КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604313 томов
Объем библиотеки - 921 Гб.
Всего авторов - 239555
Пользователей - 109490

Впечатления

pva2408 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Конечно не существовало. Если конечно не читать украинских учебников))
«Украинский народ – самый древний народ в мире. Ему уже 140 тысяч лет»©
В них древние укры изобрели колесо, выкопали Черное море а , а землю использовали для создания Кавказских гор, били др. греков и римлян которые захватывали южноукраинские города, А еще Ной говорил на украинском языке, галлы родом из украинской же Галиции, украинцем был легендарный Спартак, а

подробнее ...

Рейтинг: +2 ( 4 за, 2 против).
Дед Марго про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Просто этот народ с 9 века, когда во главе их стали норманы-русы, назывался русским, а уже потом московиты, его неблагодарные потомки, присвоили себе это название, и в 17 веке появились малороссы украинцы))

Рейтинг: -6 ( 1 за, 7 против).
fangorner про Алый: Большой босс (Космическая фантастика)

полная хня!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Тарасов: Руководство по программированию на Форте (Руководства)

В книге ошибка. Слово UNLOOP спутано со словом LEAVE. Имейте в виду.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Дед Марго про Дроздов: Революция (Альтернативная история)

Плохо. Ни уму, ни сердцу. Картонные персонажи и незамысловатый сюжет. Хороший писатель превратившийся в бюрократа от литературы. Если Военлета, Интенданта и Реваншиста хотелось серез время перечитывать, то этот опус еле домучил.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Сентябринка про Орлов: Фантастика 2022-15. Компиляция. Книги 1-14 (Фэнтези: прочее)

Жаль, не успела прочитать.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
DXBCKT про Херлихи: Полуночный ковбой (Современная проза)

Несмотря на то что, обе обложки данной книги «рекламируют» совершенно два других (отдельных) фильма («Робокоп» и «Другие 48 часов»), фактически оказалось, что ее половину «занимает» пересказ третьего (про который я даже и не догадывался, беря в руки книгу). И если «Робокоп» никто никогда не забудет (ибо в те годы — количество новых фильмов носило весьма ограниченный характер), а «Другие 48 часов» слабо — но отдаленно что-то навевали, то

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Опасный искуситель [Дебора Мартин] (fb2) читать онлайн

- Опасный искуситель (пер. Вера Вячеславовна Пророкова) (и.с. Соблазны) 1.07 Мб, 323с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Дебора Мартин

Настройки текста:



Дебора Мартин Опасный искуситель

1

Март 1743 года, графство Кумберленд, Англия

– При-и-иди, сон долгожда-а-анный, с покоем смерти схо-о-ожий, закро-о-ой истосковавшиеся о-о-очи…

Корделия Шалстоун заткнула уши руками – лишь бы не слышать заунывных стенаний, доносившихся со второго этажа. Слава Богу, сегодня к викарию – ее отцу – никто не заходил и ей не пришлось краснеть перед посторонними за его пьяные завывания.

Она бы, конечно, напомнила посетителям, что за день нынче – третья годовщина смерти мамы. А все местные жители с пониманием относились к безутешному горю отца.

И все же… Отец распевал душераздирающие песни с самого полудня, а ей и поплакать было некогда – столько накопилось дел. Надо к утру написать для отца проповедь, разобрать счета, распорядиться насчет воскресного обеда. Да еще миссис Вестон, ожидающая пятого ребенка, со дня на день должна разрешиться от бремени, и Корделия обещала ей присутствовать при родах. Так что вполне вероятно, что ночью ее вызовут и придется идти в холод и темень.

«Отец, ради всего святого! – думала она. – Хотя бы сегодня – угомонись наконец».

И вдруг – будто он услышал ее – все стихло. Несколько мгновений не раздавалось ни звука. Она отняла руку от уха и прислушалась. Наверху раздались тяжелые шаги, потом заскрипела дубовая кровать.

И – тишина, благословенная тишина! Она убрала руку и с другого уха, облокотилась на отцовский стол. С удовольствием прислушалась к его громкому мерному храпу, а потом задумчиво вздохнула. Когда отец засыпал, в домике белхамского викария становилось тихо и спокойно, как в церкви, во время стрижки овец, которая занимает все взрослое население. Теперь, наконец, у нее есть два-три часа для работы.

Корделия с грустью взглянула на заваленный бумагами стол. Сначала надо заняться проповедью, решила она. Просто необходимо. Но взгляд ее так и притягивали нотные листы, прикрытые огромной Библией.

В комнате над ее головой отец громко фыркнул и снова захрапел ровно. И тогда она решилась. До понедельника у нее не будет другой возможности поработать над новым хоралом, а проповедь – проповедь она успеет написать утром перед службой.

Выбор был сделан: она приподняла Библию и вытащила из под нее ноты хорала и письма своего лондонского издателя. Вернее сказать, издателя ее отца. Слишком часто она стала забывать о том, что на письмах, которые она вместе с новыми сочинениями посылала в Лондон, стояла подпись ее отца и именно его так уважал лорд Кент. Ведь никакой солидный издатель не стал бы всерьез относиться к музыке, сочиненной женщиной. И на обман она пошла лишь потому, что деньги, которые они получали за ее хоралы, были весьма существенной добавкой к их скромным доходам.

Она опять вздохнула, отодвинула письма в сторону и разложила перед собой ноты. Несколько мгновений ей понадобилось на то, чтобы достичь того блаженного сосредоточенного состояния, когда удается отрешиться от окружающего, и вот она уже с головой ушла в музыку, стала разбирать контрапункт, думать, как изменить партии тенора и альта…

Может быть, со второй ноты первого такта тенору надо брать выше, но тогда потом ему придется перепрыгнуть через октаву, а для скромного церковного хора в Белхаме это задача не из легких…

– Мисс?

Корделия вздрогнула, подняла голову и увидела стоявшую в дверях служанку Пруденс.

Прикрыв ноты письмами, она встретилась глазами с суровым взглядом служанки.

– Неужто у миссис Вестон схватки?

Тон Корделии показался Пруденс слишком резким, и она неодобрительно поджала губы. В доме викария ее держали только потому, что она была стара и одинока. Мать Корделии наняла Пруденс в спешке, о чем впоследствии и сожалела, но она была женщиной добросердечной и не могла уволить сварливую старуху. А Корделия во всем старалась поступать так, как поступала ее мать.

Пруденс сверху вниз взглянула на Корделию, на ее сбившийся чепец и помятое платье.

– О состоянии миссис Вестон мне ничего не известно. А вас в гостиной дожидается какой-то мужчина. – Слово «мужчина» Пруденс произнесла таким тоном, как если бы она сказала «гадюка» или «отребье».

– Мужчина?

– Он называет себя лордом, мисс.

Корделия с трудом сдержала улыбку. Конечно, Пруденс может про каждого жителя Белхама сказать, что тот «называет себя» лордом. Единственный дворянин Белхама, граф, в чьих владениях и находился приход, был человеком пожилым и нелюдимым. А вся остальная знать объезжала затерянный на севере Англии Белхам стороной, предпочитая путешествовать по Озерному краю. Белхам был тихим городком, занимались здесь разведением овец, владельцы которых и спорили-то только о том, у чьих овец шерсть шелковистее.

Так что подозрительность Пруденс была вполне обоснованна. Но Корделия не могла не изумиться.

– И что ему угодно?

Пруденс еще сильнее поджала губы.

– Он заявляет, что приехал из Лондона, чтобы повидаться с викарием.

– Господи! – Нынче вечером отец был совсем плох, к нему, ради его же репутации, нельзя было допускать посетителя, тем более лорда.

– Он назвал себя?

– Лорд Веверли. Никогда о таком не слыхивала.

Корделия побледнела. Лорд Веверли? Здесь? Как так? Она уставилась на письма лорда Кента. У лорда Кента есть брат, старший брат, несколько лет назад получивший титул герцога Веверли.

Сердце ее забилось сильнее. Нет, это никак невозможно. Гонорина, мамина подруга юности, в одном из своих писем, полных всяческих сплетен, упомянула однажды о том, что лорд Веверли живет в Индии. Так как же он мог оказаться в Белхаме?

Но ведь у лорда Кента действительно есть брат, герцог Веверли, стало быть, это он. Кроме графа, она не знала других дворян.

Корделия попыталась вспомнить, что писала Гонорина об этом человеке. Она была потрясена, узнав, что викарий знаком с братом герцога. Но, кажется, она писала еще о чем-то. Уж не о том ли, что он связан с Ист-Индийской компанией? Точно, она писала, что герцог был вынужден заняться торговыми делами, поскольку отец после смерти оставил лишь долги и его старшему сыну пришлось заботиться еще и о малолетних сестрах.

Корделия поднялась со стула и оправила платье. Что же привело его сюда? Наверняка это связано с тем, что его брат издает ее музыкальные сочинения. Но как?

– Не следует ли мне сказать, что хозяин приболел и ему лучше заглянуть завтра? – спросила Пруденс.

Обычно они так и говорили, но Корделия сомневалась, что на сей раз такого ответа будет достаточно.

– Нет, я сама поговорю с его светлостью, – ответила она и вышла из комнаты.

Другая девушка посмотрелась бы в зеркало, поправила локоны, выбившиеся из-под чепца, смутилась от того, что потерты ее домашние туфли.

Но Корделия была не такой. Конечно, она была заинтригована и обеспокоена мыслями о том, что же привело в их дом лорда Веверли, но собственная внешность волновала ее мало. Ей, как и ее отцу, хватало поводов для забот. Внутренний голос говорил ей о том, что ее домашнее полушерстяное платье слишком просто, передник и руки у нее в чернилах и не пристало принимать герцога в таком виде, но она не стала к нему прислушиваться.

И все же, увидев в полуоткрытую дверь посетителя, она застыла как вкопанная. Пусть ее не заботила собственная внешность, но его вид ее поразил.

Она смотрела на него сбоку. Он стоял, опершись на ее клавесин, и проглядывал лежавшие на нем ноты. Так вот он какой, лорд Веверли! Силы небесные, она представляла его совсем другим! Она предполагала, что он гораздо старше. Но судя по его стройной подтянутой фигуре и молодому лицу, ему лет тридцать, никак не больше.

Неужто это тот самый предприимчивый лорд Веверли, о котором писала Гонорина? Мужчина, стоявший перед ней, походил скорее на удачливого покорителя женских сердец.

Но, присмотревшись повнимательнее, она переменила мнение. Его нельзя было назвать красавцем. Высокие, резко очерченные скулы, лицо властное и решительное, загорелая кожа, несмотря на моду, не припудрена. В нем было что-то неприступное, какая-то угрюмая сосредоточенность, что никак не подходит великосветскому повесе.

И еще – он был без парика. А ведь парики нынче носят все, даже ее отец. Сама она находила эту моду дурацкой. К чему сбривать волосы и носить на голове какую-то крысиную шкурку?

У лорда Веверли были каштановые волосы, стянутые на затылке в хвост. Корделия залюбовалась тем, как лучи закатного солнца, проникавшие в комнату через единственное окно, играли в его волосах, и в этот момент он обернулся и заметил ее. В глазах его загорелся огонек интереса.

