воспитании[59]. Кроме того, теме воспитания посвящены многочисленные письма гуманистов. В этих письмах и трактатах гуманисты, используя учения о воспитании античных авторов — Аристотеля, Платона, Плутарха, Квинтилиана — закладывают основы нового светского воспитания.

Воспитание — один из главных видов деятельности гуманистов. Они не только пишут руководства по воспитанию, но и сами занимаются воспитанием и образованием, применяя на практике принципы гуманистической этики и педагогики. Широкую известность в начале XV века получил педагог Гуарино да Верона (1374–1460)[60]. Он преподавал в разных городах Италии — Венеции, Флоренции, Вероне, и Мантуе — и всюду он получал высокие отзывы современников о своих знаниях и талантах. Гуарино был первым итальянским гуманистом, который посетил Константинополь, чтобы изучить там греческий язык. Он всю свою жизнь поддерживал связь с греческим философом Хризолором.

Слава о Гуарино выходила за пределы Италии. Его посещали ученые из других стран, в частности, англичане Уильям Грей, епископ Или, который был в Ферраре в 1445–1446 годах, Роберт Флемминг из Оксфорда, который брал у Гуарино уроки греческого языка в 1446–1451 годах.



Антонелло да Мессина. Святой Иероним в келье. 1474. Национальная галерея, Лондон


К сожалению, Гуарино не проявлял интереса к писанию сочинений, предпочитая устный способ общения с учениками и коллегами. Единственный источник его метода обучения — это письма и сочинение его сына Баттисто Гуарино «О методе обучения и изучения» (1459).

В письмах Гуарино утверждается о приоритете слова над образом, литературы и ораторского искусства над изобразительным искусством, говоря, что живописные образы недолговечны и немы, тогда как живая речь может «распространяться по всему миру и жить вечно». Но Гуарино, как и многие другие гуманисты, признавал воспитательное значение живописи и скульптуры, говорил о пользе статуй предков. Он сам сочинил стихотворную поэму «Пизано» в честь художника Пизанеллло. По его инициативе при дворе д’Эсте в Ферраре устраивались диспуты об искусстве.



Колантонио дель Фьоре. Святой Иероним за работой. 1440–1470.

Музей Каподимонте, Неаполь


Гуарино много сделал для популяризации греческой классики. Он читал лекции о «Георгиках» Вергилия, излагал содержание трактата по риторике Диониса Галикарнасского, занимался переводом сочинений Плутарха, перевел «Географию» Страбона.



Маттео де Пасти. Гуарино Гуарини да Верона. Около 1453. Медаль.

Нумизматический кабинет, Государственные музеи, Берлин


Характер учителя отражается в его учениках. Его ученик Лионелло д’Эсте стал покровителем искусства и коллекционером. Другой его ученик из Вероны Барталомео Фацио в своем трактате «О выдающихся мужах» описывает работы живописцев Пизанелло, Ян ван Эйка, Ван дер Вейдена, скульпторов Донателло и Гиберти[61]. Анджело Дечембриа в сочинении «De politia literaria» анализирует эстетику обнаженного человеческого тела. А Леонардо Джустиниани в своем письме кипрской королеве, которой он дарит картину, пишет, что живопись не просто подражает природе, а зачастую превосходит ее.

Таким образом, гуманисты постепенно открывали для себя мир искусства и обнаруживали его ценность для воспитания. Делали они это осторожно, как бы наощупь, оценивая нравственный этос художественных образов, отдавая, порой, предпочтение литературе и слову, чем зрению и художественному видению.

Один из первых практических опытов гуманистического воспитания была школа «Casa giocoso» («Веселый дом»), основанная в 1423 году падуанским педагогом Витторино да Фельтре. Расположенная под Мантуей, в сельской местности на берегу озера, школа превратилась в своего рода экспериментальное предприятие, где на практике проверялись педагогические идеи итальянских гуманистов. Мантуанская школа не преследовала никаких специальных или профессиональных целей. Система образования Витторино строилась на преподавании так называемых «свободных дисциплин», которые имели целью достижение всесторонности личности. Обучая своих учеников грамматике, поэзии или музыке, Витторино не стремился сделать из своих учеников поэтов или музыкантов. Поэзия и риторика должны воспитывать в учениках способность самостоятельно и хорошо говорить, музыка — чувствовать музыкальную гармонию, гимнастика должна научить гармонии и грации движений и т. д.



Антонио Пизанелло. Витторино да Фельтре. Около 1446. Медаль



Якопо Беллини. Мадонна с Младенцем и донатором Лионелло д'Эсте.

Около 1450. Лувр, Париж


В основе системы обучения Витторино да Фельтре лежала идея гармонического воспитания, объединяющая духовные и физические занятия. Он строил свою систему обучения, исходя из принципов равномерного развития ума, тела и духа. Поэтому в мантуанской школе, наряду с изучением истории, математики, греческих поэтов придавалось большое значение физическим упражнениям: борьбе, бегу, плаванию, стрельбе из лука.

Витторино да Фельтре была близка платоновская идея о сочетании в воспитании музыки и гимнастики. «Особое место в системе воспитания Витторино занимает музыка. Более глубоко, чем другие гуманисты, Витторино входил в понимание этого предмета. Он сам был чувствителен к воздействию музыки, считал, что она развивает чувство времени, Витторино полагал, что воспитание заключается прежде всего в воспитании чувствования, и восприятия и поэтому в его доктрину широко проникает эстетический элемент. Это проявлялось в том, как были оформлены школьные здания и площадки для игр. Витторино симпатизировал платоновской теории музыкального этоса. Ученики его регулярно занимались пением и игрой на музыкальных инструментах»[62].

Нельзя согласиться с известным английским искусствоведом Гербертом Ридом, который в своей книге «Воспитание через искусство» пишет о практицизме педагогики гуманистов и отрицании ими идеи эстетического воспитания: «Гуманистическая традиция воспитания, как она была отражена у Витторино или Агриколы, полностью стоит на стороне рациональной или логической структуре воспитания. Это — мир грамматиков. Искусство признается только как средство отдохновения от напряженности мысли. Музыка — наиболее ценимое Платоном искусство — является в высшей степени подозрительным занятием и принимается только как уступка умеренности. Если живопись или скульптура признавались более значительными, то только потому, что они могут быть средством изучения и стратегии. Трудно увидеть у этих великих педагогов хотя бы малейший намек на понимание платоновской теории воспитания»[63].

Как мы видим, Герберт Рид не обнаруживает в педагогике гуманистов эстетического элемента и ставит ее на одну доску с «шизофреническими» учениями христианского Средневековья. Нам кажется, что он был чрезмерно строг к гуманистам и упустил в их педагогике связь с идеей эстетического воспитания[64]. На самом деле, эстетический момент у итальянских гуманистов настолько силен, что он подчас определяет саму проблематику и содержание педагогических идей. Нагляднее всего представление об этом дает уже упоминавшийся нами трактат падуанского педагога Пьетро Паоло Верджерио «О благородных нравах и свободных занятиях».

Эстетический момент содержится уже в названии трактата, в самом понятии «свободные занятия». Во многом оно идет от Аристотеля, который в своей «Политике», возражая против профессиональных занятий музыкой, говорил, что цель музыки содержится в ней самой. И поэтому свободнорожденные граждане должны заниматься ею не ради заработка, а исключительно ради ее самой.

Аналогичную мысль развивает и Верджерио, который по-кантовски считает, что «свободные занятия» свободны от пользы, не имеют никакой внешней цели. Они не дают никакой непосредственной выгоды, но зато приносят человеку наслаждение. «Свободные науки, — говорит Верджерио, — рождают в душах людей удивительное наслаждение и со временем приносят обильнейшие плоды»[65]. Верджерио придает большое значение, наряду с философией и историей, красноречию. Если философия учит правильно и прекрасно мыслить, история увеличивает жизненный опыт, то красноречие учит красиво и правильно говорить. Это приобщение красноречия к «свободным искусствам» не является случайным. Итальянские педагоги, опираясь на трактат Квинтилиана «О воспитании оратора», постоянно настаивают на необходимости включения в систему образования риторики и красноречия.

Верджерио уделяет большое внимание и литературной стороне образования. Он рекомендует чтение античных авторов, чтобы расширить представления о литературе и языке. Но самое важное в педагогическом трактате Верджерио заключается в том, что он, наряду с литературой и музыкой, включает в воспитание детей изобразительное искусство. По его словам, на этом было основано воспитание у древних греков. «Греки обучали своих детей четырем предметам: чтению, гимнастике, музыке и „фигуративному искусству“. Из этих четырех предметов, искусство сегодня не включается в число свободных искусств или же фигурирует только как обучение рисунку. Но это полностью относят к профессии художника. Однако Аристотель в „Политике“ (VIII, 3, 1) придает знанию рисунка не только декоративное, но и практическое значение. При приобретении ваз, скульптур и картин, от которых греки получали большое удовольствие, знание искусства оказывалось очень важным и не только в определении цены, но и для понимания прекрасного и благородного в природе искусства. Обо всем этом образованный человек мог судить и спорить»[66].



Мирабелло Кавалори. Портрет юноши. 1560–1570. Музей Стефано Бардини, Флоренция


Идеи, высказываемые в трактате Верджерио, мы находим и в сочинениях других итальянских педагогов-гуманистов. Большой интерес в этом отношении представляет трактат Бруни Аретино «О литературных и научных занятиях». Он посвящен воспитанию женщин и содержит рекомендации и наставления о литературных занятиях. Но содержание трактата выходит за пределы простого практического руководства, на первый план выдвигаются эстетические и художественные критерии. Так, например, говоря о пользе грамматики, Аретино пишет, что наука эта открывает не только правила и законы языка, но и «всю красоту и изящество речи. Благодаря им мы познаем многое из того, чему едва ли могли бы научиться у наставника: звук, изящество, гармонию, красоту»[67]. Употреблять законы построения речи надо не только поэту и оратору, но каждому человеку в его обыденной речи, которая тоже имеет гармонию и ритм.

Эстетический подход к вопросам воспитания проявляется у Аретино и в подборе и оценке писателей, рекомендуемых для чтения женщин: «Я не считаю, что женщина должна довольствоваться священными книгами, и поведу ее к светским знаниям». Аретино — горячий поклонник античной литературы, и в списке его рекомендаций мы находим античных авторов — историков, философов, поэтов. Аретино полемизирует с теми авторами, которые говорят о моральной неполноценности поэзии, описывает греховные страсти и непристойные сюжеты. По его мнению, эти сцены любви вовсе не безнравственны, потому что они — результат художественного вымысла и «тот глуп, кто понимает все это буквально».

Конечно, говоря о высоких целях воспитания, итальянские педагоги обращались к верхним слоям общества, а отнюдь не ко всему народу. Поэтому, когда речь заходила о «совершенном» человеке как цели и идеале воспитания, то им оказывался «совершенный придворный». Этот узкий социальный масштаб педагогических идеалов Возрождения ясно виден в трактате итальянского писателя Бальдассаре Кастильоне «О придворном» (1518).

В этом трактате, написанном в форме живого диалога, обсуждается вопрос о том, каким должен быть совершенный придворный. Кастильоне исходит из ренессансного идеала универсально образованной личности. Придворный должен владеть многими умениями: уметь ездить верхом, фехтовать, владеть разного рода оружием, танцевать, хорошо говорить, играть на музыкальных инструментах.

Но наиболее отличительной особенностью хорошо воспитанного придворного Кастильоне считает грацию. Грация — понятие неоплатонической эстетики. В эпоху Возрождения оно стало применяться в оценке внешнего и внутреннего облика человека. Для Кастильоне грация — это то, что делается легко, свободно, без каких-либо затруднений и усилий. Грация выступает у него как универсальное эстетическое качество, свидетельствующее о том, что нормы общественного поведения выполняются свободно, естественно, без принуждения. В этом заключается тайна того очарования, которое производит воспитанный человек, который в трактовке Кастильоне, оказывается совершенным придворным. В трактате Кастильоне наглядным образом обнаруживается узкий сословный характер гуманистической идеологии.



Беноццо Гоццоли. Школа в Тагасте. 1464–1465.

Фреска в церкви Сант-Агостино, Сан-Джиминьяно


Помимо реформы образования, гуманистам принадлежит ведущая роль в освоении классического наследия, в особенности сочинений, написанных на греческом языке. В Средние века греческий язык знали плохо, так как ведущим языком считалась латынь. Поэтому греческие источники в эту эпоху были мало известными. В научном обиходе были сочинения Аристотеля, Галена и ранних отцов церкви. Но даже эти переводы были недостоверны. Так, в середине XII века Аристотель переводился на латынь не с греческого подлинника, а с арабского языка. Не существовало переводов Гомера. В Ферраре долгое время считалось, что «Илиада» и «Одиссея» написаны Софоклом. Гомера стали переводить в XIV веке по инициативе Боккаччо, который привлек к этому переводу Леонция Пилато. Последний лучше знал латынь, чем греческий, и его переводы фрагментов из Гомера не были совершенными. В общем, перед гуманистами стояла огромная задача в освоении греческой классики.

Большую роль в этом деле сыграл Мануэль Хрисолор, византийский дипломат, посетивший Венецию. У него многие гуманисты обучались греческому языку. Такие выдающиеся ученые-гуманисты, как Бруни Аретино, Витторино да Фельтре, Гуарино, Франческо Филельфо, Марсилио Фичино занимались переводами сочинений Аристотеля, Платона, Плутарха, Диогена Лаэртского, Аристофана. Это был титанический труд, занявший несколько столетий. Но в результате итальянский гуманисты возродили греческую классику и интерес к ней[68].

Отсутствие демократической основы, противоречие между блестяще образованным меньшинством общества и народной массой, лишенной всякого образования, очень скоро дало себя знать, и в конце концов это противоречие привело к кризису всей духовной и интеллектуальной мощи ренессансной культуры.

Было бы ошибочно представлять себе гуманистов в качестве этаких школяров, корпящих над рукописями и книгами. Это были достаточно деятельные люди, которые много путешествовали, интересовались не только духовными, но и вполне земными занятиями, в том числе спортом: фехтованием, ездой на лошадях, игрой в мяч.

Одним из зримых и очевидных результатов деятельности гуманистов было разрушение средневековой системы образования, основанной на «тривиуме» и «квадриуме». Гуманисты открывали воспитательное значение литературы, поэзии, живописи, спорта, любых физических или интеллектуальных занятий, которые способствовали развитию личности.

Любопытно проследить, как менялась программа обучения в крупнейших университетах Европы. Первоначально основанная на семи «свободных искусствах», она постепенно включала дисциплины, которых не знала средневековая педагогика. Прежде всего это была медицина и связанные с ней открытия в области кровообращения и биологии организма. Коренным образом менялась картина мира благодаря открытиям Коперника. Развивалась физика. Все исследования Ньютона были проведены в университете Кембриджа. Поэтому университеты Италии, Франции, Англии коренным образом реформировали систему образования, включив в нее как естественно-научное знание, так и гуманитарные дисциплины, которых не знало Средневековье. Этот процесс расширения знания и обогащения культуры был во многом обязан деятельности гуманистов, которые смело экспериментировали в сфере образования и боролись с авторитаризмом в нем.

Если ранний гуманизм был связан с педагогами XIV–XV века, то в XVI веке это термин обозначал ту интеллектуальную элиту в европейской культуре, которая была знаменем борьбы за новую культуру и свободу мысли. В их числе были такие имена, как Боккаччо, Петрарка, Пико делла Мирандола, Рейхлин, Ульрих фон Гуттен, Эразм, Джон Колет, Томас Мор.

В наше время термин «гуманизм» утратил свою связь с педагогикой. В эпоху Возрождения именно свободное образование составляло смысл и содержание гуманистического движения во всех европейских странах. Влияние итальянского гуманизма на культуру многих европейских стран рассматривается в многочисленных публикациях современных историков[69].

2. Книга и книгопечатание

Огромным культурным достижением Ренессанса было изобретение книгопечатания. Это изобретение революционизировало культуру, сделало ее демократичной, доступной практически для каждого. До XV века все европейские книги, включая Библию, часословы, бестиарии, рыцарские книги, хроники были рукописными. Иллюминированная рукописная книга была одним из достижений высокой готики, которым можно наслаждаться и сегодня. Эти книги были и остаются самыми настоящими произведениями искусства. Но они были чрезвычайно дорогими и доступными только для избранных.

Иллюстрированные Библии и Евангелия создавались в монастырях, которые вплоть до XII века были центрами производства иллюстрированных рукописей. Техника создания рукописных книг была традиционной и мало изменялась на протяжении многих веков. Материалом служил пергамент, выделанный из шкуры овец, чернила были растительного происхождения, а краски создавались из минералов, смешанных с сырыми яйцами и другими ингредиентами, такими как мед, воск или моча животных. Отдельные листы сшивались друг с другом, образуя секции, а затем секции стягивались друг с другом кожаным шнуром и переплетались обложкой, представляющей собой дубовую доску, обшитую кожей.

В средневековых рукописных книгах можно выделить три следующих элемента украшения: инициалы, миниатюра и орнаментика. Украшение листа начиналось с инициала, который выписывался пером или тонкой кистью синими, красными или черными чернилами. В инициалах охотно использовались мотивы животных, птиц, головок драконов. В геометризированную форму инициала часто вписывались отдельные животные, лица или целые сюжеты — «истории». Поэтому такие инициалы называются «историзированными».



Монте ди Джованни, Мариано дель Буоно. Давид и Голиаф.

Миниатюра из часослова, принадлежавшего флорентийской семье Серристори.

Около 1500. Музей Виктории и Альберта, Лондон


Миниатюры занимали порой всю плоскость страницы, иногда — только ее часть. Они содержали описание определенных сюжетов, чаще всего из библейской истории. Миниатюры раскрашивались яркими красками — красной, голубой, желтой, коричневой.

Кроме того, рукопись декорировалась орнаментальными украшениями, которые занимали поля листа или служили его рамкой. На полях листа или внизу под текстом художник-орнаменталист часто пририсовывал свой собственный рисунок, т. н. дроли. Они носят поучительный или развлекательный характер. Наиболее популярным сюжетом была охота собак на зайца, изображения гротескных фигурок или экзотических животных.

Рукописи переписывались по заказу монастырей или королей. Эти книги писались в единственном экземпляре, они были очень дорогими и трудоемкими. Поэтому владеть ими могли только очень богатые люди, монастыри или университеты. Чтобы избежать воровства драгоценных книг, они иногда приковывались цепями к полкам библиотек. Эта традиция сохранилась, например, в центральной библиотеке Оксфорда и до сих пор. В эпоху Возрождения рукописные книги сохранялись и коллекционировались. Богатая частная библиотека была у Пьеро Медичи, который собирал античные и средневековые книги. В частности, в его библиотеке была «Естественная история» Плиния и «О граде Божием» Августина и др.

Большой популярностью пользовались хорошо иллюстрированные рукописные часословы, в которых рассказывалось о событиях истории или временах года. Такой часослов с изображением Давида и Голиафа принадлежал семье Серристори во Флоренции (1500).

Однако в середине XV века в книжном деле произошла революция. В 1440 году типограф из Майнца Иоганн Гуттенберг изобрел печатный станок. Он издал на нем прекрасно иллюстрированную Библию. Типографская печать быстро распространялась. Появились издательские центры в Германии, Швейцарии, Италии, где налаживалось производство печатных книг. Они были гораздо дешевле, чем рукописные, а главное, тираж книг можно было доводить до нескольких сот экземпляров. Это сделало книгу доступней для многих читателей.

Итогом революции, произведенной Гуттенбергом, было создание нового типа культуры — визуальной культуры, то есть культуры, основанной на зрении и визуальном восприятии. В Средние века культура была слуховой, так как все знания — преподавание в школе, проповеди в церкви — воспринимались со слуха, и хотя визуальный момент в этой культуре существовал, но он не доминировал.

Эти изменения происходят в первую очередь в повседневной жизни. Итальянские купцы, впрочем как и во всей Европе, считали составление счетов и писание писем основой своей профессии. В архиве одной из торговых фирм в Прато накопилось 500 счетных книг и 120 тысяч писем, написанных в период с 1382 по 1410 год. Составление писем становилось обязательным моментом для торговой профессии. По этому поводу Боккаччо не без иронии писал: «Эти торговцы сидят в кассах и постоянно что-то калькулируют, и так в Англии, Голландии, Испании, на Кипре, сегодня здесь, завтра — там. Они пишут письма партнеру не иначе, как в виде целого тома».

Не менее важным становится и чтение. Наличие доступных книг делает это занятие повседневным. Джованни Морелли рекомендует молодому человеку ежедневно один час уделять чтению, называя в первую очередь Аристотеля, Цицерона и «Божественную комедию» Данте. В записках 1346 года Петрарка признается, что страдает общей для многих болезнью — страстью к чтению. И чем больше он читает, тем больший растет к ним аппетит. «Книги, — говорит он, — приносят нам удовольствие до самого мозга костей; они говорят с нами, дают советы, составляют нам живую и остроумную компанию. И им не обязательно представлять себя читателю, за них это делают другие книги, возбуждая страсть к чтению».



Сочинения Петрарки, изданные в Венеции в 1538 году


В Италию печатный станок привезли немецкие монахи Конрад Свенхейм и Адольф Паннартц. Они поселились в бенидиктинском монастыре Субиако близ Рима, где они напечатали четыре книги. Это была смесь религиозных и классических изданий, они печатали одновременно «О Граде Божием» Августина и «Об ораторе» Цицерона. Другой немецкий печатник Джон Спейер основал издательскую фирму в Венеции в 1469 году и издал «Письма к друзьям» Цицерона, которые вышли тиражом в 100 экз.

Но главный вклад в развитие издательского дела в Италии внес Альд Мануций (1449–1515), основавший свое быстро растущее издательство в Венеции. В начале XVI века Венеция становится центром книгопечатания в Италии. В 1501 году в ней издавалось вдвое больше книг, чем в Париже, и одна седьмая часть всех книг, производимых в Европе. Недалеко от площади Сан-Марко в 1500 году существовала улочка Меркериа. Ее занимали книжные магазины, издательства и дома, где жили со своими семьями издатели. Туристы приезжали в Венецию покупать стекло, но вместо этого они покупали книги, которые только что вышли из-под пресса.



Издательская марка Альда Мануция


Правда, Альд не был венецианцем. Он родился в маленьком холмистом городке Бассиано, расположенном в 75 километрах от Рима. Как и многие, ставшие впоследствии великими, например, Леонардо да Винчи, он пришел в большой город из провинции. Альд поступает на факультет искусств в Риме и в течение пяти лет прилежно изучает классические источники. После этого он едет в Феррару к известному педагогу-гуманисту Гуарино, у которого он изучает греческий язык. Этот язык был привилегий гуманистов. Если латынь была нужна для знания медицины или юриспруденции, то греческий язык был необходим для того, чтобы читать в оригинале греческих классиков. Не случайно гуманисты с таким восторгом встретили приезд Мануэля Хрисолора, который прибыл во Флоренцию обучать греческому языку.

После этого Альд стал преподавателем, давая частные уроки греческого языка. Именно в этот момент в Италию попал печатный станок, изобретенный Гуттенбергом. И тогда Альд, который имел прекрасную репутацию как педагог, вдруг решил стать издателем. Очевидно, это было призванием свыше. Основать издательскую компанию было не так просто: для этого нужны были большие капиталовложения. Нужен был пресс, металлический набор шрифтов, нужна была хорошая бумага, которая стоила дорого. Чтобы решить все эти проблемы, Альд нашел двоих компаньонов, которые обеспечили солидный капитал. Не будучи состоятельным человеком, Альд имел в компании не более 15–20 процентов. Но зато он был мозгом компании.

Альд решил начать с издания книг на греческом языке. В 1495 году он издает греческую грамматику Теодора Газа. Но самым грандиозным его проектом было издание всех сочинений Аристотеля на греческом языке. В Средние века работы Аристотеля были известны только на латыни. При этом латинские переводчики допускали ошибки при переводе, привносили в аристотелевский текст свои толкования. В 1498 году Альд издал полное сочинение Аристотеля (без утерянных в то время «Поэтики» и «Риторики») в пяти томах in folio. За этим последовали первые греческие издания Аристофана, Эпикура, Демосфена, Еврипида, Теофраста, Фукидида. За двадцать лет своей деятельности Альд издал около тридцати литературных и философских греческих текстов. Большинство его изданий были доступны для преподавателя или профессора университета. Один том сочинения Аристотеля стоил от одного до трех дукатов, тогда как профессор университета зарабатывал в год до ста дукатов. Так что он мог себе позволить приобрести оригинальное, первое в европейской литературе печатное издание греческой классики.

То, что раньше хранилось в виде одной-единственной рукописи, он издавал тиражом в тысячу экземпляров. Со временем Альд мог увеличивать тиражи своих изданий. Например, книгу Мартина Лютера «Обращение к христианской знати немецкой нации» он напечатал тиражом в 4 тысячи экземпляров.

После серии греческой классики, Альд стал печатать латинскую литературную классику — Вергилия, Цицерона, Горация, Ювенала. Он также издавал современных гуманистов, писавших на латыни, в частности, «Сочинения» Анжело Полициано, Эразма Роттердамского. Он напечатал труды Данте, Петрарки, в его издательстве вышла знаменитая книга Пьетро Бембо «Азолани» (1498).

Альд изменил формат издания латинской классики. До него она печаталась в большом формате, с массой комментариев по поводу каждого небольшого текста. Альд стал печатать эти книги в небольшом формате, без громоздкого комментария. Практически он был первым, кто стал издавать книги карманного формата. Все это удешевило издание и сделало его доступным практически для каждого.

Издания Альда отличались четким набором. Каждая книга сопровождалась маркой издательства — изображением дельфина на фоне якоря. Эта марка просуществовала до конца XVI века, так как после смерти Альда его дело продолжили сын Паоло и внук Альд II (1547–1597).

В деятельности Альда нашло счастливое сочетание ученого и издателя. Как пишет П. Грендлер, «он принес знания издателям и издательские возможности ученым. Альд продемонстрировал ученым, что можно доверять новой технологии и заниматься исследованиями, издавая древние и современные тексты. Он сохранил огромное количество древних текстов и способствовал распространению итальянского гуманизма в других странах Европы. Альд производил прекрасные книги, которые и сегодня восхищают прекрасным набором, чистотой линий, хорошим дизайном. Он принес знания и образцы высокой морали для огромного числа читателей. Поэтому, когда Альд завершил свой жизненный подвиг, он мог быть спокоен. Никто другой не мог сделать больше него»[70].



Рафаэль. Портрет Пьетро Бембо. Около 1504.

Музей изобразительных искусств, Будапешт


С изобретением книгопечатания в первую очередь стали печатать религиозную литературу — Библию и Новый Завет. Но вместе с тем обнаружилось, что многотиражные книги оказались нужными и в других областях знания, прежде всего в медицине и педагогике. Впервые широкому читателю стали доступны многочисленные медицинские рецепты, описания лекарственных трав, способы лечения болезней, которые раньше скрывались только в отдельных, недоступных списках.

Книгопечатание оказало огромное влияние на образование. Джованни Виллани в своих «Хрониках» анализирует состояние образования во Флоренции в 1338 году. В то время в городе насчитывалось 92 тысячи населения. Из них около 15 тысяч составляли мальчики и девочки в возрасте от 8 до 14 лет. Около 10 тысяч детей в этом возрасте могли читать, более тысячи учились в специальных бизнес-школах, и около 600 посещали «грамматические школы». По подсчетам Виллани, около 80 процентов населения Флоренции было грамотным[71]. Это очень высокий процент, в который не входили частные занятия и монастырские школы.

Итальянские гуманисты первыми оценили печатные книги как превосходное средство для воспитания. Их отношение к книгам было сакральным. Они обожествляли книги, собирали их, передавали в школы и библиотеки. В трактате о воспитании Паоло Верджерио мы находим настоящий панегирик книгам как источнику мудрости и наслаждения: «О, книги, славное украшение (как мы говорим) и приятные слуги (как правильно называет их Цицерон), честные и послушные в любых обстоятельствах! Никогда не наскучат, не заводят ссор, не жадны и не дерзки. Прикажешь — говорят, прикажешь — молчат, и всегда готовы к услугам. От них ничего никогда не услышишь, кроме того, что хочешь и сколько хочешь. И поскольку наша память не способна сохранить всего, даже малого, и едва достаточна для удержания каждого события в отдельности, книги, как я полагаю, нужно рассматривать и сохранять как вторую память»[72].

В эпоху Возрождения начинают появляться библиотеки. Сначала они существовали в монастырях и соборах и в основном представляли религиозную литературу, хотя постепенно в них стали появляться книги светского содержания. Постепенно, наряду с монастырскими, появляются городские библиотеки. Таковы были библиотеки Гвидо Гонзага в Мантуе (в 1403 году она насчитывала 400 рукописей), библиотека д’Эсте в Ферраре (243 рукописи), библиотека в Падуе, которая к 1426 году насчитывала 1000 книг.

Кроме того, возникали и богатые личные библиотеки. Большой библиотекой в 2 тысячи книг обладал Петрарка. Врач Джованни Донди оставил в 1389 году библиотеку в 100 томов, среди которых были сочинения Цицерона, Овидия, Плиния, Витрувия, а из сочинений современных авторов — сочинения Петрарки. Богатая библиотека, насчитывающая 800 книг, принадлежала Салютати. Богатый дворянин Антонио Корбинелли владел замечательной библиотекой римских авторов, в которой было 194 латинских и 79 греческих рукописей. У банкира Пала Строцци в библиотеке к 1431 году насчитывалось 277 книг и т. д.



Иллюстрация Леонардо да Винчи из книги Луки Пачоли «О божественной пропорции». 1509


Показательна в этом отношении судьба библиотеки гуманиста и педагога Витторино да Фельтре. Она служила целям преподавания, и после смерти Витторино переходила в руки других настоятелей школы, которую он возглавлял. Очевидно, это была первая в Европе школьная библиотека.

Еще одна сфера, которая получила преимущественное развитие в связи с книгопечатанием, — это сфера теории и истории искусства. Все известные итальянские книги по теории живописи, архитектуры и музыки получили широкое распространение благодаря печатному станку. Постепенно издание книг усложнялось, появилась потребность иллюстрировать их хорошо выполненными работами. Часто к оформлению книги привлекался крупный художник. В этом смысле прекрасный пример представляет книга ученого монаха Луки Пачоли «О божественной пропорции». Поразителен тот факт, что иллюстратором книги стал не кто иной, как Леонардо да Винчи, один из самых крупных художников позднего Возрождения. В своей книге Пачоли доказывает универсальный характер математической пропорции, без которой невозможно никакое измерение, ни торговля, ни живопись, ни архитектура. К тексту книги Пачоли Леонардо приложил несколько десятков своих рисунков различных многоугольников, иллюстрируя мысль Платона, что в основе всех вещей лежат геометрические тела. Можно сказать, что Леонардо стал первым художником книги, его иллюстрации сделали трактат Пачоли бестселлером. Если такое слово позволительно для культуры Возрождения.



Аньоло Бронзино. Портрет Лукреции Панчатики. Около 1540.

Галерея Уффици, Флоренция


Печатная книга, сделавшаяся доступной, сразу стала символом принадлежности к знанию и красоте. В итальянском искусстве сохранилась серия портретов мужчин и женщин (в особенности женщин) с книгою в руке. Так, Аньоло Бронзино изобразил Лукрецию Панчатику, читающей книгу (1540), Тициан — Изабеллу Португальскую с книгой в руке (1548) и т. д. Ренессансные женщины оказались страстными читательницами, во всяком случае, так изображают их художники.



Микелоццо ди Бартоломео. Библиотека монастыря Сан-Марко во Флоренции. 1442–1444


Уже в 1500 году прекрасно иллюстрированные, большого формата издания «Декамерона» Боккаччо или «Божественной комедии» Данте можно было купить для домашнего чтения. Вместе с тем успехом пользовались небольшие, карманного типа издания, которые издавал Альд Мануций.

Благодаря типографскому станку появилась возможность создания первой публичной библиотеки в Италии. Историки считают такой библиотеку в монастыре Сан-Марко во Флоренции. Ее основу составили 400 книг из личного собрания гуманиста Николо Николи, который передал ее в распоряжение Козимо Медичи. В свою очередь, Козимо передал ее монастырю, настоятелем которого был ученый монах Савонарола. Как мы знаем, его позиция была двойственной. С одной стороны, для пополнения этой библиотеки Савонарола шел на распродажу монастырских земель. С другой стороны, он призывал к сожжению предметов роскоши, так что на костер попадали и книги. Правда, мы не знаем, какие. И хотя «рукописи не горят», печатные издания часто полыхают и погибают навеки. Эту библиотеку поддерживал и философ Пико делла Мирандола, который находился в дружеских отношениях с Савонаролой. В результате каталог библиотеки Сан-Марко, составленный в 1500 году, насчитывал 1232 книги, и только половина из них была религиозного содержания. Такова история первой публичной библиотеки в Европе.



Микеланджело. 1523–1534. Лестница Библиотеки Лауренциана, Флоренция



Микеланджело. 1523–1534. Интерьер Библиотеки Лауренциана, Флоренция


Так постепенно книги становились необходимым элементом повседневной культуры, они находились и в домашнем обиходе, и в частных собраниях коллекционеров, и в гуманистических школах, и в публичных библиотеках, и наконец, в университетах. Все крупные европейские университеты создавали библиотеки, сохраняя как новые, так и древние книги.

Сегодня существует мнение, что книга изжила свой век, что «галактика Гуттенберга» (термин канадского социолога Маршалла Маклюэна) распалась, оставив нам «черные дыры», куда без следа проваливается вся прежняя печатная продукция, и в будущем нам предстоит иметь дело только с электронными средствами информации. Не приуменьшая роль последних, мы полагаем, что книга обладает свойствами, которых нет в экранных средствах информации. Статистические данные Юнеско не подтверждают мрачное предсказание Маклюэна. Думается, что европейская культура не может существовать без печатной книги, хотя, конечно, сегодня ей приходится довольно трудно конкурировать с интернетом и другими видами электронных масс-медиа.



Тициан. Портрет Якопо Страда. 1567–1568. Музей истории искусства, Вена

3. Коллекционирование древностей

В Италии в эпоху Возрождения интерес к истории породил необычайный интерес к коллекционированию. Благо, было что собирать. Собирали все: античные монеты, бюсты, саркофаги, камеи, старинные книги, вазы, посуду, скульптуры, медали и т. д. Сначала все это пополняло кабинеты — scrittoio — в домах и палаццо. Затем для них выделялась специальная комната — camera, которая служила прообразом музея и часто впоследствии становилась им.

Нет возможности ознакомиться со всеми ренессансными коллекциями — их было множество. Остановимся на одной из них — кабинете Лоренцо Медичи в палаццо Медичи во Флоренции. О характере собрания реликвий в этом кабинете сообщает Антонио Монтекатини, который подробно, в деталях, сообщает о посещении этого кабинета кардиналом Джованни Арагоном в сопровождении его хозяина — Лоренцо Медичи. Вот, что он сообщает:

«Затем Лоренцо вошел в кабинет, который принадлежал Пьеро де Медичи. Здесь он познакомился с большим количеством дорогих книг, написанных пером — превосходных вещей. После этого, вернувшись в лоджию, он открыл дверь в camera. Здесь на столе лежали все его драгоценные вещи: вазы, кубки, различные камни и яшма. Здесь находился большой кристалл на серебряной подставке, обрамленный серебром, жемчужинами, рубинами и другими камнями. Он также показал блюдо с различными изображениями, очень дорогую вещь, которая стоила четыре тысячи дукатов и называлась по имени прежнего владельца Тацца Фарнезе. Затем он принес два больших сосуда, наполненных старинными монетами — золотыми и серебряными, и небольшой кошелек с кольцами, бусами и гравированными камнями».

Кабинет, который посещал кардинал Джованни, по сути дела, принадлежал Пьеро Медичи, отцу Лоренцо. Это был типичный кабинет богатого купца и банкира. Но постепенно он превратился в библиотеку, музей, кунсткамеру. Он часто посещался людьми, прослышавшими о коллекции Медичи. В 1456 году этот кабинет посетил Филарете, автор известного «Трактата об архитектуре». Филарете рассказывал о своем впечатлении об увиденном. По его словам, он увидел здесь много книг, но больше всего его поразили двенадцать округлых голубых эмалей Лука делла Роббиа «Труды месяцев» (1450–1456) на полу и потолке кабинета. Эти эмали, каждая диаметром в 60 см, изображали работы, которые характерны для каждого определенного месяца. Это было замечательное описание годового цикла. Они долгое время украшали палаццо Медичи, пока последующие владельцы палаццо не использовали их на другие цели и не распродали их. (В настоящее время они хранятся в музее Виктории и Альберта.)

В своем трактате об архитектуре Филарете описывает также бронзовые и мраморные скульптуры, которые он увидел в кабинете Пьеро Медичи. Он с восторгом описывает античные скульптуры, говоря, что трудно поверить, что они были созданы рукой человека, а не пришли прямо с неба.



Лука делла Робиа. Труды месяцев. 1430–1436. Майолика. Музей Виктории и Альберта, Лондон


После смерти Пьеро кабинет переходит во владение Лоренцо Медичи. Лоренцо во многом приумножил собрание. Ценнейшим его вкладом были римские геммы I–II века до нашей эры. На одной из них изображен кентавр, темная фигура которого отчетливо выделяется на белом фоне, на другой — три крылатых эрота, которые деловито заняты плотницким делом, используя для этого слесарные инструменты, на третьей — Гермафродит, окруженный тремя эротами, наконец, на четвертой — Посейдон и Амфитрита. Помимо камей, Лоренцо собирает вазы, старинные монеты, книги по философии, истории, искусству. Наряду с античными предметами, Лоренцо собирает и современные предметы искусства, например, медаль с изображением своего деда Козимо Медичи. Он приобретает также и картины европейских мастеров, например, приписываемую Ван Эйку картину, изображающую св. Иеронима за чтением в кабинете, с лежащими на полках книгами, песочными часами, пером для письма и другими всевозможными вещами. Кроме того, Лоренцо собирал и некоторые произведения местной флорентийской живописи, в частности, «Битву у Сан-Романо» оригинального художника Паоло Уччелло, которая висела на нижнем этаже его палаццо. Сейчас эта картина, демонстрирующая перспективные искания, находится в лондонской Национальной галерее.

В 1492 году, когда делалась опись кабинета Медичи, выяснилось, что стоимость содержащихся в них раритетов составляет огромную сумму — 60 866 флоринов. Эта сумма была выше, чем вся остальная собственность семьи и даже, чем стоимость самого палаццо Медичи.



Филарете. Трактат об архитектуре. 1460–1464. Рукопись из собрания Пьеро Медичи.

Национальная библиотека, Флоренция



Античные камеи из собрания Лоренцо Медичи. Национальный археологический музей, Неаполь


Лоренцо Медичи был одним из многих коллекционеров искусства и предметов древностей. Но он, несомненно, отличался двумя чертами: богатством и вкусом. Это позволяло ему находить и коллекционировать вещи, которые никому в голову не приходило собирать. Так произошло с картиной Уччелло, художника, которого никто не принимал всерьез. Уччелло был скорее дилетантом, чем профессиональным мастером, прошедшим хорошую школу. Но он был экспериментатором и строил свои картины так, чтобы наглядным образом продемонстрировать законы перспективы. Очевидно, Лоренцо почувствовал этот экспериментаторский дух и приобрел картину, которая оказалась настоящим шедевром.

Лоренцо не следовал установившейся практике заказа картин. Чаще всего он покупал то, что ему нравилось у других владельцев. Так он приобрел небольшие картины ранних художников Возрождения: Фра Анджелико, Фра Филиппо, Донато. Фактически он создавал в своем доме первую художественную галерею. И не случайно, что в будущем собранные им картины и произведения искусства пополнили собрания крупнейших музеев мира.



Лоренцо Лотто. Портрет Андреа Одони. 1527. Королевское собрание, Хемптон-Корт



Ян ван Эйк. Святой Иероним в келье. 1442. Институт искусств, Детройт


Коллекционирование искусства получило развитие и в другом итальянском городе — Венеции. Венецианец Марк Антонио Микиел в 1520 году выставил свои коллекции в одиннадцати домах в Венеции. Возникла потребность устроить частную выставочную галерею. Такую галерею организовал Андреа Вендрамин на Гранд-канале. Она включала не только произведения живописи и античной скульптуры, но и медали, античные монеты, минералы, драгоценные камни и вообще всякие диковинные вещи. Вендрамину принадлежит первый каталог его выставки в 4-х книгах. В Бодлеанской библиотеке Оксфорда сохранился рисунок, изображающий часть выставки Вендрамина в Венеции под названием «Древние инструменты триумфа и прославления, включая урны и лампы». Фактически коллекция Андреа Вендрамина была первым частным домашним музеем. К сожалению, после смерти Вендрамина его коллекция была распродана, а каталог разошелся по частным лицам. В Британской библиотеке хранятся зарисовки с картин коллекции Вендрамина, представляющие 155 атрибутированных рисунков. По ним можно судить о масштабах и размерах коллекции. Эта коллекция поражала воображение многих современников, о ней сохранились отзывы многих путешественников, совершавших в Венецию традиционный Grand Tour.