Смущенная тем, что он застал ее подглядывающей из-за двери, она прошла в комнату и протянула ему руку.

– Позвольте представиться, лорд Веверли. Я – мисс Шалстоун.

Он поклонился и поцеловал ей руку.

– Вы здешняя хозяйка?

У него был приятный баритон, хотя, глядя на его стройную фигуру, она было решила, что у него тенор.

– Да, я дочь викария. – Она старалась держаться как можно спокойнее. – Пруденс сказала, что вы желаете видеть моего отца.

Лорд Веверли кивнул. – Поскольку вышли вы, а не он, следует предположить, что он не может меня принять.

– Боюсь… боюсь, что вы правы. – Его проницательность смутила Корделию. – Отец… ему нездоровится сегодня, он никого не принимает. Не могу ли я вам помочь?

– Благодарю, но помочь мне может лишь ваш отец. Уверен, что, невзирая на болезнь, он согласится побеседовать со мной. Я приехал по поручению брата, лорда Ричарда Кента.

«Так, значит, это в самом деле герцог Веверли», – подумала она и решила попробовать перейти к делу.

– Лорд Кент издает музыкальные сочинения… моего отца. Полагаю, по этому поводу вы и приехали.

Лорд Веверли взглянул на нее с некоторым раздражением, как на досадное препятствие.

– Я предпочел бы обсудить цель своего визита с вашим отцом, и, если мне будет предоставлена возможность…

– Отцу нездоровится. Когда он болен, всеми вопросами занимаюсь я. Уверяю вас, я знаю все, что касается его музыки и его дел с вашим братом. – Она постаралась скрыть иронию. – Абсолютно все.

Наступило тягостное молчание, прерванное наконец герцогом.

– Вы тоже сочиняете музыку?

Корделия побледнела. Если бы он только предполагал, как недалек он от истины!

– Ваша светлость, почему вам необходимо увидеться с отцом именно сегодня?

В его золотистых глазах сверкнули искорки раздражения, заметно было, что он сдерживается, но с трудом. Странный цвет его глаз напомнил ей о диком звере, которого она однажды повстречала в лесу. И смотрел он на нее, как дикий зверь, пытаясь распознать ее слабое место.

И тут он отвел глаза и взглянул на клавесин. Указав на него, лорд Веверли спросил:

– Вы играете?

Вопрос застал ее врасплох.

– Да… разумеется.

– Разумеется?

– Это мой клавесин. – Она взмахнула руками, но потом сдержалась и опустила их. Отец всегда учил ее быть сдержаннее в жестах.

– Понятно. А где же инструмент вашего отца? Она с трудом взяла себя в руки.

– Ваша светлость, не хочу показаться невежливой, но мне необходимо вернуться к своим обязанностям. Не будет ли вам угодно сообщить мне, по какому поводу вам надо повидать моего отца?

Герцог в задумчивости потер рукой подбородок.

– Как я понимаю, вы продолжаете настаивать на своем.

– Да, продолжаю.

Он вздохнул.

– Ну что ж, если вам так угодно… Как вы догадались, приехал я сюда из-за сочинений вашего отца. Уверен, что вы знаете, как восторгается мой брат его музыкой.

Корделия озадаченно посмотрела на герцога. Неужели он приехал сюда лишь для того, чтобы выразить свое восхищение?

– Да, лорд Кент писал об этом в своих письмах.

– Писал? – Лорд Веверли пристально посмотрел на нее. – Так вот, похоже, ваш отец приобрел еще одного поклонника, имя которого вы, возможно, слышали. – И, сделав эффектную паузу, продолжил: – Это Георг Фридрих Гендель.

Корделии вдруг показалось, что все звуки вокруг стихли. Сердце ее бешено заколотилось, но она никак не могла поверить услышанному. Георг Фридрих Гендель – один из величайших современных композиторов! Прошлогодняя премьера его оратории «Мессия», прошедшая в Дублине, обсуждалась по всей стране – и в столице, и в провинции. Гонорина считала, что эта музыка сравнима лишь с пением ангелов.

Сам Гендель восхищается ее музыкой! Да разве такое возможно?

– Судя по вашему виду, о Генделе вы слышали, – прервал ее размышления лорд Веверли.

Она только кивнула. Слышала о Генделе! Да кто же не слышал?

– Ричард пытался всеми силами получить разрешение на публикацию его произведений. Но, возможно, вы знаете, что Гендель верен своему издателю, Джону Уолшу, так что он отвергал предложения Ричарда. До недавнего времени.

– До недавнего времени? – А она-то тут при чем?

– Гендель купил несколько хоралов, которые по просьбе вашего отца Ричард издавал анонимно. И сказал моему брату, что отдаст ему право на публикацию его оратории, если Ричард представит его своему «лучшему сочинителю», автору этих хоралов.

И тут все встало на свои места. Как же она могла забыть о письмах, пришедших несколько месяцев назад, в которых лорд Кент приглашал отца в Лондон и обещал даже оплатить все дорожные расходы! Правда, в письмах о Генделе не упоминалось. Она отвечала ему, что эта поездка невозможна, у викария нет времени на путешествие в Лондон. Еще она писала о том, что он не хотел бы открыто признавать свое авторство, поскольку негоже священнослужителю писать церковную музыку за деньги.

Ответ ее можно было счесть простой отговоркой, но, когда после нескольких следующих писем лорд Кент оставил эту тему, Корделия решила, что ей удалось разубедить его. В последних письмах о поездке не упоминалось.

Знай она, чем объясняется его стремление доставить викария в Лондон, она бы поняла, что он так легко не отступится. Ведь наградой его упорству были бы сочинения самого Генделя.

Силы небесные, что же делать? Ей льстило то, что настоящий композитор ищет с ней встречи, хочет с ней побеседовать, но это было абсолютно невозможно.

Начать с того, что лорд Кент хотел представить Генделю не ее, а ее отца. И, признайся Корделия, что музыку писала она, ее лорд Кент не захотел бы знакомить с Генделем. В своих письмах он неоднократно утверждал, что женщинам не дано сочинять музыку. Более того, когда она попробовала просить его о том, чтобы он ознакомился с хоралом, написанным дочерью викария, он ответил вежливым отказом, сославшись на то, что женщинам надлежит вести домашние дела. И, скажи она правду, он бы ей ни за что не поверил и с Генделем она бы никогда не познакомилась.

Да и Гендель, по-видимому, придерживался тех же взглядов. Она легко могла представить себе, как он повел бы себя, если бы ей было дозволено с ним увидеться. Просто-напросто высмеял бы. Более того, она бы выставила и себя, и отца в дурацком свете перед издателем, и это положило бы конец ее занятиям сочинительством, без которого она уже не мыслила своей жизни.

Герцог вновь прервал ее размышления.

– Теперь, надеюсь, вам понятно, почему мне надо переговорить с вашим отцом лично.

– Вы приехали, чтобы пригласить его на встречу с Генделем, – тихо сказала Корделия.

– Вот именно. Мой брат не будет разглашать имени вашего отца без его на то согласия. Я надеюсь это согласие получить и отвезти викария в Лондон. И, если это возможно, я хотел бы отправиться немедленно.

Она сжала руки и стала ходить взад-вперед по крохотной гостиной.

– Но это невозможно!

– Что невозможно? Отправиться в путь немедленно? Или встретиться с вашим отцом? Не понимаю, почему моя просьба…

– Невозможна встреча моего отца с Генделем. – Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Нельзя выказывать своего волнения. – Я… мне… Отец все объяснил в своих письмах. – Корделия обернулась к лорду Веверли, стараясь изо всех сил держаться с достоинством, которого ей так не хватало, ведь сердце ее страдало от того, что приходилось отказываться от такой исключительной возможности. – Вам следует объяснить лорду Кенту, что автор хоралов путешествовать не может и, кроме того, желает сохранить инкогнито. – Она старалась говорить твердо. – Сообщите ему, что это невозможно.

Он смотрел на нее так решительно, как смотрит человек, не привыкший мириться с поражением.

– Поверьте, мисс Шалстоун, отказ тоже невозможен. Не будь у меня на то веских причин, я не отправился бы в такую даль лишь для того, чтобы повидаться с викарием, в котором проснулся композиторский талант. – Он расправил плечи и стоял перед ней во всем блеске собственного достоинства – герцог с головы до ног. – Потом, немного поколебавшись, продолжил со вздохом: – Издательство Ричарда может закрыться со дня на день.

Сказал он это не для того, чтобы поразить ее, но преуспел в этом. Она отступила на шаг назад, прижала руки к груди.

– Что вы имеете в виду?

Он отвернулся, видно было, как трудно ему говорить об этом с посторонним человеком.

– Дело в том, что издательство все в долгах.

Она вспомнила дружеские письма лорда Кента, с сочувствием спросила:

– И как же он это выдерживает?

– Как выдерживает? – Лорд Веверли горько рассмеялся. – Не спит, не ест, бродит по дому как привидение. Вот и все.

Корделия взглянула на его застывшее лицо, и ее захлестнула волна жалости.

– Когда дела пошли совсем плохо, одна из сестер вызвала меня, надеясь, что я смогу чем-то помочь. Я решил, что она преувеличивает сложность положения, но, поскольку мне так и так надо было приехать в Англию… Когда я его увидел, собственным глазам не поверил. Он на грани истощения. Кредиторы его осаждают, от меня он денег принять не желает, положение почти безвыходное.

– Мне очень жаль. – Пустые слова, но что еще она могла сказать?

Но он не обратил на ее реплику никакого вни-мания.

– Беда в том, что Ричард слаб здоровьем. В детстве он перенес тяжелую болезнь, теперь едва ходит. В наследство от отца ему досталось издательство, дело пошло, и это было для него настоящим спасением. Работа отвлекала его от ненужных и бесполезных мыслей. Теперь ему не за что зацепиться. Когда мы уговариваем его заняться собой, он отвечает, что потерял цель в жизни. – Он бросил на нее полный боли и обиды взгляд. – Потерял цель в жизни! А три сестры, которые во всем на него полагаются!

– Но я не понимаю, чем может помочь приезд моего отца. То есть, если ему необходимы деньги…

– Дело здесь не только в деньгах, иначе я смог бы его выручить. – Лорд Веверли отвел глаза. – Год назад он напечатал некое сочинение, которое, как потом выяснилось, было украдено у композитора, имеющего достаточно сильных покровителей. И этот человек публично обвинил Ричарда, поэтому теперь репутация его как издателя безнадежно испорчена. Ни один музыкант не станет покупать издаваемые им сочинения, поскольку ему нельзя доверять, а приличные композиторы не будут с ним работать, потому что его издания не покупают. И из этого порочного круга он не может вырваться.

– Но я уверена, что, если он объяснит…

– Он объяснял. Всем, кто соглашался его слушать. Никто ему не поверил. – Лорд Веверли тяжело вздохнул и продолжал: – По правде говоря, я рассказал вам про Генделя не все. Гендель заговорил об этой встрече лишь тогда, когда Ричард обратился к нему за помощью в надежде на то, что, если ему удастся убедить Генделя в своей невиновности, он поддержит издательство. И Гендель действительно ему посочувствовал. Вот тогда-то он и заговорил об изданных Ричардом сочинениях вашего отца.