Сандро Боттичелли. Портрет неизвестного с медалью Козимо Медичи Старшего.

Около 1474. Галерея Уффици, Флоренция

4. Медицина: от колдовства к науке

Как известно, в эпоху Возрождения происходят крупные открытия в области медицины. Собственно говоря, эта эпоха — время рождения научной медицины, таких ее важнейших отраслей, как анатомия, фармакология, теория инфицирования. Большой вклад в развитие медицинской науки внесли такие страны, как Италия, Испания, Англия. В XV веке медицина занимает прочное место в европейских университетах, которые давали звание доктора медицины. Уже в XV веке здесь были изданы тексты Галена, Гиппократа, которые стимулировали развитие медицинской науки. В свою очередь, развитие медицины, связанное с возрождением античной философии, породило интерес к биологии, антропологии, психологии и к научным занятиям, основанным на экспериментах.

До XV века медицина в Италии основывалась на народной традиции. В ней использовались рецепты, сохраняемые веками в рукописях, которые принадлежали местным малообразованным людям — монахам, колдунам. Как и во все времена, первую медицинскую помощь в эпоху Ренессанса люди получали на дому. Существовали врачи, парикмахеры, которые специализировались на пускании крови, аптекари, но в первую очередь помощь оказывали слуги, члены семьи, соседи. Домашняя медицина была более дешевой и более быстрой. Овладеть первыми навыками медицинской помощи было сравнительно несложно на практике. К тому же, начиная с середины XVI века, стали издаваться «Книги о секретах», содержащие рецепты и предписания для всевозможных болезней. В них были не только предписания для легких заболеваний (расстройства желудка, зубной боли), но и для тяжелых болезней, таких как сифилис или чума. Эти книги продавались на рынках. Кроме того, библиотеки и архивы были забиты коллекциями рецептов, среди которых были такие, как «Amiria» Леона Баттиста Альберти или «Experimenta» Катерины Сфорца.

Наряду с медицинскими советами, основанными на лечебной практике, эти рецепты содержали порой и религиозные советы по изгнанию злого духа из больного. Кроме того, в рецептурных книгах можно было найти полезные советы о том, как вывести из дома клопов или пауков, как сделать чернила или клей, а иногда и кулинарные рецепты. В этих книгах содержались описания различных трав и семян, привезенных из Африки или Дальнего Востока, рекомендации о различных видах пищи, описания того, какие животные или их части могут бьггь использованы в лекарственных целях, например, лягушки, змеи или пауки.

К великим ученым, которые внесли огромный вклад в развитие научной медицины в эту эпоху, относятся Парацельс (1490–1541), Фракасторо (1478–1552), Андреа Везалий (1514–1564), Леонардо да Винчи, превосходно знавший анатомию человека, о чем говорят его замечательные анатомические рисунки, Уильям Гарвей, открывший систему кровообращения[73].

В Италии в эпоху Возрождения также происходят огромные успехи в практической и теоретической анатомии. Фактически в XVI веке Италия становится центром научной медицины. Европейскую известность получают труды Андреа Везалия. Он изучал медицину в Париже у Жака Дюбуа, а затем стал профессором медицины в Падуе. Здесь он препарировал сотни трупов, исследовал скелеты и вскоре пришел к выводу, что Гален и античные медики во многом ошибались. В 1543 году он издает свою книгу «О структуре человеческого тела», положившую начало научной анатомии. В книге содержалось 277 гравюр по дереву, служивших анатомическими иллюстрациями к книге. На фронтисписе этой книги изображен сам автор, держащий расчлененную человеческую руку.

Помимо Везалия, в Падуе и Болонье работали и другие анатомы, изучавшие строение человеческого тела. В Болонье преподавал Волшер Кутье (1534–1576). В 1573 году он издал книгу «Tabulae» с изображением скелета шестимесячного ребенка. Джованни Фвбриццио публикует в Венеции книгу «Формирование плода» (1600), в которой помещает рисунки, демонстрирующие формирование человеческого плода.

На открытые анатомические сеансы в Болонском университете съезжались ученые со всего мира, в особенности оттуда, где вскрытие трупов долгое время было запрещено по религиозным соображениям. Налицо был несомненный научный прогресс. Таким образом, к концу XVI века в Италии сформировались научная анатомия и эмбриология.

Развитие научной медицины происходило и в других странах. Уже в XIV веке в Оксфорде была утверждена степень медицины. В Нью-колледже в течении XIV века было восемь феллоуз, специализирующихся по медицине. Но особым авторитетом пользовался Мертон-колледж. Член этого колледжа Джон Гаддесден (1280–1361) написал на основе текстов Галена медицинский трактат «Английская роза» (Rosa Anglica). В 1421 врачи обратились с петицией к королю Генриху V с просьбой, чтобы медицинская практика контролировалась и лицензировалась университетами. Томас Линакр (1460–1524), член колледжа Всех святых («All Souls») в Оксфорде, провел десять лет в Италии, изучая там медицину и классические тексты. В 1518 году он основал в Лондоне врачебный колледж, доставал средства для медицинских лекций. В 1530 году, уже после смерти Линакра, был опубликован его перевод трактата Галена «О методе в медицине», на обложке которого был изображен больной на операционном столе, окруженный врачами. Линакр был дружен с Томасом Мором и так же, как и Мор, был сторонником гуманистических идей и гуманистического образования. Таким образом, медицинская наука и гуманизм были тесно связаны и поддерживали друг друга. В другом английском университете — в Кембридже — Уильям Гарвей в своем исследовании «О движении сердца и крови у животных» раскрывает механизм кровообращения. Этот трактат стал повсеместно известным в Европе.

Наряду с научной медициной, в эпоху Возрождения существовала и бытовая медицина, сопровождавшая человека в его повседневной жизни. Авторы книги «Медицинский ренессанс в XVI веке» показывают быстрый прогресс медицины в эпоху Возрождения, который происходит во всех странах Европы, включая Италию. Они свидетельствуют, что этот период характеризуется постоянной борьбой между теоретической и практической медициной: «В XVI веке широкий фронт медицинской практики обеспечивался деятельностью магов, астрологов, монахами и их женами, колдуньями, собирателями трав, парикмахерами. Очевидно, только незначительное меньшинство населения могло пользоваться услугами образованных и опытных врачей. В это время большинство обращалось к врачам-практикам, которые не имели формального образования в медицине и основывались на устной традиции. Деревенские колдуньи или жены церковных настоятелей не могли публиковаться, чтобы рассказать о своем опыте. Образованные врачи были лечащим меньшинством. Они противостояли устной традиции и утверждали свои собственные ценности»[74].

Профессия доктора была почетной и хорошо оплачивалась. На картине художника Лоренцо Лотто изображены врач Агостино дела Торро и его сын, тоже доктор. В руках старшего медицинский трактат Галена, а на заднем фоне — медицинские книги и уже выписанные рецепты для больных.

К тому же методы профессиональной медицины не были слишком сложными и разнообразными. Среди них доминирующими были два: кровопускание и определение болезни по цвету (а также по вкусу) мочи.

Прогресс медицины в эпоху Возрождения, как теоретической, так и практической, был обусловлен революцией в области книгопечатания. До этого времени все медицинские трактаты и кодексы хранились в рукописных списках, которые принадлежали непрофессиональным целителям. Но благодаря изобретению печатного станка все эти рукописи были распечатаны и стали доступны каждому, кто в них нуждался.

Очень важную роль эти книги играли для целей гигиены. Они содержали советы о том, как приготовлять мази, рекомендации по поводу мытья головы — «чтобы волосы были длиннее и красивее, а ум и память более прочной» и т. д. Женщины находили в книгах для домашней медицины рекомендации, как делать косметику и как ее применять. Причем эти рекомендации строились на основе теории юморов (хуморов) — горячего, холодного, сухого и влажного, — находящихся в теле различных людей и определяющих их темпераменты.

Домашняя медицина придавала большое значение очищению. Рекомендовалось регулярно очищать нос, уши, рот, чтобы таким образом очищать важнейшую часть тела — ум. Существовали специальные инструменты для чистки зубов, ушей, которые делались из золота или эмали. Они использовались так часто, что носились многими знатными людьми в виде украшения. Особую роль придавали омовению тела, посещению паровой бани. В богатых домах «паровые комнаты» строились рядом со спальней, а для простого люда в Римской империи, например, «паровые бани» существовали в каждом районе города. К сожалению, эта традиция закончилась в Италии уже в Средние века, так как требовала значительных усилий и энергии, и они были исключены из норм комфортабельной жизни. На смену бани врачи стали рекомендовать ношение рубашек, которые должны предохранять от грязи и пота. Рубашки же, доступные всем, — и бедным, и богатым — становились символом как внешней, так и внутренней чистоты, и одновременно служили украшением как для мужчин, так и для женщин. Как правило, рукава и воротники рубашек вышивались, что делало их достаточно нарядными. К числу обязательных правил гигиены относилось постоянное омовение рук перед и после еды. Для этого использовались расшитые ручные полотенца — предмет моды и гигиены.

Хуже обстояло дело с туалетом. В ранний период для очищения желудка не существовало отдельных комнат: пользовались нишами и коридорами вблизи кухни. В XVI веке эта процедура стала происходить в спальнях. Для испражнений каждый в доме пользовался личным ночным горшком из глины. Но довольно часто содержимое горшков вываливалось из окон на улицу, что приводило в изумление иностранцев, посещавших итальянские города. Запахи, остававшиеся в помещении, старались устранить благовониями.

Отсутствие строгой гигиены приводило к широкому распространению инфекционных болезней. Эпидемии чумы выкашивали до половины населения итальянских городов — Флоренции и Венеции. И хотя Фракасторо пытался бороться против инфекций и давал первые уроки гигиены, чума, сифилис и другие заразные болезни быстро распространялись в городской среде со скученным населением. Домашняя медицина с этими заболеваниями справиться не могла.

Глава 5 Тайны человеческого бытия


[75]

1. Религия, магия, астрология

В эпоху Возрождения религии, которая имела абсолютное значение в Средние века, была существенно подорвана. Католическая церковь и монашество подвергались критике, а порой и прямому осмеянию, как это происходит в «Декамероне». Итальянские гуманисты позволяют себе невиданное доселе свободомыслие, разоблачая монашество или ложных проповедников[76]. Это не означает, что вера или даже религиозный фанатизм совершенно исчезают. Об этом свидетельствуют проповеди Савонаролы во Флоренции, который пытался реформировать государство путем опрощенчества и возврата к вере. Тем не менее роль католической церкви в эту эпоху была уже не та, что прежде.

Как отмечает Буркхардт, этому во многом способствовали контакты с Византией и исламским миром, что подрывало представление о привилегированности западного христианства. В этих условиях многим из представителей итальянского Возрождения «ничего не оставалось, как дополнить свое миропонимание античными, восточными и средневековыми суевериями; они стали астрологами и магами»[77].

Действительно, обращение к магии мы встречаем у многих выдающихся мыслителей Возрождения: Марсилио Фичино, Джордано Бруно, Фрэнсиса Бэкона, Кардано, Парацельса. Возникает вопрос, почему несмотря на развитие естественных наук ученые и мыслители этой эпохи не отказываются от магии? Что делает ее такой популярной и востребованной? Не было ли это возвратом к средневековому образу мышления?

Очевидно, что ренессансное понимание магии отличается от средневекового. Она рассматривается не просто как элемент сокровенной религиозной деятельности, а как спутница науки и занятие ученого. Итальянский историк Эудженио Гарэн в статье «Магия и астрология в культе Возрождения» пишет по этому поводу: «Чтобы адекватно оценить значение темы магии на заре культуры Нового времени, следует прежде всего иметь в виду, что она, будучи распространенным мотивом и в эпоху средневековья, теперь выходит из подполья культуры и, приняв новый вид, становится общей для всех великих мыслителей и ученых, которыми она как бы освящается; при этом все обязаны ей импульсом, даже если они, как Леонардо, ведут резкую полемику против нелепых ревнителей практики некромантов. Ограничимся виднейшими фигурами: Марсилио Фичино уделяет магии весьма значительное место в своих книгах о жизни; Джованни Пико Мирандола посвящает ей смелую и волнующую апологию; Джордано Бруно называет мага мудрецом, умеющим действовать»[78].

Очевидно, что это новое представление о магии связано с представлением о двойственной природе человека, о его срединном положении между животным и божественным миром, что позволяет человеку, накапливая знание, приближаться по своим творческим способностям к Богу.

Наибольший интерес к магии проявляет Томаззо Кампанелла, известный философ и утопический писатель. Он пишет книгу «О способности вещей к ощущению и о магии». В ней он сообщает, что развитие науки вовсе не означает исчезновение магии, а напротив, демонстрирует рост ее мощи и восхищение перед ее возможностями. «Все, что совершается учеными в подражании природе или помощь ее тайным искусством, кажется магическим действием не только несведущей черни, но и всем людям вообще, так что не только вышеозначенные науки, но и все прочие прибегают к магии… Изобретение пороха, огнестрельного оружия и книгопечатания было делом магическим; и также в отношении магнита; но сейчас, когда соответствующие им искусства всем известны, они стали вещами тривиальными. Также и в отношении ремесла часовщиков и механических искусств быстро теряется почтение, ибо их изделия доступны пониманию каждого. То же, с чем имеет дело физика, астрология и религия, в редчайших случаях становится широко известно; недаром в них древние черпали искусство магии».

Кампанелла разделяет «естественную» и «искусственную» магию. Первая имеет дело с познанием сил природы и в нее включается как астрология, так и физика. «Естественная магия есть практическое искусство, пользующее пассивные и активные силы вещей для достижения удивительных и необычных результатов, причины и способы осуществления которых неведомы толпе». В этой магии нет ничего суеверного, «маг взирает на лик небес как физик». Под «искусственной» магией Кампанелла понимает воздействие человеческого ума на природу.

Таким образом, Кампанелла создает учение о маге-философе, которому подвластны все земные и небесные силы. И к тому же магия не удовлетворяется пассивным созерцанием природы, а оказывается практической деятельностью, воздействующей на природу.

Магия у Кампанеллы обладает широкой сферой деятельности. Прежде всего, она связана с натурфилософией, а через нее она смыкается с политикой, сферой законотворчества. «В учении Кампанеллы о маге-законодателе, — пишет А. Горфункель, — нашла своеобразное выражение практически-политическая направленность его философии. В то же время, поскольку магия означала практическое осуществление руководства обществом на основе научных знаний, в учении Кампанеллы о магическом предназначении философии нашла свое выражение мысль о необходимости рациональной, на научном знании основанной перестройке общественных отношений — мысль, лежащая в основе его коммунистической утопии»[79].

Другое, не менее популярное приложение магии к науке связано с ее отношением к медицине. В эпоху Возрождения широко распространялась магическая медицина, которая, помимо лекарств, обращалась к слову, использованию различных знаков и символов для восстановления здоровья. Вера в такого рода медицину отражается не только в медицинской практике, но и в сочинениях Марсилио Фичино, Помпонацци, Парацельса или Роджера Бэкона.

Широкое распространение магии в философии и науке Возрождения — еще одно свидетельство о том, что Возрождение не отвергало напрочь средневековую культуру, а брало из нее многие идеи, традиции или верования, придавая им, правда, новый характер и смысл.

Помимо магии и религии в эпоху Возрождения широко развивается еще одна область мистической деятельности — астрология. В известной степени ренессансная астрология — дань увлечению античным миром. Как пишет Буркхардт, «Ренессанс пережил еще одно опасное воздействие античности, на этот раз догматического характера: он увлекся ее суевериями. Фрагменты античных суеверий сохранялись в Италии на протяжении всего Средневековья; тем легче возродилось теперь целое. Само собой разумеется, фантазия сыграла здесь основную роль. Только она одна могла так долго принуждать к молчанию пытливый ум итальянцев… Как только убежденность в бессмертии ослабевала, фатализм укреплял свои позиции. Образовавшуюся пустоту заняла в первую очередь астрология античности, а также, возможно, арабов. По положению планет относительно друг друга и относительно знаков зодиака она угадывала грядущие события и весь ход жизни, и таким образом обуславливала принятие важнейших решений. Весьма часто образ действий, предписанный созвездиями, сам по себе не был безнравственнее того, который был бы избран и без них; но также часто решение звезд принималось в ущерб совести и чести. Навеки останется поучительным зрелищем, как все образование и все просвещение ничего не смогли сделать с этой химерой, потому что она нашла опору в страстной фантазии, в горячем желании знать наперед и определять будущее и потому что ее освятила своим авторитетом античность»[80].



Неизвестный художник. Сожжение Савонаролы. Музей Сан-Марко, Флоренция


Увлечение астрологией напоминало эпидемию. В астрологию верят даже папы, государи, а городские общины содержат штат астрологов, предсказывающих будущее. По рекомендации астрологов начинались или оканчивались войны, посылались или принимались послы, отправлялись путешествовать, закладывались здания. Более того, в университетах вместе с астрономами преподают и работают астрологи. В какой-то мере это напоминает современное увлечение футурологией, которая порой не прочь апеллировать к мистике. Астрологи стекались к дворам, нанимались в услужение к богатым семьям. Каждый состоятельный человек в Италии имел персонального астролога.

Беда заключалась в том, что, наряду с астрологами, серьезно верящими в свое призвание, к астрологии примыкало много шарлатанов и бездельников, которые обращались к звездам лишь затем, чтобы привлечь внимание к себе.

Астрологи предсказывали судьбу не только отдельных людей, но и целых народов, ну, а кто был посмелее, высчитывал время появления и нисхождения религий. В одном из астрологических источников говорится, что соединение Юпитера с Сатурном породило иудейскую веру, с Марсом — халдейскую, с Солнцем — египетскую, с Венерой — Магометанскую, с Меркурием — христианскую, а его соединение с Луной приведет однажды к появлению религии антихриста. Астролог Чекко д’Асколи тщательным образом рассчитал час рождения Христа и его смерти на кресте, за что сам поплатился жизнью и, как еретик, был сожжен на костре во Флоренции в 1327 году.

Далеко не все признавали астрологию наукой. Петрарка смело отвергал ее, Маттео Виллани признавал ее грехом, наследованным от античности. Мнения выдающихся мыслителей-гуманистов разделились. Марсилио Фичино сочинял гороскопы для детей при дворе Медичи. Правда, он вносил в них элементы платонизма и включал в них образы античной мифологии. На этом основании английский историк искусства Эрнст Гомбрих в своей книге «Символические образы» доказывает влияние неоплатонической философии на окружение Медичи, и в частности на творчество Боттичелли, работавшего по заказу Медичи.

Но другой выдающийся философ Возрождения Пико делла Мирандола совершенно отвергал астрологию, видел в ней причину суеверий и безнравственности. По его словам, нельзя считать небо причиной и пособником зла. Его концепция человека, основанная на свободе воли, отвергала всякую хиромантию и волшебство. Полемика Пико с астрологами оказала большое влияние на ученых. Некоторые из них, как, например, Джованни Понтано, вынуждены были признать ложность астрологии и отказаться от нее.

Астрологические образы часто появлялись в искусстве, что требовало их понимания и расшифровки. Аби Варбург взял на себя труд интерпретации астрологических символов в замке Скифанойя в Ферраре. С тех пор Институт Варбурга в Лондоне охотно проводит исследования о влиянии астрологии на культуру Возрождения[81].

Эпоху Возрождения многие историки считают временем безверия и даже атеизма. Этот взгляд совершенно необоснован. Что характерно для Возрождения, так это сочетание многих верований, соединение разных, порой противоречивых религиозных культов. Конечно, христианство оставалось господствующей религией, но оно часто сочеталось с античной мифологией, с магией и астрологией [82].

Буркхардт выделяет как наиболее целостное философско-религиозное учение неоплатонизм, образец которого он видит в знаменитой Платоновской академии во Флоренции. Ко всем религиозным идеям неоплатоники добавили свое учение о любви, правда, не в его христианском варианте, как «агапе», а в универсальном духе античного эроса. «В то время как люди Средневековья рассматривали мир как долину скорби, в то время, как у фаталистов Возрождения наплывы могучей энергии сменялись тупой безропотностью, здесь, в кругу избранных умов, возникает идея, что видимый мир — отблеск прообраза, предсуществовавшего в Нем, и что Он остается и останется движителем и постоянным творцом мира. Душа отдельного человека может познанием Бога вместить его в свои узкие пределы, но любовью к нему может расширить себя до бесконечности, а это и есть небесное блаженство на земле. Здесь отголоски средневекового мистицизма соприкасаются с учением Платона и с современным духом в его своеобразии. Возможно, именно здесь вызрел высший плод того познания мира и человека, которое уже само по себе дает итальянскому Ренессансу право называться путеводной звездой нашего времени»[83].

2. Ступени человеческой жизни

Если средневековая философия рассматривала человека в определенной вертикальной дихотомии «земное-божественное», то Ренессансу характерна идея цикличности, движения по кругу, превращения земного в божественное и, напротив, божественного в земное. Это проявляется в понимании жизни человека как смены различных, следующих друг за другом циклов или этапов: рождения, младенчества, юности, зрелости, старости, смерти. Философия и искусство Возрождения дало замечательные описания этого закономерного жизненного цикла.

Как известно, Ренессанс возрождал и переосмысливал философские идеи, полученные в наследство от античности. Одной из таких идей была периодизация человеческой жизни, выделение в ней определенных ступеней. Уже Пифагор говорил о четырех ступенях человеческого роста, сравнивая их с сезонами годового цикла: детство с весной, юность с летом, мужество с осенью, и старость с зимой. Со временем эта идея усложнялась и персонифицировалась. Античный врач и философ Гиппократ придавал особое, символическое значение цифре семь. В соответствии с этим, он насчитывал семь ступеней человеческой жизни: младенчество, детство, подростковый период, юность, мужество, старость, увядание.

В эпоху Возрождения античные медицинские трактаты были опубликованы и получили широкую популярность в повседневной жизни. Об этом свидетельствует и поэзия, и изобразительное искусство. В кафедральном соборе Сиены пол выложен мозаикой, — относящейся к 1450 году. Художник Антонио Федериго изобразил в мозаике семь ступеней жизни человека. В семи медальонах он представил младенца, играющего на природе, затем — ребенка, юношу, взрослого мужа и, наконец, в центре мозаики — сгорбленного старика, ковыляющего к открытой могиле. Так, идея Гиппократа получала визуальное воплощение и демонстрировалась для публики, посещающей собор.

Но еще более популярное поэтическое воплощение этой идеи представил Уильям Шекспир, который был, очевидно, хорошо знаком с идеями итальянского гуманизма[84], дал прекрасное, хотя и несколько ироническое описание ступеней человеческой жизни. В пьесе «Как вам это понравится» он пишет, что жизнь человека — это спектакль с несколькими действиями.

Семь действий в пьесе той. Сперва младенец,
Ревущий громко на руках у мамки…
Потом плаксивый школьник с книжной сумкой,
С лицом румяным, нехотя, улиткой,
Ползущий в школу. А затем любовник,
Вздыхающий, как печь, с балладой грустной
В честь брови милой. А затем солдат,
Чья речь всегда проклятьями полна,
Обросший бородой, как леопард,
Ревнивый к чести, забияка в ссоре,
Готовый славу бренную искать
Хоть в пушечном жерле. Затем судья
С брюшком округлым, где каплун запрятан,
Со строгим взором, стриженой бородкой,
Шаблонных правил и сентенций кладезь, —
Так он играет роль. Шестой же возраст —
Уж это будет тощий Панталоне,
В очках, туфлях, у пояса — кошель,
В штанах, что с юности берег, широких
Для ног иссохших: мужественный голос
Сменяется опять дискантом детским:
Пищит как флейта… А последний акт,
Конец всей этой странной, сложной пьесы —
Второе детство, полузабытье;
Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего. (II, 7)
Шекспир, таким образом, насчитывает семь ступеней человеческой жизни, в которой первая и последняя ступень оказываются схожими. Конец спектакля открывает дверь спектаклю новому. Конечно, Шекспир не сам придумал эту классификацию, а взял ее из популярных изданий по античной философии и морали.

Этому описанию Шекспиром цикла человеческой жизни удивительно сродни картина, которая находится в портретном отделе Национальной галерее в Лондоне. В ней рисуется рождении, жизнь и смерть джентльмена елизаветинской эпохи, современника Шекспира, сэра Генри Антона (1557–1596). Художник ее неизвестен, но, очевидно, что картина была заказана вдовой умершего, чтобы показать его славную жизнь. В картине мы видим все этапы его жизни. Сначала — рождение. Внизу справа картины мы видим младенца на руках у матери. Затем (вверху, справа) показана его учеба в Оксфорде. Затем художник рисует его путешествие в Европу, его участие в экспедиции графа Лестера в Голландию. Наконец, в центре картины изображены сцены в его богатом доме, где присутствуют гости, играют музыканты и происходит праздничный маскарад в одежде Дианы и Меркурия. И в левой части картины изображается смерть сэра, роскошная похоронная процессия и захоронение его в часовне. Вся жизнь сэра Антона отражена в одной картине.

Изображение ступеней человеческой жизни мы находим в гравюрах Христофора Бертели, напечатанных в Венеции в 1580 году. Художник посвящает одну гравюру жизни мужчины, другую — жизни женщины. На обеих гравюрах изображен подиум, на котором стоят фигуры, движущиеся по истечении времени слева направо. На гравюре, посвященной мужской жизни, показан сначала младенец в яслях с ложкой в руке, затем подросток, держащий набор книг, потом юноша с пальмовой ветвью в руке и купидоном, натягивающим лук в ногах. Вершину лестницы жизни венчают воин в доспехах и с копьем в руке, затем законодатель, сидящий в кресле судьи или правителя, и ученый с рукописями. Дальше начинается нисхождение вниз по лестнице: пожилой человек попирает ненужные уже доспехи, старик перебирает накопленные сокровища, и, наконец, старец, сидящий на крышке ожидающего его гроба.

Аналогичные ступени и в жизни женщины: дитя в колыбели, подросток с рукоделием в руках, девушка со светильником, мать, держащая на руках младенца. На вершине стоит хозяйка дома с пальмовыми ветвями в обеих руках. С ней рядом фигура, держащая кошелек с деньгами. И потом начинается увядание, превращение женщины в старуху, ожидающую смерть.



Кристофоро Бертелли. Ступени жизни мужчины. Около 1580.

Гравюра. Кастелло-Сфорцеско, Милан


Оба изображения ступеней жизни полны аллегоризма. Каждая ступень жизни мужчины сочетается с изображением соответствующего животного: ягненка, оленя, быка, льва, собаки и утомленной лошади. В истории женской жизни используются аллегория птиц: голубя, павлина, коршуна, гуся, лебедя и т. д.

В нижнем регистре гравюры художник изображает смерть с косой. В его гравюрах парадоксально сочетаются одежды и иконография античного искусства с христианской мифологией. После смерти ангел уносит праведников в рай, в центре которого восседает Святитель, а справа ужасного вида дьявол с вилами и плеткой уносит грешника в ад.

Такова картина ступеней жизни, изображенная венецианским художником. Очевидно, подобные изображения были популярны, они встречаются и у других художников Ренессанса. Характерно, что в Англии в XVII веке появляется баллада на шекспировскую тему ступеней жизни человека. Она была иллюстрирована в гравюре по дереву, которая была позднее опубликована в приложении к изданию сочинений Шекспира в 1856 году (рис.№ 3). Текст этой баллады я привожу в моем переводе:

Родившись, человек в качалке плачет,
Но в семь лет уж на лошадке деревянной скачет,
В дважды раз по семь он книги без конца читает,
А в трижды раз по семь он в мяч восторженно играет,
В четырежды по семь за женщинами волочится,
Но в пять раз по семь предпочитает им охоту на лисицу.
В шесть раз по семь время свой бег сбавляет,
В семь раз по семь копить монеты начинает,
А в восемь раз по семь мешки его полны добра.
Но в девять раз по семь к земле склоняется спина.
А в десять раз по семь срок жизни иссякает
Он оземь спотыкается и умирает.
Эта баллада свидетельствует о том, что тема ступеней человеческой жизни получает широкое распространение как в литературе, так и в изобразительном искусстве.

В 1554 году в Венеции издается гравюра, где изображается уже не семь, а двенадцать периодов человеческой жизни, причем каждый период сравнивается с определенным животным. Жизнь человека на первом году жизни сравнивается с королем, в три года — со свиньей, в семь лет — с козой, в 18 лет — с лошадью, в 30 лет — с лисой, в 40 лет — со львом, в 50 лет — с петухом, в 60 лет — с собакой, в 70 лет — с обезьяной, в 80 лет — со змеей, в 90 лет — с волом, в 100 лет — с развалинами дома.

Л. Ландау, опубликовавший статью о текстах, параллельных «семи возрастам» Уильяма Шекспира, показывает широкую распространенность этой темы и ее различные версии в английском, немецком и еврейском языках[85].

В Англии Джеффри Фентон, писатель при дворе Елизаветы, в 1575 году издает свою книгу «Золотые страницы» с описанием различных возрастов. Во Франции Андре Лауренс (1558–1609) пишет трактат «Рассуждение о старости». Он начинает с описания детского возраста, но затем переходит к старости, выделяя в ней три периода. Первый, по его словам, характеризуется зрелостью, рассудительностью и осторожностью. Во втором, относящемся к 70-ти годам, появляются признаки различного рода расстройств. И, наконец, в третьем периоде наступает деградация: действия тела и ума ослабевают, чувства становятся вялыми, исчезает память, утрачивается рассудительность. В конце концов человек возвращается к своему детству, подтверждая мысль древних, что старый человек — это дважды ребенок.

Таким образом, представления о ступенях человеческой жизни получают самую различную интерпретацию: от ученых трактатов до популярных поэтических описаний и графических изображений. За всем этим стоит стремление понять смысл человеческой жизни, ее последовательность и закономерность.

3. Отношение к смерти

В контексте ренессансной культуры менялось отношение к центральным ценностям человеческого существования, вечным вопросам жизни и смерти. Влияние античной философии постепенно вытесняло традиционную христианскую веру в покаяние, греховность плоти, нисхождение в ад, сопровождаемое оравой дьяволят и других малосимпатичных бестий. Древние греки философски смотрели на вещи. Во-первых, им помогала мифология. Переход в страну мертвых в ней решался не так уж трагически, надо было заплатить только одну драхму, чтобы Харон перевез через реку Стикс. Во-вторых, существовал культ героев, которые оставались в памяти греков навечно, то есть достигали бессмертия. Наконец, философы-софисты нашли формулу, которая вообще снимала для них проблему смерти: «Когда мы есть, смерти нет. Когда она есть, нас уже нет».

В Италии в эпоху Возрождения были все причины рассуждать о смерти. Чума и другие инфекционные болезни уносили жизнь половины населения крупных городов. Так было в середине XIV века, и поэтому трагическое ощущение кризиса проникали в искусство, литературу, общественное сознание. Так, Петрарка, переживающий смерть своих друзей — кардинала Колонны, Роберто ди Барди, наконец, самой Лауры, писал: «Время проскальзывает у меня между пальцами. Наши старые надежды хоронятся вместе с нашими друзьями. 1348 год оставил нас в одиночестве, мы утратили столько всего дорогого, которого не сможет возместить ни Каспийское море, ни Индия. Конечные потери непоправимы. Раны, оставляемые смертью, — наша последняя надежда».

Описание страшного бедствия, постигшего Флоренцию в 1348 году, содержится в первой части «Декамерона» Джованни Боккаччо. Как он пишет, это породило в обществе двойную реакцию. С одной стороны, ощущение страха, скорби, покорность судьбе. Но с другой стороны, возникло желание перед лицом смерти веселиться, пить вино, слушать музыку, гулять, беспутничать, несмотря не на что. И то, и другое осуждается Боккаччио. Он описывает в своем «Декамероне» группу людей, мужчин и женщин, которые удаляются в пригород Флоренции и живут там на природе, рассказывая друг другу забавные и поучительные истории. Своим поведением они противопоставляет ужасу и хаосу уходящего мира, свободу, естественность и разумное наслаждение жизнью. Это была одна из первых ренессансных утопий, в которой человек утверждает свою гуманистическую природу.



Гравюра из книги Джироламо Савонаролы «Искусство хорошо умирать».

Флоренция, 1496–1497


В итальянской философии и литературе остро обсуждаются темы смерти, появляются сочинения о бессмертии души, о ее происхождении, ее предшествующей жизни, ее скитаниях, о ее вечности, принадлежности всем людям. Итальянские философы приводят мнения по этим вопросам различных античных авторов. В особенной мере проблема бессмертия души занимает итальянских неоплатоников, которые подробно обсуждают учение Платона о душе. Идею бессмертия души развивает и Марсилио Фичино, и Леон Эбрео.

У Фичино идея бессмертия связана с платоновским эросом, возрождением одного человека через любовь к другому. Стремясь раскрыть диалектическую природу любви, Фичино показывает ее как единство рождения и смерти. «Платон, — говорит он, — называет любовь горькой вещью. И справедливо, потому что всякий, кто любит, умирает. Орфей называет ее glycypicron, то есть сладостно горькой, так как любовь есть добровольная смерть. Поскольку она есть смерть, она горька, но так как эта смерть добровольна — она сладостна. Умирает же всякий, кто любит»[86]. Любовь представляет собой обмен душами: когда влюбленный отдает свою душу любимому, он умирает, но при этом возрождается в душе другого, так что одна душа уже владеет двумя телами. «Обоюдная любовь означает смерть только для одного, но воскрешение обоих. Ибо тот, кто любит, единожды умирает в себе самом, так как пренебрегает собой. Воскресает же в любимом тотчас же. Воскресает снова, так как в любимом узнает себя и не сомневается, что любим. О счастливая смерть, за которой следует две жизни! О удивительная сделка, при которой кто отдает самого себя ради другого — обладает другим и продолжает обладать собой! Ибо кто однажды умер, воскресает дважды, и за одну жизнь обретает две, и из себя одного превращается в двоих»[87]. Таким образом, любовь в понимании Фичино одновременно грусть и радость, рождение и смерть, наслаждение и страдание.

Не меньший интерес представлял и отрывок из сочинения стоически настроенного Цицерона, который назывался «Сон Сципиона». Это сочинение печаталось в различных изданиях и неоднократно комментировалось. Как отмечает Якоб Буркхардт, «этот отрывок Цицерона представляет собой описание просветленного потустороннего мира для великих людей, наполненных звуками гармонии сфер. Эти языческие небеса, в пользу которых постепенно находили у древних и другие высказывания, вытесняли христианские небеса в той мере, в какой идеал исторического величия и славы отодвигал в тень христианские идеалы жизни. Уже Петрарка строит свои надежды на „Сне Сципиона“ и на высказываниях других цицероновских сочинений и на „Федоне“ Платона, вовсе не упоминая Библию»[88].

Философ Лоренцо Валла строит свой трактат «Об истинном благе» как диалог представителей трех философских школ: стоика, христианина и эпикурейца. Сам он оказывается на позициях эпикуреизма, что сказывается и на его трактовке теологических проблем. В частности, рай он представляет как наивысшее проявление принципа наслаждения, собрание всех возможных удовольствий. Не отказываясь от христианской идеи рая, он превращал его в воплощение своей концепции наслаждения как истинного блага.

Не только философия, но и поэзия обратилась к либеральным идеям о загробной жизни. Уже у Данте в «Божественной комедии» изображение рая и ада отличается от традиционного христианского вероучения. Главное в ней — непрекращающийся диалог души и тела. Хотя душа вечна, а тело смертно, после смерти душа ищет потерянного единства с телом. И это единство осуществляется после воскрешения. В этом состоит грандиозный эсхатологический пафос мистической драмы Данте. Как пишет М. Гранголати, «„Божественная комедия“ целиком проникнута эсхатологическим воображением своего времени. После воскрешения материальное тело празднует свой триумф в последней песне дантовского „Рая“»[89].

Тема жизни после смерти волновала многих писателей и поэтов Возрождения. У Шекспира, например, загробный мир — это или сон, или скитания души в неведомых пространствах мира, но отнюдь не воздаяние и наказание за грехи в реальной жизни.

Но умереть, уйти — куда, не знаешь…
Лежать и гнить в недвижности холодной
Чтоб то, что было теплым и живым,
Вдруг превратилось в ком сырой земли…
Чтоб радостями жившая душа
Вдруг погрузилась в огненные волны,
Иль утонула в ужасе бескрайнем
Непроходимых льдов, или попала
В поток незримых вихрей и носилась,
Гонимая жестокой силой, вкруг
Земного шара и страдала хуже,
Чем даже худшие из тех, чьи муки
Едва себе вообразить не можем?
(Мера за меру, III, I)
Шекспир высказывает стоическое мнение о том, что страшна не сама смерть как неизбежный финал жизни, а страх смерти, который парализует волю к жизни. «Ужас смерти — в страхе перед смертью». В этом содержится смысл гамлетовского рассуждения о том, быть или не быть?

Умереть, уснуть. — Уснуть!
И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность;
Какие сны приснятся в смертном сне,
Когда мы сбросим этот бренный шум.
Кто бы плелся с ношей,
Чтоб охать и потеть над нудной жизнью,
Когда бы страх чего-то после смерти, откуда нет возврата
Земным скитальцам — волю не смущал,
Внушая нам терпеть невзгоды наши
И не спешить к другим, от нас сокрытым?
У Шекспира проглядывает стоический идеал человека, который сохраняет свою волю и жизненную энергию перед лицом судьбы. В этом было новое понимание назначение человека, которое не имеет ничего общего со средневековой философией жизни, пронизанной христианской этикой смирения и воздаяния за грехи.

Но как же эти идеи отражаются в изобразительном искусстве? Какое воплощение они получают у художников Возрождения?

В начале XVI века в европейском искусстве появляется новый жанр — гравюра на дереве с изображением «Плясок смерти». Образ смерти как напоминание о тленности человеческой жизни появляется уже в Средние века. Но в эпоху Возрождения возникает новый тип изображения: хоровод, который возглавляет образ смерти в виде скелета с короной на голове. В меланхолическом танце смерть увлекает за собой папу и нищего, императора и крестьянина, рыцаря, и монаха, ростовщика и принцессу. Она отрывает любовника из объятий подружки, ростовщика от мешка с деньгами, крестьянина с возделанного им поля. Смерть в образе скалящегося скелета уравнивает все сословия, напоминая каждому: «Однажды я была как вы, скоро вы будете как я».

«Пляски смерти» присутствуют в искусстве всех европейских стран: Италии, Испании, Франции, Германии, Англии, Голландии. Они не ограничиваются только гравюрами, тема «плясок смерти» появляется в поэзии, изображается на церковных фресках.

Несомненно, что «пляски смерти» имели уравнительный смысл. Они напоминали, что перед смертью все равны: богатые и бедные, знатные и простые люди. Очевидно, главная причина появления этого жанра была связано с «черной смертью», которая четыре века совершала свой разрушительный танец по Европе. Чума за короткое время, порой за несколько дней, уничтожала до половины населения городов. В 1347–1348 году она унесла четверть населения в Европе. Ее называли «черной смертью», потому что она имела видимый симптом — кровавые пятна на теле, которые после смерти чернели.

С чумой пытались бороться: возжигали в домах ароматичные травы, листья дуба, полынь, хвои, лавра. От несчастья пытались спастись амулетами — из рога единорога, драгоценных металлов, в особенности аметиста. Но, несмотря на принимаемые меры, чума возвращалась с необъяснимым постоянством. Все это порождало веру в нечистую силу, дьявола, который несет людям наказание за грехи.

Эта атмосфера неотвратимости смерти, очевидно, послужила главным стимулом для распространения «Плясок смерти» в искусстве и литературе Европы.

В Германии эта тема появляется в живописи Гольбейна, художника, который долгое время работал в Англии и Швейцарии. Но смысловой контекст «плясок смерти» у Гольбейна меняется. Иконография остается прежней, но смысл существенно меняется. В серии рисунков Гольбейна «Пляски смерти» смерть стремится дублировать роль человека, которому она появляется. Если папа коронует императора, то смерть коронует папу. Она как бы выполняет роль зеркального образа человеческих надежд, претенциозности или помпезности. И, конечно, смерть великий уравнитель, она воздает каждому за грехи, независимо от того, кто перед ней — папа, король или император.



Буффальмакко. Триумф Смерти. Фрагмент. Фреска. Кампосанто, Пиза


Во Франции в 1486 году Гюйо Маршан выпускает книгу «Dance macabre», которая иллюстрируется неизвестным художником. Эта книга получила популярность и имела несколько изданий. Сцены «танцев смерти» появляются и в церковной живописи — в Париже, Амьене, Руане.

В Англии поэт и монах из монастыря Барии Сент-Эдмунд Джон Лидгейт (Lydgate) пишет поэму «Танцы смерти». Эта тема была отражена в рисунках по дереву в лондонском соборе св. Павла, соборе св. Михаила в Ковентри, в часовне Георга в Виндзоре[90].

Одно из самых грандиозных изображений Смерти находится в Пизе, в старинном кладбище Кампосанто, построенном рядом с собором и знаменитой падающей башней. Это грандиозное строение воздвигалось несколько десятков лет и было завершено около 1330 года. Сюда были перенесены римские саркофаги, сохранившиеся от древности. Стены кладбища были расписаны фресками известными художниками, среди которых были Таддео Гадди, Франческо Траини и Буонамико ди Мартино, получивший прозвище Буффальмакко. Последнему принадлежит фреска «Триумф Смерти» (1336–1341), представляющая фантасмагорическую картину столкновения жизни и смерти, выполненная в чрезвычайно реалистической манере.

В этой фреске представлены множество сюжетов, изображенных в реалистической манере, которая была свойственна раннему Возрождению. Центральную часть картины занимает битва крылатых демонов и ангелов за души людей. Крылатые чудовища, вооруженные пиками, собирают души грешников, вынимая их изо рта умерших людей, чтобы унести их в ад и придать огню. Демоны пикируют на ангелов, которые стремятся спасти души людей, укрывая их в своих объятиях. Это настоящая война в воздухе, которая ведется с переменным успехом между силами зла и добра. Ораву демонов возглавляет смерть — женщина с длинными седыми волосами, вооруженная косой и крыльями. В нижней части картина изображена груда мертвых тел. Среди них богатые и в прошлом властные люди — епископы, папы, короли. Все они подвластны Смерти. Рядом группа бедняков протягивают руки навстречу Смерти, тщетно прося о пощаде. Смерть не щадит никого. В центе картины два ангелочка держат свиток, на котором написаны следующие слова: «Поскольку процветание покинуло нас, о Смерть, которая владеет лекарствами от всех страданий, приди, чтобы справить для нас последнюю трапезу».

Но художник не ограничивается только сценами смерти. В правой нижней части фрески изображена идиллическая картина, на которой благородные мужчины и женщины в роскошных одеждах слушают музыку. Женщина играет на арфе, а мужчина на виоле. Одна из дам держит на руках собачку, а у мужчины на руке сидит сокол. Над ними летают обнаженные купидоны, которые держат в руках зажженные факелы. Люди сидят в цветущем саду, под покровом деревьев с плодами на ветках. Смерть, изображенная рядом, очевидно, не имеет власти над этой группой людей. Здесь царствует красота и гармония. В расположении фигур угадывается определенный ритм, придающий всей сцене музыкальное звучание.

В противоположном левом углу фрески изображается кавалькада наездников, возвращающихся с охоты. В кавалькаде семь дам и трое мужчин, они одеты в красивые одежды, на головах роскошные шляпы. Их сопровождают слуги, которые несут убитую на охоте дичь, под ногами лошадей бегут гончие собаки, которые все еще полны охотничьего азарта. Но вот наездники натыкаются на три открытые могилы. Один из всадников, чувствуя могильный запах, затыкает нос. Раздувшиеся тела умерших, по которым ползают змеи, напоминают о смерти, которая неизбежно ждет каждого в конце пути.

В верхней левой части картины изображена жизнь праведников. Сидя у часовни, они читают святые книги, доят коз, их окружают мирные животные: зайцы, олени, павлины. В гармонии с природой они познают смысл жизни, и смерть здесь не властна.

Фреска Буффальмакко полифонична, в ней присутствует серия картин, различных по тематике и эмоциональному смыслу. Здесь изображается контраст живых и мертвых, триумф смерти сочетается с триумфом жизни.

В течение веков фреска Буффальмакко поражала воображение зрителей. Композитор Ференц Лист, посетивший Кампосанто в 1838 году, признавался, что фреска с изображением смерти послужила темой для его музыкального сочинения Dies Irae. Английский историк искусства Джон Рескин, прекрасный знаток памятников итальянской живописи и архитектуры, в 1845 году делал копии фресок. Он писал: «Я проделал чудовищную работу в Кампосанто. Пожалуй, это самый важный предмет для изучения в современной Италии». В 1812 году, как бы предчувствуя будущую трагедию, смотритель Кампосанто Карло Лазинио сделал графические копии фресок. Его сын Джан Паоло перевел их в акварель. Сегодня эти копии хранятся в музее собора.

Смотритель не ошибся в своих тревожных предчувствиях, заставивших его заняться копиями. 27 июля 1944 года американский самолет спикировал на Кампосанто и сбросил на кладбище зажигательную бомбу. В реальной жизни как бы повторился сюжет картины, только смерть на этот раз воплотилась не в образе седой женщины, пикирующей на умерших людей, а в образе бравого американского парня, увидевшего военную угрозу в кладбище. Бомба разрушила крышу кладбища, начался пожар, фрески были повреждены. В считанные часы Кампосанто превратился в жалкие руины. После войны старинное кладбище было восстановлено. Но, несмотря на реставрационные работы, часть фресок, принадлежащая выдающимся мастерам эпохи Возрождения, таким как Беноццо Гоццоли и Буонамико Буффальмакко, была серьезно повреждена.



Буффальмакко. Триумф Смерти. Фрагмент. Фреска. Кампосанто, Пиза


Графические копии Карло Лазинио были опубликованы, сегодня они представляют библиографическую редкость. Акварели его сына хранятся в музее собора в Пизе. Хотя они уступают своему оригиналу, они, тем не менее, позволяют понять иконографию фрески, на которой после бомбардировки Кампосанто многие детали ее исчезли и на ней остались следы пожара.

Во Флоренции в конце XV века широкое признание получили идеи монаха и религиозного реформатора Джироламо Савонаролы (1452–1498). Молодой юноша получил хорошее гуманистическое образование, интересовался медициной. Но в конце концов он выбрал теологическую карьеру и стал монахом, а потом и настоятелем монастыря Сан-Марко во Флоренции. В этом монастыре находится комната, посвященная жизни Савонаролы, его портрет и мемориальные вещи. Во Флоренции молодой проповедник, который не поддался на попытки папы подкупить его и сделать кардиналом, выступил с серией проповедей против распущенности церкви и упадка нравов. Савонарола хотел очистить Флоренцию от скверны и превратить ее в идеальный город. Кстати сказать, кое-что ему удалось сделать. Его уравнительные призывы были поддержаны гражданами города, и в 1497 году его уравнительная политика во Флоренции завершилась сожжением книг, картин, одежд, игральных карт, т. е. всего того, что ассоциировалось с богатством и роскошью. Но в конце концов Савонарола был обвинен, подвержен пыткам, повешен, а тело его сожгли на площади Синьории. На одной из картин этого времени зафиксировано это сожжение. Но подобное часто случалось с религиозными реформаторами.

В ноябре 1496 Джироламо Савонарола выступил с проповедью «Искусство хорошо умирать». Смысл его проповеди заключался в напоминании о том, что человек смертен и надо готовиться к смерти, чтобы достойно уйти из жизни и вовремя исповедоваться. На тему этой проповеди неизвестный художник создал серию гравюр на дереве, которые хранятся в Британской библиотеке. На первой гравюре изображен богатый флорентийский юноша, стоящий в раздумье перед фигурой смерти, которая предстает пред ним со своим традиционным атрибутом — косой. На верху гравюры изображен рай с ангелами и праведниками, внизу — ад с дьяволами и грешниками. Это иллюстрация к вопросу, который задавал Савонарола своим слушателям: «Куда идти человеку. Наверх, в рай, или вниз — в ад? Куда, куда?».



Леандро Бассано. Портрет вдовы. Ок. 1600. Частная коллекция


На другой гравюре больной человек лежит на постели. Он готовится к смерти, и смерть с косой стучится в дверь его комнаты. Но жена и врач уговаривают больного не думать о смерти и с надеждой смотрят в сосуд с его мочой, чтобы определить степень его болезни. Наконец, на третьей гравюре больной лежит на постели, смерть сидит у него в ногах, по комнате шныряют демоны ада, но опять-таки врач и жена стоят у постели и, очевидно, борются за выздоровление больного. На стене комнаты висит картина «Мадонна с младенцем».

Таким образом, анонимный художник оказывается более оптимистичным, чем проповедь Савонаролы. В его гравюрах, помимо традиционного Memento mori, появляется образ семьи, которая борется за жизнь больного, в ней очевидна сакрализация домашней обстановки. Смерть на гравюре ведет себя не агрессивно, а скорее выжидательно. Художник как бы хочет сказать, что смерть, когда она приходит, нужно встречать достойно. В этом смысл гравюр на темы проповеди Савонаролы.

На самом деле, «танцы смерти» — это не прославление смерти, а попытка защитить человека, напомнить ему, чтобы он лучше проводил время, отведенное ему судьбой. К тому же в них содержится критический подтекст: осуждение скряги, сидящего у мешка с золотом, судьи, равнодушно зевающего в судебном кресле, влюбленного, попусту проводящего время под окном возлюбленной. В «танцах смерти» содержится такой же иронический момент, как и в «Похвале глупости» Эразма.

В эпоху Возрождения существенно меняются и картины с изображением библейской истории, в особенности изображающие апокалипсические сцены, сцены Страшного суда, Воскресения из мертвых и т. д. В Средние века они изображались в духе гротескного реализма, с присутствием скелетов, страшных чудовищ, описанием отталкивающих сцен. У художников Возрождения эти сцены сохраняются, но приобретают несколько иной художественный смысл.

Наглядным примером могут послужить грандиозные фрески в капелле Нуова собора Орвието, выполненные итальянским художником Лукой Синьорелли (1450–1523). Художник рисует сцену «Воскресения из мертвых» как парад человеческой плоти. Он изображает обнаженные фигуры, которые появляются из-под земли, и воскресают во всей своей телесной красоте. Красивые, здоровые люди, мужчины и женщины, обнимаются друг с другом и празднуют возрождение к новой жизни. Все это действие происходит под звуки труб, которые производят два крылатых ангела. В этих фресках, даже в изображении сцен «Нисхождения в ад», нет ничего от традиционных сцен ужаса и торжества адских чудовищ. Всюду человек показан в своем достоинстве и величии. Вместо традиционных скелетов и ущербных, вырождающихся тел изображены обнаженные тела совершенных людей.



Паоло Венециано. Сцена из жизни святого Марка. 1343. Базилика святого Марка


В изобразительном искусстве раннего Возрождения появляется еще одна тема, еретическая по отношению к христианской доктрине — «Фонтаны молодых». Эта тема связана с возрождением античной мифологии и древних языческих преданий, связанных с возможностью продления молодости. Согласно Римской мифологии, нимфа Ювентас была превращена Юпитером в фонтан, и каждый, кто погружается в ее воды, становится молодым. В известной картине Лукаса Кранаха «Фонтан молодых», хранящейся в Государственном музее в Берлине, изображаются немощные пожилые люди, мужчины и женщины, входящие в воды фонтана и затем выходящие из него молодыми и здоровыми, начинают обниматься и танцевать. Так художник воплощает человеческую мечту о вечной жизни.

Как мы видим, искусство Возрождения, изображая тему смерти, отходит от средневековой иконографии «Страшного суда», нисхождения в ад и в противоположность этому обращается к античным темам и мотивам.

«Танцы смерти», оформившиеся как самостоятельный жанр искусства в эпоху Возрождения, получил развитие в европейском искусстве. Этот жанр существует и в современной поэзии. Например, английский поэт Уистен Хью Оден создает на эту тему свою стихотворную поэму:

Речитатив смерти
Леди и джентльмены, вы добились большого прогресса,
А прогресс, я полагаю, — дар и благодать.
Вы преодолели барьер звуковой в небесах,
Построили больше машин, чем в состоянии парковать,
На Луну забросите скоро диско и звуковой аппарат,
Но позвольте напомнить, что помимо других моих качеств,
Я была, есть и буду самый искренний космократ.
Пока я вожусь с молодыми; по моему капризу
Отлив уносит пловца, что по морю плывет,
Скалолаз карабкается по крутому карнизу,
А гонщик по скользкой дороге машину ведет.
Других буду ждать, когда они повзрослеют,
Чтобы потом не без юмора подарить —
Одному камни в почках, другому — артрит.
Я либеральна в вопросах религий и рас,
Но рост налогов и поиск от бед панацей
Не растопят меня. Мы встретимся с глазу на глаз,
Несмотря на вранье и лекарства врачей,
Что эвфемизм погребальных затей,
И матрона в бриллиантах, и пустой лоботряс
Скоро со мною отправятся в пляс[91].

Глава 6 Любовь: земная и небесная


[92]

1. Эрос и Агапе

Итальянские гуманисты, обратившись к изучению человеческой природы, обнаружили, что в ее основе, как и в основе всей природы и космоса, лежит эрос, способность любить. Поэтому они создали настоящий культ любви, который мы обнаруживаем в их философии, поэзии, музыке. Пожалуй, никакая другая эпоха в истории европейской культуры не придавала любви такое универсальное и демиургическое значение.

Именно в эпоху Возрождения создается совершенно новое понимание любви, в корне противоположное средневековому. Ренессанс возвращается к античному пониманию любви как эросу, чувственному переживанию, в противоположность средневековому агапе. В Средние века античный Эрос уступил место новому пониманию любви, которое было обозначено понятием «каритас», или «агапе». В отличие от эроса как чувственного желания, страстного, порой экстатического чувства, «агапе» представляет в греческом языке более рассудочное, рассудительное отношение к человеку, близкое понятию «уважение», «оценка», «почитание»

Историк и теолог Андерс Нигрен в своей известной работе «Агапе и Эрос» проводит следующее различение этих двух понятий. «Эрос противоположен агапе, отражает совершенно специфическую концепцию любви, классическим примером которой является платоновский „небесный Эрос“. Это человеческая любовь для бога, любовь человека к Богу… Эрос — это аппетит, настойчивое желание, которое вырастает из впечатляющих качеств объекта; в Эросе человек стремится к Богу, чтобы удовлетворить свой духовный голод посредством постижения Божественного превосходства. Но любовь человека к Богу, которую мы находим в „Новом Завете“, имеет совершенно отличное значение. Здесь любовь не такая, как в случае Эроса, она означает не то, чего не хватает человеку, а щедрый дар. Агапе не имеет ничего общего с Эросом, с его аппетитом и желанием, так как бог любит потому, что любовь — его природа»[93].

Что же касается понятия «каритас», которое также широко употребляли многие средневековые авторы, в частности Августин, как синоним любви, то Нигрен считает, что это понятие представляет собой синтез «эроса» и «агапе». Христианство предполагает новые отношения между человеком и Богом, которых не знала античная религия. В античном мире невозможны прямые отношения между Богом и человеком. Конечно, в античной мифологии содержится большое количество историй о любовных приключениях между богами и смертными, но при этом боги принимают вид людей, как это делает Афродита, или других существ, как это часто делает Зевс. Тем не менее между богами и смертными существуют серьезные препятствия, которые преодолеваются с помощью магии или перевоплощения.

Христианская любовь — это не физическая сила, способная подчас разрушить, как это делал Эрос, человеческий ум, но скорее эмоциональная связь между Богом и человеком. В Библии первая заповедь провозглашает «Возлюби Бога от всего сердца», а вторая — «Возлюби ближнего как самого себя». Эти два важнейших принципа христианской морали проповедовали принципиально новое отношение к любви.

Христианская этика придает любви важное и универсальное значение. Но эта любовь не имеет ничего общего с античным Эросом. Любить означает прежде всего сострадать. На этом основаны все нормы и правила христианской этики, в том числе и правила семейной жизни: живите в любви, не прелюбодействуйте, мужья любите жен, как тела свои, а жена да убоится мужа и т. д.

Caritas означает прямую противоположность Эросу. Во-первых, Эрос означал восхождение, тогда как caritas — это всегда нисхождение. Это движение сверху вниз, к страдающему, нуждающемуся в жалости и помощи. Во-вторых, caritas — это не индивидуальная, а отвлеченная, родовая любовь. Если Эрос — это всегда поиск индивидуальности, выбор личности, своей утерянной, согласно мифологии Платона, половинки, то caritas выбора не предполагает. Это любовь не к конкретному лицу, а ко всем людям. Наконец, в-третьих, Эрос предполагает взаимность, тогда как средневековая любовь во взаимности не нуждается. Это любовь дающая, а не требующая.

Все это создавало новый тип представлений о любви. Средневековая любовь в основе своей духовна: земное, телесное принимается с большим опасением, и каритас довольно часто превращается в повод для аскетической практики. «Христианская любовь, — продолжает Бердяев, — которая так легко принимает формы риторические и унижающие, превращается в аскетические упражнения для спасения души и в „добрые дела“, в благотворительность. Христианская любовь в своей высоте духовна, а не виталистична»[94].

Акцентируя внимание на духовном, нравственном значении любви как способе постижения божественного, средневековая этика доводила до крайности антиномию индивидуальной, телесной любви и любви родовой, духовной, обращенной к богу. То, что в «Пире» Платона выступало как последовательные ступени в развитии эротического значения, в христианской этике выступает как противоборствующие крайности.



Пьеро Поллайоло. Добродетели: Сила. 1469. Галерея Уффици, Флоренция



Пьеро Поллайоло. Добродетели: Умеренность. 1469. Галерея Уффици, Флоренция


Эта антиномия присутствует уже у Августина, который в своей философской «Исповеди» осуждает любовные увлечения своей молодости и бичует себя за греховное сладострастие, которому он поддавался. Чувственному Эросу он противопоставляет духовную любовь к Богу, которая дала ему чувство гармонии и понимание смысла своей собственной жизни. Августин отмечал, что божественная любовь лишена всякого эгоизма и противостоит себялюбию. В трактате «О граде Божием» он описывает два типа любви: «Два типа любви строят два типа града: любовь к себе и презрение к Богу создает земной град, любовь к Богу и презрение к себе создает небесный град. Первый ищет славы для себя, второй — прославляет Бога» (Civ. Dei, XIV, 28).

Таковы выводы из тех драматических моральных противоречий, которые Августин так глубоко и правдиво описывает в «Исповеди». Человек может найти себя только в боге. «Только это является любовью, все остальное — прелесть… Любовь объединяет божественных ангелов и слуг Господних узами святости, соединяя нас с ними и их с нами и включая всех в Бога» (De Trinitate, VIII, 10). Такова концепция любви, составляющая основу моральной философии Августина.



Герардо ди Джованни дель Фора. Поединок Любви и Целомудрия. 1480-е.

Национальная галерея, Лондон


Важные рассуждения о любви высказывают и другие отцы церкви, в частности Григорий Нисский (330–394), который пишет специальный комментарий к «Песне Песней». В контексте христианской теологии он развивает неоплатоническую традицию, в которой любви принадлежит одно из важных мест. Определенный мистицизм характеризует рассуждения Бернарда Клервосского (1090–1153). Человек, познавая свою ничтожность, обращается к Богу, и в состоянии любовного экстаза он находит соответствие своих дел божественной воле. Любовь — один из четырех аффектов, наряду со страхом, радостью и грустью. Не мудрость, не знание, а только любовь ведет к Богу. Средневековая мистическая литература широко использует любовную терминологию, обнаруживая сходство религиозного и сексуального экстаза.

В противоположность мистицизму, рационалистическое направление в понимании любви возглавляет Фома Аквинат. Он разрабатывает довольно сложную классификацию любви, выделяя три ее типа: интеллектуальную, естественную и чувственную. Все они представляют собой разновидности человеческого аппетита. Естественный аппетит производит вид естественной любви, чувственный аппетит создает тип чувственной любви. Но высший тип любви — это интеллектуальная любовь, которая возбуждается интеллектуальным аппетитом и регулируется разумом.

Фома Аквинский разрабатывает довольно сложную терминологию любви, используя такие термины, как amor, dilecto, caritas, amicicia. Он интерпретирует феномен любви в понятиях рациональной схоластики.

Другое важное сочинение, где любовь интерпретируется сугубо рационально, как путь к познанию Бога — это «О ступенях любви» Бонавентуры.

Таким образом, не только патристика, но и средневековая схоластика постоянно обращается к феномену любви. Однако при этом христианская теология ограничивает все типы любви, исключая любовь духовную. Эти ограничения существовали вплоть до XII в., когда, наконец, в социальной жизни европейского общества не родился новый культурный феномен — куртуазная любовь.

2. Куртуазная любовь

Куртуазная любовь — уникальная и чрезвычайно важная часть средневековой культуры, которая получила интенсивное развитие на севере Франции. Прекрасный анализ этой культуры дал Йохан Хейзинга, который в своей замечательной книге «Осень средневековья» показал рост светского начала в европейском Средневековье. «Ни в какую иную эпоху идеал светской культуры не был столь сплавлен с идеальной любовью к женщине, как в период с XII по XV века. Системой куртуазных понятий были заключены в строгие рамки все христианские добродетели, общественная нравственность, все совершенствование форм жизненного уклада. Эротическое жизневосприятие, будь то в традиционной, чисто куртуазной форме, будь то в воплощении „Романа о розе“, можно поставить в ряд с современной ему схоластикой. И то и другое выражало величайшую попытку средневекового духа все в жизни охватить под общим углом зрения»[95].



Нероччо де Ланди. Битва Любви и Целомудрия.

Около 1475. Частное собрание, Лондон


Культ любви, ее стилизация в литературных и поэтических формах не были простой игрой. Это была серьезная попытка утвердить нравственное значение светской психологии, этос любовных переживаний. Именно поэтому куртуазная поэзия ориентировалась скорее на этику, чем на эстетику, она воспевала не чувственность, а моральные коллизии, не наслаждение, а неудовлетворенность. «Одним из величайших поворотов средневекового духа, — пишет Хейзинга, — явилось появление любовного идеала с негативной окраской. Разумеется, античность тоже воспевала томления и страдания из-за любви. Переживание печали связывалось не с эротической неудовлетворенностью, а со злосчастной судьбой. И только в куртуазной любви трубадуров неудовлетворенность выдвигается на первое место. Возникает эротическая форма мышления с избыточным этическим содержанием, при том что связь с естественной любовью к женщине никогда не нарушается. Именно из чувственной любви проистекало благородное служение даме, не притязающее на осуществление своих желаний. Любовь стала почвой, на которой можно было выращивать всевозможные эстетические и нравственные совершенства»[96].

Наряду с поэзией трубадуров постепенно возникает и теоретическая литература о любви. Правда, она носит на себе отпечаток схоластического способа мышления. Так, например, французский поэт Гийом де Машо в своем сочинении «Судилище любви» описывает собрание дам и кавалеров, которые спорят по такому вопросу: «Что лучше, чтобы люди дурно говорили о вашей возлюбленной, а вы знали, что она вам верна, или же чтобы люди говорили о ней хорошее, а вы знали за ней дурное». Как мы видим, рассуждения о любви носят здесь несомненный оттенок схоластических споров.



Мастер Святого Иво. Поднос в честь рождения ребенка (Деско да парто) с изображением Сада любви и цветущего луга (на оборотной стороне). Около 1440. Частное собрание


Важнейшим теоретическим документом куртуазной любви является «Трактат о любви» Андреа де Шапелена, написанный в 1174 году. Он был ответом на вопрос герцогини Шампаньи, просившей дать разъяснения по вопросам любовной этики. Поэтому трактат представляет собой прежде всего практическое наставление для влюбленных, относящихся к различным социальным группам.

Шапелен перечисляет двенадцать правил, которым должен следовать влюбленный:

1. Влюбленный должен совершенно отказаться от всякой корысти как от смертельной язвы и бескорыстно служить своей возлюбленной.

2. Он должен соблюдать целомудрие по отношению к той, которую он любит.

3. Он не должен преднамеренно разрушать любовные связи других влюбленных.

4. Влюбленный не должен преследовать ту, которой естественное чувство стыда запрещает выходить замуж.

5. Он должен совершенно отвергать всякую фальшь.

6. Он не должен слишком распространяться о своей любви.

7. Влюбленный должен подчиняться всем приказаниям своей дамы, он должен стать ее слугой в деле Любви.

8. Скромность заключается в том, чтобы получать и давать любовное утешение.

9. Влюбленный не должен говорить злые слова.

10. Он не должен намеренно показывать свою любовь.

11. Влюбленный должен быть вежливым и куртуазным.

12. В утешении любовного влечения влюбленный не должен превышать желаний возлюбленной[97].

Эти советы содержали кодекс куртуазной этики: влюбленному необходимо служить прекрасной Даме, быть вежливым, «куртуазным», следовать ее приказаниям и желаниям и т. д. Впрочем, наряду с практицизмом и склонностью к наставлениям, трактату свойственны и элементы эротизма. Не случайно Шапелен знакомился с «Искусством любви» Овидия и во многом находился под его влиянием, когда писал свой трактат. Сочинение Шапелена получило широкую популярность и было переведено на многие европейские языки. И сегодня он служит замечательным источником по теории и практике куртуазной любви.

В XII веке идея куртуазной любви получила широкое распространение в Европе. Она присутствовала в каждом сегменте «высокой» культуры: в морали, поэзии, спорте, искусстве, социальных ритуалах и военных играх. Этот феномен, получивший название ars armandi, был скорее всего исключительным моментом европейской истории. До сих пор не существовало такой эпохи, где цивилизация в такой степени подражала и стремилась к идеалу любви. Если схоластика представляла собой крайнее напряжение средневекового духа, ориентированного на философскую мысль, то теория куртуазной любви становилась центром всей культуры привилегированного общества.

Поэзия трубадуров, воспевающая культ любви, использовала термин «любовь» в широком смысле, создавая систему ритуалов и аллегорий. Клайв Льюис в своей замечательной книге «Аллегория любви» характеризует куртуазную любовь как «любовь высоко специализированного толка, которую можно охарактеризовать такими чертами, как Смиренность, Куртуазность и Религия любви. Влюбленный всегда принижен… Он служит любви точно так же, как феодальный вассал служит своему лорду. Влюбленный служит своей Даме. Он обращается к ней как midons, что этимологически означает не „моя дама“, а „мой господин“. В целом все это можно описать как процесс любви»[98].



Блюдо с изображением Аллегории любви. 1513.

Городской музей старого искусства, Болонья


Куртуазная любовь — это типичная особенность секуляризованной культуры. Поклонение идеальной Даме заменяет собой поклонение Богу или суверену. Тем самым создается новый кодекс поведения, который объединяет службу господину с эротическими символами. Существовали бесчисленные игры, как, например, «Суды любви», «Замки любви», обсуждавшие антиномичные проблемы любви. При дворах учились говорить языком вечно влюбленных. Аллегории любви были необходимым элементом литературы и поэзии.

Типичный пример средневековой литературы, основанный на эротических темах, — знаменитый «Роман о розе», написанный Гильомом де Лоррисом и Жаном Шопинелем. Это настоящая энциклопедия куртуазной любви со сложной системой аллегорических фигур, таких как Любовь, Красота, Надежда, Страх, Стыд, Веселость, Куртуазность. Эта книга, создавшая новую мифологию любви, была чрезвычайно популярной на протяжении многих веков. В конце концов она оказала влияние на появление поэзии в «сладком новом стиле» (dolce stile nuove) в Италии.

У представителей «сладостного нового стиля» любовь становится постоянной темой их поэзии. Прекрасным образцом в этом отношении является творчество Гвидо Кавальканти (1255–1300). Он был широко известным поэтом, одним из близких друзей Данте. Современников привлекала не только поэзия, но и сама личность Кавальканти, который считался одним из образованнейших людей своего времени. Не случайно Боккаччо в «Декамероне» (V, 19) описывает Кавальканти как мудреца, посрамившего своей логикой дворян, попытавшихся было подшутить над ним.

Среди его поэтических сочинений наибольшее распространение получила «Канцона о любви», которая была не просто поэтическим восхвалением дара любви, но и своеобразным философско-поэтическим трактатом любви в миниатюре. Во всяком случае, исследователи отмечают связь «Канцоны» с ведущими философскими течениями XIII века.

Меня просила — госпожа поведать,
Что за явленье — на колени ставит,
Но славит нас — любовь оно зовется,
Чтоб эту силу — всякий мог изведать.
Так начинает Кавальканти свою канцону. Он подробно говорит о том, где и как зарождается любовь, как она действует на душу человека, какова ее сила и способность. По его словам, любовь меньше связана с разумом, чем с чувствами, более того, часто именно она приводит к помутнению рассудка и даже к смерти.

С умом скучает, зато чувству служит
Чудачество к безумью побуждает,
Вкушеньем за решенье отвечает;
Не различает зла, с пороком дружит.
Она приводит к смерти непременно,
Коль противоположно потечет
Той силе, что влечет живой дорогой…
Суть любви, говорит Кавальканти, заключается в том, что она отвергает пределы, положенные человеку природой. Она уничтожает всякий покой, вызывает у влюбленного смех, слезы, страх, вздохи. При этом скрыть любовь нельзя, хотя и зримых признаков ее не существует: она бесцветна, бестелесна и невидима.

Суть в том, когда пределы естеству
В умах отверг размах любви упорной;
Покой задорно вовсе отметает,
Потом смех, слезы как по волшебству,
В глазах таится страх; любви покорный,
Как беспризорный бродит. Прилетает
Она к достойным, можно поручиться.
Едва примчится, вздохи исторгает,
Тебя сдвигает с места своего,
Жар вожделенья опалит всего
(Поймет лишь тот, с кем это приключится).
И к ней влачиться казни подвергает.
Не предлагает ловкость ничего,
Ни ум и не отсутствие его.
Несмотря на то, что в канцоне Кавальканти есть много темных мест, с трудом поддающихся рациональному истолкованию, она была излюбленным предметом для философских размышлений о смысле любви. Марсилио Фичино сделал ее предметом довольно обширного комментария в своем знаменитом трактате о любви. Здесь он пишет: «И все это философ Гвидо Кавальканти искуснейшим образом вложил в свои стихи. Как зеркало, тронутое лучом солнца, в свою очередь светится и отражением этого света воспламеняет помещенную вблизи против него шерсть, так, определяет он, часть души, которую называет и омраченным воображением и памятью, поражается подобно зеркалу, изображением красоты, занимающей место самого солнца, как будто неким лучом, образовывает из него другое изображение, как бы отблеск первого изображения, благодаря которому, подобно шерсти, возгорается сила вожделения и любви. Он добавляет, что первая любовь, возжженная в чувственном вожделении, возникает от формы тела, воспринятой посредством глаз. Но сама эта форма запечатлевается в воображении не таким образом, как она присутствует в материи тела, но без материи, так, однако, как образ какого-нибудь определенного человека, помещенного в означенное место и время. Опять же некоторая разновидность такого рода образа начинает светиться в уме, каковая, кажется, есть не подобие одного какого-нибудь человеческого тела, но скорее общая сущность и определение всего рода человеческого. Итак, подобно тому, как из образа, воображением воспринятого от тела, появляется в чувственном вожделении, преданном телу, Эрот, расположенный к чувствам, так из этой разновидности образа в уме и всеобщей сущности, как в высшей степени далекой от всякого сношения с телом, иной Эрот рождается в воле, в высшей степени далекой от всякого сношения с телом. Одного философ помещает в сладострастие, другого — в созерцание. Первый, по его мнению, направлен на отдельную форму одного-единственного тела, второй — на всеобщую красоту всего человеческого тела. Он говорит, что Эроты противостоят в человеке друг другу и что первый сталкивает вниз к жизни звериной и сладострастной, второй возносит его к жизни ангельской и созерцательной»[99].

Этот пространный комментарий свидетельствует о важной роли поэзии позднего Средневековья в возникновении теорий любви эпохи Возрождения. Фактически канцона Кавальканти является исходной точкой ренессансных теорий любви.

Таким образом, Средние века создают новую и оригинальную теорию любви, основанную главным образом на христианской теологии и ориентированной на мистический аспект любви. Она отказывается от традиций античного эроса и создает новое понимание любви как агапе. Но в позднем Средневековье литература и поэзия вновь возвращаются к эротическому аспекту любви, предваряя то возрождение античной теории любви, которое так характерно для эпохи Ренессанса.

Тема любви представлена в средневековом изобразительном искусстве гораздо беднее, чем в поэзии и литературе. Это было связано с тем, что в изобразительном искусстве, в отличие от литературы, не существовало традиций, и иконографию Эроса надо было создавать практически заново. К тому же изображение секса и плоти считалось в Средние века грехом. Эта доктрина во многом ограничивала, но не исключала возможностей эротического искусства. Как говорил Ницше, «христианство дало Эроту выпить яду: он, положим, не умер от этого, но выродился в порок»[100]. Много эротических сцен существовало даже при иллюстрации Библии. Среди них были сотворение Богом Адама и Евы, сцены Чистилища, образы Рая или Золотого Века, где художник показывал обнаженных мужчин и женщин. Конечно, эти сцены довольно часто были наивными, лишенными эротического эффекта.

В искусстве нагота вызывает эротический эффект, когда изображаемая обнаженная модель является предметом наблюдения и она знает, что она наблюдаема. Так изображали свою модель художники Ренессанса: их произведения включают не только обнаженную модель, но и наблюдателя, который существует внутри или вне картины.

Средневековые художники изображали наготу без всякого участия наблюдателя, поэтому в их картинах отсутствует всякая эротическая реакция. Все многочисленные сцены нагих Адама и Евы изображают наготу без всякого отношения к визуальному интересу зрителя, как чисто естественный факт. Средневековые теологи не случайно выделяли четыре типа наготы: nuditas naturalis, то есть естественное состояние человека, nuditas temporalis, то есть нагота как результат бедности, nuditas virtualis — символ невинности и наивности и, наконец, nuditas criminalis как символ вожделения и нескромности. Художественная практика включала в себя все эти четыре типа наготы и в качестве специального приема использовала контраст одетой и обнаженной фигур.



Блюдо с изображением Аллегории целомудрия. 1476–1490.

Музей Метрополитен, Нью-Йорк


Потребовалось время, прежде чем художники научились использовать наготу в эротических целях. В сценах «Золотого века» или «Садах наслаждений» часто изображались утопические образы земного рая, в котором присутствуют счастливые влюбленные, обнимающиеся или целующиеся. Среди действующих лиц, изображаемых в этих сценах, Дама-Натура, госпожа Венера, Гений, Эрот и другие. Сцены, изображающие «Сад Любви», были чрезвычайно популярны в искусстве позднего Средневековья[101]. Прекрасный образец такого рода изображений — известный триптих Иеронима Босха «Сады земных наслаждений», где присутствуют группы влюбленных. Другой популярный сюжет — это «замки любви», где замок, символизирующий собой Невинность, защищают девушки от нападения молодых людей, вооруженных цветами или фруктами.

Таким образом, в дидактических и мифологических картинах присутствует эротический элемент. Следует отметить наивный характер средневековой эротики, которая содержала странную комбинацию живого интереса к природе с боязнью греха.

Но может быть, именно эта наивность и непосредственность сделали это искусство привлекательным для художников Возрождения. Английский историк искусства Эрнст Гомбрих пишет по этому поводу: «Боттичелли, конечно же, был знаком с традицией секуляризованного искусства, которое расцветало по обе стороны Альп. Главные темы были порождены миром рыцарства или куртуазной любви. Сады или Беседки любви, Фонтаны юности, образы Венеры и ее детей, штурмы Замков любви, занятия, соответствующие разным месяцам с очаровательной картиной мая, короче весь цикл куртуазных образов с цветущими лугами и деликатными девушками — все это, очевидно, существовало в уме Боттичелли, когда он начал рисовать картину о рождении Венеры»[102].

Таким образом, представления о любви в средневековой Европе гораздо богаче и разнообразнее, чем это принято думать. Напротив, средневековая философия, литература и поэзия буквально переполнена рассуждениями о любви, понимаемой и как агапе, и как эрос. Образы любви привлекают и средневековых художников, которые постоянно обращаются к изображению куртуазных сцен и с поэтической наивностью изображают пасторальные сюжеты. Все это создавало ту традицию, на основе которой возникало искусство Возрождения, соединившее новую философию неоплатонического Эроса с традиционными сюжетами куртуазной поэзии.

Гуманистическая теория любви в эпоху Ренессанса возникает в основном на почве возрождения античной философии, в особенности учения Платона. Но вместе с тем ренессансная философия любви впитывает в себя традиции куртуазной поэзии и средневековых споров о любви. Все это создает своеобразный синтез и порождает богатейшую традицию философских рассуждений о происхождении, смысле и значении любви. В эту эпоху трактаты о любви становятся чуть ли не традицией философской литературы, а вместе с тем и литературной модой. Во всяком случае, ни один из крупных писателей и мыслителей эпохи Возрождения не упускал случая написать сочинение на эту тему.

В развитии теории любви в эпоху Возрождения можно выделить три периода, которые отличаются друг от друга не только по времени, но и по предмету, характеру и даже стилю рассуждений о любви. Прежде всего, это Проторенессанс — эпоха, когда в итальянской поэзии зарождается «сладостный новый стиль» (dolce stil nuovo) и тема любви становится популярной для творчества многих писателей и поэтов. Среди них следует назвать прежде всего поэтов Гвидо Гвиницелли и Гвидо Кавальканти. Стихотворение Кавальканти открывает собой целый ряд поэтических произведений подобного рода, в качестве комментария к которым были написаны многие трактаты о любви, например «Комментарий на канцону о любви Джироламо Бенивьени» Джованни Пико делла Мирандола. Своеобразную поэтическую философию любви мы находим в творчестве Данте, Петрарки и Боккаччо. В целом этот период может быть назван поэтическим, определяющее значение в это время играли поэты и поэтические описания любви.

Второй период, относящийся в основном к XV веку, характеризуется появлением философских трактатов о любви, объединяющих в одно целое и учение о бытии, и гносеологию, и этику, и эстетику. Самым ранним произведением этого периода является «Диалог о любви» Лоренцо Пизано. Но центральным моментом для всего XV века является, несомненно, деятельность Марсилио Фичино и созданной им Академии Платона. «Комментарий на „Пир“ Платона» Фичино положил начало большому числу философских сочинений о любви, принадлежащих крупнейшим мыслителям эпохи Возрождения. Среди них Джованни Пико делла Мирандола, написавший комментарий на канцону Бенивьени и собиравшийся написать свой собственный комментарий на «Пир» Платона (к сожалению, этот замысел остался неосуществленным), врач и философ Леон Эбрео, автор глубокомысленных «Диалогов о любви», Франческо Каттани, Туллия д’Арагона, Франческо Патрицци, Джордано Бруно. Все они создавали на основе заново прочитанного и переосмысленного Платона грандиозную диалектику любви, охватывающую собой не только человеческие чувства, но и отношения всех вещей и процессов в мире.



Пизанелло. Святой Георгий и принцесса. 1433–1438.

Церковь Санта-Анастасия, Верона


Характерно, что в центре этой любовной философии было учение о красоте, так как сама природа любви, согласно определению Платона, характеризовалась как желание красоты. Это определение органически связывало этику и эстетику. И не случайно, что философские теории любви оказали огромное воздействие на искусство эпохи Возрождения, многие выдающиеся художники этой эпохи черпали сюжеты своих картин непосредственно из трактатов Марсилио Фичино и Пико делла Мирандола.

Наконец, третий этап в развитии ренессансной литературы о любви относится к XVI веку. Он представлен сочинениями не столько философского, сколько практического или назидательного характера. На смену сложной диалектике любви, господствовавшей в XV веке, приходит интерес к житейским и практическим вопросам любви: о том, как влюбляться молодым людям, как ухаживать за женщинами, каковы признаки женской красоты и т. д. Правда, все эти вопросы решаются на основе широко популярной философской традиции, но практические интересы явно преобладают над высокой теорией. Меняется структура трактатов о любви. Образ мыслителя, стремящегося разгадать тайны мироздания, сменяется образом придворного, рассуждающего о любви по требованию придворной этики. В этом духе пишут о любви Бальдассаре Кастильоне в своем «Придворном», Бартоломео Готтифреди в «Зерцале любви», Аньоло Фиренцуола в «Трактате о красотах женщин», Франческо Сансоновино в «Поучениях молодым людям о прекрасном искусстве любви».

Таким образом, можно характеризовать первый период как поэтический, второй — как философский и третий — как эротико-дидактический. Конечно, каждый период тесно связан друг с другом, и в спорах о женской красоте можно часто встретить элементы космологического понимания любви, а в описаниях любви как космического начала присутствует и эротический элемент. Но все-таки для каждого периода господствующим оказался тот или иной подход.

Такова, в общих чертах, эволюция ренессансной теории любви, которую следует рассмотреть более подробно в контексте общего развития культуры Возрождения.

Как мы уже отмечали выше, тема любви занимала большое место в творчестве итальянских поэтов и писателей XIII века. Итальянская поэзия этой поры была наследницей куртуазной поэзии средневековых трубадуров. Эту традицию можно обнаружить в творчестве Данте, который связывал любовь с творческим вдохновением и воспевал идеал неразделенной любви, который воплощался в образе Беатриче.

«Чтобы философствовать, надо любить», — говорил Данте, но с полным правом он мог сказать и иначе: «чтобы любить, надо философствовать». Во всяком случае, его поэзия проникнута философскими размышлениями и отражает эстетику нарождающейся философии любви, столь свойственную эпохе Возрождения. Быть может, Данте не был еще знаком с философскими трактатами о любви — эта литература только зарождалась в его время — но он мог вникнуть во всю сложную философию любви с помощью своего ученого друга Гвидо Кавальканти.