Он бросил на Корделию загадочный взгляд и заговорил дальше.

– Но, поскольку ваш отец настаивал на том, чтобы его произведения публиковались анонимно, Гендель хотел знать, кто их автор. Подозрительность его объяснялась тем, что у Ричарда уже сложилась репутация издателя, выпускающего ворованные сочинения. Гендель согласился поддержать Ричарда и даже отдать ему свою ораторию при условии, что его познакомят с композитором, «написавшим эти великолепные хоралы», дабы он лично убедился в его авторстве. Вот почему приезд вашего отца в Лондон так необходим.

– Вы надеетесь, что приезд отца позволит лорду Кенту заручиться поддержкой Генделя и избежать закрытия издательства? – напрямик спросила она.

– Да. Потому что иначе дело не спасти.

Сердце у нее сжалось. Она вспомнила, какие приятные письма писал лорд Кент, как он поддерживал ее, вернее, отца… Неужели это все кончится? Ей было больно думать о том, как он переживет такую неудачу, ведь, какого бы мнения о женщинах-композиторах он ни придерживался, Корделия уважала и ценила его.

Но ведь в случившемся есть и ее вина! Она обманула его. История с «лучшим композитором» лорда Кента – тоже мошенничество. Что с ним будет, когда он узнает правду! Он надеялся встретиться с викарием, чье желание сохранить инкогнито хоть и странно, но вполне объяснимо особенностями профессии.

Если только он узнает правду…

При мысли об этом она содрогнулась. Лорд Кент не должен узнать правду. Этого допустить нельзя!

Герцог хмуро смотрел на нее.

– Должен вам сказать, мисс Шалстоун, что не допущу того, чтобы мой единственный брат погиб. Я просто обязан использовать любую возможность для его спасения. Сам я вынужден большую часть времени проводить за границей, на нем одном лежит забота о сестрах. И, кроме того, я не могу смириться с мыслью…

Он внезапно умолк. Корделия понимала, насколько ему тяжело – ведь ее отказ вынуждал его раскрывать перед незнакомым человеком душу, и это было для него задачей почти непосильной.

Лорд Веверли взглянул на нее с такой решимостью, что она даже испугалась.

– Господь свидетель, я любым способом заставлю вашего отца встретиться с Генделем. И вам не остановить меня своими россказнями о том, что он не выдержит поездки!

Воля его была непоколебима. Но Корделия – она ничем не могла ему помочь. Как же ему все объяснить! К сожалению, путь был только один – рассказать правду. Узнав ее, он поймет, что надо искать другой способ спасти брата.

– Здесь есть некоторые сложности, – со вздохом заговорила она.

– Никаких сложностей! – нетерпеливо оборвал ее герцог. – Лишь отведите меня к сочинителю хоралов, то есть к вашему отцу, и вопрос будет решен.

Дрожа от волнения, она ответила:

– Дело в том, что мой отец не сочинял этих хоралов.

Несколько мгновений лорд Веверли, потрясенный, смотрел на нее.

– А кто же сочинял? Какой-нибудь сельский священник из друзей вашего батюшки? Регент церковного хора? Или батрак? Да какое это имеет значение! Довольно будет того, чтобы этот человек представился Генделю и признал, что он автор хоралов, этого будет достаточно, тем более что отца вашего он не знает. Скорее говорите, кто написал эти проклятые хоралы, и я все устрою.

Настала пора сказать наконец правду.

– Вынуждена признаться, ваша светлость, что «проклятые хоралы» написала я.

Он раскрыл рот, и ей показалось, что он сейчас начнет на нее орать. Но смотрел он на нее с таким недоверием, что она даже обиделась. А потом он повел себя совершенно неожиданно.

Лорд Веверли расхохотался. Громко, раскатисто и крайне цинично. Может, это была и понятная реакция, но Корделия оскорбилась до глубины души.

– Как забавно, – пробормотал он сквозь смех. – Так, значит, вы их написали? – Тут он перестал смеяться столь же внезапно, как и начал, и взглянул на нее строго. – Понимаю, вы поклонница Генделя и хотите увидеть его воочию. Отлично. Вы можете нас сопровождать. Неужели, чтобы получить приглашение, надо лгать?

Лгать? Да как он смеет обвинять ее во лжи?

– Я говорю правду. Все опубликованные лордом Кентом хоралы сочинила я.

– Вот как, – сказал он мрачно. – Я настаиваю на том, чтобы вы проводили меня к викарию немедленно. Это была милая шутка, но, боюсь, она слишком затянулась.

– Но это не шутка. Уверяю вас, это мои хо-ралы!

– Мой брат утверждает, что получал письма от викария. – Он окинул ее столь презрительным взглядом, что она покраснела. – Вы никак не похожи на угрюмого старика-священнослужителя с квадратной челюстью.

Она была готова к тому, что он ей не поверит, но он вел себя просто оскорбительно!

– Кажется, квадратной челюсти у меня нет. А насчет угрюмости… – Она взглянула в висевшее над камином зеркало. – Может быть, порой. Что до возраста, думаю, двадцать три года – это еще не старость.

– Я хотел сказать, что вы не викарий, – процедил он сквозь зубы.

– И тем не менее музыку написала я.

– Господи помилуй, но вы же женщина!

Корделия с трудом сдерживала гнев. Она оглядела себя, свою изящную фигуру и в поддельном изумлении подняла на него глаза.

– Вот так да! Вероятно, вы правы. Подумать только, я – женщина! А я-то все лягушкой себя считала! – она смело посмотрела на него. – У вас особый талант утверждать очевидное.

Он устало прикрыл глаза.

– Мисс Шалстоун, если вы немедленно не перестанете морочить мне голову и не позовете отца, я буду вынужден сам подняться наверх.

Тут она действительно встревожилась. Нельзя позволить этому человеку увидеть отца сегодня. Никак нельзя.

– Давайте обойдемся без грубости. Отец отдыхает, и я не хочу, чтобы его беспокоили. Если вы соблаговолите зайти…

– Черт возьми! Я должен увидеть вашего отца немедленно! – вскричал лорд Веверли. Потом взял себя в руки и продолжал угрожающим шепотом: – И не позволю водить себя за нос!

Она усмехнулась с некоторым злорадством.

– Кажется, ваша светлость, вы слишком раздражены.

Тут он окончательно позабыл об учтивости.

– Черт бы вас побрал, мисс Шалстоун! Вы еще не видели, каков я бываю в раздражении.

– Что там за шум? – послышался голос с лестницы.

Корделия со стоном прикрыла глаза и сжала виски руками. Силы небесные, это отец! Она должна была предположить, что шум его потревожит. Но почему он появился именно теперь?

Она обернулась к двери и увидела, как отец осторожно входит в комнату. Он полностью соответствовал описанию, данному лордом Веверли. Челюсть у него была действительно квадратная, и вид хмурый – по крайней мере сейчас. И стариком его можно было назвать, ведь за три года, прошедших со смерти жены, он состарился лет на десять.

Но походил он скорее не на священника, а на пьянчугу-трактирщика: парик сбился набок, одежда помята, глаза мутные.

– Нигде нет покоя человеку! – проворчал он и уставился на Корделию.

– Добрый вечер, папа, – она старалась говорить как можно сдержаннее. – Очень хорошо, что ты спустился. К нам приехал брат твоего издателя.

Она старалась не смотреть на герцога, который, вероятно, наслаждался подобным поворотом событий.

– Моего издателя? – Викарий утер нос ладонью, которую и затем вытер о рукав. По крайней мере говорил он разборчиво, хоть на том спасибо.

– Да, папа, – сказала она как можно ласковее. – Разве ты забыл про лорда Кента? Он издает музыкальные сочинения.

Викарий на мгновение задумался, почесал голову и даже не заметил, как парик его свалился на пол, а потом пробурчал:

– Ах да, музыка. Из головы вон. Так вы насчет музыки? – повернулся он к герцогу.

– Да.

Викарий нахмурился и махнул рукой.

– Тогда вам надо говорить с дочерью. Я здесь ни при чем, только письма подписываю. – И смущенно добавил: – А как иначе? Что люди скажут?

– О чем скажут, сэр? – спросил лорд Веверли, с каждой минутой раздражаясь все больше.

– О женщинах и музыке. Ну, о сочинительстве. То есть о том, что ее Корделия сочиняет. Люди такого не одобряют. А почему – понять не могу. – Взгляд у него стал совсем стеклянным. – Жена моя божественно играла на спинете. Просто божественно. А раз она умела играть, то уж ко-нечно…

– Вы хотите сказать, что ваша дочь действительно сочинила хоралы, которые издал мой брат?

Его недоверчивый тон возмутил Корделию. Если снисходительность у знати числится добродетелью, то лорду Веверли многого не достает.

Отец ее сосредоточенно теребил себя за ухо.

– Ну да. А как же? Я-то не умею. Двух нот спеть не могу верно. Для меня все это темный лес. Регент говорит, у нее получается. Ну, не мне судить.

Отец хотя бы был на ее стороне. Она сделала шаг в его сторону, взяла его под руку. Он слабо улыбнулся, погладил ее пальцы.

Корделия победоносно взглянула на герцога, но он на нее и внимания не обращал, продолжая смотреть на ее отца.

– Вы хотите сказать, что все здесь знают, что музыка не ваша? И… не препятствуют? Исполняют музыку вашей дочери, нимало не беспокоясь?

Отец сильнее облокотился на ее руку. Пока что он держался неплохо, но, судя по тому, как его клонило в сторону, долго ему было не продержаться. Корделия осторожно подвела его к одному из обитых дамастом стульев.

Он тяжело опустился на сиденье, а Корделия поспешила обернуться к герцогу и ответила ему с легкой усмешкой:

– Неужели вы думаете, что в нашем городишке публика привередливее лондонских знатоков?

Он поморщился – это был намек на то, что он сам признал, сколь высоко были оценены ее произведения Генделем и лордом Кентом.

– Наши прихожане довольствуются той музыкой, которая есть, – заметила она. – И не спрашивают, кто ее сочинил.

Герцог мрачно поморщился.

– Черт возьми, они просто исполнены смирения. Но меня волнуют никак не жители вашего городка. – Он повернулся к викарию. – Вам не следовало позволять вашей дочери обманывать моего брата, сэр! Да и вас она водила за нос, выставила в совершенно дурацком свете.

– В дурацком свете! – Тут уж Корделия не выдержала. – Вы себе и представить не можете…

– Ничего, успокойся, Корделия, – вмешался ее отец. Лицо его вдруг озарилось каким-то ясным светом. – Я понимаю, джентльмен беспокоится обо мне. – Он поднял глаза на герцога. – Так я не понял, что вам угодно?

Лорд Веверли выругался себе под нос. Такого Корделия могла ждать разве что от прислуги в трактире, но никак не от джентльмена. Да что, собственно, она знала о джентльменах?

Она прекрасно понимала, что ситуация уже вышла из-под контроля. Отец потирал руки, что делал обычно в крайнем возбуждении. В любую минуту он мог утратить способность говорить членораздельно, и тогда уж наверняка герцог решит, что они оба не в себе.

Она успокаивающе погладила отца по плечу.

– Его светлость приехал по поводу хоралов. К тебе это никакого отношения не имеет, что, надеюсь, его светлость наконец понял. – Герцог только возмущенно фыркнул. – Я сама с этим разберусь, а тебе лучше пойти к себе и лечь, раз уж ты… тебе сегодня нехорошо. Отдохни как следует перед завтрашней проповедью.

Викарий поднялся со стула, изо всех сил стараясь удержать равновесие.

– Да-да. Все так. Я, видите ли, плоховато себя чувствую, – и он заговорщицки кивнул герцогу. Потом, к ужасу Корделии, он стал шарить по карманам. – Ах ты, плохо мне совсем. Где ж моя микстура? Где-то должна быть. Видно, здесь. – И он встревоженно похлопал себя по нагрудному карману.

Корделия видела, что фляжка с вином торчит из кармана сюртука, поэтому она незаметным движением вытащила ее и сунула в карман своего передника.

– Пойдем, папа. Наверное, ты оставил ее наверху. Давай там посмотрим.

И в этот самый момент викарий зашатался и рухнул на пол, неуклюже раскинув руки. Она смотрела на него с ужасом, не зная, что делать, а он лежал и плакал, и слезы текли по его впалым щекам.

– Корделия, я позабыл, зачем я спускался. И микстуру не могу найти. Где моя микстура?

Корделия изо всех сил старалась не выдавать своего отчаянья. Ей было мерзко и противно. Она не могла поднять глаз на герцога от унижения. Низко склонив голову, она опустилась перед отцом на колени и попыталась его приподнять.

– Не беспокойся, папа. Мы ее найдем. Попробуй встать. Ну, давай.

И тут герцог наклонился и легко поднял викария, а она даже не успела возразить.

– Я помогу, – только и сказал он, и, взяв ее отца за плечи, потащил к лестнице.

Она сгорала от стыда.

– Прошу вас, не надо, нет нужды, – бормотала она, идя следом.

Он остановился и спокойно посмотрел на нее. Казалось, он видит все тайные уголки ее души, все ее секреты.

– Есть нужда. С человеком в… подобном состоянии справиться нелегко.

Какой позор! Как она ни пыталась скрыть ужасную правду, герцог обо всем догадался. И как ему было не догадаться? От отца разило спиртным, а его красный нос сверкал даже в полутемной прихожей.

И, как всегда, когда ему казалось, что Корделии нет рядом, отец впал в панику.

– Корделия, жизнь моя, где ты? – Он оттолкнул герцога и, попытавшись развернуться, снова чуть не рухнул на пол.

– Я здесь, папа. – Она подхватила отца под руку и беспомощно взглянула на герцога. – Теперь мне нужно им заняться, лорд Веверли. Когда он… так болен, только я могу ему помочь. – Она не могла произнести вслух то, о чем, вероятно, думал герцог. Отец прислонился к ней, довольный, как ребенок. – И еще надо написать проповедь на за-втра…

– Этим тоже вы занимаетесь? – не сдержался герцог.

Она не стала отвечать на этот вопрос.

– Нужно время, чтобы он успокоился. Боюсь, мне придется подняться с ним наверх, иначе он не угомонится, будет искать меня и свою… микстуру.

Лорд Веверли нахмурился.

– Наш разговор не закончен, мисс Шалстоун. Нам надо обсудить предстоящую встречу с Генделем.

Она застыла как вкопанная. Неужели лорд Веверли еще не отказался от своей идеи? Она же призналась ему в том, что сама сочиняла музыку, и отец это подтвердил. Он что, ей не поверил? Как он может думать, что встреча состоится?

Что же, пусть поступает как хочет, его усилия ни к чему не приведут. С нее хватило его высокомерной снисходительности, а в Лондоне она встретилась бы с худшей. А полученной порции презрения ей достаточно, больше не надо.

Тут вдруг отец навалился на нее, и она чуть не упала сама под его весом. Герцог быстро подхватил викария, освободив ее от непомерной ноши, и молча стал подниматься по лестнице.

Она была благодарна ему за помощь. Все трое поднялись по лестнице, и наверху она попыталась сама подхватить отца.

– Позвольте мне помочь вам уложить его в кровать, – сказал лорд Веверли, на широкое плечо которого все еще опирался викарий.

– Нет! – в ужасе воскликнула она. – Нет, я справлюсь сама. – Она не могла позволить, чтобы лорд Веверли присутствовал при том, как она будет укладывать бессвязно бормочущего отца в постель. Корделия с мольбой взглянула на герцога. – Пожалуйста, теперь уйдите.

Он внимательно посмотрел на нее.

– Хорошо, я уйду, – сказал он, наконец. – Но завтра я вернусь.

Она кивнула, понимая, что его не переубедить.

– Приходите после службы. – Она помолчала, потом добавила: – Приходите на обед, к двум. Тогда мы с отцом сможем с вами поговорить. – С герцогом гораздо легче будет иметь дело в светской обстановке, в присутствии отца, регента и других гостей, которые обычно приходили к ним на воскресный обед.

Лорд Веверли снова нахмурился, лицо у него стало хищным, как у волка.

– Как вам угодно. – Он бросил на нее неодобрительный взгляд. – Но, боюсь, мне придется принять некоторые меры, дабы быть уверенным в том, что завтра ваш отец будет в состоянии со мной беседовать.

И, к ее неописуемому изумлению, он протянул руку, взял у нее из кармана передника фляжку с вином и переложил ее в свой карман.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова.

– Сегодня вечером вашему отцу придется обойтись без «микстуры», мисс Шалстоун. Я твердо намерен переговорить с ним завтра.

Он отпустил викария и стал спускаться по лестнице, а Корделия едва смогла подавить возглас возмущения. Неужели он решил, что она отдаст фляжку отцу? Да она каждый день только и делала, что выливала содержимое из таких вот фляжек, припрятанных по всему дому, но каким-то таинственным образом они появлялись снова.

Чего она только ни делала, на сколько замков ни запирала погреб, но отец всегда добывал себе вино. То ли он договорился с кем-то из прихожан, то ли сам где-то покупал его тайком. Источника ей обнаружить не удалось, но, попадись ей этот негодяй, она ему глаза выцарапает. Сам отец не мог прекратить пить, уговоры на него не действовали, поэтому единственным выходом было постараться лишить его доступа к спиртному.

А его светлость, он что, думал, все так просто – стоит только фляжку отобрать? Если бы!

Она тяжело вздохнула и, открыв дверь отцовской спальни, дотащила его до кровати, на которую он и рухнул.

– Где моя микстура?

– Не надо микстуры, папа. Тебе пора отдохнуть.

С недовольным ворчанием он опустил голову на подушку. А потом пробормотал уже с закрытыми глазами:

– Она же меня оставила. Оставила одного-одинешенького. Несправедливо это. Правда ведь, несправедливо?

Кто «она», было ясно. В глубине души Корделия считала, что это больше чем несправедливо, но вслух она сказала лишь:

– Мама сейчас на небесах. На все Божья воля, и негоже нам ее обсуждать.

Он кивнул, не открывая глаз. Она смотрела на него, и сердце ее ныло от жалости. Она вела за него большую часть дел, старалась скрывать от окружающих его пристрастие к спиртному, но в любой момент кто-то мог пожаловаться на него епископу. Что делать, она не знала. Знала только, что должна защищать его и надеяться, что настанет наконец день, когда горе его стихнет и он вернется к своим обязанностям. Корделия готова была на любые жертвы ради отца.

Правда, в последнее время она считала, что требует он слишком многого. А ей так хотелось, чтобы он был кем-то более значительным, чем сейчас – отец наполовину, да и человек тоже наполовину.

Рассердившись на себя за подобные мысли, она протянула руку и нежно погладила его по щетинистой щеке.

Он чуть повернулся.

– О, Корделия, как мне больно оттого, что нет с нами Флоринды! Как же больно!

У Корделии сдавило горло, она не могла слова сказать. Потом с трудом проговорила:

– И мне больно, папа.

Ведь, когда мама умерла, Корделия лишилась не только матери, но и отца, и теперь не знала, как его вернуть.

2

Странно было сидеть над кружкой эля, когда в кармане – фляжка с вином, но Себастьян Кент привык к странностям, они стали частью его жизни. И торговля индийскими приправами – странное занятие для герцога, и путешествие в Богом забытый уголок на севере Англии по какому-то дурацкому поводу – тоже дело необычное.

Он представил себе, как Ричард слоняется на своих костылях по дому, не находя себе места, и сердце у него сжалось. Сейчас – последняя попытка вытащить Ричарда из пучины отчаяния, все остальные провалились.

Себастьян уставился в кружку с элем и тяжело вздохнул. Вот он и сидит в этой дыре и думает, что делать с пьяницей викарием и его нахальной дочкой.

Нахальной, но хорошенькой, поправил себя Себастьян, вспомнив стройную фигурку мисс Шалстоун и ее нежный чувственный ротик.

Чувственный ротик? Пресвятая дева, да что это с ним нынче творится? Неужели последние недели, проведенные в дороге, настолько его вымотали, что он даже на дочку викария смотрит с вожделением?

Слишком долго он был вдали от Джудит, вот в чем дело. И герцог обратился мыслями к своей невесте, с которой не расставался с тех самых пор, как вернулся в Англию. Нет, пожалуй, трудно сказать, что слишком долго он был вдали от нее. Разлука не очень укрепила его чувства. Сколько ни заставлял он себя думать о ее нежной шелковистой коже, белокурых кудрях и ладной фигуре, к предстоящему браку Себастьян относился без должного пыла.

И все же она так ему подходила! Какая из нее выйдет герцогиня – милая, обаятельная, с безупречными манерами! И главное – с Джудит никогда не возникало никаких сложностей, не то что с этой дочкой викария. Недаром его невесту прозвали «Джудит Беспорочная».

Она никогда не повышала на него голос, была согласна со всем, что он решал относительно их свадьбы и предстоящей семейной жизни. Правда, иногда ему казалось, что она словно хамелеон меняет цвета, подстраиваясь под его настроения. Порой ему хотелось, чтобы она высказала собственное мнение. Но, сколько он ее ни спрашивал, Джудит всегда уверяла, что полностью с ним согласна, так что обсуждать с ней было попросту нечего.

А дочка священника не из таких. Дьявол ее побери, снова он вспомнил об этой девчонке! Он подпер щеку ладонью и мрачно задумался. Как все-таки жаль, что она не оказалась старой девой с лошадиной челюстью. Когда брат упомянул о том, что у викария есть дочь, Себастьян и подумать не мог, что она окажется юным созданием с очаровательными карими глазами, нежными и манящими.

Он тряхнул головой. Едва увидев ее в этой крохотной убогой гостиной, он сразу понял, что она словно из другого мира. На тихую сельскую скромницу она никак не походила.

Но и заносчивой выскочкой ее не назовешь. Нет, мисс Шалстоун гораздо опаснее. Подумать только – женщина не только умная и талантливая, но и темпераментная, да к тому же прехорошенькая! Такие-то и водят своих мужей за нос. А как она отцом заправляет!