Любовь Данте к Беатриче — одна из возвышенных страниц мировой литературы. Данте настолько идеализирует свою возлюбленную, так мало сообщает конкретных фактов истории своей любви, что уже его современники усомнились в реальном существовании Беатриче. Жизнеописатель Данте Марио Филельфо пишет: «Я полагаю, что никогда никакой Беатриче не было, а было такое же баснословное существо, как Пандора, осыпанная всеми дарами богов по измышлению поэтов». И хотя впоследствии были найдены многие исторические свидетельства о существовании монны Биче Портинара, сомнение осталось, и вопрос — «а была ли Беатриче» — постоянно возникает в литературе, посвященной жизни и творчеству Данте.

Но, быть может, этот вопрос действительно не так уж важен. Важно то, что сам Данте оставался на протяжении всей своей жизни верен идеалу своей любви. Интерес представляет другое, на что обратил внимание Д. Мережковский в своей книге «Жизнь Данте»: почему Данте говорит о предмете своей любви так, словно он чего-то стыдится или что-то скрывает? Почему он так стремится сделать из нее ангела, а не человека? И не сам ли Данте виноват в том, что уже современники усомнились, была ли Беатриче.

Мережковский находит оригинальный ответ на все эти вопросы. Он сравнивает идеальную любовь Данте с ересями — с учениями альбигойцев, вальденсов, катаров, получившими широкое распространение во Франции во времена Данте. Монтан и Манес учили, что брак греховен, он идет не от бога, а от дьявола, который использует плотскую похоть в своих злых целях. В этом контексте любовь Данте выступает как великая ересь, и если это было бы своевременно понято, то книги Данте сгорели бы в огне святой инквизиции. «Два важных ересиарха — Монтан и Манес; но, может быть, есть и третий — Данте. Верный сын Римской церкви, добрый католик в вере, в любви — „еретик“. Этой книгой, самому Данте непонятной (если бы он понял ее как следует, то не „устыдился“ бы ее) и вот уже семь веков никем не понятой, начинается или мог бы начаться великий религиозный мятеж, восстание в брачной жизни; а говоря на неточном и недостаточном, потому что нерелигиозном, языке наших дней, великая Революция пола»[103].

Еще в большей степени влюбленность как постоянная психологическая и эстетическая установка характерны для Петрарки, вдохновенно воспевавшего Лауру, образ которой символизировал собой всю прелесть мира. Новое у Петрарки по сравнению с куртуазной поэзией позднего средневековья — полное слияние поэтической и жизненной позиции, превращение любви из условного поэтического приема в принцип самой жизни и чувства.

Петрарка создал изощренную форму сонета, которая позволила ему повествовать о страданиях и радостях любви. Эта тема проходит красной нитью через все его творчество. Вот типичный образец тех любовных ламентаций, которые легли в основу так называемого петраркизма:

Прошу, Амур, на помощь мне приди —
Написано о милой слишком мало:
Перо в руке натруженной устало
И вдохновенья пыл ослаб в груди.
До совершенства строки доведи,
Чтоб цели ни одна не миновала,
Затем что равных на земле не знала
Мадонна, чудо — смертных посреди.
И говорит Амур: «Отвечу прямо,
Тебе поможет лишь любовь твоя, —
Поверь, что помощь не нужна другая.
Такой души от первых дней Адама
Не видел мир, и если плачу я,
То и тебе скажу — пиши, рыдая».
Как отмечает В. Бибихин, «обновляющая любовь, которая у провансальцев еще казалась (хотя уже не была) только одной темой из многих возможных для человека и поэта, — ночные встречи, предрассветные расставания, клятвы в верности, муки покинутости предполагает ведь, что какая-то жизнь все-таки идет своим чередом, — теперь, пройдя через стильновистов с их „диктатом Амора“ и через Данте с небесным преображением его Беатриче, у Петрарки захватывает без остатка всего человека… Он не оставляет для себя почти никакой интимной жизни вне служения донне, служения славе, служения слову, которое буквально поглощало его с годами все больше — вплоть до последней минуты, заставшей его, согласно устойчивой легенде, над книгами и бумагами. Ему нет ни в чем готовой опоры; любовь, не благоразумная „любовь к богу“ или холодная „любовь к человеку“, а захватывающая влюбленность — единственный узел, на котором укреплена его душа»[104].

3. Неоплатоническая философия любви

Философские трактаты составляют содержание второго периода в развитии ренессансных теорий любви. Следует с самого начала отметить, что эти трактаты представляют большую ценность для развития философии Возрождения, для преодоления средневекового дуализма и обоснования близкого к материализму философского пантеизма, растворяющего дух в материи. Но кроме того эти трактаты имели и несомненно гуманистическое значение, в них шла речь о любви не только как об универсальной космической силе, но и как о естественном человеческом чувстве. Этот нравственно-психологический пафос наполнял философию любви гуманистическим смыслом. По-видимому, этим объясняется тот факт, что начиная с XV века трактаты о любви становятся центром внимания научной и художественной мысли, они широко обсуждаются и комментируются, а их темы воплощаются в картинах выдающихся художников эпохи.

Одним из первых философских сочинений о любви, как мы уже говорили выше, был трактат «Диалоги о любви» Лоренцо Пизано.

Этот трактат представляет особый интерес прежде всего как сочинение, которое носит переходный характер между старым, средневековым, и новым, ренессансным мышлением. С одной стороны, нельзя не видеть в этом трактате продолжение средневековой схоластической традиции. Пизано считает, что источником всякой любви является бог, что любовь представляет собой единство любящих, отказ от своекорыстия и чувственных, телесных желаний и т. д. Подобного рода рассуждения можно найти в любом схоластическом сочинении, где идет речь о почитании бога и божественной любви.

Однако наряду с этим в трактате Лоренцо Пизано присутствуют и черты нового, ренессансного миропонимания. Они проявляются, прежде всего, в ориентации на античную философскую традицию, на сочинения Платона, Аристотеля, Эмпедокла, Цицерона, которые Пизано постоянно цитирует. Любопытно, что философской основой рассуждений Пизано является не Платон и неоплатонизм, а Аристотель с его учением о форме и материи. По словам Пизано, истоки и природа любви содержатся в материи: «Первоматерия вовсе не чужда любви и желания», «материи не чужд любовный зуд и стремление к прекрасному» — эти и подобные высказывания встречаются у Пизано на каждом шагу. Отсюда, из недр материи, возникает чувство любви, которое может подниматься до самых вершин интеллекта.

«Обозревая все с единой точки, — пишет Лоренцо Пизано, — я считаю, что ничто существующее не лишено любви, даже нахожу, что и первоматерия не вовсе чужда любви и желания. Ведь будь она совершенно ничему не подобна и свободна от всякого влечения, невозможно было бы побудить ее к деянию и порождению… Итак, по справедливости и в согласии с мнением божественного Дионисия, и материи не чужд любовный зуд и стремление к благому и прекрасному»[105]. Эти «корешки любви», таящиеся в первоматерии, «любовный зуд», который она испытывает, — все это признаки своеобразного философского гилозоизма, одушевления материи, которое, как известно, было совершенно чуждо средневековому мировоззрению и скорее предвосхищает собой философию Ренессанса.

Большой интерес представляет также и то, что Лоренцо Пизано связывает любовь и красоту, утверждая, что одно без другого не существует. Правда, эта идея высказана у него еще довольно невнятно и остается где-то на заднем плане, уступая место рассуждениям об отношении любви к различным способностям души.

Наконец, Лоренцо Пизано пишет не только о космической любви, но и о «сладкой человеческой любви», о том наслаждении и счастье, которые она приносит. Правда, он предупреждает против слишком аффектированной любви, которая может привести к «чащам сладострастья». Для достойной любви необходимо, чтобы ее решения освещались «неугасимым светом природного разума». Поэтому признание чувственной природы человеческой любви сочетается у Пизано с осознанием необходимости ее одухотворения.

Хотя Пизано сравнительно мало приводит высказывания Платона, беря их из вторых рук, у него мы находим возрождение античного Эроса как восхождения от чувственных стремлений к духовной силе, к благу и красоте. «В безудержной любви духовная сила и порыв делают ее формой любящих, которые превращаются в нечто единое с любимыми вещами и простое. Любящий обретает новую форму в любви и становится единым с любимым. Если любовь довольствуется внутренним и отвергает телесное, она растет, созерцая вечную красоту и истину, и слабеет от желания нерушимого блага. Такая любовь имеет обыкновение мешать деятельности низших потенций, захватывать их, поглощать и увлекать за собой вследствие сильного желания духовного удовольствия»[106].

Таким образом, в трактате Лоренцо Пизано теория любви совмещает самые явные противоположности: схоластику и античный материализм, дуализм воли и интеллекта с пантеизмом, признание чувственной любви с идеей подчинения ее интеллекту.

Огромную роль в развитии теории любви сыграла философия неоплатонизма, развившаяся в Италии в середине XV века. Ее центром стала «Академия Платона», основанная итальянским философом Марсилио Фичино (1433–1499). Он был сыном личного врача Козимо Медичи, главы богатейшей и влиятельнейшей семьи во Флоренции. Члены этой семьи были меценатами, собирателями произведений искусства и имели огромный интерес к античной мифологии. Медичи поручили Марсилио Фичино перевод с греческого на латинский язык сочинений Платона, титанический труд, которым Фичино занимался на протяжении многих лет.

В 1462 году Козимо Медичи подарил Фичино виллу «Кореджи» близ Флоренции, которая стала центром неоплатонических исследований и получила название «Академия Платона». Как и многие другие гуманистические академии, «Академия Платона» была свободным союзом, объединявшим людей самых разнообразных профессий. Среди членов Академии были философ Пико делла Мирандола, поэт Джироламо Бенивьени, художник Антонио дель Поллайоло, священник Джорджио Веспуччи, дядя известного путешественника, первооткрывателя Америки Америго Веспуччи, поэт Кристофоро Ландино. На собраниях академии читались сочинения, посвященные Платону, и обсуждались проблемы, связанные с его философией.

Известному итальянскому философу принадлежит заслуга перевода сочинений Платона на итальянский язык. Эту работу Фичино делал по заказу Козимо Медичи (1389–1464), главы семьи Медичи, которая долгое время правила Флоренцией. Козимо Медичи был банкиром и образованным человеком, покровителем искусств, интересовавшимся наследием античного мира.

Вилла Фичино стала центром платонических исследований, знаменитой «Академией Платона». Фичино начал работу над переводом Платона в 1463 году и завершил ее в 1484 году, затратив на это более 20 лет жизни. Кроме того, он перевел всего Плотина (1492), а также некоторые сочинения Порфирия, Ямвлиха, Прокла, Пифагора и других античных философов. Благодаря ему, Платон и Плотин впервые стал доступен европейским читателям, так же как и Аристотель, сочинения которого были популярны в течение всего Средневековья начиная с XII века.

Наряду с грандиозной переводческой работой, которая заняла практически всю его жизнь, Фичино написал несколько авторских работ. Это — «Платоническая теология», имеющая подзаголовок «О бессмертии души». Оно было написано между 1469 и 1474 годами и опубликовано в 1482 году. Ему принадлежат трехтомное сочинение «О жизни». Фичино принадлежит одно из наиболее крупных ренессансных произведений по философии любви, представляющий собою комментарий на «Пир» Платона (1484)[107].

Одной из популярнейших тем на собраниях Академии была теория любви Платона. Этой теме была посвящена одна из главных работ самого Марсилио Фичино «Комментарий на „Пир“ Платона», получившая также название «О любви» («De Amore»). Латинский текст «De Amore» появился в печати в 1484 году, а итальянская его версия только в 1544 году, уже после смерти автора.

«Комментарий на „Пир“ Платона» — ученый трактат, но с элементами художественного вымысла. Это сочинение представляет собою описание банкета в честь рождения Платона 7 ноября, на котором присутствуют девять известных флорентинцев: отец Фичино, его учитель Кристофоро Ландино, сам Фичино, поэт и друг Фичино Гвидо Кавальканти, ученик Фичино Карло Марсупини и его отец Кристофоро, поклонник Фичино Антонио дель Агли и теолог Бернардо Нуцци. Последний начинает читать «Пир» Платона, после чего гости решают выступить с речами, в которых каждый даст комментарий одной из речей платоновского «Пира». Поскольку некоторые гости уходят, Кавальканти берет на себя комментарий трех речей — Федра, Павсания и Эриксимаха; Кристофоро Ландино комментирует речь Аристофана, Карло Марсупини — Агатона, Томмазо Бенчи — Сократа и Кристофоро Марсупини — Алкивиада. Марсилио Фичино берет на себя обязанность описать все это якобы имевшее место собрание со всеми его речами. Этот вымышленный элемент трактата Фичино придает ему известную живость и характер диалога, в котором представлены разные точки зрения на знаменитое сочинение Платона.

В своем трактате Марсилио Фичино использует самые разнообразные источники, относящиеся к философии любви: эрос Платона, идею дружбы (philia) Аристотеля и стоиков, учение о космической любви Прокла, христианскую идею «каритас» и даже представления о куртуазной любви. Но при всем этом доминирующую роль играл неоплатонический идеал. Фичино развивал теорию любви как универсальной космической силы, осуществляющей единство души и тела, материи и духа, человека и природы. Любовь придает хаосу форму и организует мир в единое целое.



История Иоанна Крестителя: Явление ангела Захарии. 1486–1490. Деталь: Марсилио Фичино, Кристофоро Ландино, Анджело Полициано и Деметрий Грек. Роспись капеллы Торнабуони в церкви Санта-Мария-Новелла, Флоренция


Фичино касается в своем трактате самых различных проблем: возникновению любви, ее определению, классификации различных типов любви, отношения любви к познанию, красоте, жизни и смерти. Его описание генеалогии Венеры и Эроса основывается на мифологии Платона, на его различении двух Венер: Венеры Небесной, рожденной без матери, дочери Урана (Venus Coelestis), и Венеры Земной, или Народной, дочери Юпитера и Юноны (Venus Vulgaris). Первая связана с любовью к душе, вторая с любовью к телу. Главный интерес Фичино уделяет космической силе любви, но немалую роль он придает и человеческой любви (Venus Humanitas).

Большой интерес представляют те разделы трактата Фичино, в котором описывается природа и характер человеческой любви, ее эмоциональные и психологические мотивы. Здесь Фичино демонстрирует незаурядное знание психологии: он подробно описывает страсти любящих, причины, почему влюбленные испытывают благоговение друг перед другом, почему любовь ввергает любящих то в состояние радости, то печали, чем отличается любовь простая и взаимная, как переживают любовную страсть люди разных темпераментов и возрастов.

Самые выразительные страницы трактата Фичино «О любви» посвящены диалектике любви. По словам Фичино, в процессе любви происходит превращение любящего и любимого. Один до самозабвения отдает себя другому, как бы умирает в нем, но затем воскресает, возрождается, узнает себя в любящем и начинает жить уже не одной, а двумя жизнями, не только в себе самом, как любимом, но и в другом, любящем. Поэтому у Фичино любовь не просто единение душ, не столько самопожертвование и самоотречение, но и сложное удвоение творческих потенций жизни. Это рассуждение о внутренней диалектике любви существенно отличает трактат Фичино от средневековых сочинений на эту тему, основанных на извечном дуализме низшей и высшей, божественной и человеческой любви.

Фичино, как и последующие за ним писатели, возрождают концепцию платоновского Эроса как восхождения к высшим формам знания и любви. Он подробно говорит о рождении Эроса, о его пользе, об особенностях эротического знания. В любви раскрываются возвышенные силы человека, способные превратить его в бога. Сияние божественного в чувственном, проблески высшего смысла в обыденном и повседневном, которые раскрываются в любви, придают ей особенную силу и значение. «Также часто случается, что любящий страстно желает перенестись в любящее существо. И не без причины, ибо он стремится из человека сделаться богом. Кто не променяет человеческую сущность на божественную? Так же бывает, что опутанные любовью попеременно то вздыхают, то радуются. Радуются потому, что переносятся в нечто лучшее. Вздыхают, потому что утрачивают самого себя, теряют и разрушают. Также попеременно их бросает то в жар, то в холод, наподобие тех, кого поразила лихорадка. Естественно, что их бросает в холод, потому что они теряют собственное тепло, естественно и что в жар, поскольку они возгораются пыланием божественных лучей»[108]. Это слияние божественного и человеческого, проблески высшего смысла в обыденном придают любви особую силу и значение.

В трактовке любви у Фичино присутствует значительный эстетический элемент. Он определяет любовь-эрос как желание наслаждаться красотой, а потому считает, что всякая любовь представляет собой поиски прекрасного в теле и в духе. Красота является конечной целью любви, безобразное не существует вне ее сферы. Для Фичино всякая любовь благородна и праведен всякий влюбленный. В любви нет ничего непристойного, и поэтому всякая любовь ведет только к благородному и прекрасному. Таким образом, философия любви Фичино оказывается одновременной и эстетикой.

Красота, которая является желанным предметом любви, делится, согласно Марсилио Фичино, на три типа: красоту души, красоту тела и красоту звуков. Соответственно этому существуют и три типа понимания красоты: красоту души мы познаем с помощью интеллекта, красота тела — с помощью зрения, красоту звуков — с помощью слуха. И поскольку любовь — это желание красоты, то она получает удовлетворение тремя способами: с помощью разума, зрения или слуха. Но все остальные чувства не имеют отношение к любви, скорее они связаны с вожделением. «Желание же соития и любовь — это не сходные, а противоположные понятия».

«Комментарий на „Пир“» не является единственным источником философии любви Фичино, хотя именно эта книга становится одной из самых популярных книг в Европе и переводится и переиздается в Германии, Франции, Англии. Другим важным источником является переписка Фичино.

Эти письма имеют огромную ценность для изучения философского наследия Фичино. Они были написаны на латинском языке, традиционном языке ученых. Письма Марсилио Фичино еще при его жизни собирал и копировал Себастьяно Сальвини, священник и теолог. Уже в 1546 году они были переведены и изданы в 12 томах на итальянском языке. На английском языке письма Фичино были изданы в шести томах с предисловием Пауля Оскара Кристеллера. Эти письма порой касаются тривиальных проблем, содержат практические советы, моральные рекомендации. Но именно поэтому они представляют особый интерес, так как в них как бы совершается перевод высокой неоплатонической философии на обыденный язык практической философии. Фичино в своих письмах не ограничивается высокой элитарной культурой, культурой для посвященных. Он стремится сделать эту культуру массовой, практической, приспособленной на все случаи жизни.

Среди корреспондентов Фичино были выдающиеся люди Флоренции — политические деятели, философы, теологи, художники, поэты и писатели. Прежде всего, он переписывался с представителями семьи Медичи — с Козимо Медичи, его внуком Лоренцо Медичи (1449–1492), который помимо того, что правил Флоренцией, был поэтом и сочинял любовную и комическую поэзию, с младшим братом Лоренцо — Джулиано Медичи (1454–1478), членом Платоновской академии.

Фичино переписывался со многими учеными, поэтами и гуманистами, объясняя им принципы платоновской философии. Среди его постоянных корреспондентов были Анджело Полициано (1454–1494), поэт и знаток античности, профессор греческого и латинского языков, переводчик «Илиады» Гомера, автор многочисленных поэтических произведений на латыни, греческом и итальянском языках, Джованни Кавальканти (1444–1509), гуманистом и поэтом, ставшим впоследствии дипломатом и государственным деятелем, с Кристофоро Ландино (1424–1504), поэтом, ученом и гуманистом, членом Академии Платона, с Америго Корсини (1452–1509), поэтом и государственным деятелем, автором поэтической биографии Козимо Медичи, Нальдо Нальди (1435–1513), профессором поэтики и риторики университета во Флоренции, членом Платоновской академии, автором трех книг элегий, посвященных Лоренцо Медичи, венецианским послом во Флоренции Бернардо Бембо (1433–1519), отцом знаменитого итальянского гуманиста Пьетро Бембо.

Фичино переписывался и со многими современными ему философами: Лоренцо Буонинсонтри (1411–1490), автором многих книг по философии и астрономии, членом Академии Платона, Андреа Камбини, Доменико Галетти, каноником собора в Ареццо, Николо ди Мичелоцци, который был секретарем Лоренцо и Пьетро Медичи, Джорджо Антонио Веспуччи, каноником флорентийского собора, дядя открывателя Америки Америго Веспуччи.

Среди корреспондентов Фичино был даже венгерский король Матьяш I Корвин, который правил Венгрией с 1458 по 1490 годы. Он воевал против Турции и в 1481 году одержал блестящую победу над турецким войском. Он был патроном искусства и гуманистических занятий, основал университет в Буда и библиотеку, получившую название «Корвина». Корвин собирал миниатюры, заказывал работы Филипино Липпи и Андреа дель Вероккьо. Фичино посвятил ему свою книгу «Жизнь Платона».

Темами писем Фичино были вопросы философии, этики, медицины, астрологии и астрономии. Но все эти вопросы он так или иначе связывал с философией Платона. Он даже подписывал свои письма: «Марсилио Фичино, платонический философ».

Одна из главных тем его писем — истолкование сущности такого понятия, как «любовь». Он не устает писать своим друзьям о том, что такое любовь в контексте платоновской философии. Прежде всего, это союз, прочная связь вещей и людей. Это понятие определяет понимание такого важного понятия, как «humanitas». Обычное понимание этого понятия в эпоху Возрождения было связано с названием тех людей, кто изучал греческий и латинские языки как основу образования. Фичино предлагает свою трактовку «humanitas». С его точки зрения, это «любовь к человечеству».

Любовь — главное средство, с помощью которого человек открывает свою собственную природу. Ведь она — уникальное свойство человеческой сущности, присущее только ему. В письмах Фичино обнаруживаются ссылки на самые разнообразные философские школы, обращавшиеся к сущности любви. Это и стоики, и эпикурейцы, и Платон, и Плотин, и Августин, и современные ему авторы любовной поэзии — Кавальканти.

Письмо к Кавальканти Фичино пишет в афористическом стиле: «Человек — это дух. Дух любящего — это любимый». В другом письме он говорит о силе любви, о том, что «любовь человечества побеждает больше людей, чем сила». Постоянная тема писем Фичино — это убеждение о двухсторонней природе любви, о том, что любовь не просто трата усилий, но и приращение, удвоение душ. «Хранитель жизни — любовь, но чтобы быть любимым, надо любить». Этим самым она отличается от корыстной любви, например от любви к деньгам и богатству. В письме Пьеро Гвиччардини от 1 марта 1476 года Фичино пространно пишет по этому поводу: «Постыдно любить деньги, как это делают люди, полагающие, что это приносит им славу. Но они без всякого сомнения ничего не получают от такой любви, тогда как истинный влюбленный отдает самого себя любимому. Деньги, напротив, берут собственность влюбленного, но ничего приносят ему взамен. В результате такой влюбленный теряет не только деньги, но и самого себя. Но тот, кто любит, возвращает свою любовь. В то время, как в любви он отдает себя другому, он вновь возвращает себя самому. Таким образом, он обогащается вдвойне: кто отдает одну душу, получает взамен две».

Любовь органически связана с красотой, поскольку она оказывается «желанием красоты». В письме к Джакопо, кардиналу Павии, от февраля 1476 Фичино пишет: «Как красота в природе порождает Любовь, так любовь возрождает красоту в уме».

Фичино не устает наставлять своих друзей в области любовной философии. Так, в письме Джованни Кавальканти он пишет: «Любовь (как определяют ее философы) существует для красоты. Причем красота тела существует не в тени, а в свете и в грации формы, не в темной массе, но в чистоте пропорций. Мы обнаруживаем этот свет, грацию и пропорцию с помощью интеллекта, зрения и слуха. Только таким образом возникают истинные чувства влюбленных»[109]. В другом письме он замечает с афористической выразительностью: «Любовь — хранительница жизни, но чтобы быть любимым, надо любить»[110]. Особенное значение имели письма Фичино, адресованные молодому, почти еще мальчику Лоренцо Медичи. В них Фичино учил, что только понимание человеческой природы любви, Venus Humanitas, открывает путь к знанию и добродетельной жизни. Тем самым Фичино способствовал распространению неоплатонических идей не только в сфере гуманистов — писателей и художников, принадлежащих «Академии Платона» — но и в среде высшей придворной власти, которая оказывалась заказчиком картин и художественного оформления своих дворцов. Так, через воспитание вкусов меценатов, осуществлялось воздействие неоплатонической философии и эстетики на искусство. Замечательное свидетельство этому — творчество Боттичелли, о котором речь пойдет немного позднее.

Философия любви Фичино оказала огромное влияние на современников, в особенности на гуманистическую философию. Фичино показал возможность создания такой философской системы, в центре которой находился человек и одно из самых высоких его проявлений — любовь. Поэтому для многих гуманистов сочинение Фичино стало предметом обсуждения, дискуссий, а иногда и подражания[111]. Следует отметить, что неоплатонизм сочетался у Фичино с интересом к магии и астрологии. Этот парадоксальный синтез рассматривается в книге Ардиса Коллинса с примечательным заглавием «Секулярное — это священное»[112].

Один из самых талантливых итальянских философов эпохи Возрождения Пико делла Мирандола, автор знаменитого гуманистического трактата «О достоинстве человека», также принимал участие в заседаниях «Академии Платона», организованных Марсилио Фичино. Идеи неоплатонической философии увлекли молодого мыслителя, и под их влиянием он пишет свое собственное сочинение на эту тему — «Комментарий на канцону о любви Джироламо Бенивьени».

В общем содержание этого трактата напоминает структуру идей Фичино. Как и Фичино, Пико довольно много внимания уделяет космологии любви, ее месту в структуре бытия, связи любви с красотой. И вместе с тем он не просто повторяет Фичино. Нельзя не видеть, что трактат Пико делла Мирандола внутренне полемичен по отношению к основателю «Академии Платона». Пико прямо говорит, что в своем сочинении о любви Марсилио Фичино «все перепутал». Причем речь идет не о мелочах, а о кардинальных вопросах — о роли Бога как творца мира и человека. У Фичино источник всех вещей и деятельное начало находится в боге как создателе мировой души. Пико отвергает этот взгляд и, вступая в полемику с Фичино, опровергает его мнение о божественном происхождении мировой души. Роль бога-творца, по его мнению, ограничивается только созданием разума, этой «бестелесной и разумной природы». Ко всему остальному — душе, любви, красоте — Бог никакого отношения не имеет. «Согласно платоникам, — пишет Пико делла Мирандола, — бог непосредственно не произвел никакого творения, кроме первого разума… Меня удивляет, однако, Марсилио, который считает, что согласно Платону, наша душа непосредственно создана Богом»[113].

Это замечание не является случайным. В другом месте Пико доказывает, что понятие любви неприменимо к богу, так как любовь — это потребность и желание красоты, тогда как бог, как высшее совершенство, уже по определению не может обладать никакими желаниями и потребностями Из этого следует, что такое понятие как «божественная любовь» не имеет смысла. Любовь — это человеческое чувство, хотя она тоже может быть двух типов: низшей, вульгарной, и интеллектуальной, высокой.

Таким образом, при всей очевидной общности внутри неоплатонической философии происходила борьба различных мировоззренческих позиций, как это видно при сопоставлении трактатов о любви Фичино и Пико делла Мирандолы.

Вслед за ними неоплатоническую философию любви развивал Леон Эбрео. Жизнь и творчество этого мыслителя свидетельствуют о широком распространении идей неоплатоников в Европе. Леон Эбрео родился в Португалии, где его отец занимал пост министра при дворе короля Альфонса V. В 1484 году его семья переезжает в Испанию, а позднее, в связи с изгнанием евреев, переезжает в Италию, где занимает пост придворного врача. Продолжая традицию, начатую Марсилио Фичино и Пико делла Мирандолой, Леон пишет свои капитальные «Диалоги о любви», которые завершает в 1506 году (опубликованы только в 1535 году).

Сочинение Леоне Эбрео состоит из трех диалогов: первый из них посвящен определению любви, второй — рассуждению об ее универсальности и третий — о происхождении любви. Форма «Диалогов» представляет беседу Филона, выражающего позиции самого автора, с Софией, символизирующей мудрость. В духе неоплатонизма Леон развивает идею об универсальном значении любви и доказывает, что именно она осуществляет универсальную связь всех начал во вселенной. Пожалуй, здесь он не вносит ничего нового по сравнению с Марсилио Фичино или Пико делла Мирандолой.

Новое и оригинальное в «Диалогах» Леон Эбрео состоит в развитии идеи об эстетической природе любви. Любовь — это желание и вечные поиски красоты. Сущность прекрасного проявляется в грации, представляющей собой как бы отблеск идеальной, божественной красоты в материальном мире. Сама материя лишена красоты, но отсюда и возникает потребность в любви, то есть желание обладать и наслаждаться красотой. «Именно красота делает любимым каждого любимого и влюбленным каждого влюбленного и является и началом, серединой и концом всякой любви»[114].

По мнению Леон Эбрео, для любви необходимы два обязательных условия: наличие красоты в предмете любви и осознание его отсутствия в любящем. Чем выше осознание этого отсутствия, тем выше степень любви. Именно поэтому материальный мир, лишенный красоты, наполнен огромной любовью к своему идеальному началу, находящемуся в боге. Человеческое познание, как чувственное, так и интеллектуальное, также стимулируется поисками красоты и поэтому подчиняется законам любви.

Учение о любви Леоне Эбрео оказалось не только космологической, но и эстетической концепцией мира. Очевидно, этим объясняется его популярность, которая выходила за пределы Италии и получала общеевропейское значение. Так же, как и трактат Фичино, «Диалоги» были переведены на многие европейские языки.

О широком распространении неоплатонической любви свидетельствует сочинение Франческо Каттани (1466–1520), горячем последователе Марсилио Фичино. Каттани преподавал философию в Пизанском и Флорентийском университетах и писал философские комментарии к сочинениям античных философов: Платона, Аристотеля и Плотина. Ему же принадлежат два тракта о любви — «Панегирик» и «Три книги о любви». В этих сочинениях Каттани развивает неоплатоническую традицию в интерпретации любви, используя традиционный круг понятий и идей, которые были выдвинуты Фичино. Его интересует больше всего божественная любовь, о человеческой любви он говорит мало и невнятно. Сочинения Каттани свидетельствуют о широкой популярности и неисчерпаемости неоплатонической теории любви.

Эротическая философия неоплатонизма оказала огромное влияние на ренессансное искусство, обосновав космический, универсальный характер любви. Почти все крупные художники итальянского Возрождения изображали небесную, возвышенную любовь, которая правит миром. В этом они опирались на античную мифологию, доказывая, что любовь выше войны и ей подвластны все боги Олимпа.

4. XVI век: от космического эроса к бытовой этике любви

Философские трактаты о любви XVI века, хотя и не освобождаются от влияния неоплатонизма, но существенно трансформируют его: они лишаются традиционного мифологизма, становятся все более утилитарными, практическими, ориентированными не на «мировую», а на человеческую любовь. Для этого времени в поэзии и литературе господствуют споры о природе любви, о том, что любовь приносит счастье и наслаждение, с одной стороны, и муки и страдания — с другой.

Эти дискуссии о любви отражаются в популярной книге Пьетро Бембо «Азолани» (1503). В ней трое мужчин и три женщины ведут спор о любви на вилле Азола, откуда и происходит название сочинения. Оно состоит из трех книг. В первой приводятся аргументы против любви, доказывается, что она приносит несчастья и волнения. В этом смысле любовь подобна огню, который жестоко и безжалостно поражает влюбленных. Во второй книге восхваляется красота любви, ее способность приносить наслаждение чувствам. И, наконец, в третьей книге о возможной гармонии между духовной и чувственной любви, в которой интеллект побеждает безрассудность чувства.

Книга Бембо была популярна в Италии XVI века. Вслед за ней появились многочисленные сочинения, посвященные противоречивой природе любви. Известная куртизанка Туллия д’Арагона пишет сочинение «О бесконечности любви». Оно представляет живой, напряженный диалог между его автором, Туллией д’Арагоной, и известным итальянским ученым Бенедетто Варки. Сам Варки много писал о любви и красоте в духе неоплатонической философии. Ему принадлежит «Книга о грации и красоте», а также ряд лекций, прочитанных во Флоренции в 1553–1554 годах: «О некоторых вопросах любви», «О семи опасностях любви», «О живописи любви».

Прежде всего, в трактате «О бесконечности любви» почти полностью исчезает та сложная метафизика любви, которая так характерна для неоплатонических сочинений XV века. В нем имеются ссылки на Марсилио Фичино, но его имя не вызывает у автора особого пиетета. Гораздо более охотно она приводит выдержки из сочинений современных писателей — Боккаччо, Бембо, Сперони.

Предметом рассуждения участников диалога служат вопросы: бесконечна ли любовь или она носит конечный характер, что более достойно — любить или быть любимым, в чем различие в понятиях «любовь» и «любить»? Автор стремиться дать ответы на эти вопросы, но при этом она убеждена в том, что «тайна любви столь глубока, что вокруг каждого слова рождаются бесконечные споры». Поэтому сколько бы мы не рассуждали о любви, многое все равно окажется спорным и не решенным окончательно.

Пытаясь ответить на поставленный в заголовке трактата вопрос, является ли любовь конечной или бесконечной, Туллия приходит к выводу, что вполне справедлив и тот и другой ответ. Все зависит от того, о каком типе любви идет речь. Если о любви вульгарной, чувственной, то она чаще всего бывает конечной и прекращается, как только ее цель достигается. Что же касается другой любви, целомудренной, возвышенной, — то эта любовь действительно является бесконечной, не определяемой никаким пределом. «Любовь бывает двух видов: один мы называем вульгарным, или бесчестным, другой — „честным“, или целомудренным. Бесчестная любовь пристала либо людям низким и грубым, то есть с душой ничтожной и жалкой, без добродетелей и тонкости в обхождении, каким бы то ни было их происхождение; цель такой любви — не что иное, как радость породить себе подобного, не думая и не заботясь ни о чем ином. И тот, кто движим подобным желанием и любит подобной любовью, лишь только доберется туда, куда стремился, и удовлетворит свое желание, прекращает движение и не любит больше; более того, очень часто, то ли поняв свою ошибку, то ли сожалея о потраченном времени и труде, он обращает любовь в ненависть»[115].

Так обстоит дело с «вульгарной» любовью. Что же касается возвышенной, «честной» любви, то ее целью является не чувственное желание, а духовная потребность так воплотиться в любимого, чтобы составить с ним единое существо. Поэтому здесь на первом плане стоят не чувственные, а духовные потребности, хотя чувственное и физическое в этой любви так же присутствует. «Верно и то, что любящий, помимо единения духовного желает обрести с любимым союз телесный, чтоб стать единым с ним, но коль это невозможно, раз телам не суждено проникать и растворяться друг в друге, любящий не может удовлетворить такое свое желание, а потому никогда не достигает своей цели; поэтому-то он не может перестать любить и следовательно нельзя любить до определенного предела»[116].

Иными словами, истинная любовь не имеет конца, она всегда бесконечна, беспредельна; конечна лишь «вульгарная», низменная любовь.

Впрочем, Туллия, в соответствии с ее профессией, не осуждает вульгарную любовь. «Я не хочу отрицать, что в этой любви не может быть широты, то есть что не предаются ей люди великие и чистые по природе своей. А потому такая низменная и похотливая любовь может первой оказаться причиной любви честной и благочестивой, как любовь честная и благочестивая может временами переходить к любви похотливой и низменной…»[117].

Кроме того, Туллия вводит в теорию любви совершенно новый элемент, который отсутствовал в теории любви — идею разумного эгоизма как естественной основы любви. «Всякий, кто утверждает, что все влюбленные руководствуются с начала до конца собственными интересами, говорит хорошо и верно, ибо все действия начинаются в субъекте и в нем завершаются, следовательно, каждый любит поначалу только и исключительно себя самого, а затем из любви к себе»[118].



Тициан. Портрет Пьетро Бембо. 1539–1540. Национальная галерея искусства, Вашингтон


В дальнейшем эта идея получает широкое распространение. Мы находим ее у известного итальянского философа-неоплатоника Франческо Патрици, написавшего специальное сочинение «Любовная философия». Этот трактат существенно отличается от традиционных неоплатонических сочинений о любви, в нем уже нет ни мифологии, ни онтологии любви. Уже в начале трактата участники беседы, решившие выяснить вопрос о природе и типах любви, договариваются, что они оставляют в стороне все разговоры платоников о любви, которая, якобы, находится в растения, металлах, элементах и небесах, и будут говорить только о человеческой любви. Патрици делит человеческую любовь на следующие четыре типа: естественную, родственную, дружественную и плотскую, и каждому из этих типов, кроме последнего, он дает подробное описание.

Патрици доказывает, что в основе всех видов любви лежит «филавтия», или любовь к самому себе. И в любви к ближнему, и в любви к друзьям, родителям или женщине мы стремимся прежде всего к собственной пользе, к своему собственному благу. Мы любим ближнего ради своего собственного блага, ибо в отношении к нему мы должны поступать как к самому себе. От любви к друзьям мы также получаем определенную пользу. В своей любви к детям или мы также преследуем собственный интерес, так как через наших детей мы стремимся к собственному бессмертию.

Иными словами, в основе любого вида любви лежит стремление к самосохранению, к собственному интересу. Именно из этого интереса, из филавтии возникает и любовь к детям, к родителям, друзьям или к женщине. В этом нет ничего странного, ибо такова человеческая природа, основанная на любви к самому себе. Необходимо только чтобы правильно понятый личный интерес приводил к всеобщей пользе.

Необходимо отметить, что у Патрици неоплатонизм начинает отрицать самое себя. Место универсальной, объединяющей весь мир гармонии занимает личный интерес. Вместо универсальной мифологии любви Патрици выдвигает утилитарную этику. У Патрици неоплатонизм существенно видоизменяется и, по сути дела, приходит к собственному отрицанию.

Во второй половине XVI века неоплатонизм перестает играть доминирующую роль, которую он играл прежде. Если некоторые неоплатонические идеи сохраняются, то они получают совершенно новое истолкование. Во всяком случае в сочинениях о любви начинают доминировать ни космология или онтология, а психология любви.

В качестве примера может служить диалог Джузеппе Бетусси «Риверта», написанный в 1544 году. В этом обширном сочинении центр тяжести переносится из области онтологии в область этической и психологической мотивации поведения. Бетусси обсуждает большое число спорных вопросов, например: может ли полюбить скупец; кто является более совершенным: любимый или любящий; кто любит сильнее — застенчивый или дерзкий человек; кто более постоянен в любви — мужчина или женщина — и кто из них любит с большим пылом и страстью; что труднее: заслужить благосклонность возлюбленной или сохранить ее. Несомненно, что эти вопросы, впрочем как и способы их обсуждения, носят отголоски куртуазной теории любви и имеют явно схоластический характер. Например, Бетусси спрашивает: что труднее, изображать любовь, не любя, или любя, казаться беспристрастным? Или: делает ли любовь из безумца мудреца или из мудреца безумца?

Правда, наряду с этим в трактате Бетусси содержатся много живых и психологически глубоких наблюдений о чувстве любви, о различии мужской и женской любви, о соединении в любви страха и радости, пользы и вреда, блага и зла. Из любви возникают все страсти, которые наполняют человеческую жизнь. «Когда говорите вы, что всякий влюбленный умирает сотни раз на дню, вы не учитываете, что в этой добровольной смерти заключены для него неизмеримое удовольствие и бесконечное наслаждение, а также жизнь реальная и сладостная. И не будь любви, разве могли бы мы распознать ненависть? Любовь необходима для продолжения рода человеческого, ибо не соедини любовь два любящих тела в едином желании воспроизвести существо себе подобное, прекратилась бы жизнь… Кто, как не любовь, способен объединить всех нас? Кто способен примирить врагов? Кто открывает нам врата вечности? Конечно любовь. И только она способна привести нас через созерцание красоты телесной и смертной к приобщению к красоте вечной и небесной. Ибо истинная любовь не отвращает нас от Бога, но является лестницей, к высшей красоте ведущей»[119]. В этом отрывке из «Раверта» совершенно отчетливо слышны отголоски неоплатонизма, хотя и в несколько христианизированной форме.

У Бетусси меняется и форма рассуждений о любви. Вместо ученого трактата с обязательными ссылками на авторитет древних мыслителей мы находим у него свободный, занимательный диалог с многочисленными литературными вставками — историями, легендами, стихотворными примерами из Данте, Петрарки, Бокаччо. Создается впечатление, что его интересует не столько ученость, сколько занимательность и живость изложения. Ученая, философская традиция смыкается с практическими вопросами жизни, с вопросами морали. Это была новая тенденция, которая получила дальнейшее плодотворное развитие.

Необходимо отметить, что ренессансные трактаты о любви далеко не всегда были отвлеченными и абстрактными сочинениями. Порой они превращались в настоящие художественные произведения с хорошо продуманным сюжетом, живым и энергичным диалогом, большим количеством действующих лиц и описанием природных ландшафтов, на фоне которых развертывается действие. Замечательным образцом подобного рода сочинений является трактат Пьетро Бембо «Азолани» (1505).