И тут Себастьян, вспомнив, что собирался порасспросить хозяина гостиницы об этой странной парочке, жестом подозвал мистера Гилвелла. Нужно получше подготовиться к завтрашнему визиту. На сей раз – никаких промахов. Хотя откуда ему было знать, что виртуоз композитор – юная девушка, а папаша ее – то ли идиот, то ли беспробудный пьяница.

– Что угодно вашей светлости? – елейным голосом почти пропел хозяин гостиницы. В Белхаме все только и делали, что отвешивали Себастьяну поклоны: мужчины сгибались пополам, а женщины мели юбками пол, стоило ему лишь взглянуть в их сторону.

Себастьян, решив приободрить хозяина, слегка улыбнулся.

– Хотел поблагодарить за прекрасный эль. Давно не пил такого.

– В Лондоне-то, ваша светлость, небось и лучшим угощают, но на добром слове спасибо. Жене передам непременно – она его сама варит.

– Значит, хозяйка у вас мастерица, – сказал Себастьян. – Да, кстати, хотел у вас спросить про кое-кого из местных.

– Спрашивайте, ваша светлость. Все, что знаю, расскажу. – Хозяин наклонился и добавил с лукавой улыбкой: – Я все местные сплетни знаю. Про любого могу рассказать.

– Отлично! Так, может, объясните мне, что за человек ваш викарий?

Хозяин гостиницы выпрямился так резко, что едва не свалился.

– Наш викарий?

– Ну да.

Мистер Гилвелл судорожно сглотнул и вытер руки о передник.

– Не хочу любопытничать, но зачем вы интересуетесь викарием Шалстоуном?

Себастьяна удивил его сдержанный, чуть ли не враждебный тон.

– Да я просто хотел узнать, что он за человек.

– Но зачем? Хотите удостовериться, что он нас устраивает? Да, устраивает, мы им совершенно довольны. И не хотим, чтобы он нас покинул. – Выглядел хозяин достаточно смущенным. – Что говорить, он не лучший в мире викарий. Хочу сказать, и он не без греха. Так что, если ищете викария, вам лучше поискать в другом месте.

Себастьян не сразу понял, что так обеспокоило его собеседника.

– Я приехал не для того, чтобы переманить вашего викария, не волнуйтесь.

Хозяин вздохнул с облегчением, потом опять подозрительно взглянул на Себастьяна.

– А что же вы о нем расспрашиваете?

– Сегодня под вечер я зашел к нему по делу, но дочь его сказала, что он болеет и никого не принимает.

Хозяин вновь насторожился и пристально посмотрел на Себастьяна.

– У каждого из нас бывают тяжелые дни, у преподобного Шалстоуна – тоже.

Себастьян с трудом удержался, чтобы не спросить, связаны «тяжелые дни» викария с болезнью или с пьянством. Мистер Гилвелл и без того разнервничался.

Поэтому он спросил иначе:

– И часто он болеет?

Мистер Гилвелл особенно усердно стал вытирать руки о передник.

– Часто ли? А что, по-вашему, часто?

Себастьян, которому уже порядком надоела эта беседа, указал ему на стул рядом с собой.

– Прошу вас, присядьте.

Хозяин гостиницы промостился на самом краешке стула и взглянул на Себастьяна встревоженно и испуганно.

Себастьян склонился к нему.

– Позвольте мне быть с вами откровенным, мистер Гилвелл. Меня очень беспокоит здоровье викария. Скажите мне начистоту, насколько серьезно он болен? Как вы думаете, перенесет ли он, к примеру, небольшое путешествие?

Хозяин вскочил из-за стола, опрокинув при этом кружку герцога. Эль полился прямо Себастьяну на платье.

С громким криком хозяин кинулся вытирать эль собственным передником.

– Прошу прощения, ваша светлость, я не хотел…

– Да не беспокойтесь вы, – остановил его Себастьян. – Прошу вас, сядьте. В Индии я и не такое на себя опрокидывал.

Но хозяин продолжал суетиться вокруг него.

– Медведь я неуклюжий! Представить себе не могу, как это у меня так неловко вышло.

– Нет-нет. Это моя вина. Я даже не предполагал, что разговор о болезни викария так вас огорчит.

Мистер Гилвелл замер, потом тяжело опустился на стул.

– Так что же, он серьезно болен? – спросил Себастьян.

– Но вы ведь приехали не для того, чтобы его наказать?

– Наказать?

– Ну да. Как вы сказали про поездку, я и подумал: вдруг вас послали из Лондона, кто-то из начальства послал… То есть, я надеюсь, вы здесь не для того, чтобы лишить его прихода. – В голосе его звучала мольба. – Нам так нужен наш викарий, ваша светлость. Это единственный викарий в нашем городишке за последние сто лет. Предыдущего растерзала толпа папистов. Так что сами понимаете, какая у Белхама репутация. Городок у нас маленький, провинциальный. От Лондона до нас далеко, но это вы и сами должны были заметить. Да и проклятые шотландцы под боком.

Себастьян с трудом удержался от комментариев.

– Ваша светлость, без викария нам никак.

– Понятно. – Себастьян с любопытством взглянул на мистера Гилвелла. – По правде говоря, вы, сэр, не производите впечатления такого уж набожного человека. Почему же вы так привязаны к викарию?

Мистер Гилвелл густо покраснел.

– Вам это трудно понять, в Лондоне ведь сколько священников. А здесь… – Он махнул рукой в сторону кухни, в открытую дверь которой то входили, то выходили три молодые женщины. – Здесь без него не обойтись. У меня три дочки, всем им скоро замуж пора. А что за свадьба, если викария нет? Придется тогда в Кенсингэм за священником посылать, так-то вот. А возьмите бедных, больных… О них ведь тоже заботиться надо.

– И что, ваш викарий всем этим занимается? – И Себастьян вспомнил того невменяемого старика, которого видел несколько часов назад.

– Когда сам не может, следит за тем, чтобы этим другие занимались.

– Хотите сказать, этим занимается его дочь.

Мистер Гилвелл изумленно взглянул на него, да только хмыкнул.

– Хочу сказать, что она следит за этим, и все.

– То есть мисс Шалстоун делает за отца всю его работу?

– Да нет, не всю. – Он машинально почесал шрам на руке. – Он проповеди читает, и хорошие проповеди, без всех этих страстей про геенну огненную. А еще – крестит, венчает и все такое.

– Но все, что должен делать именно он, делает его дочь.

Мистер Гилвелл заерзал на стуле.

– Да ничего такого я не говорил. До смерти жены викарий и проповедовал, и советы добрые давал – насчет души, и невест готовил к венчанию… Но сам-то он все не успевал, его жена о бедных заботилась, женщинам помогала… У них вдвоем здорово получалось. Потом она умерла. А он… он вроде как не в себе стал, понимаете?

Этого Себастьян понять не мог.

– Не в себе? Он что, с ума сошел?

– Не сошел он с ума. Просто он не всегда справляется со своими обязанностями. Горе его сломило, он прямо на себя перестал быть похож. А сейчас…

– Сейчас он пьет, – сказал Себастьян.

– Я этого не говорил!

– Нет. Но то, что у этого человека проблемы со спиртным, совершенно ясно. Стоило мне его увидеть, я сразу догадался.

Хозяин гостиницы весь напрягся.

– Прошу прощения, но вы бы лучше об этом не говорили. Человек никак от горя не оправится, и мы – мы жалеем его. Работа-то все равно дела-ется.

– То есть вы его покрываете, а дела – на его дочери.

– Работа-то делается, – упрямо повторил мистер Гилвелл.

Себастьян вздохнул. На свой вопрос он так и не получил ответа. Что с викарием – страдает ли он от безутешного горя или просто стал беспробудным пьяницей? И выдержит ли он, черт подери, по-ездку?

И Себастьян решил зайти с другой стороны. – А что дочь викария?

Мистер Гилвелл откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– Вы про Корделию?

Корделия? Ах да, кажется, так ее зовут. Подходящее имя, хотя Шекспир, возможно, представлял себе существо более покладистое, когда писал своего «Короля Лира».

– Да. Расскажите, пожалуйста, про мисс Шалстоун.

– Я уже говорил вам – она делает то, чего викарий делать не может.

– Это-то ясно. – Он вспомнил, как она предпочла не отвечать на его вопрос о том, пишет ли она за отца проповеди. – Почему она живет с ним? Она ведь могла бы замуж выйти. Разве у нее нет поклонников? Мне показалось, что она достаточно привлекательна. – Более чем, добавил он про себя.

– Да, здесь есть некоторые трудности. Поклонники-то у нее были, и люди все приличные. Но она всем отказала. Говорит, что не может оставить отца.

Это многое объясняет, подумал Себастьян. И почему она музыкой балуется, и почему отца защищает, и отчего у нее такой странный испуганный взгляд… И он вспомнил, что и у его матери за несколько месяцев перед смертью был точно такой же взгляд. Она-то жила с кутилой и мотом.

Он только головой тряхнул. Каков викарий! Разве такое возможно? С дворянами подобное случается, но со священником! Отец Себастьяна, к примеру, был только одним из многих славных представителей рода, разбазаривавших семейное достояние. Привело это к тому, что Себастьяну пришлось отцовские владения на Востоке превратить в торговую компанию, что и позволило ему мало-помалу выплачивать долги покойного родителя.

Печально, что все это сейчас без присмотра, да так и останется, пока Себастьян не разрешит проблему с Ричардом. А этого не сделать, не разобравшись с викарием, который явно спивается с горя.

А может, не стоит торопиться с выводами? Слишком мало у него доказательств. Но тут Себастьян вспомнил, в какое отчаяние впал преподобный Шалстоун, когда не обнаружил своей «микстуры». Нет, кажется, он верно представляет себе ситуацию. Может, прихожане и продолжают считать, что викарий болен, но Себастьян видел, что перед ним горький пьяница.

А викарий был нужен Себастьяну, причем трезвый викарий, которого можно представить Ричарду и Генделю.


Следующим утром Себастьян отправился в крохотную белхамскую церковь. Он торопился поскорее все закончить и отправиться в обратный путь. Карета, следовавшая за ним из Лондона (сам-то он ехал верхом, чтобы не терять времени), должна была прибыть не позднее завтрашнего дня, и он хотел сразу же возвращаться в Лондон. Надо было до разговора с викарием высидеть нескончаемую службу, но Себастьян был исполнен решимости делать все необходимое.

Когда он вошел в церковь, его тотчас проводили на почетное место в передних рядах. Очевидно, это были места для семейства викария, но сидели там только та свирепая старуха, которую он видел вчера, и еще одна служанка.

Усевшись, он тут же заметил Корделию, шептавшуюся о чем-то с регентом, собиравшимся уже подняться на хоры. Себастьян усмехнулся, заметив, как она выразительно жестикулирует. Кажется, она размахивает руками всегда, когда хочет что-то объснить.

Она выглядела совсем иначе, чем вчера. В желтом шелковом платье с вырезом, прикрытым легкой косынкой, она была настоящей леди. Голова у нее была покрыта – на сей раз на ней был дневной чепец под соломенной шляпкой.

Что за глупости, ну почему ему интересно, какие у нее волосы? Цвет он знал – темно-пепельный изумительного оттенка. Но какая у нее прическа? Тугие девичьи локоны, столь модные нынче при дворе, или она носит длинные волосы, стянутые на затылке в узел, и распускает их по вечерам?

При мысли о том, как волна волос струится по ее спине, он вдруг напрягся, появилось странное ощущение в животе и чуть ниже. Нет, нельзя так расслабляться!

Он стыдил себя за несдержанность и за столь пристальный интерес к дочке викария, и в этот самый момент она обернулась и взглянула на него.

С удивлением и некоторым удовольствием он заметил, как она покраснела и склонила голову. Он с трудом сдержал улыбку. Неужели она догадалась, о чем он думал? Черт возьми, эта женщина, кажется, на все способна. Вдруг она и мысли умеет читать?

Она подошла к скамье с другой стороны и села за служанками, так что он не мог видеть ее, не наклоняясь вперед. Жаль, конечно. Если бы она села рядом, это скрасило бы нудную службу.

Он постарался усесться на жесткой скамье поудобнее и стал разглядывать церковь, расцвеченную лучами солнца, проникавшими внутрь сквозь витражи. Много лет, со дня похорон матери, не бывал он в церкви.

Себастьян был тогда совсем ребенком, но и в восемь лет он чувствовал всю невосполнимость утраты, боль от которой осталась на всю жизнь. Он помнил мать, помнил ее нежное лицо, помнил, как она ласково гладила его по голове, помнил, как мило улыбалась всякий раз, когда отец входил в дом, улыбалась, даже если он был мертвецки пьян.

На похороны отца два года назад он не попал – был в Индии, где пытался привести в порядок дела семьи. Но легко мог представить себе, как все происходило: дяди пытались сказать что-то подобающее случаю, бабушка наверняка стояла с кислым лицом, а сестры смущенно изображали печаль.

Слава Богу, с ними был тогда Ричард!

Сердце его сжалось от боли и тоски. Он почти не слышал, как хор запел знакомый псалом и служба началась. Если Себастьян ничего не предпримет, скоро рядом с сестрами Ричарда не будет. От Себастьяна зависело будущее всей семьи. А что, если у него ничего не получится? Трудность первая – сочинителем оказалась Корделия. Как он выпутается из этого щекотливого положения? Вдруг она не согласится ему помочь?

Он покачал головой. Нет! От своей цели он не отступится! Никто не посмеет помешать ему спасти Ричарда!

К кафедре вышел кто-то из прихожан, начал читать Евангелие. Себастьян краем уха слушал притчу о пастухе, оставившем девяносто девять овец, чтобы найти заблудшую. Себастьян смотрел на лица слушателей. Услышав про овец, многие встрепенулись, но вскоре потеряли к рассказу всякий интерес.

Потом поднялся хормейстер, и Себастьян заметил, как сразу изменилась атмосфера. Девушки-служанки, батраки – все прихожане оживились.

Всеобщее ожидание передалось и ему, но хор грянул внезапно. Внимание его привлекли не несовершенные голоса и не то, с каким подъемом они пели. Сама музыка и слова – они были непохожи на все, что слышал Себастьян раньше. Стихи – о потере и обретении веры – проникали прямо в душу. В них не было ничего про Суд Божий, лишь про прощение, даруемое людям.

А что была за музыка! Он ловил каждый звук, доносившийся из-за алтаря. От хора Себастьян отвел взгляд лишь для того, чтобы посмотреть на Корделию.

С изумлением заметил он, как она кивает головой в такт, как пальцы ее беззвучно отбивают ритм. На лице ее застыло выражение безмятежной радости. Казалось, она знает всю партитуру наизусть, но сам он узнать мелодии не мог. Безусловно, его знания церковной музыки нельзя было назвать глубоким, но у них с Ричардом был дотошный учитель, который ознакомил их с произведениями всех именитых композиторов. И Себастьян мог поклясться, что ни один из них этого не сочинил.

Он отвлекся от пения, чтобы повнимательнее рассмотреть присутствующих. Кто-то сидел с закрытыми глазами, молча шевеля губами, будто повторяя знакомые слова. Другие благостно улыбались, одобрительно кивая головами. Взглянув на хормейстера, Себастьян заметил, как тот все время оборачивается к Корделии, словно ожидая ее указаний.

Неужели это ее музыка, недоумевал он. В мелодии не было ничего легкого или поверхностного, но все же Себастьян понимал, что женщина могла это сочинить. И если она действительно сочинила это, то, значит, все рассуждения Ричарда о том, что женщины не способны писать музыку, неверны. Мелодия эта была одной из самых возвышенных из всех, что ему доводилось слышать.

Что же, Гендель восхищался не напрасно.

Себастьян откинулся на спинку скамьи и задумался. Трудно поверить, что музыку, вызвавшую восторг Генделя, написала эта девушка. Раз так, то ей и следует встретиться с Генделем. Но, увы, это невозможно. Ричард ни за что не представит ее Генделю. Его предубеждения были слишком сильны. Кроме того, Ричард должен был доказать, что ему можно доверять. Так как же он признает, что его автор – дочь скромного провинциального викария?

Обидно, подумал Себастьян. Но представлять надо викария. Или викарий, или никто. Но ведь викарий ничего не знает про сочинение музыки.

Псалом закончился. Викарий подошел к кафедре. Себастьян рассматривал его пристально, пытаясь разглядеть на его лице следы вчерашних возлияний, но не заметил их. Да, нос у викария красный, но взгляд ясен, держится он уверенно. Обычный викарий, и даже моложе, чем показалось Себастьяну накануне.

Преподобный Шалстоун разложил свои записи, заглянул в них и заговорил звучным голосом. Проповедь его была связана с прослушанной ранее притчей. Она не была ни скучной, ни примечательной, просто грамотной и уместной. Правда, Себастьяна вся эта ерунда особенно не интересовала, так что судить ему было трудно.

Но то, как она была прочитана, убедило его в том, что до смерти жены преподобный Шалстоун действительно был замечательным викарием. У него был изумительно проникновенный голос, он умел выделить нужное слово, интонацией придать ему дополнительный смысл. Себастьян даже заслушался.

– Учимся мы понимать Христову заботу о единственной заблудшей овце, – звенел голос преподобного Шалстоуна. Он сделал паузу, заглянул в записи и продолжал: – Здесь следует тебе прочесть им отрывок, начинающийся…

Викарий замолчал, поняв свою ошибку. Себастьян едва удержался от смеха и, оглянувшись, заметил, как многие стараются сдержать улыбку. Черт возьми, так, значит, он не ошибся, предположив, что Корделия пишет за отца проповеди!

Пауза затянулась. Кто-то что-то прошептал, кто-то кашлянул. Викарий растерянно озирался. По лицам прихожан Себастьян понял, что такое случается довольно часто. Видно, проповеди его слушали главным образом для того, чтобы ловить священника на ошибках.

– Не могу записей разобрать, – нашелся наконец викарий и продолжил говорить, будто ничего и не случилось.

Когда он запнулся в третий раз, Себастьян наклонился вперед, чтобы взглянуть на Корделию. Она смотрела прямо перед собой, руки ее были сложены на коленях, она едва улыбалась. Он не отводил взгляда, пока она не посмотрела на него. Улыбка ее исчезла, нижняя губа дрогнула. Она отвела глаза, расправила плечи и чуть откинулась назад, чтобы он не мог ее видеть.

Себастьян довольно улыбнулся. Значит, не все спокойно в домике викария. Священник явно не может справляться со своими обязанностями. Корделия старается изо всех сил, чтобы скрыть это, и ни один человек в городе не желает менять положения дел.

Возможно, это Себастьяну даже на пользу. Узнав, что музыку писала Корделия, он вынужден был поменять свои планы, но сдаваться он не собирался. Из любого положения должен быть выход, надо только его найти.

На обеде у викария наверняка будет полно людей – как-никак воскресный обед в доме священника. Корделия пригласила его к двум. А он придет к часу. Ей не удастся прикрыться гостями. Так или иначе, но он заставит Корделию ему помочь. И викария – тоже, впрочем, старик сделает все, что велит ему дочь.

Себастьян задумался. Интересно, чем можно Корделию соблазнить? Очевидно, что нынешняя ситуация ее не устраивает. Может быть, предложить ей нечто иное?

И – главное – заставить ее подыграть Ричарду, добиться расположения Генделя. И тут он довольно улыбнулся – кажется, выход есть! Дочурка викария отлично притворялась собственным отцом. Кажется, настала пора отцу сыграть роль дочери.

3

Корделия помогала Пруденс и Мэгги с воскресным обедом и немного волновалась. Будет ли доволен герцог их трапезой? После так смутившей ее вчерашней встречи Корделии хотелось показать ему, как хорошо она справляется с ведением хозяйства. Но, вспоминая, как отец свалился на пол, она краснела от стыда.

«Что за глупости! – ругала она себя, помешивая суп. – Совершенно не стоит так суетиться только из-за того, что лорд Веверли видел папу пьяным».

Но ей хотелось произвести на него впечатление, и – в глубине души она знала это – вовсе не для того, чтобы он поскорее забыл вчерашнее. Приход его светлости в церковь странно на нее подействовал. Кто бы мог подумать, что этот высокомерный тип может выглядеть… так привлекательно! Она была уверена, что, присмотревшись к нему повнимательнее, найдет его мерзким и отвратительным. Но каждый раз, когда взгляды их встречались, случалось что-то необыкновенное – будто звучала мелодия какой-то волшебной, не слышанной раньше фуги.

Как это у него получалось? Смотрел он будто насмешливо, но взгляд его согревал и ласкал.

Она встряхнула головой. Хватит думать о герцоге! Да, для порядочных девушек знатные господа – опасное искушение. Наверное, аристократов специально обучают искусству соблазнять женщин одним взглядом.

Но ее не соблазнить! Она понимает, что он высокомерный сноб, за обедом она наверняка будет иметь возможность в этом вновь убедиться. Издалека можно любым восхищаться, каков он вблизи – вот что главное! После вчерашнего происшествия и сегодняшней папиной проповеди лорд Веверли будет наверняка держаться еще надменнее. Об этом и надо думать, а не о том, как на нее действуют его взгляды.

– Папе вина не подавать, – сказала она Пруденс, когда та переливала вино в хрустальный графин. – Вино только для его светлости.

– Как вам будет угодно, мисс. – Пруденс только презрительно фыркнула, как делала всякий раз, когда речь заходила о «жажде» викария.

– А его светлость часто будет у нас обедать, пока он в Белхаме? – спросила толстушка Мэгги, выкладывая на оловянное блюдо баранью ногу.

Корделия пожала плечами.

– Не думаю. По-моему, он не собирается задерживаться здесь надолго.

– Да он наверняка рвется назад в Лондон, – пробурчала Пруденс. – Некоторым подавай столичное кривлянье, без него им тоска. Некоторые считают, что слишком хороши для простого люда.

Мэгги, сдабривая жаркое подливкой, мило улыбнулась.

– А мне он вовсе не показался таким уж высокомерным. После службы старый Джек стал рассказывать ему, как плавал в Индию, и через пару минут они уже вовсю беседовали о пальмах, раджах и всем таком. Можно было подумать, что это его светлость – бывалый моряк.