Описываемое в этом сочинении действие происходит в живописной местности, в замке, принадлежащем кипрской королеве. Во дворце совершается свадьба одной из придворных дам. В числе приглашенных находятся трое благородных юношей. В жаркий полдень они вместе с тремя благородными дамами удаляются в сад, где в тени деревьев начинают обсуждать вопрос о природе любви. Дискуссия длится три дня. В первый день юноша Перротино подвергает любовь жестокому поруганию, так как он считает ее причиной всех зол. На следующий день другой юноша Джимондо с неменьшим пафосом опровергает критические аргументы своего предшественника и восторженно восхваляет любовь. На третий день уже в присутствии самой королевы третий юноша Лавинелло дополняет выступление двух предшествующих юношей и произносит восторженную речь во славу любви.

Все эти разговоры о любви происходят в утонченном и изысканном стиле, напоминающем по форме игриво-изысканные беседы благородных дам из новелл Бокаччо, хотя темами бесед остаются сложные рассуждения о природе любви.

Подобное превращение научного трактата в художественное произведение можно наблюдать на примере творчества итальянского писателя Бальдассаре Кастильоне. Этот писатель прославился как автор трактата «О придворном», где описывался идеал совершенного придворного как всесторонне развитого человека, обладающего, помимо всех других положительных качеств, знанием того, что такое любовь. Вот почему кружок молодых придворных дам обращается к Пьетро Бембо, прославленному автору «Азолани», с просьбой объяснить некоторые вопросы любовной этики. Бембо разражается страстной речью, в которой он восхваляет высокое предназначение любви. По его словам, любовь — это страстное стремление к красоте, а красота означает победу идеального начала над чувственным. Пьетро Бембо рассуждает о любви следующим образом: «Влюбленный, который ценит красоту лишь в теле, теряет благо и счастье, когда любимая дама, удаляясь, лишает глаза сияния, а душу — блага. Из-за этого любовное воздействие не разогревает сердце, и душевные начала становятся сухими и черствыми. Но память о красоте все-таки движет силы души, так что они стараются распространить духов, которые, найдя пути закрытыми и не имея выхода, поражают душу и приносят ей величайшее страдание, похожее на болезнь детей, когда из нежных десен начинают расти зубы. Появляются слезы, вздохи, горести и муки, так как душа терзается и становится как бы неистовой, пока дорогая красота не явится снова. Тогда душа сразу успокаивается и, сосредотачиваясь на ней, питается столь сладкой пищей, что ни за что не хочет отказываться от этого. Чтобы избежать мучений, связанных с отсутствием красоты, и чтобы радоваться ей без страданий, придворный должен разумом направить все свое желание от тела к одной лишь красоте и как можно больше созерцать простую и чистую красоту саму по себе, не отвлекая ее в воображении от всякой материи»[120].

Это рассуждение Кастильоне, которое он вкладывает в уста Пьетро Бембо, представляет собой образец неоплатонической философии любви с ее извечным дуализмом идеальной и телесной любви. Истинная любовь, которую должен испытать придворный, носит духовный характер и должна быть свободна от чувственного элемента. И тогда даже поцелуй будет не столько единением тел, а сколько слиянием душ, при котором одна душа управляет двумя телами.

В этот момент Бембо неожиданно умолкает; он объясняет, что душевный порыв, заставивший его говорить, иссяк, и он не знает, о чем говорить дальше. Утомленные беседой придворные открывают окна и видят, что уже занимается заря цвета алых роз. Свежий утренний ветерок и пение птиц напоминает, что начался новый день. Этой картиной пробуждающейся природы завершается книга Кастильоне — один из самых популярных памятников ренессансной литературы, рисующий картину жизни придворного общества этой эпохи.

Таким образом, у Кастильоне неоплатоническая философия превращается в небольшой фрагмент, в цитату, украшающую беседу придворных. Из грандиозной философской системы он постепенно трансформируется в придворную эстетику.

Трактаты о любви XVI века являются живым свидетельством той значительной роли, которую играла в эпоху Возрождения женщина. Многие из них имели замечательное образование и замечательный талант общения, они нередко вносили весомый вклад в культуру своей эпохи[121]. Не случайно, что в это время возникает новый литературный жанр — трактаты, содержащие описание женской красоты. Появление этого жанра не было случайным, оно отражало эволюцию ренессансной философии любви. Вместо отвлеченных рассуждений о мировом, космическом Эросе в духе Фичино или Леоне Эбрео возникают куртуазные сочинения о красоте женщин, содержащие рафинированную и изощренную эстетику женского тела.

В XVI веке существенно меняется не только содержание, но и форма трактатов о любви. Если раньше они представляли ученый комментарий к философским или поэтическим произведениям, то теперь это занимательные беседы о тайнах любви, причем уже не о теории, а скорее о ее практике. Типичный образец такого рода сочинений представляет собой сочинение Бартоломео Готтифреди «Зерцало любви» (1547). Собственно говоря, это уже не ученый трактат, а скорее всего любовная комедия с участием двух действующих лиц: молоденькой девушки Маддалены и ее служанки Коппины, которая посвящает неопытную девушку тайнам любви. В этом сочинении обсуждаются сугубо практические вопросы: как выбрать влюбленного, кого лучше любить — молодого или пожилого, как завлечь влюбленного, как передавать ему записки, устраивать свиданья, пользоваться при встрече с возлюбленным языком жестов. Здесь философия любви превращается в практические любовные наставления, в искусство соблазнения. Поэтому для нас трактат Готтифреди служит скорее источником нравов эпохи, чем развитием теории любви.

Трактату Готтифреди очень близок и по содержанию, и по стилю трактат Сансоновино «Разговор о любви» (1545). Если Готтифреди дает советы молодым женщинам, то Сансоновино обращается к молодым людям и, рисуя образ идеального влюбленного, сообщает советы на все случаи жизни: как вести себя перед дамой, как одеваться, как беседовать, где и как встречаться, как добиваться благосклонности возлюбленной. Для этого сочинения весьма характерно снижение уровня гуманистической этики. По мнению Сансоновино, для достижения взаимности в любви хороши все средства, в том числе и обман, и притворство, и бесконечные любовные излияния и клятвы. Как и трактат Готтифреди, сочинение Сансоновино представляет собою практическое руководство в сложном искусстве любви. И этот практицизм достигается за счет спада философской и, прежде всего, неоплатонической тематики. Не случайно, что Сансоновино употребляет слово «неоплатоники» в самом низком и пренебрежительном смысле.

Характерно, что в итальянских трактатах о любви при всех их сложности, совершенно отсутствуют обсуждение вопроса о любви и браке. Это не означает, что в эту эпоху не существовали семейные измены, сексуальное насилие, проституция[122]. Культ любви, возникший на основе платонизма, совершенно исключает такие практические вопросы, как брак, развод, адюльтер, рождение детей. Как пишет Рут Келсо в главе «Любовь и красота», «ренессансный мир любви основывался на убеждении, что любовь, как страсть, принадлежит природе и поэтому подчиняется только миру инстинктов, который обладает большей властью, чем гражданские законы. Любовь возникает внезапно, она не контролируется волей, и поэтому она стоит над всеми человеческими установлениями. К тому же любовь — это поклонение красоте, прежде всего физической, нежели духовной. Поэтому она игнорирует реальный мир брака, семьи, рождения детей или заботу о доме»[123].

Такова в общих чертах эволюция неоплатонической теории любви в эпоху Возрождения. Как мы видим, эта эволюция приводила, с одной стороны, к снижению, измельчанию философии неоплатонизма, а с другой — к слиянию философской традиции с литературной, к введению неоплатонических идей и тем в поэзию и драму.

5. Ренессансная живопись: от эроса к эротике

Тема любви получила широкое отражение не только в литературе и философии, но прежде всего в итальянском искусстве. Пожалуй, эта тема в эпоху Возрождения становится центральной для живописи. Все крупные художники этого времени постоянно обращались к ней. Тема любви является главной в творчестве Боттичелли, Филиппино Липпи, Джорджоне, Тициана, Веронезе, Леонардо да Винчи, Рафаэля, Джулио Романо, Бронзино, не говоря уже о менее известных художниках.

Как правило, художники Возрождения изображают любовь в образах античной мифологии. В этом отношении наиболее показательным является творчество Сандро Боттичелли, который работал под сильным влиянием флорентийских неоплатоников.

Как показал Эрнст Гомбрих, исследовавший мифологические сюжеты в картинах Боттичелли, главными источниками, к которым обращался Боттичелли, когда он писал свою «Весну», были сочинения античных авторов, а так же одно из рассуждений о любви Марсилио Фичино[124]. Идея Фичино о Venus Humanitas получило живое, поэтическое воплощение в картинах флорентийского мастера.



Сандро Боттичелли. Весна. Фрагмент. 1477–1488. Около 1482.

Галерея Уффици, Флоренция


Связь Боттичелли с кругом мыслителей и художников, объединявшихся вокруг «Академии Платона», сегодня досконально доказана. Как известно, и «Весна», и «Рождение Венеры» были написаны по заказу Лоренцо Медичи, которого Марсилио Фичино учил тонкостям неплатонической философии, прославляя всепобеждающую и всепроникающую силу любви. С этой точки зрения представляет большой интерес письмо Фичино к Лоренцо Медичи, написанное зимой 1477 года, то есть за год до написания Боттичелли «Весны» по заказу семьи Медичи. В этом письме Фичино объясняет значение различных знаков зодиака, утверждая, что каждая планета имеет свой символический смысл. Особое внимание он уделяет Венере, которую Фичино отождествляет с Гуманностью, что на языке итальянских гуманистов было синонимом культуры и образования. Фичино писал: «Для Гуманности богиня наивысшей привлекательности была рождена на небесах, и она более других богов любима создателем. Ее душа и ум — это любовь и милость, ее глаза — это достоинство и величие, ее конечности — это привлекательность и сдержанность. В целом — эта сама Умеренность и Благородство, Очарование и Роскошь. О, какая это исключительная красота, как чудно она выглядит. Мой дорогой Лоренцо, такая знатная нимфа обладает всесильной властью. Если ты посвятишь себя ей и свяжешь себя с нею нерасторжимыми узами, она сделает твою жизнь сладкой и ты станешь отцом замечательных детей». В этом описании Венеры Гуманитас уже как бы заложена не только идейная, но и образная структура «Весны». Эрнст Гомбрих, который подробно анализирует это письмо в своей работе о Боттичелли, делает вывод, что Фичино, формируя художественные вкусы семьи Медичи, крупнейших меценатов, оказывал таким образом влияние на практику итальянского искусства.



Сандро Боттичелли. Рождение Венеры. 1484. Галерея Уффици, Флоренция


Это влияние видно уже в композиции картины «Весна», созданной в 1478 году. В правой части картины изображен Зефир, символизирующий весенний ветер, который преследует нимфу Хлорис. Она пытается ускользнуть из его объятий, но он дотрагивается до нее, от чего в воздухе возникают цветы, которые ниспадают на руку нимфы. После этого Хлорис трансформируется во Флору, которая символизирует весну. Флора движется к центру картины, ее платье украшено цветами. Эта сцена превращения Хлорис во Флору выражает диалектику любви: весна — это время, когда вся природа меняется и обновляется.

Центральной фигурой картины является Венера, богиня любви и красоты. Одетая в роскошное платье, она выглядит как хозяйка, организующая праздник любви в Саду любви. Над ней Купидон с повязкой на глазах энергично натягивает свой лук, направляя свою пылающую огнем стрелу в группу танцующих Граций.

Эта группа чрезвычайно важна в картине. Она состоит из трех Граций, которые представляют Красоту (Pulchritudo), Наслаждение (Voluptas) и Целомудрие (Caritas). Целомудрие стоит спиной к зрителю, ее скромное платье и меланхолическое выражение лица контрастируют тому, как выглядит ее соседка слева — Наслаждение, которая движется с большой энергией. С правой стороны находится Красота, которая отличается от других Граций своей роскошной одеждой и украшениями на шее и голове. Все Грации держат друг друга за руки и движутся по кругу в ритме медленного танца. Венера, двигая своей правой рукой, выглядит как дирижер музыки, аккомпанирующей этот танец.

В левой стороне картины изображен Меркурий. В соответствии с традицией, он предводитель Граций. Но он находится в удалении от всех фигур, изображенных на картине, он как бы отвернулся не только от Венеры и танцующих граций, но и от всего мира. Он не обращает ни на кого внимания, стараясь достать облака. На первый взгляд его изолированность в общей композиции картины кажется странной, но, очевидно, она имеет свой смысл. Меркурий занимает симметричной положение по отношению к Зефиру, и каждый из них символизирует два различных полюса любви. Через Меркурия любовь исходит из земного мира, но через Зефир она вновь в него возвращается — таким образом мировой цикл завершается.

Как мы видим, «Весна» представляет символы и образы неоплатонических идей, прежде всего диалектику любви, ее связь с красотой, взаимоотношение Amour Divinus и Amour Humanitas. В философии Фичино красота — это «грация», то есть особый вид прекрасного, связанный с красотой движения и выражения. Именно такими предстают Грации в картине Боттичелли, это красота в движении.

Другая картина Боттичелли, посвященная любви, — это «Рождение Венеры», написанная на семь лет позже «Весны». Здесь изображен античный миф о рождении Афродиты из пены. Венера подплывает к берегу стоя, а точнее как бы паря, в большой раковине, которую подгоняют своим дуновением сплетшиеся в объятиях бог и богиня ветра. Боттичелли довольно условно изображает природу, он условно стилизирует волны на море, складки одежды. Природа ему нужна как фон, как декорация для того, чтобы сфокусировать главное внимание на Венеру, на поэтический и несколько мечтательный характер ее лица, на идеальную и одухотворенную красоту ее тела.



Сандро Боттичелли. Венера и Марс. Около 1483. Национальная галерея, Лондон



Пьеро ди Козимо. Венера, Марс и Амур. 1490. Государственные музеи, Берлин


На картине Боттичелли Венера рождается из глубины морской, она так же чиста, как и стихия, ее породившая. Здесь красота выступает в чистом, предельно обнаженном виде, как бы визуально воплощая идею Марсилио Фичино о том, что любовь это — «желание красоты». Как отмечает исследователь творчества Боттичелли Дж. Арган, «Рождение Венеры», тема которой, безусловно, связана с темой «Весны», знаменует собой неожиданный возврат к неоплатоническому мировоззрению… И здесь Венера — это «Venus Humanitas» Марсилио Фичино. У Боттичелли над чувственностью торжествует сила интеллекта. Это — прекрасное женское тело, физический облик которого облагораживается прозрачностью форм и чистотой линий; тело — как бы вызов, брошенный чувственности[125].

Действительно, между «Весной» и «Рождением Венеры» есть много общего: центральной фигурой является Венера, символизирующая красоту. Как и в «Весне», дуновение ветра производит появление цветов, которые падают в волны моря. Но вместе с тем образ Венеры здесь иной. Здесь она скорее не Venus Humanitas, a Venus Coelestis. В этих двух картинах изображает типичную для неоплатонической философии идею о существовании двух Венер и две различные истории ее происхождения. Как замечает Панофский, «Весна» это скорее праздник, чем мистерия, тогда как «Рождение Венеры» — это скорее мистерия, чем праздник.

Теме любви посвящена еще одна картина Боттичелли. Это «Марс и Венера», написанная примерно в одно и то же время с «Рождением Венеры». В этой картине опять-таки присутствует влияние неоплатонической эстетики. Философы-неоплатоники постоянно писали о преимуществе любви над раздором, Венеры над Марсом, развивая идею Платона о том, что Афродита могущественнее бога войны (Пир, 196).



Джорджоне. Спящая Венера. Около 1510.

Картинная галерея старых мастеров, Дрезден


На картине Боттичелли изображены две полярные фигуры: бог войны — Марс и богиня любви. Марс представлен спящим. Несколько сатиров со всей силой дуют в раковину прямо ему в ухо, но бог войны, утомленный ратными подвигами, остается недвижим; другие сатиры играют его копьем и доспехами. В противоположность Марсу Венера бодрствует, она изображена в позе отдыхающей женщины, гармонические пропорции ее тела контрастируют со слишком удлиненными и несколько сухими пропорциями спящего Марса. Вся картина пронизана атмосферой мира и гармонии, в ней чувствуется превосходство любви над хаосом и войной.

Начиная с Боттичелли этот сюжет становится чрезвычайно популярной темой в искусстве Возрождения. Можно сравнить картину Боттичелли с написанной в 1490 году картиной Пьетро де Козимо «Венера и Марс». Сюжет и композиция этой картины напоминают работу Боттичелли. Спящий Марс и бодрствующая Венера изображаются в таких же позах на фоне уходящего вдаль пейзажа. Но при всей схожести сюжета его трактовка чрезвычайно отлична. У Боттичелли господствуют льющиеся линии, гибко связанные друг с другом единым ритмом, тогда как у Козимо линии угловаты и ломаны. Если Боттичелли акцентирует внимание на смысловой и эмоциональный контраст богини любви и бога войны, то у Козимо акцент смещен на описание природы, на изображение персонажей, окружающих Венеру и Марса. Он изображает играющих амуров, зайчика, тыкающегося в руки Венеры, бабочку, которая ярким пятном замерла на вытянутой ноге богини. В идиллической атмосфере, которая доминирует в картине Козимо, идея контраста войны и любви исчезает из картины.



Тициан. Сельский концерт. 1511–1512. Лувр, Париж


Эти различия в изображении общих сюжетов происходили не только под влиянием местных художественных школ, но и от различия в понимании и интерпретации неоплатонических идей. В своей превосходной работе «Слепой Амур» Эрвин Панофский пишет по этому поводу: «Различие между Фичино и Пико, с одной стороны, и Бембо и Кастильоне — с другой, определяются различием Флоренции и Венеции. Если флорентийское искусство основывается на рисунке, пластической крепости и тектонической структуре, то венецианское искусство имеет основу в общей атмосфере, изобразительной сочности и музыкальной гармонии. Флорентийский идеал красоты находит выражение в горделивой статуе Давида Микеланджело, венецианский идеал — в образе отдыхающей Венеры. Этот контраст демонстрируется двумя композициями — флорентийской и венецианской — из которых обе основаны на образах флорентийской теории любви. Их различие может быть сравнимо с различиями между ортодоксальными флорентийскими трактатами о любви и „Азолани“ Пьетро Бембо»[126].



Тициан. Венера Урбинская. 1538. Галерея Уффици, Флоренция


У многих художников итальянского Возрождения очевидно стремление возродить и по-новому воплотить образы античной мифологии. Именно к этому призывали неоплатоники, которые сами уделяли большое внимание изучению античных мифов. Характерно, что в центре этого мифологического космоса стоит образ Венеры. Именно этот образ стал одним из популярных сюжетов в искусстве Возрождения.

Интересную интерпретацию образа Венеры мы находим в картине Джорджоне «Спящая Венера» (1508). Этот образ трактуется здесь по-иному, чем у Боттичелли, где богиня любви изображалась обнаженной, но с известной мерой условности, в контексте античного мифа. У Джорджоне же, наоборот, обнаженное тело Венеры изображается с повышенной чувственностью, без всяких аксессуаров и драпировок. Венера предстает здесь как вполне «земная Афродита», как обнаженная спящая женщина. Как отмечает С. Фридберг, «Венера в картине Джорджоне изображена не в акте любви, а в воспоминании о нем. Это прекрасное воплощение мечтательного видения Джорджоне; Венера здесь как бы видит во сне свой сон»[127].



Тициан. Венера, завязывающая глаза Амуру. Около 1565. Галерея Боргезе, Рим


Джорджоне впервые в истории живописи изображает контраст обнаженной и одетой фигуры. В картине «Сельский концерт» он показывает две обнаженные женские фигуры, окруженные двумя одетыми музыкантами, на фоне прекрасного ландшафта. Для Джорджоне обнаженная фигура гораздо ближе к природе, и поэтому гораздо более идеальная.

Джорджоне оказал огромное влияние на другого художника высокого Возрождения — Тициана. В его творчестве так же отражаются мотивы неоплатонической философии, прежде всего контраст двух типов любви — земной и небесной, или двух типов Венер — Небесной и Земной. Эту популярную неоплатоническую идею Тициан переводит на язык визуальных образов, когда он создает картину «Любовь земная и любовь небесная» (1516). Он изображает в ней два типа любви в образах двух женщин: богато одетой светской дамы и обнаженной женской фигуры. Как ни парадоксально, небесную любовь символизирует обнаженная женщина, тогда как земную — одетая.



Аньоло Бронзино. Аллегория с Венерой и Амуром. Национальная галерея, Лондон


Согласно средневековой традиции, небесную любовь обычно символизирует одетая фигура, тогда как обнаженная фигура означает земную, вульгарную или греховную любовь. Ренессанс создает новую систему ценностей в этой области. Как отмечает Эдгар Уинд, автор любопытной книги о языческой традиции в искусстве Возрождения, Тициан «придает ведущую роль обнаженной фигуре. Это подчеркивается ее величественностью, энергичным жестом, ее поднятой рукой… Чтобы подчеркнуть ее небесную природу, Тициан изображает позади ее церковь, тогда как позади элегантно одетой женщины он изображает замок. Более того, в соответствии с вновь установившейся традицией, отсутствие одежды означает признак добродетели и непорочности („обнаженная истина“, „сокровенная красота“); все это — подходящий прием изображения благородного характера обнаженной фигуры и более земной характер фигуры одетой»[128].

В картине Тициана большую композиционную роль играет фонтан, перед которым расположились две Венеры. В соответствии с традицией, фонтан ассоциируется с Эротом, и он изображен Тицианом между двумя богинями, беззаботно играющим со струями воды. Символическое значение имеет и рельеф, украшающий фонтан: на нем изображены неоседланные лошади — традиционный символ чувственной, безудержной страсти.

В глубине картины, на фоне пейзажа изображены несколько фигур. Слева, позади земной Венеры — пара кроликов и рыцарь на коне. Позади небесной Венеры — охотники, преследующие зайца, стадо овец с пастухом и пара обнимающихся влюбленных. Все эти три группы символизируют три божества греческой мифологии: богиню охоты Диану, пастуха Гермеса и богиню любви Венеру. Иначе говоря, Тициан использует ландшафт, чтобы подчеркнуть контраст двух миров, которые представляют две Венеры — Земная и Небесная.

Искусство Тициана отражает растущую тенденцию искусства Возрождения к чувственности и эротизму. Тициан создал целую серию картин, посвященных Венере. Это — «Венера Урбинская», «Венера с Амуром», «Венера перед зеркалом», «Венера с органистом», «Венера с лютнистом». В этих картинах исчезает тот космологический мифологизм, который был свойственен картинам Боттичелли. У Тициана изображение Венеры носит исключительно светский характер: Венера приукрашивается перед зеркалом, отдыхает на ложе, слушает музыку, играет с букетом цветов и т. д. Резкий контраст роскошного убранства и обнаженного женского тела подчеркивает чувственность и эротизм изображаемых сюжетов. В «Венере Урбинской» Тициан изображает чувственный образ «dona nuda», который как бы балансирует между портретом и мифологией, между эротической иллюстрацией и высоким искусством. В отличие от Джорджоне, Тициан — певец чувственных наслаждений, в его картинах духовный момент не исчезает, но он как бы уходит на второй план. Не случайно Тициан любит изображать не распускающуюся, хрупкую красоту юности, а красоту сочную, зрелую, уже расцветшую. Если пользоваться терминологией Аньоло Фиренцуола, с помощью которой он описывал красоту женщин, то можно сказать, что Тициана привлекала в женской красоте не столько «grazia», сколько «maesta», то есть нечто величественное. Картины Тициана, изображающие Венеру, имеют совершенно явно выраженный гедонистический характер. Это достигается тем, что в картине присутствует взгляд наблюдателя или сам наблюдатель, как, например, в картине «Венера и органист». Все Венеры Тициана демонстрируют контакт между зрителем и обнаженным объектом. Художник организует композицию в зависимости от точки зрения наблюдателя и показывает его эстетическую реакцию на присутствие обнаженной Венеры.



Лоренцо Лотто. Венера и Купидон. Конец 1520-е. Музей Метрополитен, Нью-Йорк



Джулио Романо. Дама за туалетом. Начало 1520-х.

Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, Москва


Большой интерес представляет картина Тициана «Слепой Амур». Здесь Тициан обращается к изображению античного мифа. Венера изображается сидящей между двумя Амурами, причем один слепой, с повязкой на глазах, а другой зрячий, без повязки. Эти два Эрота символизируют двойную природу любви: чувственные наслаждения, с одной стороны, и духовную сосредоточенность — с другой.

В связи с этой картиной возникает вопрос, почему художники Возрождения изображали Эрота слепым? Означает ли это, что он постоянно ошибается в своем выборе, что подтверждает бытовая мудрость, утверждая, что любовь слепа. Вовсе нет. Эрос слеп не потому, что он лишен правильного видения вещей. Он слеп потому, что он вообще не нуждается в зрении. Он видит своим собственным, сверхприродным зрением. Об этом постоянно писали философы-неоплатоники. Пико делла Мирандола говорил, что «любовь лишена глаз, потому что пользуется интеллектом». Подобное же объяснение слепоты Эрота встречается и у Шекспира[129]:

Любовь способна низкое прощать
И в доблести пороки превращать.
И не глазами — сердцем выбирает:
За то ее слепой изображают.
(Сон в Летнюю Ночь, I, 1)
Подобную же мысль Шекспир высказывал и в «Венецианском купце» (II, 6). Живопись Возрождения переводила на визуальный язык то, что широко распространялось неоплатонической философии любви.

Искусство Тициана имело большое число последователей. Его влияние можно обнаружить у Пальма Веккио в его картине «Венера и Амур». Здесь изображается традиционный мифологический сюжет: Венера отнимает стрелы у расшалившегося сына. Хотя Веккио стремится следовать за Тицианом, его картина существенно отличается от тициановских картин. Фигура Венеры изображена у него предельно статуарно, а свет, который отражается на обнаженном теле Венеры, производит какой-то особый эффект, так, что она напоминает мраморную статую. И хотя Пальма Веккио не отвергает эротизма, но по сравнению с Тицианом его изображение Венеры и Амура лишено теплой тициановской чувственности. Эта картина выглядит в большей мере неоклассической, чем классической.

Гораздо ближе к Тициану «Купающаяся Венера» Ипполито Скаселлино, где обнаженная богиня изображена на фоне прекрасного пейзажа. Здесь античный сюжет используется исключительно для гедонистических целей.

В искусстве позднего Ренессанса усиливаются аллегорические тенденции. Они встречаются, правда, и у Тициана, когда он изображает в «Празднике Венеры» множество играющих, обнимающихся и целующихся купидончиков: всесильный Эрос превращается здесь в шаловливого putto. Однако в искусстве маньеризма античный миф довольно часто превращается в загадку, в настоящий ребус, который надо расшифровывать, чтобы понять смысл картины. Ярким примером этого служит картина Аньоло Бронзино «Аллегория любви и времени».



Блюдо с изображением головы, составленной из фаллосов. 1536.

Музей Эшмола, Оксфорд


Центр композиции этой картины составляет сидящая на коленях обнаженная Венера, которая отнимает стрелу у своего вечно юного сына Эрота. Рядом с ними другие аллегорические фигуры: Ревность в образе раздираемого страданием человека, Глупость, которую символизирует игривый мальчик с розами в руках, а так же Обман и Удовольствие. Над всем этим возвышается бородатый человек — символ уходящего и все пожирающего времени. Трудно однозначно оценить главный смысл этой картины, она, как всякое символическое произведение, многозначно, но все-таки очевидно, что эта картина служит напоминанием о том, что все в этом мире — удовольствие, ревность, обман — оказывается бессильным перед могуществом времени, и только любовь может противостоять его всеуничтожающей силе.



Блюдо с изображением Аллегории жестокой любви. 1470–1490.

Музей Виктории и Альберта, Лондон


Смысл этой аллегории можно было бы передать отрывком одного из сонетов Шекспира:

Любовь нейдет ко Времени в шуты,
Его удары сносит терпеливо
И до конца, без страха пустоты
Цепляется за краешек обрыва.
Античная мифология служила для художников Возрождения зеркалом, в котором отражались земные, человеческие чувства. Равновесие между небесной и земной Венерой постоянно поддерживалось, хотя античный миф подвергался порой переосмыслению и переоценке. В этом смысле представляет интерес картина Лоренцо Лотто «Венера и Купидон», в которой художник отходит от привычной иконографии. На ней изображена обнаженная богиня любви, которая лежит в позе отдыха на красной занавеси. Купидон, очевидно призывая свою мать к деятельности — благословлять и соединять влюбленных — тонкой струйкой мочится на ее белоснежное тело. Пожалуй, это единственная картина, на которой с богиней любви так дурно обращаются. Но зато традиционный миф приобретает юмористический характер, обретает черты веселой жанровой сценки.

Вся ренессансная живопись, основанная на античной мифологии, относилась к высокому искусству. Это была сфера божественной любви, мифа, традиции, легенды, божественного Эроса, отделенная от реальности определенной эстетической дистанцией. Но наряду с этим, художники итальянского Ренессанса изображали и реальный мир любви: молодых влюбленных, брачные союзы, скрепленные фамильными отношениями и подписями юристов, рождение и воспитание детей. Особенно популярными эти сцены были для бытовой живописи, изображаемой на посуде. Огромное количество блюд, кувшинов, кубков изображали озабоченного своими обязанностями Купидона, сценок брачного союза, которые он скреплял, изображением прекрасных женщин (bella donna) и их поклонников, влюбленных с пронзенными сердцами, свадебными церемониями и клятвами в верности. На них, как правило, наряду с влюбленными, гравировались тексты «Fedes omia vincit» (Верность побеждает все) или «Amor vol fe е dove fe non amor non puo» (Любовь нуждается в доверии и без нее не может быть любви) и т. д. Это создало керамику с так называемым Fede-мотивом, мотивом верности.

В этом бытовом жанре тоже существовала высокая этика, строгие запреты на изображения реальных любовных отношений между мужчиной и женщиной. Земная любовь, сексуальные отношения между людьми, любовные позы, рекомендуемыми для сексуального наслаждения, долгое время была редко нарушаемым табу. Тем не менее именно в эпоху Возрождения зарождается эротическая живопись.

Эротический элемент встречается уже в работах Рафаэля (1483–1520). В своих росписях виллы Фарнезины художники изображает историю любви Эрота и Психеи. Здесь он, рисуя символы плодородия, всевозможные экзотические фрукты, рисует и откровенно сексуальные предметы, как, например, мужской пенис. В портрете «Форнарина» (1520) Рафаэль не стремится идеализировать свою возлюбленную, она откровенно выглядит как прекрасная куртизанка, жестом руки указывающая на свою обнаженную грудь.



Блюдо с изображением любовных символов. 1500–1510.

Музей Виктории и Альберта, Лондон


Эротизм Рафаэля развил его ученик Джулио Романо (1492–1546). Он продолжил многие работы своего учителя. Главной его работой были росписи Палаццо дель Те в Мануе, где он, как и Рафаэль, изображает сцены любви Амура и Психеи. В его портрете «Женщина с зеркалом» (1546), хранящемся в художественном музее имени А. С. Пушкина, угадывается эротический образ Форнарины. Ему принадлежит картина «Двое влюбленных» (1524, Гос. Эрмитаж), на которой любовную сцену с молодыми влюбленными подглядывает женщина.

У Джулио Романо, как и у Рафаэля, тесно переплетаются мифологическая и бытовая живопись, любовь богов и любовь смертных людей, небесная и земная любовь. Но в 1524 году Джулио Романо делает смелый шаг. От отказывается от мифологизации любви и создает произведение, основанное на открытой эротике. В его картинах участвуют уже не олимпийские боги, а простые смертные люди. Джулио Романо рисует картины, изображающие шестнадцать различных сексуальных поз, которые получают название «II modi». К этим картинам сатирический поэт Пьетро Аретино пишет «Sonetti lussuriosi supra i XVI modi». Наконец, появляется еще одно действующее лицо. График Маркантонио Раймонди переводит картины Джулио Романо вместе с сонетами Аретино в графику. Эти графические рисунки вместе распространялись в рукописном виде, пока не попали на стол папе Клименту VII. Возмущенный понтифик заключил в тюрьму графика Раймонди, тогда как Аретино и Джулио Романо, пользуясь своим положением в обществе, избежали тюремного наказания.

Но папа, засадив в тюрьму одного из художников, не смог арестовать ни рисунки, ни поэзию, которые он объявил порнографией. Церковная цензура только разожгла интерес у читающей публики. Уже в 1527 году «II modi» появились в виде отдельной книги, которая быстро распространялась во всех сферах итальянского общества, в том числе и в самых высоких кругах. Ее можно было найти в библиотеке ученого-гуманиста, так и на книжных полках церковной иерархии. Правда, ни Аретино, ни Джулио Романо не были изобретателями чего-то нового. Эротическое искусство и эротическая литература существовали в античную эпоху. Итальянские художники не могли видеть эротические фрески разрушенной землетрясением Помпеи, но они могли быть знакомы с античной эротикой, широко распространенной в греческой вазовой живописи. Они лишь возрождали эротическое искусство античного мира. С их помощью античный эрос приобретал новые визуальные формы.



Джулио Романо. Роспись зала Амура и Психеи. 1524–1535.

Палаццо дель Те, Мантуя


Эротические сюжеты перекочевывали и в бытовую живопись. На блюде XVI века молодая девушка собирает в поле фрукты, но ее корзинка оказываются наполненной свежесорванными фаллосами. В музее Эшмолиен в Оксфорде хранится изображение мужской головы, составленное из переплетенных друг с другом фаллосов. Представляет интерес сатирическая гравюра «Триумф фаллоса» (1540), созданная в кругу писателя-гуманиста Франческо Салютати. На ней изображена античная повозка, на которой в сопровождении танцующих вакханок, голеньких путти и крылатых купидонов везут гигантский фаллос. Очевидно, художник пародирует ставшие популярными в живописи Возрождение триумфальные героические сцены типа «Триумф Цезаря», которые итальянские художники копируют с римских саркофагов.

Таким образом, ренессансная теория любви, выросшая на почве неоплатонизма, существовала не только в высокой культуре, она стала явлением и бытовой культуры. «Высокая» (мифологическая) и «вульгарная» (повседневная) концепция любви постоянно пересекались и переплелись друг с другом. Все это проникает в литературу, поэзию, живопись и графику самых разных стран Европы. Вот почему знакомство с теориями любви этой эпохи позволяет понять многое в характере европейской культуры.

В русской философии и теории искусства антиномия Небесной и Вульгарной любви, порожденное неоплатонической философией, было широко распространено. Даже А. С. Пушкин признавался в «Евгении Онегине» в своем интересе к термину «vulgar»:

Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести,
Оно у нас покамест ново,
И вряд ли быть ему в чести.
Пушкин не ошибся. В нашем литературоведении противоположность земного и небесного (Vulgaris и Celestas) приобрело странную интерпретацию. В своей книге по истории английской поэзии, характеризуя «Сонеты» Шекспира, Г. Кружков переводит эту противоположность как противостояние Афродиты Небесной и Афродиты Пошлой (?). Автор уверяет нас, что в платоновском «Пире» существуют две Афродиты — Афродита Урания и Афродита Пандемос, то есть Афродита Небесная и Афродита Пошлая[130]. Это, несомненно, новый, но парадоксальный вклад в неоплатонизм.



Джулио Романо. Любовники. Около 1524. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург


Хотелось бы напомнить уважаемому знатоку английской литературы и прекрасному переводчику английской поэзии, что в латинском языке термин «vulgaris» обладал широким значением. Он означал вовсе не пошлое, низменное, грязное, запретное, а скорее общедоступное, общепринятое, общераспространенное, и даже народное. Так переводится это понятие на всех европейских языках. Кружкова это не устраивает, и он предлагает новый перевод этих философских образов: Афродита Небесная и, как дурная антитеза, к ней «Афродита Пошлая». Конечно, олимпийские боги вели себя не всегда позволительным образом, прибегая порой к коварству, обману или даже насилию. Но никто в мире не додумался до того, что в их поведении была пошлость. Даже латинский перевод Библии на латинский язык 4-го века получил название «Biblia Vulgata». Это вовсе не означает, что это был пошлый или грубый перевод, просто он стал доступным для всех народов мира, говорящих на латыни. Поэтому называть Афродиту пошлой было бы, на наш взгляд, несколько оскорбительно. И Шекспир не всегда изображал образы Небесной любви, а обращался и к Афродите Земной, находя между Небесной и Земной любовью мостки и переходы. Для него одной без другой не бывает. Это странное искажение понятий неоплатонической философии, которое мы неожиданно встречаем у Кружкова, приводит к не менее странному выводу о пошлости в искусстве Возрождения.



Триумф фаллоса. Гравюра по рисунку Франческо Сальвиати. Британский музей, Лондон

Глава 7 Искусство и быт


[131]

1. Художник и повседневность

Центральной фигурой ренессансной культуры был художник во всем многообразии его обликов и профессиональных занятий — живописец, архитектор, поэт, скульптор, писатель. Представляет огромный интерес рассмотреть, как изменялся его образ и значение в процессе трансформации средневековья в культуру Возрождения.

Для Средневековья был характерен дуализм физического и духовного, чувственного и сверхчувственного начал. Это во многом определялось цеховой организацией производства, где художник всегда оставался ремесленником. Его труд воспринимался лишь как ремесленное занятие, художник и ремесленник стояли на одном уровне и в социальной, и культурной системе ценностей.

В эпоху Возрождения в связи с ломкой старых, феодально-сословных отношений происходит совершенно новое восприятие художника и его деятельности. Художник становится центром общественной жизни, его личность, жизнь и творчество становятся предметом многочисленных биографических описаний, к его имени все чаще приписывается эпитет divino — божественный. Как пишет Эрвин Панофский, «средние века привыкли сравнивать бога с художником, чтобы объяснить нам сущность творения божия. Возрождение сравнивает художника с богом, чтобы героизировать художественное творчество. Наступает время, когда художник становится божеством»[132].

Все это было просто мечтой, эстетической утопией. Это представление было тесно связано с реальным местом художника в обществе, его срединным положением между физическим и умственным трудом. С этим связана известная многосторонность художников этой эпохи, которые были одновременно и живописцами, и граверами, и математиками, и архитекторами, и мыслителями. Замечательными примерами этой многосторонности были Брунеллески, Альберти, Леонардо да Винчи, Микеланджело. В деятельности художника видели реальный путь преодоления того дуализма теории и практики, знания и умения, который был так характерен для культуры средневековья. Художник выступал как опосредующее звено между физическим и умственным трудом. Поэтому поиски универсального человека приводили именно к художнику, а не к мыслителю, ученому или политическому деятелю.

Одним из важных критериев оценки искусства является его отношение к повседневной жизни. В эпоху Возрождения происходит выделение искусства в самостоятельную область деятельности, превращение художника из ремесленника, каким он был в Средние века, в творческую личность. В Средние века искусство было растворено в повседневной жизни. Агнесс Хеллер пишет: «В время искусство обслуживало, с одной стороны, религию, а с другой — рыцарство. Музыка, поэзия, графика появлялись в праздничные дни, в самый высший момент повседневной жизни. И, как известно, художественная деятельность не выделялась от ремесла или от сферы развлечения. В эпоху Возрождения в этой сфере происходят серьезные изменения. Искусство выделяется из ремесла и развлечения. В соответствии с этим самосознание и индивидуальность художника значительно вырастают, так же как возникает иерархия художников. Выделение искусства из повседневной жизни становится плодотворным для обеих сторон. Теперь нет необходимости для повседневной жизни культивировать искусство как интегральную свою часть, однако искусство, основываясь на своих собственных законах, оказывает положительное влияние на повседневную жизнь. Иллюстрацией этому может служить отношение к искусству во Флоренции. В эпоху Возрождения плохая статуя вызывала появление сотни сатирических поэм, тогда как хорошая скульптура вызывала множество знаков одобрения и поклонения. Это в одинаковой мере демонстрировало публичный характер искусства и также высокий вкус публики»[133].



Сандро Боттичелли. Поклонение волхвов. 1475.

Деталь: Автопортрет. Галерея Уффици, Флоренция


Представление о доблести — virtu — приобретает особое эстетическое значение, обозначая человека, виртуозно и свободно владеющим своим делом — il virtuoso. В наше время это понятие употребляется только к музыкантам, исполнителям на каком-либо инструменте. В эпоху Возрождения каждый художник был виртуозом. На смену средневековому представлению о совершенном человеке как о знатоке, умеющем все созерцать и обо всем рассуждать, выступает идеал человека, умеющего все талантливо делать.

Это новое представление о художнике можно проследить в любой сфере художественной деятельности — музыке, живописи, архитектуре, скульптуре. Художественная деятельность придает повседневной жизни особый смысл, она становится ее необходимым, органическим элементом.

2. Живопись как украшение и зеркало мира

Итальянское Возрождение добилось огромных успехов в области изобразительного искусства. Этому содействовали многие причины: широкая практика градостроительства, требующая декоративных и художественных работ, изменение положения художника в обществе, широкая система меценатства, позволяющая профессиональным художникам получать многочисленные заказы. Но, очевидно, главное, что революционизировало итальянское искусство этой эпохи заключалось в открытии законов перспективы, заслуга, которая в равной степени принадлежит математикам, архитекторам, живописцам.