Так, значит, герцог ведет себя нагло только с ней?

– Как-то не могу себе представить герцога, в бархатных штанах и жилете, взбирающимся на мачту, – заметила Корделия, сосредоточенно помешивая суп.

– А я могу. – Мэгги откинула назад упавшую на лоб прядь и поспешила к буфету. – Как бы ни был он разодет, все равно есть в нем что-то необузданное. Я бы не хотела встретиться с ним ночью на темной дорожке.

Корделия рассмеялась.

– Неужели? А мне показалось, что ты находишь его привлекательным.

– Привлекательным? – Мэгги, достававшая из буфета лепешки, возмущенно закатила глаза. – Вот уж нет! Слишком он лицом темен и дик, чтобы быть привлекательным. То есть с Питером его не сравнить. А он-то, на мой вкус, как раз и привлекателен.

Питер, жених Мэгги, был здоровым блондином без единой извилины в мозгу. Корделия считала, что как раз с Питером и не следует встречаться на темной дорожке. Он запросто мог бы переехать кого угодно на своей тележке, даже не заметив, что кто-то попался ему на пути.

– Да его светлость меня и взглядом не удостоит, – продолжала Мэгги. – На таких, как я, герцоги внимания не обращают.

Пруденс только фыркнула.

– Да уж, ты для него слишком чиста да скромна, это точно. – И она, кажется, действительно так считала.

Корделия с Мэгги переглянулись. Обычно Пруденс ворчала на Мэгги за то, что она чересчур вольно ведет себя с Питером. Но сегодня презрение к знати заставило ее забыть все прежние резоны.

Вдруг раздался стук в дверь. Корделия удивленно взглянула на часы. Только час дня. Она могла поклясться, что приглашала его к двум – в это время приходили обычно и регент с женой.

– Это он, точно вам говорю, он! – воскликнула Мэгги, расплескивая на себя соус. – Регент раньше никогда не является. А у нас даже крем не готов, и горошек еще надо отварить, и…

– Не забивай себе этим голову, – сказала Корделия, вытирая руки о передник. – Если его светлость решил прийти в неурочное время, придется ему подождать, пока обед будет готов. Не надо из-за него суетиться. Вы с Пруденс закончите здесь, – и она указала на плиту, – а я открою. – Уже на пути к столовой она обернулась и спросила: – А где батюшка?

– Все еще наверху, – ответила ей Пруденс.

Проходя через столовую в холл, Корделия чуть помедлила у лестницы. Может, стоит сначала проверить, как он там? Вдруг он опять… Со вчерашнего дня у него не было возможности запастись вином, это точно. Она бы со стыда сгорела, если бы лорду Веверли снова пришлось отбирать у него бутылку.

В дверь снова постучали, Корделия вздрогнула и, мысленно молясь о том, чтобы хотя бы сегодня отец вел себя достойно, поспешила открыть дверь.

Но пороге стоял лорд Веверли с поднятой рукой. Он явно намеревался стучать снова.

– Мисс Шалстоун! – сказал он, опуская руку. – Рад вас видеть. Надеюсь, я ничего не напутал? Вы ведь приглашали меня к обеду?

– Да, конечно. – Видно, он даже время определять не умеет.

Он взглянул на ее перепачканный передник, потом на ее раскрасневшееся лицо и сменил тон.

– Я слишком рано… Я все перепутал. Вы приглашали меня к двум, так?

– Ничего страшного, – сказала она как можно любезнее, пытаясь понять, пришел ли он раньше намеренно. – Проходите, – она сделала шаг в сторону. – Мы рады вас видеть в любое время.

Он усмехнулся.

– Не надо со мной притворяться, – заметил он, входя. – Я отлично помню, что данное приглашение было получено мной не без нажима.

При упоминании об их вчерашней встрече она вспыхнула. Низко склонив голову, она приняла у него из рук суконный сюртук и повесила его за дверью, после чего прошла в гостиную, указывая ему дорогу.

– Ваш вчерашний визит был для нас с отцом полной неожиданностью, но, уверяю вас, приглашали мы вас искренне. – До некоторой степени, добавила она про себя.

– То, что вы сообщили, тоже было для меня неожиданностью, – пробормотал он тем самым приятным баритоном, который так поразил ее вчера.

Правда, вечером он звучал не столь приятно.

– Могу себе представить, – горько улыбнулась она. – Вас несколько рассердило то, что хваленый композитор вашего брата оказался женщиной.

– Боюсь, мое изумление могло вас оскорбить. Приношу свои извинения.

Эта неожиданная реплика поразила ее. Она замерла, потом медленно повернулась к нему. Герцог стоял ближе, чем она предполагала, и Корделия едва не уткнулась носом в узел его галстука.

«Силы небесные, да как же он высок!» – подумала она, вытягивая шею, чтобы встретиться с ним взглядом. Правда, сама она была невелика ростом, и почти всякий мужчина был значительно ее выше.

Он смотрел на нее своими янтарными глазами, в которых сверкали веселые искорки.

– Так вы принимаете мои извинения, не правда ли? У меня и в мыслях не было сомневаться в ваших способностях. Просто ваше признание оказалось столь неожиданным. Но с моей стороны было крайне невежливо не верить вам.

Она не могла решить, как расценить его слова. Вчера он говорил вещи весьма обидные.

– Должна ли я понимать так, что вы больше не сомневаетесь в том, что хоралы написала я?

Он усмехнулся уголком рта.

– Да и как я могу сомневаться? Ваш отец вполне определенно дал понять, что вы говорите правду.

– Отцу моему вы поверили, но моего слова было для вас недостаточно. – Столь прямое заявление не требовало ответа, он был не первым, показавшим ей, сколь немногие доверяют слову женщины. Даже те жители Белхама, которые были вынуждены прибегать к ее помощи, требовали, чтобы при принятии серьезных решений она прикрывалась именем отца.

Герцог задумчиво рассматривал ее, а потом сказал:

– В конце концов мой брат переписывался именно с вашим отцом. Так что, думаю, у меня были некоторые основания обратиться непосредственно к нему.

– Ах да, эти письма, – сказала Корделия чуть слышно. Письма, лишнее доказательство ее лжи.

– Ведь письма тоже писали вы, так? – спросил он, прищурившись.

Она отвела взгляд и отступила на шаг.

– Мой отец плохо разбирается в музыке, ваша светлость. – Она попыталась отвернуться, но он остановил ее.

Пальцы его едва касались ее руки, но она не могла пошевелиться и чувствовала себя кроликом, попавшим в капкан.

– А вы – вы ведь разбираетесь?

– Наверное, вам следует спросить об этом у батюшки – моего слова для вас недостаточно.

Его улыбка была почти виноватой.

– Мне не надо спрашивать вашего батюшку. Сегодняшний псалом объяснил мне многое.

Уж не послышалось ли ей восхищение в его словах?

– Псалом?

– Во время службы хор исполнял один их ваших псалмов, не так ли?

Она кивнула, польщенная тем, что он об этом догадался сам.

– Вы очень талантливы. – Он отпустил ее руку, но пальцы его скользнули по ладони Корделии, и странная дрожь пробежала по ее руке – до самого плеча. А потом он вполголоса добавил: – Вчера я думал иначе и ошибался. Больше такой ошибки я не допущу.

Слова его звучали искренне, а голос – этот голос с хрипотцой! Корделия смутилась, у нее почему-то даже закружилась голова. Не в силах вынести его взгляда, она повернулась и быстро прошла в гостиную. Герцог последовал за ней.

Шли они молча. Кроме того, на кухне столь усердно гремели посудой, что слов все равно не было бы слышно. Вдруг раздался страшный грохот, и Мэгги воскликнула:

– Это конец! Такого крема его светлости не подашь!

Корделия распахнула дверь в гостиную и кивком пригласила лорда Веверли пройти. Он вошел, но они все же успели расслышать ответ Пруденс.

– Вот что происходит, когда мечешься по кухне из-за того, что какому-то герцогу вздумалось прийти пораньше.

Корделия, вынужденная повернуться лицом к герцогу, безуспешно пыталась сдержать ухмылку.

– Из-за моего раннего прихода все пошло кувырком, да? – спросил он, улыбаясь.

– Вовсе нет. Обед уже почти готов.

Он смотрел, как она нервно поправляет подушки на диване, а потом спросил:

– А где ваш батюшка?

– Он наверху переодевается и спустится с минуты на минуту. – Как она жалела, что папы нет с ними, ей хотелось избежать разговора наедине.

– Отлично. Значит, мы можем немного побеседовать вдвоем.

Она взглянула на лорда Веверли. Так он нарочно пришел раньше!

– О чем? – спросила она, делая вид, что ей невдомек.

– О поездке в Лондон, естественно.

Корделия опустила глаза.

– Теперь, когда правда вам известна, надеюсь, вы оставили мысль отвезти отца в Лондон.

Он уселся на диван, удобно облокотившись о спинку, и ответил:

– Вовсе нет.

– Я же вам объяснила, – сказала она, складывая ноты около клавесина, – хоралы сочинял не он. Что даст его встреча с вашим братом? Или с Генделем? Отец будет выглядеть глупо и никак не поможет вашему брату. – Он ничего не ответил, и она продолжала: – И вы прекрасно знаете, что ни один из них не захотел бы знакомиться с настоящим сочинителем.

– Мисс Шалстоун, перестаньте суетиться, сядьте.

В голосе его звучало нетерпение. Впервые после его прихода она почувствовала то раздражение, которое он не смог скрыть вчера. Да, он старается держаться вежливо, подумала она, но глаза его выдают. В них светится настойчивость, как ни пытается он ее скрыть.

Он указал рукой на место рядом с собой.

– Садитесь, – почти приказал он. – Я хочу кое-что вам предложить.

Она вздохнула. Лучше выяснить все поскорее, чтобы герцог отправился восвояси и оставил ее в покое. Она присела на скамеечку у клавесина, подальше от него.

– И что же вы хотите предложить?

Он наклонился вперед и отвечал, не сводя с нее пристального взгляда:

– Моему брату хочется, нет, ему просто необходимо, чтобы Гендель познакомился с викарием. А викарий здесь, тот самый викарий, который, как считает мой брат, и написал эти хоралы.

– Да, и которому медведь на ухо наступил!

Лорд Веверли мрачно кивнул.

– И тем не менее это тот самый викарий, который, как думает Ричард, столь ему необходим. Гендель не знает, кто сочинил понравившуюся ему музыку, но, полагаю, лучше представить ему самого викария, а не его дочь. Так что пусть он получит викария! Мы обучим вашего отца музыкальным терминам, заставим его запомнить несколько фраз о хоралах и представим его в качестве композитора.

Корделия даже не могла вскочить с места – настолько она была поражена. Не может же он предложить… Нет, такое и в голову не придет…

– Вы просто не понимаете, о чем говорите, – прошептала она, представив себе, как отец, как всегда подвыпивший, пытается изобразить из себя композитора.

Лорд Веверли был исполнен решимости.