Начиная с XIV века изобразительное искусство и архитектура становятся предметом пристального изучения. Можно сетовать, как это делает, например, М. В. Алпатов, что литература об этих предметах была лишена целостности и систематичности. Алпатов пишет по этому поводу. «Среди высказываний одни были проницательны и глубокомысленны, другие — поверхностны и легковесны. Извлечь из них стройную систему эстетики по меньшей степени затруднительно. Ограничиться высказываниями авторов — значит оказаться лицом к лицу перед разноголосицей мнений, которые невозможно свести к одному знаменателю. Расположить их в хронологической последовательности — это не значит составить себе представление об историческом развитии возрожденческих взглядов на искусство. Между Альберти и Леонардо существовала преемственная связь, но от взглядов на искусство Гиберти трудно протянуть нить к воззрениям Микеланджело. Многие высказывания нельзя связать с отдельными явлениями искусства. Между теорией и творчеством часто не было совпадений даже у одного художника»[134].



Тициан. Автопортрет. 1562–1674. Государственные музеи, Берлин



Рафаэль. Автопортрет. 1506. Галерея Уффици, Флоренция


Все эти критические суждения вполне оправданы. Теоретические суждения о живописи, с которыми мы встречаемся в XV–XVI веках, чрезвычайно разнообразны, порой отрывочны и с трудом сводятся к какой-либо целостной системе. Но это не означает, что в эпоху Возрождения вообще не существовало каких-то единых принципов в понимании пластических видов искусства.

Прежде всего, именно в эту эпоху появился новый жанр научной литературы, в котором осмысливалась теория изобразительного искусства — теоретический трактат. Известно, что в античную эпоху главным теоретическим жанром был экфрасис, связанный с описанием произведений искусств. Этот жанр имел риторическую природу, многие античные авторы, как, например, Каллимах, Филострат (старший и младший), демонстрировали замечательный талант в описании сюжетов искусства. Само это описание было предметом риторического искусства, предметом восторженного восхваления, но в нем, как правило, было мало реальных фактов и совершенно отсутствовала критика. Более того, некоторые произведения в этом жанре посвящались к произведениям искусства вымышленным и даже реально не существующим. Методы анализа искусства, характерные для экфрасиса, получили отражение в принципах «ut pictura poesis» (поэзия как живопись) и «ut rithorica pictura» (живопись как риторика).

В средние века экфрасис уступает место литературе, содержащей практические наставления художникам и ремесленникам и образцы рисунков для подражания. Очевидно, подобного рода «книги рисунков» имели массовый характер. Во Франции типичным образцом этой литературы является «книга рисунков» Виллара де Оннекура. Подобная книжечка образцов, прекрасно и реалистически выполненных, с изображением экспрессивных образов птиц и животных, хранится в музее Модлин-колледжа в Кембридже. Несомненно, что эта литература имела широкое хождение и носила чисто утилитарное, можно сказать, учебное назначение, служила художникам-ремесленникам образцом того, как надо рисовать.

Переходный характер от этих учебных пособий к размышлению об искусстве представляет знаменитый «Трактат о живописи» Ченнино Ченнини (1390). В нем содержится еще много положений, идущих от средневековья, например требование к художникам следования образцам, которые, правда, сочетаются с новыми идеями, с признанием фантазии и воображения в творчестве.



Неизвестный художник. Идеальный город. 1490–1500. Картинная галерея, Берлин



Андреа Палладио. Четыре книги об архитектуре. Фронтиспис. 1570. Венеция


Новый тип литературы о живописи возникает в XV веке. Он получает форму теоретического трактата, в котором автор покидает позицию пассивного наблюдателя и описателя произведения, как это было в экфрасисе, и становится активным реципиентом художественного процесса, сочетающем в себе теоретика, эстетика, художественного критика и педагога. В трактатах о живописи эпохи Возрождения, в частности в сочинениях Гуарино и Вазари, традиция экфрасиса сохраняется, хотя она и существенно переосмысливается. Но главное в них заключается в обсуждении таких вопросов, как композиция произведения, выбор сюжетов, применение к живописи числовых пропорций и законов перспективы, изложение правил творчества. Авторы трактатов критически обсуждают недостатки в композициях современных им художников, критикуют несовершенные работы и предлагают пути к достижению художественного совершенства. Автор берет на себя роль судьи в вопросах стиля и художественного вкуса, он сочетает в одном лице критика, теоретика и историка искусства.

На развитие ренессансной теории искусства большое влияние оказала гуманистическая традиция, которая исходила из античной риторической традиции и признания слова в качестве наиболее адекватного средства художественного познания. Это отражается в терминологии, которая используется в первых ренессансных трактатах по живописи. Это убедительно показывается в исследованиях В. П. Зубова, М. Бэксанделла, Р. Ли[135]. Последний в своей работе «Ut pictura poesis: гуманистическая теория живописи» исследует традиционный принцип «живопись как поэзия» и анализирует такие термины, как imitatio (подражание), expressio (выражение), decorum (соответствие). Этот подход, как показывают дальнейшие исследования, оказался чрезвычайно плодотворным как для исследования гуманизма, в частности для исследования его судеб, так и для изучения теории живописи.

Одним из первых теоретиков пластического искусства, как живописи, так и скульптуры и архитектуры, был выдающийся художник Леон Баттиста Альберти (1404–1472). Творческая мысль Альберти находилась в развитии и связана с несколькими различными этапами. На первом этапе своего развития Альберти предстоит как гуманист, автор педагогических и нравственных сочинений «О семье» и «О спокойствии души». Как и большинство гуманистов, Альберти разделял оптимистическую мысль о безграничных возможностях человеческого познания, о божественном предназначении человека, о его исключительном положении в мире.

Гуманистические идеалы молодого Альберти лучше всего отражены в его трактате «О семье». Здесь он говорит о божественной природе человека, которого природа одарила способностью творчества. «Природа сотворила человека отчасти небесным и божественным, отчасти же самым прекрасным среди всего смертного мира… Она дала ему ум, понятливость, память и разум — свойства божественные и в то же время необходимые для того, чтобы различать и понимать, чего следует избегать и к чему следует стремиться, чтобы сохранить самих себя». Эта мысль, во многом созвучная трактату Пико делла Мирандола «О достоинстве человека», пронизывает всю деятельность Альберти как художника, ученого и мыслителя.

Впрочем, этика Альберти получает различное истолкование в исследовательской литературе. Для одних, как, например, в работах Л. Брагиной и Н. Ревякиной, она демонстрирует светский, активный характер, ориентацию на земные, жизненные проблемы, для других, в частности для итальянского историка Э. Гарена[136], — она носит пессимистический и противоречивый характер.

Второй этап в научном творчестве Альберти связан с написанием трактатов по теории искусства — «О живописи», «О статуе», «Об архитектуре». Здесь Альберти — новатор, создатель нового метода понимания и интерпретации искусства. Поэтому он дистанцируется от жанра экфрасиса, который был так близок гуманистам, и отчетливо осознает новаторский характер своих работ.

В основе трактата «О живописи» (1435) лежит пафос новаторства. Знакомясь с этим сочинением Альберти, мы видим, что им движет энтузиазм первооткрывателя. Он отказывается следовать описательному методу Плиния, основанному на анекдотах и недостоверных историях. «Нам здесь не требуется знать, кто были первыми изобретателями искусств или первыми живописцами, ибо мы не занимаемся пересказом всяких историй, как это делал Плиний, но заново строим искусство живописи, о котором в наш век, насколько я знаю, ничего не найдешь написанного». Очевидно, что Альберти не был знаком с трактатом Ченнини: эти трактаты разделяет 45 лет — слишком длительные период для этой динамичной эпохи.

Альберти отвергает практику копирования образцов и следование канонам. Один из главных принципов его теории живописи — потребность в разнообразии, поиски нового. «Как в кушаньях и в музыке новизна и обилие нравятся нам тем больше, чем больше они отличаются от старого и привычного, ибо душа радуется всякому обилию и разнообразию, — так обилие и разнообразие нравятся нам в картине»[137].

Этот интерес к «разнообразию» проявляется, в частности, в изображении как идеального, прекрасного, так и гротескного, карикатурного. Историков искусств давно занимала загадка, для какой цели Альберти изобразил несколько гротескных голов, карикатурно утрируя старческие лица, заостряя носы, опуская концы губ, выпячивая подбородки. Откуда у Альберти, мастера идеальных образов, эта тяга к откровенно безобразным образам? Э. Гомбрих, написавший специальную статью на эту тему, объясняет появление этих голов стремлением художника к универсализму, демонстрацией того, что любая природная материя может быть предметом искусства. В этом смысле собственные рассуждения Альберти на тему о безобразном служат некоторым диссонансом. Здесь Альберти следует за аристотелевским определением смешного как некоторой ошибки, ни для кого не пагубной. Безобразное у Альберти трактуется как некоторая ошибка, которую следует скрывать.

«Некрасивые на вид части тела и другие им подобные, не особенно изящные, пусть прикрываются одеждой, какой-нибудь веткой или рукой. Древние писали портрет Антигона только с одной стороны его лица, на которой не был выбит глаз. Говорят также, что у Перикла голова была длинная и безобразная, и поэтому он, не в пример другим, изображался живописцами и скульпторами в шлеме»[138].

Эстетические принципы Альберти представляли сложный синтез стоицизма, аристотелизма, неоплатонизма. Все это позволяло Альберти создавать систему взглядов на искусство, в корне противоположную эстетической системе средневековья. Ориентированная на античную традицию, главным образом на Аристотеля и Цицерона, она носила в основе своей реалистический характер, признавала опыт и природу основой художественного творчества и давала новое истолкование традиционным эстетическим категориям.

В соответствии с духом времени Альберти придает большое значение геометрии и математики для живописи и говорит, что «тот, кто не знает геометрии, никогда не станет хорошим художником». Вряд ли следует считать этот интерес к геометрии «маниакальной завороженностью геометрией»[139]. Дело здесь, конечно, не в какой-то массовой патологии или моде. На самом деле, математика и геометрия были единственным практическим способом овладением законами перспективы. Как справедливо замечает М. Н. Макарова, автор учебника по перспективе, «эпоха Возрождения была периодом бурного развития техники и строительства. Поэтому теория перспективы развивалась на геометрической основе и во взаимосвязи изобразительного искусства с математикой. В связи с этим единство подхода к развитию теории перспективы ученых-математиков и деятелей искусства было естественным»[140]. К тому же Альберти совершенно далек от всяких математических спекуляций в духе Средневековья. Он сразу же оговаривается, что о математике он пишет «не как математик, а как живописец». Живопись имеет дело только с тем, что доступно зрению, с тем, что имеет определенный визуальный образ. Эта опора на конкретную основу визуального восприятия характерна для всего Возрождения.

В «Трактате о живописи» Альберти развивает новое учение о композиции (compositio), которое приходит на смену средневековой практике копирования образцов. Термин «compositio» он берет из античной риторики, его противоположностью является «dissolutio», то есть беспорядочность, несвязанность. Теория композиции предполагала организацию живописного пространства как определенной целостности и взаимной связанности всех элементов картины.



Франческо ди Джорджо Мартини и Пьеро делла Франческа. Идеальный город.

1480–1490. Национальная галерея, Урбино


В качестве модуля всего изображения у Альберти считается третья часть человеческой фигуры, которая помогает правильно организовать все живописное пространство, соединить воедино все элементы изображения. Как показал М. Бэксанделл, учение о композиции Альберти идет вслед за античной риторикой. Как в риторике построение целостного периода строится в определенной последовательности «слово — фраза — предложение — период», так и в живописи существует композиционная цепочка «поверхность — член тела — тело — картина». Не случайно, Альберти в своем трактате говорит: «Я хочу, чтобы молодые люди, которые только что, как новички, приступили к живописи, делали то же самое, что, как мы видели, делают те, которые учатся писать. Они сначала учат формы всех букв в отдельности, то, что у древних называлось элементами, затем учат слоги и лишь после этого — как складывать слова»[141]. Тем самым Альберти утверждает единство словесного и живописного изображения, хотя живопись он называл «цветом всех искусств», ставя ее выше поэзии. Ренессансная живопись утверждала превосходство зрения над словом, как в теории, так и в художественной практике.

Учение о композиции имело целью не только объединять и гармонизировать все элементы живописного пространства, но и гармонизировать разновременные элементы, относящиеся к прошлому, настоящему и будущему. В Средние века картины часто строились как рассказ о событии, которое происходит в разных временных пластах. Такие повествовательные картины-рассказы существуют и в эпоху Возрождения, но художники этой эпохи стремятся не разделять вневременные планы, а наоборот, соединять их, сблизить разноплановые и разновременные моменты. Они стремились до минимума свести познавательные моменты, чтобы композиция не читалась, а мгновенно узнавалась.

Композиция у Альберти тесно связана с изображением сюжета (istoria). Этот сюжет должен подчиняться законам композиционного размещения и измерения. «Когда же нам придется писать историю, мы сначала основательно продумаем, какого рода она должна быть и какое размещение будет для нее самым красивым. Прежде всего, мы сделаем себе наброски и эскизы, как для всей истории, так и для каждой ее части…»[142].

Но главное и принципиально новое в трактате Альберти о живописи заключается в теории перспективы (perspective artificialis). О теории и практике перспективы мы говорим в специальном разделе, чтобы выделить их значимость.

Между теорией живописи Леонардо да Винчи и Альберти, при всем их различии, существует много общего. Прежде всего, это признание приоритета зрения над другими чувствами. Причем даже термины они употребляли общие. Альберти строил свою картину как «окно в мир», для Леонардо да Винчи глаз — «окно души». Оба они стремились к «разнообразию», истолковывая его как универсальный эстетический принцип. Много общего и в понимании ими композиции как средства достижения художественного единства. Леонардо да Винчи тоже стремился к композиционному единству. «Тот общеупотребительный способ, — писал он, — каким живописцы расписывают стены капелл, следует весьма порицать на вполне разумных основаниях. Они изображают один сюжет, затем поднимаются на другую ступень и изображают другой сюжет, затем третий и четвертый. И если бы ты захотел сказать: каким образом могу я изобразить жизнь святого, разделенную на много сюжетов, на одной и той же стене? — то на это я тебе отвечу, что ты должен поместить первый план с его точкой зрения на высоте глаза зрителя этого сюжета, и именно в этом плане должен ты изобразить первый большой сюжет; потом, уменьшая постепенно фигуры, дома, на различных холмах и равнинах сделаешь ты все околичности данного сюжета»[143].

Различия между ними состоят в понимании исходного момента композиции. Для Леонардо таким моментом является эскиз, фиксирующий образ целого, за которым идет детальная разработка, тогда как у Альберти «inventio», построение сюжета начинается с разработки соотношения целого и части и последовательном движении от части к целому. Альберти, исследуя пропорции, обращается прежде всего к человеческому телу, тогда как Леонардо да Винчи интересуется пропорциями не только человека, но и животных, растений. Но все это свидетельствует только об отличиях в деталях, тогда как мировоззрения обоих художников демонстрируют удивительное единство.

В Италии во второй половине XVI века появляется новый тип литературы об искусстве, отличающийся от трактатов Альберти и Леонардо да Винчи. Они были написаны в живой, диалогической форме и обращались к современному искусству, обсуждая достоинства и недостатки отдельных художников или различных художественных школ. Начало этой литературе положили заметки об искусстве венецианского писателя Пьетро Аретино, который доказывал преимущество венецианской школы живописи, основанной на колорите. Эту традицию продолжил венецианский художник Паоло Пино, написавший «Диалог о живописи» (1548), а также Лодовико Дольчи, автор «Диалога о живописи» (1557). С полемикой против прославления венецианской школы живописи выступил тосканский писатель А. Ф. Дони, который, полемизируя с Дольчи, обосновывал в своем диалоге «О рисунке» (1549) приоритет флорентийской традиции, культивировавшей в большей степени рисунок, а не колорит.

Вся эта литература продолжает идеи позднего Возрождения — о месте и роли художника, о взаимоотношении зрения и слова, колорита и рисунка и т. д. Только теперь это не ученая литература, а живой, непринужденный разговор, в котором представлены противоположные точки зрения.

В эпоху Возрождения рождается новая научная дисциплина — история искусства. Ее основоположником был гуманистический писатель, живописец и архитектор Джорджо Вазари (1511–1574). Он родился в городе Ареццо, учился живописи у художника Луки Синьорелли. Позднее Вазари переезжает во Флоренцию, где работает при дворе Медичи. В 1546 году его приглашают ко двору кардинала Алессандро Фарнезе в Рим, где у него возникает идея написать книгу о выдающихся художниках своего времени. Вернувшись во Флоренцию, он издает в 1550 книгу «Жизнеописания выдающихся живописцев, ваятелей и зодчих», которая на несколько веков стала источником о жизни и творчестве современных художников. (Второе, более расширенное издание выходит в 1568 году.)

Это — первая история искусства. Конечно, ее зачатки можно находить в античной древности, как, например, в «Естественной истории» Плиния. Но сведения об истории искусства у Плиния отрывочны и к тому же носят подчас анекдотический характер. Вазари пытается систематизировать огромный биографический материал, сопровождая его своими комментариями и оценками.

Книга Вазари состоит из трех частей: в первой рассматривается искусство Италии XIV века — от Джотто до Пизано, вторая обращается к художникам эпохи Кватроченто и третья — к художникам XVI века, включая Леонардо да Винчи, Рафаэля и Микеланджело. В этих книгах Вазари дает портреты итальянских художников, отбирая художников по принципу: «лучших из хороших, и самых лучших из лучших». В предисловии Вазари кратко касается вопроса о происхождении искусства в Древней Греции, затем о его падении в эпоху Константинополя, которая проявляется в «византийском стиле», существовавшем в Италии до XIII века. Но, по мнению Вазари, только начиная с Джотто и Чимбакуе история пошла по правильному пути, пока искусство не достигло в творчестве Микеланджело действительных высот — «maniera grande».

В своей книге Вазари цитирует Дюрера, Альберти, Серлио, широко использует эстетическую терминологию — рисунок, порядок, мера, красота, грация, стиль (maniera), вымысел (invention). Он применяет к художнику такие понятия, как ingegno, furore, divino, говорит об искусстве как подражании природе.

Вазари исходит из концепции бесконечного прогресса искусства, от «варварского стиля» к хорошей, «средней» и, наконец, высокой (grand) манере. Уже Рафаэль, по его словам, «не человек, а живой бог», а искусство Микеланджело носит божественный характер (divine), представляя вершину в поступательном движении искусства к совершенству. Таким образом, Вазари рассматривает искусство на широком историческом фоне как процесс прямолинейного, безостановочного прогресса.

При всем новаторском характере книга Вазари имела очевидные недостатки. Это было связано с отрицания византийского и средневекового искусства, возвеличением флорентийского искусства и недооценкой других школ итальянской живописи. Но достоинства этой первой истории искусства перевешивали недостатки, и поэтому она совершенно справедливо стала исходной точкой для всех последующих исследований истории искусства.

В трактате Вазари сказалась еще одна черта — склонность к субъективной, изощренной красоте, которую он означал термином «грация», в противоположность объективной красоте, основанной на подражании природе. Это делало его позиции близкими к маньеризму — направлению в искусстве и эстетике позднего Ренессанса.

Не следует рассматривать маньеризм только как деградацию искусства Возрождения. Против этого в свое время возражал Макс Дворжак, который писал: «Согласно первому впечатлению, перед нами — малосостоятельное, эпигонское искусство. Вследствие этой мнимой несостоятельности и возникло определение маньеризм; оно подразумевает искусство, носители которого превращают заветы мастеров эпохи Высокого Возрождения в манеру»[144].

Это представление о маньеризме Дворжак считал упрощенным. На самом деле происходили определенные изменения внутри самого искусства Возрождения. Оно начинает ориентироваться не на природу, а на художественного гения. На смену объективизму Высокого Возрождения, основанному на законах и правилах, приходит индивидуалистический субъективизм. «Повсюду, — пишет Дворжак, — центром тяжести оказывается не объект, а субъект. На смену единству внешнему приходит внутреннее единство, обусловленное лихорадочным желанием субъективно связать искусство с духовной жизнью»[145].

Маньеризм представляет собой не только новый художественный стиль, он рождает и новую эстетику, новое понимание художественного творчества. Во второй половине XVI века появляется целый ряд теоретических сочинений о живописи, основанных на принципах маньеризма. Это «Трактат о живописи» (1584) Винченцо Данти, «Идея храма живописи» (1590) Паоло Ломаццо, «Идея скульпторов, живописцев и архитекторов» Федериго Цуккаро (1607).

Эстетические идеи маньеристов существенно отличаются от теоретиков Возрождения. Если Альберти, Гиберти или Леонардо да Винчи считали математику универсальной и прочной основой науки о живописи и архитектуры, то теоретики маньеризма совершенно отрицают роль математики для искусства. Наиболее отчетливо эту мысль высказал Цуккаро. «Я утверждаю и знаю, что говорю правильно, следующее: искусство живописи не берет свои основные начала в математических науках и не имеет никакой необходимости прибегать к ним для того, чтобы научиться правилам и некоторым приемам для своего искусства; оно не нуждается в них даже для умозрительных рассуждений, так как живопись — дочь не математических наук, но природы и рисунка»[146].

Более того, Цуккаро выступает против всяческих правил, которые сковывают, по его мнению, творчество художников. Пусть они существуют для математиков и геометров. «Мы же, профессора рисунка, не нуждаемся в других правилах, кроме тех, которые дает нам сама природа, чтобы подражать ей»[147].

Эта мысль перекликается с убеждением Винченцо Данти о том, что в живописи никакие правила вообще не существуют. «В архитектуре нетрудно установить правила и порядок, пользуясь мерой, ибо то, что там делается, основывается на точках и линиях, в отношении которых меру применять легко; но в живописи и скульптуре, не поддающихся точному измерению, нет правила, которым можно было бы пользоваться вполне».

В сочинении Цуккаро остро проявляется дуализм внешнего и внутреннего, субъекта и объекта. Чтобы преодолеть этот дуализм, Цуккаро выдвигает концепцию «внутреннего» и «внешнего» рисунка, полагая, что последний существует только для того, чтобы реализовать тот внутренний рисунок, который существует в уме художника, независимо от какого-либо практического опыта. Все это противостояло основным положениям эстетики и теории живописи Возрождения.

В целом следует признать, что маньеризм, отказываясь от многих положений Ренессанса, отражал тревожную и трагическую ситуацию эпохи. Гармонической ясности и классической уравновешенности зрелого Возрождения он противопоставлял напряженность и изощренность художественных поисков, открывая дорогу новому художественному направлению XVII века — барокко.

В эпоху Возрождения, наряду с теорией живописи, развивается и теория архитектуры. Первым архитектурным трактатом явились «Десять книг об архитектуре» Альберти[148]. В этом трактате многое идет от сочинения Витрувия, также написанного в десяти книгах, хотя довольно часто отходит от Витрувия, полемизирует с ним и находит новые описания искусства зодчества. Альберти использовал огромное количество терминов, смысл и значение которых прекрасно проанализировал В. П. Зубов в своей докторской диссертации «Архитектурная теория Альберти» (1946).

Вслед за трактатом Альберти архитектор и скульптор Антонио Аверлино, принявший греческое имя Филарете, написал свой собственный трактат об архитектуре, написанном около 1464 года[149]. Он существенно отличается от трактата Альберти — он написан, в отличие от латинского сочинения Альберти, на итальянском языке. И хотя Филарете вспоминает и о Витрувии, и об Альберти, он не повторяет их, а идет своим путем. Его сочинение — не ученый трактат, а свободное повествование в 25 книгах о своем собственном архитектурном опыте, об идеальном городе Сфорцинде, построенном в некоем месте в форме восьмиконечной звезды, а также об архитектуре нового стиля, в частности о работах Брунеллески, которые он противопоставлял работам других архитекторов.

В Италии XVI века утверждается культ Витрувия. Не случайно «Академия доблести» ставила своей целью изучение и переиздание сочинения знаменитого римского историка. Комментарии к трактату Витрувия «Десять книг об архитектуре» пишут многие авторы. Себастьяно Серлио издает пять книг об архитектуре, которые выходят в разные годы (с 1537 по 1547 годы) в Венеции и в Париже.

Якопе Виньоло издает книгу «Правила пяти ордеров» (рус. перевод А. Г. Габричевского 1939 года), в котором он опирается на Витрувия. Комментатор Витрувия из Венеции Даниеле Барбаро в 1556 году издает свой многолетний труд «Комментарии к десяти книгам Витрувия» (рус. перевод Ф. А. Петровского, В. П. Зубова и А. И. Венедиктова издан в 1938 году). Значение этого сочинения объясняется тем, что оно писалось под влиянием архитектора Андреа Палладио и отразило многие его идеи. Наконец, сам Палладио публикует в 1570 году «Четыре книги об архитектуре» (рус. перевод И. А. Жолтовского издан в 1938 году), в котором содержатся описания как древних, так и современных памятников архитектуры.

Серию ренессансных трактатов по архитектуре завершает трактат архитектора Винченцо Скамоцци, ученика Палладио «Идея универсальной архитектуры», который был опубликован в 1615 году. В подражании Витрувию он должен быть опубликован в десяти книгах, но были опубликованы только шесть книг. В этом трактате, помимо традиционного описания ордерной системы, интерес представляет обширный список архитекторов, принадлежащих эпохе итальянского Возрождения.

Принципы ренессансной архитектуры распространились во многих странах Европы. Под влиянием итальянских авторов сочинения об архитектуре появились во Франции, Испании, Германии, Нидерландах. Слава итальянских архитекторов вышла за пределы Италии. Палладианский стиль в архитектуре с огромным успехом практиковал Иниго Джонс в Англии[150], в России усилиями архитектора из Болоньи Аристотеля Фьораванти был построен московский Кремль. Теория и практика искусства Ренессанса лежали в основе многих европейских художественных инноваций.

Теория живописи и архитектуры, которая получила развитие в эпоху Возрождения, радикально повлияли на европейскую художественную культуру. Несмотря на то, что нас отделяет от этой эпохи более пяти столетий, мы все еще пользуемся интеллектуальным наследием этого времени, а многие понятия ренессансной этики, эстетики и философии органично вошли в наше мышление и используются в повседневном обиходе современной культуры.

Характерной особенностью культуры Возрождения является то, что изобразительное искусство глубоко вошло в повседневную жизнь, стало украшать не только соборы, но и частные дома, дворцы и виллы. Оно носило демократический характер и было достоянием всех граждан.

3. Открытие перспективы

Одним из самых выдающихся, можно сказать, революционных достижений эпохи Возрождения было открытие перспективы. Это открытие коренным образом изменило метод творчества во всех видах искусства. Если бы не изобретение перспективы, искусство этой эпохи выглядело бы совершенно иначе. Более того, и мир выглядел бы по-другому, и наше зрение было иным, и мыслили бы мы по-другому, потому что наше визуальное мышление было бы иным. Я думаю, что законы перспективы были не менее важными, чем законы Ньютона. Это была настоящая революция, революция в видении мира, в сознании, в мышлении, и уж конечно, в искусстве.

В искусстве Возрождения перспектива — главный и революционный принцип. Она создала новые возможности в передаче пространства в живописи и архитектуры, которых не знало предшествующее искусство. Средневековая иконопись пользовалась только обратной перспективой. Возрождение открыло линейную перспективу, которая позволила изображать глубину и подвижность живописной и архитектурной композиции, представлять мир таким, каким мы его видим. Таким образом, гуманистическая картина мира, ставящего человека в центр бытия, как бы получила визуальное подтверждение. Построение картины отражает законы мира, оно зависит от расположения наблюдателя[151].

Все художники Возрождения, без всякого исключения, следуют законам перспективы в своем творчестве, а некоторые, как, например, Паоло Учелло, демонстрируют их в наглядном и порой гипертрофированном виде, создавая впечатление, что они рисуют свои картины лишь только для того, чтобы проиллюстрировать перспективные закономерности художественного видения. Такова, например, его картина «Охота в лесу», находящаяся в музее Эшмолиэн, Оксфорд. В ней движения охотников, держащих пики, движение лошадей, охотничьих собак, оленей — все направлено к удаляющемуся визуальному центру, что создает впечатление глубины пространства.

Практика перспективы получает всестороннюю теоретическую разработку. Многие ренессансные художники — Лоренцо Гиберти, Филарете, Пьеро делла Франческа — пишут теоретические трактаты о перспективе, развивая и усложняя математические, геометрические и психологические наблюдения о перспективе[152].

Альберти в своем трактате о живописи закладывает основы теории перспективы. Перспективный метод построения изобрел Брунеллески, у которого он остался техническим приемом, так как теоретического изложения своего метода архитектор не оставил. Считается, что Альберти развил и теоретически обосновал то, что на практике сделал Брунеллески. Во всяком случае, трактат Альберти был первым теоретическим изложением законов перспективы.



Франческо ди Джорджо Мартини и Пьеро делла Франческа. Идеальный город. 1480–1490. Национальная галерея, Урбино



Альберти исходит из того, что зритель находится вне пространства изображения. Он пишет: «Сначала там, где я должен сделать рисунок, я черчу четырехугольник с прямыми углами, такого размера, какого я хочу, и принимаю его за открытое окно, откуда я разглядываю то, что на нем будет написано»[153]. Альберти предложил практический способ изображения перспективных сокращений путем применения сетки, наложенной на стекло. Он же применял дистанционные точки, в которых должны пересекаться диагонали квадратов.

Теория перспективы вносила в искусство момент относительности. Мы воспринимаем мир не в его статичной неподвижности, а в зависимости от того, как он воспринимается. Хотя параллельные линии никогда не сходятся, мы видим, что они сближаются друг с другом, уходя в бесконечность.

Альберти сформулировал не только принципы линейной перспективы, но и зачатки понимания воздушной перспективы. Он указывал на то, как изменяется восприятие цвета и света. «Изогнутые лучи несут с собой тот цвет, который они находят на поверхности. Ты ведь видишь, что гуляющий по лугу на солнце кажется зеленым с лица»[154].

Мысли Альберти о перспективе получили дальнейшее развитие в трактатах на эту тему более поздних ренессансных художников и ученых. Итальянский художник Пьеро делла Франческо в трактате «О живописной перспективе» писал: «Многие живописцы хулят перспективу, так как не понимают проводимых ею линий и углов, посредством которых соразмерно описываются всякие контуры и очертания… Я утверждаю, что перспектива необходима. Она пропорционально различает все величины, доказывая как подлинная наука сокращение и увеличение посредством линий».

Развитие теории перспективы мы находим у Леонардо да Винчи. Трудно сказать, какая сторона творчества этого выдающегося человека — научная или художественная — доминировали в его деятельности. Но очевидно, что они не противостояли, а напротив, поддерживали друг друга. «Является ли живопись наукой или нет? Наукой называется язык мысли, имеющей свое происхождение в изначальных принципах, далее которых в природе ничего нельзя найти, что составляло бы часть этой науки. Никакие человеческие исследования нельзя назвать подлинной наукой, если они не прошли через математические доказательства. И если вы скажете, что истинные науки — начинающиеся и оканчивающиеся в уме, то это неверно и должно быть отброшено по многим признакам, и, прежде всего потому, что в такой язык мысли не входит опыт, а без этого ничего не является достоверным»[155].

Говоря, что живопись — это «мать перспективы», Леонардо да Винчи выделял три вида перспективы — линейную, воздушную и цветовую. «Эта перспектива делится на три части. Первая из них содержит только очертания тел; вторая трактует об уменьшении цветов на различных расстояниях; третья — об утере отчетливости тел на разных расстояниях. Но первую, которая распространяется только на очертания и границы тел, называют рисунком, то есть изображением фигуры какого-либо тела. Из нее исходит другая наука, которая распространяется на свет и тень, или, лучше сказать, на светлое и темное; эта наука требует многих рассуждений»[156].

Эти свое теоретические рассуждения Леонардо да Винчи подтвердил своими художественными экспериментами, в частности приемом «сфумато», с помощью которого отдаленные предметы обволакиваются воздушной дымкой и как-бы растворяются в глубине живописного пространства.

Теория перспективы привлекала не только художников, но и ученых. В 1600 году итальянский математик Гвидо Убальди (1545–1607) опубликовал «Шесть книг о перспективе», в которой выдвинул 23 правила линейной перспективы и разработал основы для передачи теней в перспективном изображении.



Паоло Учелло. Битва при Сан-Романо. Около 1450.

Национальная галерея, Лондон


Разрабатываемая итальянскими учеными и художниками теория ренессансной живописи получала широкое распространение и в других странах. Во Франции Жан Пелерен издает в 1505 году трактат «О художественной перспективе», в котором он ссылается не только на опыт итальянской живописи — Леонардо, Рафаэля, Микеланджело, но и на других крупных художников стран Западной Европы, в частности Дюрера, Балтунга, Фуке.

Выдающийся немецкий художник Альбрехт Дюрер (1471–1528) изложил методы перспективного изображения в своей книге «Руководство к измерению с помощью циркуля и линейки линий, поверхностей и целых тел» (1525). Некоторые его приемы построения изображений с помощью проекций получили в дальнейшем название «способ Дюрера». Дюрер удачно сочетал пропорции человеческого тела с законами перспективы. Можно сегодня сетовать по поводу перегруженности сочинений Дюрера математическими измерения, но в эпоху Возрождения математика и геометрия были единственным способом научного подхода к искусству.

Как отмечает Сэмюель Эдгертон, автор книги о линейной перспективе, «не вызывает сомнения, что гений Леонардо да Винчи, Колумба и Коперника были катализатором той революции в новой системе коммуникации, которую создала линейная перспектива. Действительно, разве смог бы без линейной перспективы человек западного мира представить и создать ту инженерию, которая эффективно двинула его от ньютоновской парадигмы к освоению космоса? Запуск космических ракет, наблюдение черных дыр, расщепление атома — все это в конечном счете результат открытия удаляющейся от зрителя точки»[157].

4. Музыка и музицирование

Эпоха Возрождения наиболее ярко представлена для современного сознания визуальным искусством, теми открытиями, которые запечатлелись в языке живописных образов и архитектурных ансамблей. Конечно, самое главное и самое революционное в живописи Возрождения — это перспектива. Она совершенно по-новому позволила передавать пространство в живописном произведении, открыла его глубину и органическую связь с возможностями человеческого зрения.

Гораздо труднее говорить о том, что нового принесла искусству музыкальная культура этой эпохи. Здесь мы можем обнаружить отголоски средневековой традиции, которая продолжала существовать, несмотря на бурное развитие светской музыки. И тем не менее в музыке этой эпохи происходят существенные изменения, появляются новые музыкальные жанры и стили, новые принципы музыкального исполнения. Прежде всего, изменяется социальный статус художника — композитора и музыканта. Теперь он уже не изгой общества, подобно гистриону, совмещавшем в одном лице музыканта, шута и фокусника, не ученый монах или церковный певец, не участник музыкальных турниров — трубадур или трувер, а именно мастер, виртуоз, обладающий мастерством и знанием и к тому же имеющим высокое социальное признание. Этическое понятие о доблести — virtu — приобретает эстетическое значение, обозначая художника, свободно и виртуозно владеющим своим делом — il virtuoso. На смену средневековому представлению о музыканте как знатоке, знающему все о числовой природе музыки, приходит представление о музыканте как человеке, умеющем все разумно делать.

В эпоху Возрождения в общественную и частную жизнь широко проникает светская музыка. В Италии при дворах образуются музыкальные кружки, состоящие из дворян и людей высокого знания. Даже для знатных представителей дворянства занятия музыкой не считаются зазорными, а напротив, признаются почетными и благородными.

В эпоху Возрождения музыка играет огромную роль, уступая по своему значению только живописи. На протяжении всего Средневековья она считалась одним из элементов «свободных искусств», но только как теоретическая дисциплина, как некоторая разновидность математики и знания символики чисел, лежащих в основе различных ладов. Теперь же наступает время практическим занятиям музыки. В это время в городах Италии, Франции, Германии и Англии образуются сотни музыкальных кружков, в которых с увлечением занимались композицией или игрой на различных музыкальных инструментов. О необычайной распространенности музыки в гражданской жизни XV–XVI веков свидетельствует живопись этого времени, которая в бесконечном варианте изображает людей, занимающихся музыкой — поющих, играющих, танцующих, импровизирующих.

Владение музыкой и знание ее теоретических принципов считается чуть ли не обязательным элементом светской культуры и дворянской образованности. Бальдассаре Кастильоне в своем знаменитом трактате «О придворном», представляющем своеобразный кодекс придворной морали, пишет, что человек не может считаться придворным, если он не владеет музыкой. «Меня не удовлетворяет придворный человек, если он не музыкант, не умеет читать музыку с листа и ничего не знает о разных инструментах, ибо, если хорошенько подумать, нельзя найти более почтенного и похвального отдыха от трудов и лекарства для больных душ, чем музыка. В особенности необходима музыка при дворах, так как, кроме развлечения от скуки, она много дает для удовольствия дам, души которых, нежные и мягкие, легко проникаются гармонией и исполняются нежности»[158]. Владение музыкальным инструментом считалось таким же необходимым элементом светской культуры, как знание поэзии или умение вести светскую беседу.



Леандро Бассано. Концерт. 1592. Галерея Уффици, Флоренция


Имеются многочисленные и яркие свидетельства современников, подтверждающих широкое распространение музыки в кругах высшей знати итальянских городов. Писатель Пьетро Мориджа, описывая высшее общество Милана, говорит: «Я должен еще упомянуть, что в Милане много имеется дворян, которые отличаются в искусстве музыки. Одни блещут своей игрой на разных инструментах, другие — пением, третьи устраивают в своих дворцах и покоях концерты самого разнообразного рода… Я могу назвать еще имена многих знатных дам, заслуживающих большую похвалу в музыке и очень ценившихся многими опытными маэстро за их пение и игру на инструментах. Почти во всех монастырях Милана занимаются музыкой, как инструментальной, так и вокальной»[159].

Особенное признание в дворянской среде получает игра на струнных инструментах — лютне, чембало, виоле, так как считалось, что духовые инструменты недостойны людей благородного происхождения по той же причине, по которой их считала недостойными богиня Афина, — они уродуют лица людей. «Лютня, — говорится в „Привилегии венецианского правительства“, дарованной Марко д’Аквила, — благороднейший инструмент, свойственный дворянскому обществу»[160].

Как свидетельствуют многочисленные источники, деятельное участие в музыкальной жизни придворного общества принимают женщины. Это было новым явлением в музыкальной культуре. В Средние века женщинам запрещалось занятие музыкой, теперь музыка становится светским искусством, и участие в нем женщин становится новым фактором развития культуры Возрождения.

Современники с восхищением отзываются о музыкальных талантах придворных дам. В этом отношении интересно свидетельство Винченцо Джустиани, который в «Рассуждениях о музыке нашего времени» оставил яркие описания музыкальной жизни Мантуи, Феррары и Рима. «Даже многие придворные дамы и сеньоры научились превосходно играть и петь так, что иной раз они проводили весь день в комнатах, прекрасно украшенных картинами и декорированных специально для музыки. Проводились большие состязания между мантуанскими и феррарскими дамами, которые соревновались не только в постановке голосов, но и в украшениях изящными пассажами. Кроме того, они умели умерять или усиливать голос при forte иль piano. По мере надобности они умели делать то ударения, то перерывы посредством немного прерывистого вздоха, могли вести длинные и весьма связные пассажи, делать то продолжительные, то короткие трели, исполнять нежно и тихо пассажи, в которых иногда слышалось ответное эхо, а главное — умели сопровождать музыку и смысл слов подобающими изменениями лица, глаз и жестами, причем не делали уродливых движений телом, ртом или руками, чтобы это, в конце концов, не повлияло на то, о чем поется; они умели также хорошо отчеканивать слова таким образом, чтобы был слышен слог каждого слова, который не должен прерываться пассажами и другими украшениями, — и многие другие искусные вещи»[161].

Это участие женщин в музыкальной жизни было свидетельством возникновения нового типа светской культуры, свидетельством перелома, который происходил во всех сферах духовной культуры Возрождения.

Не меньшую роль в музыкальной культуре Возрождения получают танцы, которые происходили под аккомпанемент музыкального оркестра или группы музыкантов. Танцы при европейских дворах становятся предметом необходимого этикета. В них участвовали все придворные, включая и королевские особы. Сохранилась замечательное изображение молодой Елизаветы I, танцующей в лондонском дворе. Это изображение может служить символом елизаветинской эпохи, породившей национальный театр, поэзию и музыку.



Баккьякка (?) (Франческо Убертини). Портрет женщины с нотами в руках.

Фрагмент. Около 1540. Музей Пола Гетти, Лос-Анджелес


Для Ренессанса характерно широкое распространение музыки во всех сферах культуры. Он звучит в церковных соборах, на концертах при дворе, на улице. Но что особенно характерно, она становится необходимой частью бытовой культуры. Во всех богатых домах Италии, Германии, Испании или Англии практикуются домашние концерты. Бытовая культура насквозь пронизана музыкой. Об этом свидетельствует, прежде всего, тот факт, что живопись этого времени, наполнена многочисленными изображениями музицирующих людей, поющих, играющих на различных инструментах, танцующих и обучающихся музыке.



Баккьякка (?) (Франческо Убертини). Портрет женщины с нотами в руках. Около 1540. Музей Пола Гетти, Лос-Анджелес


Два главных фактора способствовали этому невиданному доселе распространению музыки в быту: изобретение новых музыкальных инструментов, доступных, по сути дела, каждому, и распространение нотопечатания и издания книг о музыке. Эти два фактора — доступные музыкальные инструменты и доступные нотные записи — способствовали тому, что музыка становится в Италии повсеместным явлением.

Среди музыкальных инструментов, которые широко использовались в домашней обстановке и, по сути дела, превращались в необходимый предмет домашнего быта, были лютня, спинеты, клавикорды. Эти струнные инструменты становятся предметом массового производства. В Италии центром их создания была Венеция, которая славилась своими музыкальными мастерами. Одним из них был Джованни Антонио Баффо, который получил европейскую известность. Один из его гарпсихордов, принадлежащий флорентийскому семейству Строцци, сохранился в Венеции.

Что касается лютни, то этот популярный музыкальный инструмент производился немецкими мастерами, живущими в Италии. Широкую известность получили лютни, созданные в мастерских Малера или Тиффенбрукеров. Достоинством этого инструмента была их сравнительная дешевизна. В середине XVI века лютня стоила в Италии чуть больше одной лиры, тогда как цена гарпсихорда доходила до 120 лиры. Тем не менее музыкальные инструменты были распространены у представителей всех социальных сословий, начиная от флорентийской аристократии и кончая торговцами сукном.

Отличительными особенностями инструментов, употребляемых в домашнем быту, было их украшение. Фактически, большинство из этих инструментов превращались в произведения искусства. Они включали элементы орнамента, или же они производились из ценных материалов — слоновой кости или эбенового дерева. Многие инструменты расписывались живописными сюжетами или включали девизы такого типа: «Где я играю, там танцуют». Поэтому некоторые богатые семейства коллекционировали музыкальные инструменты как произведения искусства. Писатель Спероне Спирони рассказывает о доме богатого купца в Венеции, который содержал более сотни музыкальных инструментов, как духовых, так и инструментальных, причем вся эта коллекция была собрана не для музицирования, а исключительно по эстетическим соображениям.

Коллекционирование музыкальных инструментов привело к созданию специальных музыкальных комнат (studio di musica). Здесь собирались музыкальные инструменты, древние и новые, вместе с книгами по музыке, а заодно со скульптурами, геммами, оружием. О существовании таких комнат во многих итальянских городах, в особенности в Венеции и Флоренции, приводятся многочисленные свидетельства современников. После смерти знатного флорентийца Николо Гадди в его музыкальной комнате на нижнем этаже здания было обнаружено 38 инструментов и 130 книг о музыке. Дом жителя из Феррары Антонио Горетти называли «домом музыки», потому что в нем находились почти все музыкальные инструменты, как старинные, так и новые.

Сегодня во многих музеях мира экспонируются музыкальные инструменты эпохи Возрождения как произведения изобразительного искусства. Расписанные известными художниками, декорированные мастерами она действительно вызывают интерес не только как инструменты музыки, но и как художественные произведения.

Быть может, наилучшим объяснением высокого статуса игры на музыкальных инструментах является тот факт, что она способствовала выявлению индивидуального характера, индивидуальности человека, будь он профессиональным или непрофессиональным музыкантом. На это обстоятельство обратил внимание еще Якоб Буркхардт, который писал, что для Ренессанса характерны «тяготение к новым инструментам, отыскание новых родов музыки и вместе с тем артистизм исполнения, другими словами — выявление индивидуальности в применении различных инструментов»[162].



Лука делла Роббиа. Кантория (Певческая трибуна).

Деталь. 1431–1438. Музей собора, Флоренция


Другим фактором прогресса музыкальной культуры было изобретение печатного нотописания. До XV века музыкальные произведения распространялись только в рукописном виде. В середине этого века предпринимаются первые попытки нотопечатания. В 1498 году Оттавиано Петруччи изобретает способ печатания нот и получает на него привилегию от венецианской республики. В качестве первых печатных нот он издает мессы Жоскина Депре, Обрехта, Бюнуа. Теперь распространение и тиражирование музыкальных произведений становится более простым делом.

В большом ходу в домашних библиотеках имели книги о музыке. Джозеффо Царлино, капельмейстер собора св. Марка в Венеции, был владельцем огромной по тем временам музыкальной библиотеки, включающей более тысячи книг. Учитель музыки из Падуи Франческо Скрудиери обладал 23-мя книгами. В завещании любителя музыки Марко Антонио Женова из той же Падуи фигурирует 59 книг по музыке.

Большое хождение в Италии середины XVI века имели издания мадригалов. Широкую популярность имела «Книга мадригалов», изданная в 1541 году французом Жаком Аркадельтом. Помимо мадригалов, другими формами вокальной музыки, используемых в домах, были фротолы и мотеты. Они исполнялись на несколько голосов и требовали участия нескольких певцов и музыкантов. Эти произведения также широко издавались, причем помимо нот они содержали пояснения о том, как исполнять это произведение.

Гулельмо Чезаре Кроче из Феррары издал несколько книг песен для домашнего исполнения. В одной из своих поэм он учит, как организовывать концерт, обсуждать уже исполненную музыку, соединять музыку с танцами. Он обращается к музыкантам:

О, музыканты, вы совсем заснули,
Играйте с большим вдохновеньем.
Пусть следующий танец
Приведет всех и все в движенье.
В прекрасно изданной им книге «Violina» содержится сборник песен. В одной из них девушка признается, что готова выйти замуж за бедного, красивого юношу, чем за богатого и старого.

Бытовая культура Возрождения включала музыку как средство воспитания детей. Воспитание мальчика в семье предполагало, помимо обучения письму и арифметики, занятия музыкой и танцами. Эти занятия обычно начинались в семь лет и давали элементарные навыки чтения нот, пения или владения инструментами. С большей осторожностью относились к музыкальному воспитанию девочек, но пение и танцы были необходимы для участия в придворной жизни или семейного музицирования.

О месте музыки в повседневной культуре Возрождения свидетельствуют многочисленные картины в жанре «музыкального портрета». В этом контексте представляет интерес картина Тициана «Дети из семьи Пезано», изображающая двух мальчиков, стоящих перед книгой нот. На картине, приписываемой Баккьякка, изображена элегантно одетая девушка с нотами, которые могут прочесть зрители. На картине «Концерт» Леандро Бассано мы видим представителей всех возрастов — детей, взрослых, стариков, участвующих в семейном пении. В этой картине музыкальная гармония ассоциируется с гармонией семейной.

Все это характеризует новое отношение к музыке, которого не знала культура Средневековья. Новое в музыкальной практике требовало и новых теоретических идей, нового понимания музыки, ее теоретических принципов. В эпоху Возрождения сформировалась новая музыкальная эстетика, опрокинувшая в своем развитии многие вековые принципы средневекового музыкального этоса.

5. Литература: популярная и высокая

В процессе повсеместного развития грамотности, роста и совершенствования книжного дела в эпоху Возрождения происходит быстрый, не имеющий прецедента в истории, подъем литературы. Интерес к ней приобретает массовый характер. Характерно, что большинство авторов этого периода являются любителями. В это время писательство не приносило никакого дохода и поэтому не могло стать профессией с ее каким-то определенным кодексом или правилами. Литературой и поэзией занимались все образованные люди, многие тайно сочиняли стихи.

В письме к своим друзьям Петрарка признавался, что к нему постоянно посылают письма и поэмы, которые приходят чуть ли не каждый день. «Если бы у меня было время, ко мне бы отовсюду сбежались люди, чтобы узнать моего совета или предложить что-то мне самому. Если эта эпидемия будет продолжаться, я — конченый человек. Пастухи, рыбаки, охотники, пахари — все увлечены писательством. Даже коровы скоро начнут размышлять о сонетах»[163].

Представляет интерес тот факт, что почти все классы итальянского общества так или иначе были втянуты в литературный процесс, оставаясь по существу дела любителями, а не профессионалами. Прежде всего, это были представители торговых семей: Грегори Дати, Дино Компаньи, Андреа Дандоло занимались историей, Маттео Фрескобальди и Биндо Боничи — поэзией. Итальянские торговцы были не только состоятельным, но и в высшей степени образованным сословием. Второй обширный класс составляли юристы — нотариусы, судьи, адвокаты. Хорошо зная латынь, которая нужна была им для профессиональных занятий, они специализировались на переводах классической поэзии с латыни. Боккаччо изучал каноническое право в Неаполе, Петрарка — гражданское право в Болонье, судья из Болоньи Арманино ди Томаззо написал книгу «Флорита» об истории человечества со времен творения до гибели Помпеи, судья Чинно да Пистойя был поэтом и другом Данте и т. д.



Аньоло Бронзино. Аллегорический портрет Данте.

Национальная галерея искусства, Вашингтон


К писательскому творчеству обращались и учителя, например Бартоломео дель Пьеве, который сочинял стихи, или Донато Албанзани, друг и переводчик Петрарки и Боккаччо. Заноби да Страда, учитель в Неаполе, а в последующем папский секретарь, сочинял латинские стихи. Писателями были педагоги-гуманисты Паоло Верджерио и Гуарино из Вероны. Литературной деятельностью занимались флорентийские гуманисты Салютати (1331–1406), Леонардо Бруни (1370–1444), Поджо Браччолини (1380–1459). Все они вышли из низов и добились социального успеха и известности благодаря собственным трудам.

Таким образом, литературой увлекались представители почти всех классов и сословий Италии. Большинство из авторов были любителями, и они удовлетворялись известностью, которую могли приносить их литературные занятия. Большинство из них изучали античную риторику, в особенности труды Цицерона. Брунетто Латини, учитель Данте, писал: «Цицерон говорил, что большую часть знаний о том, как управлять городом, составляет риторика, поскольку это наука об искусстве речи».

В Италии демонстрация способностей к управлению и занятию общественных должностей представляли не речи, не ораторские способности, как в Греции и Риме, а способность писать, издавать книги, сочинять стихи. Поэтому авторы полагали, что их писательский труд, пусть даже любительский, может им повысить их социальный статус, и действительно, многие из них активно продвигались по ступеням социальной лестницы.

Но уже в XIV веке в Италии появилась профессиональная литература и поэзия. Ее представляли три выдающихся автора: Петрарка, Данте и Боккаччо. Каждый внес свою лепту в становление национальной итальянской литературы. Но традиционно имя Петрарки стоит выше всех остальных на лестнице литературной славы. Представляет интерес то, каким образом эти авторы вышли на путь профессиональной литературы и стали во главе литературы и интеллектуальной культуры Италии.



Портрет Уголино Мартелли. Около 1535.

Государственные музеи, Берлин


Данте Алигьери имел аристократические корни, один из его предков был рыцарем у императора и был убит в сражении. Данте родился в зажиточной семье. Его мать умерла, когда он был мальчиком, и отец женился второй раз. Когда Данте было 18 лет, умер его отец, оставив ему неплохое наследство. Он не учился в университете и не имел никакой профессии. Но вскоре обнаружилось, что у молодого человека есть поэтический талант и его первая поэма привлекла внимание известного поэта Гвидо Кавальканти, который ввел Данте в круг юристов, увлекающихся поэзией. Юность Данте отражена в его книге «Vita Nova», в ней он описывает в прозе и стихах свою любовь к Беатриче, в образе которой находят сходство с Биче Портинари, женой банкира Симоне де Барди. Поэма появилась сразу после смерти этой женщины, в 1293 году, когда поэту было уже 27 лет. Эта поэма знаменовала рождение во Флоренции великого поэта.

После этого Данте занялся изучением философии и теологии и наряду с этим активно включился в политическую жизнь города. В результате в 1300 году он был избран одним из шести старейшин Флоренции. Сегодня трудно объяснить мотивы, которые заставляли Данте участвовать в борьбе политических партий. Эта борьба приводила Данте ко многим лишениям и скитаниям. Из-за политических распрей ему пришлось покинуть родную Флоренцию, жить в других городах Италии — Вероне, Равенне, Венеции. Возвращаясь из поездки в Венецию в 1321 году, Данте заболел малярией и вскоре умер.

Данте еще при жизни получил признание как великий поэт раннего Возрождения. Его «Божественная комедия» является зеркалом эпохи, переходной от Средневековья к идеям и идеалам нового времени. Боккаччо, который занимался изучением наследия Данте, писал, что в творчестве Данте получили отражение «меланхолия и глубокомыслие, грусть и сострадание, замечательная сдержанность в гражданской жизни и в своем доме, неразговорчивость, исключительная одинокость, дружба с избранными, трудолюбие в работе; это была высокая и высокомерная душа».

Боккаччо родился в сельской местности под Флоренцией. Его отец и дядя, которые занимались коммерцией, в поисках счастья переезжают во Флоренцию. В шестилетнем возрасте Джованни стал посещать школу Джованни да Страда. Но через семь лет его отец решил переехать в Неаполь, и он взял собой Джованни, чтобы тот помогал ему в ведении деловых книг. Так Боккаччо впервые познакомился с повседневной стороной итальянского капитализма, которую впоследствии описал в «Декамероне». Затем по настоянию отца Боккаччо поступает в университет Неаполя, чтобы изучать каноническое право. Но студенческие годы он посвятил не юриспруденции, а поэзии.



Андреа дель Кастаньо. Франческо Петрарка. Около 1450.

Галерея Уффици, Флоренция


После многих попыток наладить дело, отец Боккаччо возвращается во Флоренцию. Здесь в 1348 году при эпидемии чумы он и его жена умирают, оставляя Джованни главою семьи. Но он не пошел по стопам отца. Занятие правом позволяют ему стать казначеем коммуны и послом в разные города. К тому же в 1351 году выходит в свет «Декамерон» — комический эпос итальянской жизни, который делает его имя широко популярным. В это время он встречается с Петраркой, который приезжает во Флоренцию. Знакомство с Петраркой позволяет Боккаччо установить дружбу с флорентийскими гуманистами и, закончив свои бесконечные поездки, службу при различных дворах, завершить свою жизнь, читая лекции о «Божественной комедии» Данте.

Франческо Петрарка родился в семье нотариуса. Его отец принимал активное участие в политической борьбе во Флоренции и в результате вынужден был покинуть Флоренцию в тот же день, что и Данте. Он остановился в Ареццо, где и родился его сын Франческо. Позднее семья переехала в Авиньон, где отец Данте получил широкую практику при дворе. Петрарка получил хорошее образование в школе, а затем поступил в Болонский университет, где он изучал гражданское право.

В 1341 году, когда Петрарке было 36 лет, он уже написал на итальянском языке большое количество лирических стихотворений, 12 латинских посланий в стихах, начал писать по латыни поэму «Африка». К этому времени относится его коронация как короля поэтов Римским сенатом, которое принесло ему известность не только в Италии, но и во всей Европе. Поэзия Петрарки получила повсеместное признание в Италии и во многих других странах Европы.

Такова, вкратце, личная жизнь трех итальянских авторов, которые получили мировую известность.

Следует отметить, что в эпоху Возрождения, как и сегодня в XXI веке, существовало существенное различие между высокой и «популярной» литературой. Самым популярным жанром в XVI веке в Италии был рыцарский роман, повествующий о странствиях рыцарей, битвах, невероятных любовных историях. Образцом такого рода литературы был роман Лудовико Ариосто «Неистовый Орландо». Опубликованный впервые в 1516 году, он выдержал к концу столетия 183 издания. Как отмечает Пол Грендер, автор публикации о книжном деле в итальянском Возрождении, «ни „Божественная комедия“ Данте, ни „Песни“ Петрарки не имели подобного успеха»[164].

Одна из особенностей итальянской литературы состоит в ее тесной связи с гуманизмом. Выдающиеся писатели Возрождения либо сами были гуманистами, либо широко использовали идеи гуманизма. В статье «Гуманизм и итальянская литература» М. Маклафлин пишет: «Без гуманизма итальянский литературный мир развивался бы по-иному, он был бы более ограниченным, более религиозным. Но благодаря ведущей роли писателей-гуманистов XIV–XV века, итальянская литература ориентировалась на классические языки и использовала классические жанры и темы. Это создало светскую атмосферу в литературе и породило золотой век итальянской литературы в первой половине XVI века, эпоху, представленную именами Макиавелли, Кастильоне и Ариосто» [165].



Аньоло Бронзино. Портрет Лауры Баттиферри. Около 1555–1560. Палаццо Веккьо, Флоренция


В эпоху Возрождения впервые в истории мировой литературы произошло столкновение «популярной» и «высокой» литературы. И та, и другая литература широко тиражировалась новыми издательскими компаниями. Тиражи «популярных» книг порой превышали тиражи Данте или Петрарки. Но в истории культуры имена популярных авторов не сохранились, тогда как Данте и Петрарка и сегодня составляют наследие гуманистической литературы и поэзии эпохи Возрождения.

Глава 8 Открытие мира


[166]

1. Путешествия и великие географические открытия

С эпохи Возрождения возникает неодолимая страсть европейского человека к путешествиям и открытию мира. Путешествия — древнейший вид человеческой деятельности, известный нам со времен античной Греции. Греки были талантливыми и смелыми путешественниками. Жившие в восточной части средиземноморского бассейна, они постоянно исследовали окружающее их географическое пространство. Уже в Гомеровскую эпоху «Одиссея» описывает легенду об аргонавтах, по сути дела первых путешественников и первооткрывателей мира. Уже в середине 4-го века до н. э. греки хорошо знали не только Средиземноморье, но и Черное и Каспийское моря. Греки знали и северные берега Европы — их путешественники достигали Британские острова. Еще шире раздвинула границы греческой ойкумены Македонская империя: Александр Македонский привел греков на восток Индии.

К тому же греки создали теорию происхождения Земли и ее места в Солнечной системе. Пифагорейцы считали, что Земля имеет сферическую форму и омывается мировым океаном. Аристотель, хотя и не оставил сочинения по географии, высказывал глубокие мысли о структуре земли. В частности, он подтверждал теорию сферической формы нашей планеты, говоря, что только сфера может оставить округлую тень на луне во время затмения.

Классические сочинения по географии были созданы во II-м веке н. э. Клавдием Птолемеем. Он написал два сочинения, которым была суждена долгая жизнь — «Астрономию» и «Географию». «Астрономия» вернулась в Европу в XII веке в переводе с арабского языка, а «География» долгое время оставалась неизвестной, пока в 1410 году не была переведена с греческого языка на латынь. Она ходила в рукописном виде и только в 1475 году была издана в виде книги, получив широкое распространение в Европе. Эти сочинения оказали огромное стимулирующее влияние на ранних испанских и португальских путешественников.

Правда, географические знания Птолемея были ограниченны. Западный мир кончался у него Канарскими островами. Вряд ли он признавал конец мира, но его горизонт не уходил слишком далеко. Птолемей признавал, что Земля имеет сферическую форму. Но что особенно было важным в наследии Птолемея — это система измерения долготы и широты. Птолемей дал многое для исследователей Ренессанса, но его система мира просуществовала недолго.

Непреодолимая страсть к путешествию, к познанию иных стран и континентов переходит от греков в наследство всей европейской культуре. Но путешествия греков совершались в пределах ойкумены. Эпоха Возрождения оказалась эпохой Великих географических открытий. Она стремилась понять мир как целое, открыть все страны мира, и не только открыть, но и описать их географию, культуру, обычаи, быт.

Остается вечной загадкой, почему люди бросают родной дом и отправляются в далекие, порой опасные странствия. Английский писатель XVIII века Уильям Хэзлитт прекрасно написал об истинной сути путешествия. «Одна из прекраснейших вещей в мире — это путешествие. Душа путешествия — свобода, совершеннейшая свобода, свобода думать, чувствовать, делать, получать простое удовольствие. Мы отправляемся в путешествие, чтобы быть свободными от всех препятствий и неудобств, чтобы оставить позади себя прошлое»[167].

Очевидно, это чувство свободы, страсть к познанию, ну и отчасти поиски наживы вели величайших мореходов к великим открытиям новых стран и континентов, а в конечном счете к открытию самих себя. Со школьных времен мы знаем имена великих путешественников — Магеллана, Колумба, Васко да Гама, Америго Веспуччи. Им мы обязаны знанием многих стран, кругосветными путешествиями, а это значит, что и представлением о том, что земля не плоская, как учили много веков, а круглая, и не имеет границ.

Первым путешественником, отправившимся на свой страх и риск в далекие страны, был венецианец Марко Поло (1254–1324). Жизнь Марко Поло полна приключений. Будучи купцом, он совершил путешествие через страны Ближней Азии и в 1275 году оказался в Пекине. Здесь он провел 17 лет, находясь под покровительством местной знати, после чего отправился в Персию. В 1295 году он возвращается в Венецию и через два года участвует в войне с Генуей. Попав в генуэзский плен, он диктует своему сокамернику пизанцу Рустичиано книгу о своих странствиях. В этой книге он рассказывает о своем пребывании в Китае, сообщает массу сведений о Японии, Цейлоне, Мадагаскаре и даже России. Марко Поло не был географом, но ему нельзя отказать в интересе к быту и культуре тех стран, в которых он побывал. Европейцы впервые узнали от него о существовании бумажных денег, векселях, о пряностях. Книга Марко Поло разошлась по всему миру. Существовало около 140 ее версий. Многое в ней было плодом фантазии, но несомненно, что она породила желание многих отправиться на поиски неизведанных стран[168].

Открытие Америки принадлежит, как известно, Христофору Колумбу (1451–1506). Уроженец Генуи, он жил во многих странах, например в Португалии и Испании, и потому имел несколько имен, итальянское — Коломбо, испанское — Колон. Он много плавал по Средиземному морю, пока не приступил к своему жизненному плану. На трех кораблях он пересек Атлантический океан и высадился на Багамских островах. Эта дата — 12 октября 1492 года — день открытия Америки.



Паоло Уччелло. Битва у Сан-Марино. 1456. Национальная галерея, Лондон


Путешественникам Ренессанса мы обязаны знанием многих стран, кругосветными путешествиями, а это значит, что и представлением о том, что земля не плоская, как учили много веков, а круглая, без конца и края. Колумб знал это еще до начала своего путешествия, но он должен был проверить эту модель мира экспериментальным путем. Нужно себе представить, как трудно было обыденному сознанию принять совершенно новую картину мира, совершенно новую топографию планеты, на которой мы живем. На этот счет английский поэт Чарльз Коусли, сам в молодости моряк, сочинил стихотворение, посвященное Колумбу. Оно называется «Миссис Колон» и посвящено матери Колумба, чье испанское имя было Колон.

Миссис Колон,
Кристофер пропал,
Он сел на корабль
И уплыл по волнам.
Сказал, что ему надоело
Море окрест,
И направил корабль
Курсом вэст-вэст.
Мы кричали ему,
Умоляли вернуться,
Но он в ответ
Не захотел обернуться.
Надеюсь, он помнит
И еще не забыл,
Чему учитель
Его в школе учил.
Что земля наша плоска:
Далеко коль уйдешь,
С края земли
В бездну ты упадешь.
Миссис Колон,
Скажите, что делать нам,
Кристофер уплыл
По бурным волнам.
(Перевод В. Шестакова)
Другой итальянский мореплаватель, которому мы обязаны исследованиями Южной Америки и даже названием этого континента, был флорентинец Америго Веспуччи (1454–1512). Он происходил из богатой флорентийской семьи, его брат был членом «Академии Платона», основанной Марсилио Фичино. Америго Веспуччи приплыл к берегам Америки и исследовал дельту Амазонки. В 1507 году лотарингский картограф Вальдземюллер назвал его именем ту часть света, которую мы называем сегодня Америка.

Первое кругосветное путешествие совершил португалец Фернан Магеллан (1480–1521). Другой португалец Васко да Гама (1469–1524) открыл путь в Индию. История этих путешествий одна из самых героических страниц в человеческой истории.



Кристофано дель Альтиссимо. Портрет Христофора Колумба. 1556.

Галерея Уффици, Флоренция


Следует только отметить, что капитаны испанских, итальянских и португальских первооткрывателей никогда бы не достигли успехов, если бы на борту их кораблей не было двух важных предметов — компаса и свинцового груза. Идея применить магнит к мореплаванию появилась еще в XIII веке. Считается, что компас впервые был изобретен в итальянском порту Амалфи. В то время он представлял тонкую магнитную иглу, которая плавала в бутылке с водой. Но уже в XV веке компас был технически усовершенствован и стал необходимым инструментом при навигации. Свинцовый груз тоже был необходим для определения глубины моря. Он погружался по возможности отвесно на длинном шнуре, определяя возможности мореплавания в неизвестных морских акваториях. Иными словами, навигация, определение направления и скорости плавания были необходимы. У Колумба на корабле был специальный навигатор, который определял путь и местонахождение корабля.

Поначалу все эти великие открытия не имели широкого резонанса. «В 1500 году, — пишет английский историк Пенроуз, — читательская Европа мало что знала о новых открытиях. О первом путешествии Колумба была напечатана небольшая статья в „Леттерз“, причем автор ее писал, что открытие вновь найденных стран трудно проверить. Но уже в 1515 году ситуация изменяется коренным образом и экспансия географических знаний продолжалась целых полвека. Пресса стала описывать путешествия Колумба, Веспуччи и других путешественников в Индию, Южную Америку, вояж Корте Рилза в Ньюфаундленд, Када-Мосто в Западную Африку, да Гама в Индию. Впервые героические географические открытия стали реальностью для читательской публики, впервые люди увидели воочию весь мир за пределами их собственного обитания. Вслед за этим последовали издания географических атласов и карт. Это время было революцией в географической мысли»[169].

Об интересе к путешествиям свидетельствует печатание морских карт, которое начинается именно в эту эпоху. На этом специализируются многие издательства в Италии. В Венеции работал картограф Гратиозус Бенинкас, карты которого до сих пор хранятся в Британском музее. Эти карты стремились описать всю мировую географию, это были карты мира — mappae mundi. В Национальной библиотеке в Париже хранится карта, которой пользовался Колумб. Развитие картографии в эпоху Возрождения представляет большой интерес, так как показывает быстрый прогресс в познании и уточнении географии мира. Такую коллекцию мы находим в собрании Лоренцо Медичи, что свидетельствует о его интересе к миру в целом.

Все эти великие открытия происходили в довольно короткое время. Создается впечатление, что между мореходами существовало какое-то соревнование в том, кто будет первым. Но, так или иначе, именно в эпоху Возрождения был открыт путь в Индию, Китай, в Америку, совершено первое кругосветное путешествие. Далеко не всегда эти путешествия были бескорыстными, вслед за открытиями следовал порой самый откровенный грабеж вновь открытой страны. Но так делалась история, таким путем развивался экономический и торговый прогресс. Итальянские мореплаватели были первопроходцами, благодаря им совершались великие географические открытия, которые совершенно изменили карту мира.

Великие географические открытия оказали огромное влияние на европейскую жизнь. Это влияние было как материальным, так и духовным. Открытие новых стран расширило возможности торговли, привело к открытию новых портов, новых торговых путей. В Европу стали привозить экзотические товары: из Индии ковры, покрывала, дешевый текстиль, муслин, калико (одежда из Калькутты), посуда и бумага из Китая, золото и серебро из Мексики и Перу.

На рынках Европы появились невиданные доселе растения и продукты: картофель, маис, бананы, дыни, ананас. Во времена завоеваний Кортеса от ацтеков был завезен шоколад. Сахар и рис были известны и ранее, но теперь их импорт достиг коммерческих высот. Чай и кофе стали завозить в Европу только в первой половине XVII века.

Но гораздо важнее были интеллектуальные последствия географических открытий. Они оказали влияние на прогресс ботаники, зоологии, геологии, медицины. А главное заключалось в возникновении идеи глобального единства. С локальным пониманием истории и географии было покончено раз и навсегда. Каждый человек, каждый народ, каждая нация оказались не островом, а частью материка, несмотря на расстояния и этнические отличия. Идея глобализма в его географическом значении — это продукт Возрождения, это самый значительный результат Великих географических открытий.

В эпоху Возрождения в связи с ростом городов появляется потребность коммуникации между ними. Возникает почтовая система, объединяющая всю Европу. Период пилигримажа, характерный для Средних веков, окончился раз и навсегда. На его место пришли торговые компании, которые стали активно перевозить товары из страны в страну, из города в город. Наряду с этим развивалась и система частных поездок. Если судить по опыту неутомимого Эразма, то многие профессора и студенты часто переезжали из университета в университет в поисках знаний и хорошего заработка. Путешествовали и ради удовольствия, ради открытия новых мест. В связи с этим развивалась индустрия путешествия.

Главными артериями жизни в Европе были дороги, построенные римлянами. Они обрастали гостиницами и трактирами, в которых могли остановиться путешественники. Эти предшественники современных Хилтонов были подчас грязными и тесными. Порой путешественнику предлагали ночевать в одной кровати с незнакомым человеком. Гостиницы были небезопасными. В Австрии за один год в них убивали более сотни людей. Путешествовали, как правило, верхом, но в скором времени появились и почтовые кареты. Они двигались медленно, не более 30 километров в день. Путешествовали обычно в компании с друзьями, в одиночку путешествовать было опасно, могли ограбить или посадить в тюрьму как шпиона. Путешественники вооружались, чтобы противостоять бандитам, кишевшим в лесах, или нанимали охрану, которая сопровождала кареты во время путешествия. Но несмотря на все трудности и отсутствие комфорта, путешественников становилось все больше и больше. В Италии возникали типографии, которые издавали путеводители по интересным местам. В Англии такого рода путеводитель издал впервые Уильям Какстон в 1483 году, в нем содержались, помимо всего прочего, фразы на французском языке о том, как найти отель, как нанять лошадь. Так начиналась индустрия туризма. Через какие-то сотню лет путешествия, или, как их стали называть, Grand Tour, начали считать обязательным в воспитании в образовании благородного человека.

2. Homo ludens: праздники, фестивали, карнавалы

В своей книге «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» Михаил Бахтин убедительно показал смысл и значение карнавального феномена в ренессансной культуре. По его мнению, смеховая, или карнавальная культура возникла еще в Средние века. Это были всевозможные «праздники дураков», «праздник осла», «храмовые праздники». «Все эти обрядово-зрелищные формы как организованные на начале смеха чрезвычайно резко, можно сказать принципиально, отличались от серьезных — церковных и феодально-государственных — культовых форм и церемониалов. Они давали совершенно иной, подчеркнуто неофициальный, внецерковный и внегосударственный аспект мира, человека и человеческих отношений; они как бы строили по ту сторону всего официального второй мир и вторую жизнь… Это особого рода двумирность, без учета которой ни культурное сознание Средневековья, ни культура Возрождения не могут быть правильно понятыми»[170].

На исходе Средневековья смеховая народная культура начинает проникать в верхние слои литературы. Поэтому литература Возрождения, впрочем, как и изобразительное искусство, вбирает в себя эту народную традицию. Боккаччо, Шекспир, Рабле, Сервантес прекрасным образом демонстрирует этот процесс. В их творчестве воедино сливается игра и серьезность, народная, низовая и профессиональная, высокая формы культуры.

Йохан Хейзинга в своей книге «Homo Ludens», посвященной анализу игрового феномена в европейской культуры, специально выделяет Ренессанс как период наивысшего проявления игровой деятельности. «Если когда-либо сознательная и обособляющая сама себя элита стремилась воспринимать жизнь как игру воображаемого совершенства, то это была среда Ренессанса. Вновь и вновь нужно напомнить, что игра не исключает серьезности. Дух Ренессанса был далек от фривольного. Следование древности было для него святым и серьезным делом. Преданность идеалу пластического творчества и изобретательного разума отличалась небывалой интенсивностью, глубиной и чистотой. Вряд ли можно себе представить фигуры более серьезные, чем Леонардо и Микеланджело. И все-таки духовная ситуация в целом в эпоху Ренессанса есть ситуация игры. Это утонченное и в то же время свежее, могучее стремление к благородной и прекрасной форме есть играемая культура. Все великолепия Ренессанса — это веселый или праздничный маскарад, переодевание в наряд фантастического и идеального прошлого. Мифологические фигуры, аллегории, заимствованные издалека и отягощенные грузом астрологических и исторических сведений, — все они будто шахматные фигуры на доске. Ренессанс пробуждает две в высшей степени игровые системы воплощения мира в образах — пастораль и рыцарство — к новой жизни, а именно к жизни в литературе и в празднике. Трудно назвать другого поэта, который бы полнее воплотил игровой дух, чем Ариосто. Он для нас тот, кто в одно и то же время наиболее совершенно выразил и атмосферу, и ведущую тенденцию Ренессанса… Поэзия Ариосто неоспоримо свидетельствует в пользу тождества игры и поэзии»[171].

Популярность праздников в эпоху Возрождения определялась ролью народной культуры, ее влиянием на все другие слои культурной жизни. Несомненно, публичные театральные представления, среди которых наиболее популярными были мистерии, — театрализация сцен священной истории, пантомимы, карнавальные шествия и процессии — носили массовый характер и были широко доступны всем. Как отмечает Якоб Буркхардт, празднество в ренессансной Италии — это «возвышенный момент народного бытия — момент, когда религиозные, нравственные и поэтические идеалы народа воплощались в зримой форме. Итальянское празднество в его высшей форме — подлинный переход из жизни в искусство»[172].

Италия отличалась от многих других странах Европы своей безумной страстью к различного рода праздникам. Самыми популярными видами празднества были мистерии, связанные с изображением сцен библейской истории, смерти и воскресении Христа. Они имеют богатые традиции, уходящие в Средневековье, но постепенно праздники Тела Христа теряют свой церковный характер и смыкаются со светскими драматизированными представлениями. Они приобретают пышный характер, превращаются в костюмированное шествие, в карнавал. Название «карнавал» связано с тем, что на праздничных шествиях в различных городах Италии использовали повозки (carno), имеющие вид кораблей, на которых восседали участники праздника. Повозки медленно тянули лошади, замаскированными покрывалами. Эта имитация морских судов, плывущих по суше, породила название «карнавал».

Центром карнавальных празднеств были Флоренция и Венеция. В XV веке во Флоренции представления устраивались на барках, стоящих на реке Арно. Публики было так много, что однажды мост через реку, на котором стояли зрители, рухнул. Очень часто на празднествах использовались различные технические сооружения, поражавшие зрителей. В Италии для мистерий строились платформы с тремя секциями: для рая, ада и земной жизни. На венецианских празднествах вместо традиционных шествий использовались выезды на воде. На кораблях и барках, украшенных коврами и флагами, устанавливались подъемные машины, которые возносили в воздух фигуры гениев и богов. Костюмированные юноши и девушки изображали тритонов и нимф. Количество кораблей было так велико, что не было видно воды. Начиная с XV века в Венеции практиковалось проведение на Большом канале регат, зрелище, которое стало предметом изображения в живописи. На площади св. Марка проводились маскарады и турниры. Светские празднества, связанные с коронациями, свадьбами, приездом знатных людей, спортивными соревнованиями и конными ристалищами, вытесняли религиозные мистерии.

Венецианский карнавал собирал большое количество людей. На время карнавала население Венеции удваивалось. Из Венеции мода на карнавальные гуляния в масках распространилась по всей Европе. Другие итальянские города тоже использовали маски, но только для изображения мистерий. В Венеции маска была принадлежностью каждого. В Венеции изготовление масок стало видом массовой и прибыльной индустрии.

В Милане в празднованиях герцога принимал участие Леонардо да Винчи. Он изобрел для графа Сфорца машины, которые выполняли автоматические действия. Одна из машин представляла движение все небесных сфер. Грандиозные карнавалы происходили в Риме. Они сопровождались состязаниями между лошадьми, буйволами, людьми разных возрастов. Здесь проводились карнавальные «сражения» всадников и парады вооруженных горожан. В Риме практиковались маскарады на площадях и факельные шествия на улицах. Причем папа сам участвовал в уличных празднествах, разгуливая среди костюмированных масок или устраивая угощения для народа.

Помимо праздников в крупных городах, существовали и сельские праздники. Они чаще всего приспосабливались к ритму природы и приурочивались к смене времен года. Самым популярным был весенний праздник, День Мая, который носил языческий характер. На этом празднике приносили и дарили цветы, танцевали и избирали Лорда и Леди Мая. Впрочем, существовал и праздник Зимы. Популярны были и местные праздники с участием клоунов, танцоров в масках. Эти народные празднества были пронизаны ощущением витальной энергии, ощущением возрождающейся силы природы. «Карнавалы, посвященные сезонам года, в особенности весенние праздники, были видом магического предсказания, вдохновленными возрождением плодородия земли. Если смерти отдельного человека нельзя избежать, то человек может присутствовать в смерти Зимы и прихода Весны. Все это присутствует в сельскохозяйственных фестивалях, распространившихся в XV–XVI веках, в рождественских пантомимах или праздниках Мая в Англии, в немецких Fastnachtspiele. Главные особенности этих праздников общеизвестны: это брак земли и неба или различных растительных богов. Все это сохраняется в культе майских пар: Робина Гуда и девушки Мэрион, Лорда и Леди Мая, Короля и Королевы Мая, в танцах с мечами, возрождающих смерть и воскресение богов плодородия — Аттиса, Адониса, Осириса, а также в праздниках смерти Зимы. Все эти праздники — свидетельство того, что жизнь может существовать до того, как начнет функционировать разум»[173].

Все эти карнавальные празднества пробуждали художественный инстинкт в простом народе, который тщательно готовился к карнавалам и маскарадам, находил в них применение своих творческих дарований. Таким образом, как говорил Буркхардт, происходил переход обыденной жизни в искусство, повседневности в праздник.

Существуют детальные описания карнавалов и праздников в различных городах Италии, которые происходили в эпоху Возрождения. У Буркхардта мы находим подробное и красочное описание карнавалов в Милане, Неаполе, Флоренции, Риме[174]. Традиции этих карнавалов еще живы и в наше время, маскарады и состязания на лошадях можно увидеть в Венеции или во Флоренции еще и сегодня. Современные празднества являются публичными развлечениями. Но в эпоху Возрождения они имели иные функции. Они способствовали развитию драматического искусства — светской драмы, комедии или пантомимы. Этот карнавальный элемент народной жизни широко проникает в профессиональное искусство — театр, литературу, поэзию. Искусство Возрождения в его высочайших проявлениях демонстрирует присутствие в ней традиций народной культуры. Быть может, именно этим объясняется широкое проникновение в итальянскую литературу самых разнообразных форм комического — пародии, гротеска, бурлеска, буффонады. Остроумие, способность высмеять своего противника, победить его острым словом становится наиболее отличительной способностью светской культуры не в меньшей степени, чем мастерство фехтования, и Бальдассаре Кастильоне учит этому искусству в своем трактате «Придворный». В частности, он говорит, что нужно «культивировать в себе безумие, тогда один будет безрассуден в поэзии, другой — в танце, третий — в музыке, четвертый в скачках, пятый — в фехтовании. Во всем этом мы находим замечательное развлечение»[175].

В культуре Возрождения приобретает особое значение образ «дурака» как человека, отказывающегося от традиционного типа поведения и потому примыкающего к социальному бунтарству, отвергающего обыденность, общепринятость. Барбара Свейн, автор книги «Дураки и безумцы в Средние века и в эпоху Возрождения», раскрывает нам значение этого типа в ренессансной культуре: «В жизни и литературе дурак — вечная фигура. Он появляется под многими формами и многими именами. Его могли называть клоуном, простаком, шутом, грубияном или просто дураком. Он мог носить белую маску клоуна или черную маску комического актера, или шутовской колпак; выделяться своей практичностью, глупостью, злобностью, умом, болтливостью или бесконечной тупостью. Но каковы бы ни были его специальные атрибуты, существо, прячущееся под маскою, было безответственным и неудачливым. Он отвергал разумный код поведения, который существовал в обществе, его безмерная шутливость или меланхоличность шокировала нормальных смертных»[176].

В эту эпоху появились два литературных произведения, посвященных феномену «глупости»: «Корабль дураков» Себастиана Бранта и «Похвала глупости» Эразма. Правда, еще до Бранда и Эразма появилась поэма английского поэта Лидгейта «Орден Дураков». Это — сатирическое сочинение, в котором проглядывает ироническое отношение к человеку. В определенной мере Лидгейт является предшественником Брандта и Эразма.

В «Корабле дураков» все общество рассматривается как проявление безумия. Эта стихотворная поэма рисует галерею дураков, персонифицирующих многочисленные, более ста, человеческие слабости и недостатки: стяжательство, зависть, прелюбодеяние, пьянство и т. д. В трюме этого корабля оказывается вся общественная и частная жизнь Германии накануне Реформации.

В отличие от Бранта, Эразм не подвергает осуждению глупость, напротив — он ее восхваляет и защищает. Человек по своей природе глуп, алогичен, безрассуден. Глупость — связующее начало человеческого общежития, она сродни юности и старости, продлевает юность; из наук ценятся те, что больше всего связаны с глупостью: христианская вера сродни с глупостью, и потому глупость является высшей наградой для людей. Эразм не ограничивается анализом морали, он строит свое сочинение на анализе различных пословиц, существовавших в Англии и Франции в XV–XVI веках, выражающих сущность народного характера. Эта ироничная и насмешливая защита глупости представляет одну из самых интересных и критических сторон ренессансного гуманизма.

Итальянские праздники и карнавалы оказывали значительное влияние на праздничную культуру других европейских стран — Франции, Германии, Англии, Дании. Европа училась веселиться у Италии[177].

3. Игры и спорт

В эпоху Возрождения большое внимание уделяется спорту и физическим упражнениям. О необходимости этих занятий, в особенности в молодости, постоянно пишут педагоги-гуманисты в своих трактатах о воспитании. Что-то тут было общее со средневековой рыцарской традицией, где образование юношей требовало обучению военному делу — езде на лошади, фехтованию, владению мечом и щитом, метанию копья. Но наряду с этим, гуманисты говорят и о необходимости игр и занятий, целью которых является не польза, а простое наслаждение. Например, в педагогическом трактате Паоло Верджерио мы читаем: «Первое и самое главное правило — заниматься не позорными и вредными забавами, а только такими, которые совершенствуют трудолюбие или упражняют телесные силы. Так, например, Сципион и Лелий, а иногда и Аугур Сцевола, зять Лелия, предаваясь душевному отдыху, обычно усердно собирали на берегу моря или рек камушки и ракушки. Это занятие стало для них совершенно необходимым. Однако, пожалуй, похвальнее отдых Сцеволы, который, как говорят, любил развлекаться игрой в мяч. Подобным же видом отдыха является охота, ловля птиц и рыб, которые дают душе наслаждение и укрепляют движением и работой силу тела»[178].

То, что все эти занятия приобретали характер эстетической деятельности (говоря языком Иммануила Канта — «без представления цели»), свидетельствует замечательное произведение — трактат Бальдассаре Кастильоне «О придворном». Кастильоне описывает все, что нужно знать придворному — от духовных до физических занятий. В принципе он позволяет ему все, но только при одном условии — чтобы оно приносило придворному грацию как проявление свободной и естественной деятельности. «Истинное искусство, — говорил Кастильоне, как бы предваряя Канта, — там, где искусства не видно». Это было зарождение теории игры.



Джованни ди Сер Джованни. Поднос в честь рождения ребенка. Дети играющие в мяч и дерущиеся младенцы (на обратной стороне). Около 1450. Палаццо Даванцати, Флоренция


В различных городах Италии политическая и культурная жизнь происходила при дворах. Здесь культивировался «il cortegiano» — идеальный придворный, черты которого описаны в двух замечательных сочинениях: в «Государе» Николо Маквиавелли (1528) и «О придворном» Бальдассаре Кастильоне (1532). Помимо многих этических качеств, этот придворный должен был владеть многими видами спорта, которые были популярны в то время. Прежде всего, это были рыцарские упражнения, такие как фехтование, езда на лошади, стрельба из лука, соколиная охота. Вместе с тем при дворе культивируются такие виды спорта, как бег, борьба, футбол, теннис. По этому поводу Буркхардт писал: «Известно, что в XVI веке итальянцы — и как теоретики, и как практикующие учителя — обучали весь западный мир благородным телесным упражнениям и манерам высокого общения. В верховой езде, фехтовании и танцах задавали тон итальянские иллюстрированные издания и итальянская система преподавания. Гимнастика, как предмет независимый от воинских упражнений, впервые стала преподаваться у Витторино да Фельтре, сделавшись с тех пор необходимым атрибутом высшего воспитания; главное при этом, что она изучалась как искусство; сейчас, конечно, трудно установить, какие упражнения были тогда в ходу и были ли уже известны те, что преобладают ныне. Зато сделать вывод, что целью упражнений помимо силы и ловкости служила еще и грация, позволяет не только известный нам уже образ мыслей нации, но и конкретные свидетельства. Достаточно вспомнить о том, что великий Федериго да Монтефельтро лично присутствовал на вечерних играх вверенной ему молодежи»[179].

В эпоху Возрождения в Италии получили развитие разнообразные игры с мячом, в частности теннис. Именно Италии Европа обязана быстрому и широкому распространению этого вида игры.

Теннис — довольно древняя спортивная игра, которой сегодня насчитывается более восьми веков[180]. Ее корни уходят глубоко в историю, ее начало можно обнаружить в Средние века. В эту эпоху в Испании, Италии и Франции большое распространение имела игра в мяч, в которой войлочный мячик отбивался от стены либо ракеткой, либо просто рукой. Такая игра называлась пелота, или тамбурелла, она и сегодня сохранилась в некоторых городах Франции и Испании. В Италии, в таких городах, как Рим, Пиза, Сиена, она называлась «ballacordia», что означает «мяч» (ball) и «трос» (cord), разграничивающий корт.

Позднее появилось и название теннис, происходящее от французского слова «tenire». Дело в том, что при подаче мяча игрок обычно предупреждал своих противников о подаче, что можно перевести русским словом «держи». Отсюда и возникло название этого вида спорта.

С самого начала теннис был городской игрой. В нее играли, как правило, на площадях, на вымощенных камнями мостовых, перегораживая узкие улочки лентой или веревкой. Первоначально разграничительная лента натягивалась довольно высоко, на уровне 2-х или 2,5 метров. Потом она опускалась ниже. На гравюрах XVI века она находится уже на уровне одного метра. Играть на мостовой было лучше, чем на земле. В Средние века теннис еще не был аристократическим занятием и был доступен всем без исключения — ведь для этой игры не нужно было специального помещения. Игра велась небольшими лопаточками, которые постепенно эволюционировали в ракетки с натянутыми воловьими жилами. Игра была подвижной, энергичной, зрелищной, она собирала публику, которая наблюдала за игроками.

Однако со временем городские власти и монастыри стали запрещать игру в теннис, потому что она нарушала движение в городе, сопровождалась шумом, криками, разбитыми окнами и вообще отвлекала студентов и монахов от их занятий. Можно привести замечательный документ — письмо Эдмунда Лейси, эпископа города Экзетера, в котором он просит городские власти запретить теннисные игры около церкви. «Наша церковь больше не святое место, так как вокруг нее постоянно смех, крики, пение и неблагородные игры. Мы узнали, что некоторые монахи участвовали рядом с церковью в играх с мячом, которая обычно называется теннисом. А для тренировок они пользуются стенами домов».

Для того чтобы как-то ограничить эту популярную игру, власти города вводили наказания и довольно строгие — денежный штраф или месяц заключения в тюрьме. Поэтому теннис был вынужден либо выходить за пределы города, либо укрываться под стенами крытых помещений.

Начиная с XV века теннис стал уходить в специальные помещения — закрытые теннисные корты с площадкой для игры, галереей для зрителей, чтобы король или его свита могли наблюдать за игрой. Тогда-то теннис превратился в «королевскую игру»: простому люду содержать теннисные корты было невозможно.

Старинный теннис отличался от современного и правилами, и техникой, и приемами игры. Мячи были тяжелыми и большими, до 65 мм в диаметре, они делались из шерстяной материи и были довольно опасными для публики. Чтобы обезопасить публику, для нее строилась специальная крытая галерея, которая покрывалась сеткой. Гравюры XVI века показывают, что именно в это время вместо натянутой веревки на корте появляется сетка, разделяющая игроков. Игроки надевали специальную одежду, которую сегодня с трудом можно было бы назвать «спортивной». Это были камзолы и роскошные рубашки. Игра велась ракетками с воловьими струнами. Подача осуществлялась по покатой кровле, после чего мяч скатывался на площадку. Счет велся по системе 15–30–45 (впоследствии последний счет был заменен на 40), что, очевидно, было воспроизведением исчисления времени на городских часах.

Такой теннис получил название «real tennis», что можно перевести и как «настоящий», и как «королевский» (royal) теннис. Этот, по сути дела, реликтовый вид спорта все еще культивируется в некоторых странах, например в Англии и США, где существует федерация и клубы этого вида спорта со всеми его особенностями и старинной техникой.

Из Франции и Италии теннис был завезен и в Англию, где он получил огромную популярность. Теннисные корты строились в Тауэре в Лондоне, в Виндзоре, в Вестминстере. Теннисные корты существовали в колледжах университетов Кембриджа и Оксфорда. Один из них сохранился в Оксфорде до наших дней.

Для английских королей теннис занимал второе место среди спортивных развлечений, уступая место только охоте. Известно, что любителями тенниса были король Генрих II, его сын Генрих VIII, который особенно страстно увлекался этой игрой и уделял ей много времени. Тогда же появились и первые профессионалы. Исторические хроники отмечают среди хороших игроков Ричарда Стайреса, который отличался хорошей подачей.

Любопытно, что упоминания о теннисе можно найти в пьесах Шекспира. Как известно, шекспировские произведения содержат большое количество сведений, относящихся к этой эпохе. В них исследователи находят сведения об истории, мифологии, религии, географии, медицине, музыке, живописи. Живой и наблюдательный ум великого драматурга не оставил без внимания и спорт. Поэтому Шекспиру мы обязаны описаниями тенниса в том его виде, как он существовал в Англии XVI века.

Правда, эти упоминания Шекспиром тенниса немногочисленны. Но тем большую ценность приобретает каждое из них, представляя ценный исторический источник о том, каким был теннис в прошлом и как к нему относились современники Шекспира.

Из произведений Шекспира мы можем узнать даже о некоторых технических деталях, в частности о том, какими были в прошлом теннисные мячи. Чтобы они были упругими, в них клали волос, который вместе с шерстью делал мячи прыгучими. На этом строится шутка в комедии «Много шума из ничего», высмеивающая одного из кавалеров:

«Дон Педро. Видел ли его кто-нибудь у цирюльника?

Клавдио. Нет, но цирюльника у него видели, и то, что было украшением его щек, пошло на набивку теннисных мячей» (III, 2).

Вместе с тем у Шекспира теннисная игра часто приобретает метафорический смысл. Так, в «Перикле» бурное море, в которое попадает человек, сравнивается с теннисным кортом, где волны и ветер играют человеком как мячом.

Бушующее море, что огромный корт,
Где слабый человек — лишь мяч,
Которым ветер и вода играют страшный матч.
(Перикл, II, I)
Любопытные рассуждения о теннисе содержатся в исторической трагедии «Генрих IV», часть вторая. Здесь принц Генрих, который ведет праздный образ жизни и не чурается общаться со старым греховодником Фальстафом, следующим образом рассуждает о своих пристрастиях:

Принц Генрих. «Может быть, тебе покажется низменным и мое желание выпить легкого пива?

Пойнс. Я полагаю, принц должен быть достаточно хорошо воспитан, чтобы не напоминать о таком дрянном напитке.

Принц Генрих. Так, значит, у меня совсем не королевские вкусы… Но, конечно, такие низменные вкусы идут вразрез с моим величием. Разве достойно меня помнить твое имя? Или узнавать тебя на следующий день в лицо? Или замечать, сколько у тебя пар шелковых чулок… Или вести счет твоим рубашкам. Но об этом лучше моего знает сторож при теннисной площадке, потому что, раз тебя там нет с ракеткой, значит, у тебя плохи дела с бельем; а ты уже давно туда не заглядывал, потому что твои нижние провинции поглотили все твои голландские запасы…» (II, 2).

Таким образом, из этого рассуждения мы узнаем, во-первых, о специальном человеке, который занимался уходом и содержанием теннисного корта. А, во-вторых, о том, какую важную роль имела на теннисном корте одежда, в частности белье, которое следовало содержать в чистоте и порядке. Без этого, как мы видим, игроки на теннисный корт не допускались.

У Шекспира, как мы видим, теннис ассоциируется с праздностью, свободным времяпровождением и роскошью. В таком контексте теннис упоминается в «Гамлете». Здесь Полоний инструктирует своего шпиона Ринальдо, который должен сообщить ему о времяпровождении сына Полония в Париже.

Полоний. Вот-вот, «ответит так»; да, он ответит
Так: «С этим господином я знаком;
Видал его вчера, или намедни,
Или тогда-то с тем-то или с тем-то,
И он как раз играл или подвыпил,
Повздорил за лаптой»…
В русском переводе термин «теннис» заменен русифицированной «лаптой», но у Шекспира здесь речь идет именно о теннисе: «The falling out of tennis» — споры о теннисе, предмет, хорошо известный и современным игрокам в теннис. На самом деле, Полоний говорит именно о теннисе, спортивном занятии и увлечении, в котором он подозревает своего сына. Очевидно, что в XVI веке теннис был увлечением знатной молодежи.

Другое упоминание, связанное с теннисом, содержится в трагедии «Генрих V». Здесь описывается, как принц Генрих после смерти отца, отказавшись от праздных развлечений, пирушек и буйств, становится королем Англии, доблестным защитником ее прав и доблести. Теперь занятия теннисом становятся воспоминанием о его бурной юности и праздности. Когда французский дофин, памятуя увлечения английского принца в его молодости, посылает ему в подарок бочонок с теннисными мячами, он воспринимает этот подарок как оскорбление и вызов. Обращаясь к французским послам, он говорит:

Мы рады, что дофин так мило шутит.
Ему — за дар, вам — за труды спасибо.
Когда ракеты подберем к мячам,
Во Франции мы партию сыграем,
И будет ставкою отцов корона.
Скажите, что затеял он игру
С противником, который устрашит
Все Франции дворы игрой… (I, 1)
Здесь мы узнаем об обычае дарить теннисные мячи в качестве королевского подарка, хотя у короля Генриха этот подарок вызывает негативную реакцию — как намек на его молодость и склонность к развлечениям. Все же из этого отрывка мы узнаем о том, что теннис культивировался как спортивное развлечение при дворах Англии и Франции. Причем, очевидно, что в Англию теннис пришел из Франции. Во всяком случае Шекспир говорит о теннисе как об английской моде. В «Генрихе VIII» теннис упоминается в указе, обращенным к придворным и вывешенным на воротах замка:

Предложено им — так гласит приказ —
Отбросить прочь все перья и причуды
И прочую такую чепуху,
Французские дуэли и петарды,
Издевки над людьми умнее их
Лишь на основе мудрости заморской,
Страсть к теннису и длинные чулки… (III, 3)
Из исторических хроник мы узнаем, что теннис был популярной королевской игрой. Французский король Карл VI в 1399 году увлеченно наблюдал за игрой в теннис, а другая коронованная особа, Карл VIII, в 1498 году пострадал от удара мячом в голову, когда он смотрел на эту игру в замке Амбуа.

В своих произведениях Шекспир говорит о различных видах спорта, популярных в его время. И несомненно, что в их ряду теннис занимал одно из видных мест.

Шекспировские суждения о теннисе оставили замечательные характеристики этого вида спорта в то время, когда он находился в процессе перехода от демократического уличного спорта в аристократическое занятие высшего общества. Не случайно, что многие гуманисты, в частности такие ученые люди, как Вивес и Эразм Роттердамский, писали трактаты о теннисе[181]. Отношение Шекспира к теннису — еще одно свидетельство его связи с гуманистической мыслью его эпохи.

Представляется, что в прошлом теннис был нечто большим, чем популярная спортивная игра. В эпоху Возрождения он был значительным культурным институтом, проникающим во многие слои общественной жизни. Начать с того, что теннис был необходимой принадлежностью большинства европейских университетов. Как известно, университеты Франции, Испании, Германии и Великобритании строили теннисные корты, широко открытые для студентов. Не случайно Франсуа Рабле рисует следующий несколько шаржированный портрет студента:

Если Ваши карманы набиты теннисными мячами,
В руках ракетка, на голове шляпа с полями,
В ногах — неуемная жажда танцев, а в мозгах — сплошная вата,
Значит, Вы вполне созрели до степени доктора или кандидата.
Несмотря на то, что теннис был «королевской игрой» и в него, как правило, играли короли и придворная знать, теннис был доступен и широкой массе горожан. По документальному свидетельству венецианского посла во Франции, в начале XVI века в Париже насчитывалось 1800 крытых кортов, очевидно, намного больше, чем сегодня. Сэр Роберт Даллингтон, посетивший Францию в 1598 году и опубликовавший описание своего путешествия, подтверждает свидетельство венецианца о популярности тенниса в этой стране. «Вся страна буквально усеяна теннисными кортами. Их здесь намного больше, чем церквей. Француз рождается с ракеткой в руке, во Франции теннисистов больше, чем у нас посетителей пивных пабов».

Широкое распространение тенниса в европейской культуре в XVI–XVII веках, периоде, который принято называть золотым веком «королевского тенниса», во многом объясняет, почему эта игра привлекала к себе мыслителей, писателей и поэтов, таких как Чосер, Шекспир, Свифт, Рабле, Монтень, Паскаль, Вивес, Эразм Роттердамский и многих других. Очевидно, динамический образ игры, быстрая смена побед и поражений и связанная с этим резкая смена контрастных эмоциональных состояний делали эту игру притягательной для философского и поэтического ума. В ней как нельзя лучше воплощался дух игры.

Любопытно, что о теннисе, как о игре, способствующей развитию ума и тела, часто пишут гуманисты, стремящиеся установить единство духовного и физического воспитания человека.

До нас дошли два важных документа о теннисе, принадлежащие крупнейшим представителям гуманистической мысли того времени — Эразму Роттердамскому и Луису Вивесу. Оба они написаны примерно в одно время и отражают огромный интерес к новой игре, которая занимала умы и энергию молодых людей эпохи Возрождения.

В 1524 году Эразм Ротердамский издает свои диалоги «Избранные беседы». В одном из них он описывает разговор пяти молодых людей, которые разыгрывают теннисный матч, сопровождая различные моменты игры своими комментариями.

«Николас. Нет ничего лучше, чем теннис для развития всех частей тела, но эта игра больше подходит для зимы, чем для лета.

Джереми. Для меня она хороша во все времена года.

Николас. Возьмем ракетки, чтобы было легче играть и меньше потеть.

Джереми. Ракетки? Не стоит. Они напоминают мне сеть для рыбы. Оставим ее рыбакам. Лучше играть руками.

Николас. Идет. Но на что будем играть?

Джереми. Давайте играть на щелчок по носу, это сохранит нам содержимое наших карманов.

Николас. Я бы предпочел почувствовать боль в моем кошельке, чем в моем носу.

Джереми. Я тоже. Я ценю свой нос больше, чем кошелек. Но мы должны предложить что-то особенное, иначе все мы умрем от скуки.

Николас. Это верно.

Джереми. Пусть на одной стороне будут играть три игрока, а на другой стороне — два. Выигравший покупает еду для всех.

Николас. Прекрасно. Давайте теперь выберем себе партнеров. Хотя все мы игроки одного уровня и поэтому неважно, кто с кем будет играть.

Джереми. Но вы-то лучше играете, чем я.

Николас. Зато вы более удачливы.

Джереми. Давайте играть, и пусть наградой за игру будет победа. Вы двое займите правильные места на корте. Вы — готовьтесь принять мяч на задней линии, а вы стойте там, где стоите, и готовьтесь к ответу.

Кокле. Даже муха не пролетит мимо меня.

Джереми. Давайте начнем. Подавайте мяч поверх навеса.

Николас. Хорошо. Держи.

Джереми. Если мяч при подаче пойдет ниже навеса, то это будет ошибкой, и вы потеряете очко. Честно говоря, вы подаете неважно.

Николас. Неважно для вас, это значит хорошо для нас.

Джереми. Я верну вам мяч, как умею. Но хорошо бы вести счет, чтобы игра была справедливой.

Николас. Но справедливая игра не исключает хитрости.

Джереми. Конечно, в игре, как на войне. И игра, и война имеет свои правила, но не все они могут считаться гуманными. Ну вот, мы выиграли 15 очков. Будем продолжать так же. Мы выиграем всю игру, если вы будете стоять на своих местах. Теперь счет 15–15.

Николас. Ну, это ненадолго. Теперь счет уже 30–15 в нашу пользу.

Джереми. А теперь уже 30–30, мы опять имеем равенство.

Николас. А теперь мы имеем преимущество.

Джереми. Это ненадолго, теперь опять равенство.

Николас. Мадам „Удача“ помахивает нам ручкой, хотя она до сих пор не знает, на чьей она стороне. Награди нас, изменчивая богиня, победой. Мы выиграли гейм.

Джереми. Становится поздно. Давайте подсчитаем, сколько у нас было побед. Мы выиграли шесть геймов против ваших четырех. Осталось еще немного, чтобы мы оплатили вашу еду. Но кто оплатит стоимость мячей?

Николас. Давайте за мячи все будем платить поровну».

В этом диалоге, напоминающем современный телевизионный репортаж с корта, выясняется, прежде всего, что игроки предпочитают играть руками, чем ракетками. Перед началом подачи игроки кричали «excipe» — французский эквивалент французского слова «tenez» — «держи», откуда произошло само слово «теннис». Известно, что Эразм посетил Кембридж, где он преподавал в Квинс-колледже в 1511–1513 годах. В то время теннисные корты были почти во всех колледжах Кембриджа. Очевидно, рассказ Эразма о теннисном матче навеян воспоминаниями о его пребывании в Кембридже.

Другой документ, отражающий бурное распространение тенниса и интерес к нему гуманистической идеологии, принадлежит испанскому философу и педагогу Луису Вивесу. В своих «Диалогах», написанных в 1555 году на латинском языке (французский перевод в 1571 году), Вивес описывает разговор представителей трех знатных семей города Валенсии — Борджиа, Сцинтилла и Кабанилуса. Разговор идет главным образом о том, чем отличается игра в теннис в Испании от французского тенниса.

«Сцинтилла. В Париже я видел множество теннисных кортов, которые были более практичнее и удобнее, чем ваши.

Борджиа. И какие же, хотел бы я узнать.

Сцинтилла. Например, корт на улице Сент-Мартен.

Борджиа. А если ли во Франции общественные корты, как у нас в Испании?

Сцинтилла. Именно о таких я и говорю. И не один, а множество. Например, на улицах Сэн-Жак, Сэн-Марсель и Сен-Жермен.

Борджиа. А играют они также, как и мы?

Сцинтилла. Более или менее, за исключением того, что их игроки надевают шапочки и специальную обувь.

Борджиа. И на что же она похожа?

Сцинтилла. Обувь сделана из войлока.

Борджиа. Наверное, она была бы хороша и для нас.

Сцинтилла. Да, он хороша для паркетного пола. Во Франции и Бельгии играют на полу, выложенном плитками, ровном и гладком. Летом они надевают легкие шапочки, зимой — шапочки более плотные и с тесемками, чтобы они не спадали.

Борджиа. Здесь мы надеваем шапочки только тогда, когда дует сильный ветер. А какими мячами они играют?

Сцинтилла. Мячи у них меньше, чем наши, более твердые. Они покрыты белой кожей. И набивка у них другая. Они набивают мячи не кусками материи, как мы, а собачьей шерстью. Поэтому они не играют руками.

Борджиа. Чем же они тогда играют, кулаками?

Сцинтилла. Конечно, нет. Они пользуются ракетками.

Борджиа. А ракетки натянуты веревками?

Сцинтилла. Вовсе нет, жилами такой толщины, как пятая струна арфы. Сетка у них такой же высоты, как наша. Если вы попадаете мячом в сетку, вы теряете очко. Две линии ограничивают на площадке место, называемое chases. К тому же существуют четыре градации счета — 15, 30, 45 и преимущество, а также равенство (deuse), когда счет равный, и объявляется, когда выигрывается chase или гейм. Мяч может возвращаться с воздуха (volley) или с первого отскока, но если он отскочит два раза, то мяч считается потерянным».

Этот диалог демонстрирует, прежде всего, различия между французским и испанским теннисом, в частности то, что мячи в Испании были черного цвета, чтобы они были лучше видны на фоне стен, которые окрашивались белой краской. Ракетки редко использовались, чаще всего играли руками или деревянными битами, которые назывались «pala». Очевидно, что гуманисты, путешествуя в различные страны, экспортировали из них не только философские идеи, но и способы физических занятий и развлечений. Тем самым зарождался гуманистический идеал не только образованного, но играющего человека — homo ludens.

Заключение

Знакомство с повседневной культурой итальянского Возрождения ставит перед нами много вопросов — и не только о Ренессансе, но и о современной европейской культуре. От Ренессанса нас разделяет сравнительно небольшой исторический период в пятьсот-шестьсот лет. Эпоха Возрождения была периодом рассвета европейской культуры, периодом, когда формировались европейские города, промышленность, мировая торговля, европейские университеты, медицина, книгопечатание, совершались великие географические открытия. И, конечно же, это был невероятный расцвет изобразительного искусства и архитектуры. Европейский человек до сих пор не устает поражаться художественным открытиям этой эпохи, и миллионы людей ежегодно совершают традиционное паломничество по итальянским городам, знакомясь с памятниками эпохи Возрождения. Англичане, пользуясь французской терминологией, назвали это паломничество Grand Tour — путешествие с образовательными целями.

Мы высоко оцениваем эту культуру, хотя нельзя не видеть, что и она не была лишена очевидных недостатков. В Италии отсутствовала единая политическая система, одновременно существовали княжества, республики и королевства, итальянские города постоянно воевали друг с другом, существовала огромная смертность от эпидемических заболеваний, человеческий век был короток.

Сегодня мы вправе гордиться достижениями науки и индустрии, развитием медицины и гигиены, да и человеческая жизнь стала намного длительней. Но если сравнивать культуру Возрождения с современной цивилизацией, возникает вопрос: обогнали ли мы эпоху Возрождения в области искусства и культуры или даже в некоторых областях обыденной жизни? На этот вопрос трудно дать утвердительный ответ. Мы создали массовую культуру, доступную миллионам, но, похоже, за счет потери качества мы сделали искусство понятным каждому и размножили его с помощью кинематографа и телевидения. Мы с успехом вытесняем печатную продукцию посредством электронной информации, и электронная книга вытесняет с прилавков печатную книгу. Но не достигли ли мы всего этого за счет потери качества и благодаря торжеству тривиальности?

В XV–XVI веках в Европе было много хаоса, болезней, войн, но труд, собственность и жилище охранялись законами, и никто, даже сам мэр, не мог выселить вас из вашего жилища, а вашу лошадь выгнать из стойла. В наше время это делается сплошь и рядом. В это время в Италии существовали бандиты, которые часто грабили проезжих на дорогах, но они никогда не одевались в форму национальных гвардейцев и не действовали от имени короля, великого князя, Синьории или палаты дожей. Если ваша лошадь или карета превышала скорость на 3–5 км в час, никто не пытался оштрафовать вас на кругленькую сумму якобы на строительство дорог, которые никогда не строились. Между государствами существовали границы, но чтобы оформить их проезд достаточно было четверти часа, а не месяц, как это случается сейчас. Такие аналогии можно продолжать до бесконечности, но, боюсь, они будут не в пользу современности.

Конечно, в эпоху Возрождения существовало расслоение общества на богатых и бедных, но богатые часто брали на себя заботу о бедных, кормили их, давали образование и работу. Многие великие люди этой эпохи, как, например, Леонардо да Винчи, выходили из самых низов. Правители и состоятельные люди были просвещенными меценатами, собирателями библиотек, коллекционерами искусства, патронами школ и основателями университетов. Сегодня это расслоение увеличилось в тысячу раз, но новоявленные миллионеры, а паче чаяния, и миллиардеры, во всяком случае в современной России, денег на культуру не тратят, предпочитая для них иное, более приятное применение, например на покупку дворцов, дорогостоящих яхт или просто для обогащения ради обогащения.

Знакомясь с культурой Возрождения, мы убеждаемся, что здесь интеллектуальный труд и интеллект ценился высоко. Согласно статистике (см. Приложение), в XVI веке профессор университета получал зарплату в 2–3 раза больше, чем владелец банка. В наше время владелец банка получает если не в десятки, то в сотни раз больше, чем профессор. Труд ученого или университетского преподавателя экономически и морально обесценен. Сегодня по уровню оплаты профессор университета стоит на уровне неквалифицированного рабочего. Уже поэтому в современной России трудно ожидать подъема культуры, который знала эпоха Возрождения. Об этом свидетельствует деградация российских университетов, упадок гуманитарного и естественно-научного знания.

Правда, так было не всегда. Такие города, как Рим и Флоренция были многим обязаны некоторым русским меценатам. В Риме это были виллы Зинаиды Волконской, во Флоренции — семья Демидовых. Потомки сибирских заводчиков, Демидовы в XIX-м веке прочно обосновались во Флоренции. Николай Никитович Демидов (1773–1828) был русским посланником во Флоренции. Для своего сына он купил поместье Сан-Донато, а потом и присовокупил к нему графский титул. Так что Анатолий Николаевич (1813–1870) появляется во Флоренции как граф, с 1840 года как князь Сан-Донато. Он вел себя в Европе довольно вольно, не считаясь ни с общественным мнением, ни с мнением царя. В 1841 году он женился на Матильде де Монфор, дочери родного брата Наполеона Бонапарта Жерома. Впоследствии этот брак распался, но Анатолий купил имения Бонапарта на Эльбе и устроил там первый музей опального императора. Правда, Анатолий Николаевич поддерживал и отечественные традиции, он оказывал помощь художнику Карлу Брюллову, за что Брюллов написал парадный портрет Анатолия на боевом коне.

Во Флоренции внук Анатолия Павел купил одну из вилл Медичи, виллу Пратолино в 6 км на север от Флоренции. На этой вилле красуется колосс «Старик — Апенин» и раскинулся обширный парк, который теперь называется «парк Демидова», переданный в муниципальную собственность.

Павел занимался активной меценатской деятельностью во Флоренции, открывал музеи, картинные галереи. Он одел в мрамор кафедральный флорентийский собор — Duomo, за что на соборе красуется герб Демидовых с изображением двух львов и надписи по латыни ACTA NON VERBA (Делай — не говори). Он также подарил Флоренции монументальный памятник в честь своего деда Николая Демидова, который и сегодня стоит на берегу Арно на «Площади Демидова».

Памятник был заказан известному скульптору Лоренцо Бартолини. На верху памятника возвышается фигура Николая Демидова с сыном Анатолием на руках. Все остальные фигуры носят аллегорический характер. У ног Николая сидит девочка, символизирующая Благодеяния. По углам памятника расположены еще четыре аллегории. На переднем плане — фигура Милосердия, которая держит на руках и кормит ребенка. Другая фигура символизирует Сибирь — ведь оттуда во Флоренцию уплывали деньги Демидовых. Она держит на руках маленького Плутона, наступает ногой на мешок золота и держит у ног кувалду. Две другие аллегории — Истины и Искусства — изображаются в виде обнаженных фигур. В целом эта многофигурная аллегория восхваляет семью Демидовых. Художественного значения она, по-моему, не имеет, но от подарка не отказываются. Город построил над монументом балдахин и снабдил его пояснительной надписью — без нее в скульптурной группе не разберешься.

Так что память о Демидовых во Флоренции сохраняется: есть площадь Демидовых, парк Демидовых, герб Демидовых. Так благодарная Флоренция расплачивается с русскими меценатами. В общем Демидовы сделали многое для Флоренции и, как оказалось, для кафедрального собора, главного памятника Ренессанса. Поэтому мы так подробно рассказываем о семье Демидовых: не так часто русская культура оказывается связанной с итальянским Возрождением. Нынешние русские миллионщики не тратят денег на поддержание искусства, образование или издание книг. В современной России система патронажа искусства и культуры совершенно отсутствует.

Итак, какая культура предпочтительней: та, что существовала в эпоху Возрождения, или массовая культура XXI века? Конечно, в ту эпоху не было машин, самолетов, метро, пенициллина и других чудодейственных лекарств. Но зато она рождала в изобилии гениев, таких как Данте, Боккаччо, Шекспир, Леонардо да Винчи, Рафаэль, Боттичелли, Брунеллески, Микеланджело и многих других. Была ли эта культура более гуманной, позволяющей раскрыть творческие потенции человека? Наконец, были ли люди Возрождения более счастливы, общительны, остроумны, созидательны, оптимистичны, трудолюбивы, чем теперь?

И еще один вопрос, который мы ставили перед читателем в предисловии. Как сказал Якоб Буркхардт, Ренессанс сделал многое для того, чтобы превратить свой быт в хорошо организованное художественное произведение. Мы убеждаемся в этом, знакомясь с ренессансным домом или виллой, с домашней мебелью, утварью, посудой, одеждой, организацией празднеств и фестивалей, с коллекционированием античных реликвий и старинных книг, с всеобщей тягой к музыке и музицированию, театру, зрелищам. Все это считалось утилитарным и обыденным, хотя и оказывалось на грани с искусством, проявлением самого высокого художественного вкуса. Возможен ли такой быт в наше время? Очевидно, нынешние патриции совершили не одну попытку, чтобы превратить свой быт в роскошь, в демонстрацию богатства и анонимной власти денег. Но не превращается ли такой быт в мечту, которая немедленно становится китчем? Проклятие массовой культуры витает над всеми теми, кто хочет купить культуру, а не освоить ее историю и традиции.

В нашей книге мы постарались поставить перед читателем многие вопросы. Не на все эти вопросы можно ответить в одной книге. К тому же мы предпочитаем, чтобы на них ответили сами читатели. Мы нарисовали им контуры повседневной культуры Возрождения, которая, как мы убедились, весьма отличается от нашей. Но мы не беремся за читателей решать те вопросы, которые зависят от частной жизни, личного вкуса и персональных предпочтений. Пусть каждый решит их для себя сам…

Приложение 1

Система денежных единиц в Италии XV–XVI века
Флорин — денежная единица, равная семи лирам и 29 сольдо. Монета этого достоинства содержала 3,53 грамма золота.

Лира — денежная единица, равная двадцати сольдо или 240 денариев.

Сольдо — единица, равная двенадцати денариям.

Денарио — самая мелкая монета, соответствующая 1/12 сольдо.

Дукат — в конце XV века эта единица соответствовала флорину и стоила семь или десять лир.

Система мер
Браккио (букв. длина руки) — измерение длины, равное одному ярду или 91,4 см.

Канна — мера, содержащая три или четыре браккио. Эта мера широко использовалась при измерении тканей в Италии.

Пецца — от 12 до 14 канна. Мера, которая применялась на рынке шерстяных тканей во Флоренции.

Система веса
Либбра — соответствовала одному фунту или 300 грамм.

Унция — одна двенадцатая фунта.

Динарио — одна двадцать четвертая от унции. Эта мера использовалась для измерения золота, благородных металлов, серебряных нитей или жемчуга.

Карат — одна двадцать четвертая от унции.

Приложение 2

Годовая оплата различных профессий в XV веке
Юрист — от 200 до 500 флоринов в год.

Профессор университета — от 200 до 500 флоринов в год.

Менеджер банка — от 100 до 200 флоринов в год.

Производитель вельветовой ткани — 170 флоринов в год.

Настоятель церкви — 160 флоринов в год.

Служащий Синьории во Флоренции — 100–150 флоринов в год. Брунеллески (строитель собора во Флоренции) — 100 флоринов в год. Казначей на службе города — 80 флоринов в год.

Строитель палаццо Строцци — 60 флоринов в год.

Рабочий внутри дворца Строцци — 100 флоринов в год.

Рабочие при княжеском дворце — 60 флоринов в год.

Прядильщик шерсти — 43 флоринов в год.

Плотник — 36 флоринов в год.

Неподготовленный рабочий — 27 флоринов в год.

Пенсионер — 24 флоринов в год.

Библиография

1. Баткин Л. М. Европейский человек наедине с собой. М., 2000.

2. Баткин Л. М. Итальянские гуманисты: стиль жизни и стиль мышления. М., 1978; 3-изд. М.: Ленанд/URSS, 2014.

3. Баткин Л. М. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности. М., 1989.

4. Баткин Л. М. Леонардо да Винчи и особенности ренессансного мышления. М., 1990.

5. Баткин Л. М. Итальянское Возрождение: проблемы и люди. М., 1995.

6. Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М., 1965.

7. Бенеш О. Искусство Северного Возрождения. Его связь с современными духовными и интеллектуальными движениями. М., 1973.

8. Бицилли П. М. Место Ренессанса в истории культуры. СПб., 1996.

9. Деятельность гуманистов в религиозных братствах Флоренции XV в. // Культура Возрождения и религиозная жизнь эпохи / Под ред. Л. М. Брагиной М., 1997.

10. Брагина Л. М. Итальянский гуманизм. Этические учения XIV–XV вв. М., 1977.

11. Буркхардт Я. Культура Италии в эпоху Возрождения. М., 1996.

12. Вазари Д. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. Т. 1–5. М., 1956–1971.

13. Виппер Б. Р. Введение в историческое изучение искусства. М., 1985.

14. Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1–2. М., 1977.

15. Володарский В. М. Иоганн Буцбах и его книжечка о знаменитых наставниках в живописи (1505) // Культура и общественная мысль: Античность, Средние века, эпоха Возрождения / Под ред. Л. С. Чиколини. М., 1988.

16. Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. М., 1984.

17. Гершензон-Чегодаева Н. М. Западная наука о братьях ван Эйк // Современное искусствознание Запада о классическом искусстве XIII–XIV вв. М., 1971.

18. Гершензон-Чегодаева Н. М. Нидерландский портрет XV в. Его истоки и судьбы. М., 1972.

19. Голенищев-Кутузов И. Н. Данте и мировая культура. М., 1971.

20. Головин В. П. Профессиональные объединения художников в Италии XIII–XVI вв. // Искусство и культура Италии эпохи Возрождения и Просвещения / Под ред. В. Э. Маркова и др. М., 1997.

21. Головин В. П. Средневековая традиция в практике ренессансных художественных мастерских Италии // Культура Возрождения и Средние века. М., 1993.

22. Горфункель А. Х. «Любовная философия» Франческо Патрици и философия любви Тарквини Мольца // Средние века. Вып. 34. М., 1971.

23. Горфункель А. X. Джордано Бруно. М., 1973; 2-изд. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2014.

24. Горфункель А. X. Гуманизм и натурфилософия итальянского Возрождения. М., 1977.

25. Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи Раннего Возрождения. В 2-х тт. М., 1996.

26. Гуковский М. А. Итальянское Возрождение. Италия с 1250 по 1380 г. Т. 1. Л., 1947.

27. Данилова И. Е. От Средних веков к Возрождению. Сложение художественной системы картины кватроченто. М., 1975.

28. Данилова И. Е. Брунеллески и Флоренция: творческая личность в контексте ренессансной культуры. М., 1991.

29. Данилова И. Е. Искусство Средних веков и Возрождения: Древняя Русь. Италия. Живопись, архитектура, скульптура. Искусство и зритель. М., 1984.

30. Даркевич В. П. Народная культура Средневековья: пародия в литературе и искусстве IX–XVI вв. М., 1992.

31. Даркевич В. П. Народная культура Средневековья: светская и праздничная жизнь в искусстве IX–XVI вв. / Отв. ред. Г. К. Вагнер. М., 1988.

32. Даркевич В. П. Пародийные музыканты в миниатюрах готических рукописей // Художественный язык средневековья / Под ред. В. А. Карпушина. М., 1988.

33. Зубов В. П. Леонардо да Винчи. М.; Л., 1961.

34. Зубов В. П. Архитектурная теория Альберти // Л. Б. Альберти. М., 1977.

35. Зубов В. П. Труды по истории и теории архитектуры. М., 2000.

36. История культуры стран Западной Европы в эпоху Возрождения / Под ред. Л. М. Брагиной. М., 1999.

37. Колпинский Ю. Д. Образ человека в искусстве эпохи Возрождения в Италии. М.; Л., 1941.

38. Кудрявцев О. Ф. Меценатство как политика и как призвание: Козимо Медичи и флорентийская Платоновская академия // Культура Возрождения и власть. М., 1999.

39. Лазарев В. Н. Начало раннего Возрождения в итальянском искусстве: архитектура, скульптура, живопись, трактаты. М., 1979. Т. 1.

40. Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Искусство Проторенессанса. М., 1956.

41. Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Искусство треченто. М., 1959.

42. Либман М. Очерки немецкого искусства позднего Средневековья и эпохи Возрождения: эпоха и проблемы, художники и произведения. М., 1991.

43. Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 1962.

44. Малинин Ю. П. Общественная мысль Франции XV в. и античная культура // Античное наследие в культуре Возрождения. М., 1984.

45. Мокрецова И. П., Романова В. Л. Французская книжная миниатюра XIII в. в советских собраниях, 1270–1300. М., 1984.

46. Немилов А. Н. Немецкие гуманисты XV в. Л., 1979.

47. Никулин Н. Н. Золотой век нидерландской живописи, XV в. М., 1981.

48. Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. Литература техники и прикладных наук от средних веков до эпохи Возрождения. М.; Л., 1933. Т. I.

49. Ольшки Л. Опыт тысячелетия. Средние века и эпоха Возрождения: быт, нравы, идеалы. М., 1996.

50. Панофский Э. Готическая архитектура и схоластика // Богословие в культуре Средневековья. Киев, 1992.

51. Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы» в искусстве Запада. М., 1998.

52. Панофский Э