– Я прекрасно понимаю, о чем говорю. Нам надо только уговорить вашего отца подыграть нам. Ему придется всего лишь сделать вид, что хоралы сочинил он, и познакомиться с моим братом и Генделем. Тогда Гендель будет доволен, и дело моего брата получит столь необходимую поддержку. – Голос его смягчился. – И Ричард вновь обретет волю к жизни. Кажется, это лучшее решение нашей проблемы.

Она вскочила на ноги.

– Это не наша проблема, лорд Веверли! – Она чуть ли не грозила ему пальцем. – Это ваша проблема! И с самого начала это была ваша проблема!

Он тоже поднялся на ноги, и глаза его сверкали гневом.

– Если издательство моего брата обанкротится, это коснется и вас, не так ли? Кто тогда будет публиковать ваши сочинения? – Губы его сжались в тончайшую ниточку. – Скажите, мисс Шалстоун, какой доход вы получаете от издания хоралов? Она пришла в ужас от того, что он посмел об этом упомянуть, и не старалась скрыть своего возмущения.

– Небольшой, позвольте вас уверить.

– Но ведь дело не только в деньгах, верно? – продолжал он, приближаясь к ней. – В этой музыке ваша жизнь, так ведь? Пусть ее издают анонимно, вам льстит одно лишь то, что кто-то слушает музыку, сочиненную вами, наслаждается мелодией, в которой каждая нота принадлежит вам!

Как же он дьявольски проницателен! Он словно читал ее мысли, проникал в потаенные уголки ее души. Она гордо вскинула подбородок, с тоской заметив, как он предательски дрожит.

– Я могу писать и для наших прихожан. – Корделия понимала, что лишь пытается оправдаться. – Они слушают мою музыку, и мне этого достаточно.

Насмешливая улыбка была ей ответом.

– Достаточно ли? Значит, вас не волнует то, что великий Гендель восторгается вашими сочинениями, наверняка рассказывает о них коллегам-музыкантам, что брат мой всюду говорит о композиторе, которого он открыл, что…

– Прекратите! – Она беспомощно всплеснула руками. Ах, почему она не может вытолкнуть его из комнаты, прогнать, остаться одной, успокоиться! – Да, конечно, это имеет значение. Да и будь все иначе, все равно я не хотела бы, чтобы издательство вашего брата разорилось. Я не бессердечна и прекрасно знаю, что значит для человека дело его жизни. – Она умолкла, пытаясь унять дрожь в горле. – Но я не могу помочь вам!

Он взял ее дрожащие руки в свои.

– Вы сможете научить своего отца говорить о сочинительстве. – Она пыталась высвободить руки, но он держал их крепко. – Представьте себе, что это ваш ученик. У вас есть ученики?

– Да, но…

– Считайте отца учеником и попробуйте передать ему свои знания. Больше я от вас ничего не прошу.

На сей раз, когда она попыталась отдернуть руки, он отпустил их.

– Больше ничего? Да вы представляете себе, как трудно сочинять музыку? Это не то, что научиться ездить верхом – там нужен только умелый инструктор и немного прилежания. Сочинение музыки требует интуиции, таланта, знаний и чувств. Знания свои, допустим, я смогу передать отцу, но как насчет остального? – Она устремила на него умоляющий взор. – Ваша светлость, вы либо безумны, либо невероятно невежественны!

Глаза его сверкнули.

– Просто я в полном отчаянии, мисс Шалстоун. Ричард – мой единственный брат. Он молод, всего на несколько лет старше вас, но, пока я отсутствовал, на нем лежала забота о наших владениях. И, самое главное, он – единственная опора и поддержка наших сестер. Мы… мы теряем его… – Он не смог продолжать, а Корделия едва удержалась от вздоха.

Неужели он хочет, чтобы она чувствовала себя виноватой за то, что отказывает ему?

– Вы говорите так, будто это в моей воле. А мой отец? Что, если батюшка откажется принимать участие в этом розыгрыше?

Ей некуда было укрыться от его настойчивого взгляда.

– А разве в ваших розыгрышах он не принимал участия? Сколько времени он плясал под вашу дудку! Я уверен в том, что вам удастся его уговорить.

Она нахмурилась. Как же он не понимает – ей вовсе не хотелось, чтобы отец плясал под ее дудку. К сожалению, ни под чью другую он плясать не соглашался.

– Здесь совсем другое дело, ваша светлость. Мне приходилось ломать комедию для его же блага, я пыталась сделать все возможное, чтобы он сохранил приход, потому что сам он был… слишком болен и не мог выполнять все свои обязанности.

– Слишком болен? – воскликнул лорд Веверли. – Или слишком пьян?

Она прикрыла глаза, не в силах справиться с нахлынувшей на нее болью. Никто еще не говорил столь прямо о проблемах ее отца. Она даже не могла себе представить, как тяжело об этом слышать.

Она нашла в себе силы ответить, но говорила почти шепотом.

– Разница невелика, правда? Так или иначе, но он не справляется со своими обязанностями, поэтому не сможет принять участия в вашем розыгрыше.

Открыв наконец глаза, она увидела, что герцог смотрит на нее с нескрываемой жалостью. Он протянул к ней руку, она отстранилась. Сострадание его было вынести столь же тяжело, как и его презрение.

Но он не дал ей отступить. Приблизившись, он обнял ее за плечи.

– Простите меня, – шепнул он, и она чувствовала его горячее дыхание. – Я был жесток.

– Прошу вас… оставьте меня… одну…

– Оставить вас? – нежно спросил он. – Чего ради? Понимаете вы это или нет, но я ваш спаситель, мисс Шалстоун. Положение ваше весьма шатко. Если кому-то надоест, что обязанности викария исполняете вы, достаточно будет сказать лишь слово тому, кто владеет этим приходом, и ваш отец потеряет его.

Она не могла унять дрожь. Это давно было причиной ее волнений, и – хоть старый граф и закрывал глаза на многое, потому что викария для Белхама найти нелегко, – если бы кто-то поднял шум, он был бы вынужден отказаться от услуг ее отца. Кроме того, говорили, что в Лондоне теперь пристальнее следят за поведением провинциальных священников. Так что удаленность Белхама и невозможность найти замену не могли защитить отца полностью.

– Вам надо подумать и о себе, – продолжал лорд Веверли. – Сколько еще времени сможете вы и помогать отцу, и вести хозяйство, о сочинительстве я и не говорю? Я знаю, что вы заслуживаете большего, но так вы ничего не добьетесь. – Голос его упал до шепота, и он крепче сжал ее плечи. – Будучи викарием, вы не сможете завести свою семью, родить детей…

Слезы застилали ей глаза, но она не желала, чтобы он видел ее плачущей. Как он жесток! Как смеет он говорить вслух о том, чего она в глубине души боится больше всего! Его близость, его хриплый взволнованный голос заставляли ее представить себе, что такое иметь рядом мужа, сильного молодого мужчину, готового любить ее.

Да, конечно, она хотела иметь свой дом… мужа… детей… Но это ей вряд ли суждено. Она постаралась говорить как можно беззаботнее.

– Я хочу лишь быть независимой женщиной.

– Очень хорошо, – ответил он, не скрывая иронии. – Но сейчас вы ею не являетесь.

– Вы правы. Но ваше предложение ничего не изменит, ваша светлость, – с трудом скрывая волнение, ответила она. – Даже согласись я сделать то, о чем вы просите, и увенчайся наше предприятие успехом, через несколько месяцев я окажусь снова здесь и в том же положении.

– Нет, не окажетесь. – В голосе его слышалась спокойная уверенность. – Я, безусловно, вознагражу вас за вашу помощь.

Она медленно повернулась к нему, взглянула на него с сомнением.

– Вознаградите?

– Да. – Он с нескрываемым сочувствием смотрел на ее побледневшее лицо. – Как только дела у Ричарда наладятся, я сделаю так, что он будет издавать ваши сочинения под вашим именем, причем столько и так долго, как вы пожелаете. – Он говорил горячо и убежденно. – И я использую все свое влияние, чтобы добиться того, чтобы ваша музыка исполнялась, хотя, как вы понимаете, ни я, ни Ричард не сможем гарантировать вам успеха. Но у вас будет возможность сделать то, что не удавалось ни одной женщине. Хотите быть самостоятельной? Отлично. У вас будет возможность не зависеть от отца. Вы будете иметь собственный доход и сможете стать настоящим композитором.

Она глубоко вздохнула, пытаясь унять бешеное биение сердца. Стать композитором? Иметь гарантии издателя? Она могла бы работать над большой вещью, а не только сочинять хоралы, что была вынуждена делать из-за недостатка времени. Она могла бы сочинить ораторию или даже оперу!

– Но, если дела Ричарда не поправятся, – продолжал он, – я снабжу вас некоторой суммой, которая обеспечит вашу независимость. Это самое малое, что я могу вам обещать.

Он предлагал ей то, о чем она даже не смела мечтать, но взамен просил невозможного. Это же абсолютно очевидно. Она не сможет сделать из отца музыканта. Такими уловками лорда Кента, не говоря уж о Генделе, не обманешь.

«Ваш собственный доход». Слова герцога звучали у нее в ушах, словно песнь сирены-искуситель-ницы.

– Ваш отец никогда не будет ни в чем нуждаться, мисс Шалстоун, – продолжал герцог. – Если вы захотите, я переговорю с владельцем прихода, или сам смогу предоставить ему приход… или же помогу вам излечить его от болезни.

При упоминании о состоянии отца она побледнела. Способа «излечить его» не существует, с горечью подумала она. В этом-то и сложность.

Но именно поэтому она должна была согласиться на предложение герцога. Он прав, положение день ото дня становится опаснее. Лорд Веверли давал ей возможность выбраться из этой западни.

Что ей терять? Если у нее ничего не получится, лорду Кенту не будет хуже, чем сейчас, а они с отцом вернутся к тому, что имеют. Да, конечно, поражение унизительно. Возможно, она никогда больше не сможет издавать свои произведения у лорда Кента, даже если ему удастся сохранить свое дело. Но герцог обещал обеспечить ее доход. А если им будет сопутствовать удача…

– Прежде чем дать вам ответ, я должна переговорить с отцом, – пробормотала она.

Он улыбнулся, поняв, что она готова согласиться.

– Разумеется.

– Но в любом случае мне понадобится время.

– Оно у вас будет, но не здесь. Я не могу терять ни дня. В это время года дороги таковы, что путешествие в карете займет не менее недели, и она в вашем распоряжении. Если вам понадобится еще несколько дней, вы продолжите работу у меня в имении.

Представив себе, как отец бродит по имению герцога, она разволновалась.

– Мы еще не обсудили вопрос о… болезни отца. – Ей было трудно говорить. – Как видите, я не преуспела в ее излечении.

– Надеюсь, я сам сумею об этом позаботиться, – твердо ответил лорд Веверли.

Она горько рассмеялась.

– И вы думаете, вам это удастся?

– Если он будет все время под нашим наблюдением, мы сможем удерживать его от приема «микстуры», правда?

– Вы не знаете моего отца.

– У нас получится. Обещаю вам, все получится.

Она вздохнула и подняла на него глаза. Он смотрел на нее настойчиво. Должно быть, она сходила с ума, но не находила в себе сил отказаться от его предложения. И не могла сопротивляться его настойчивости. Вел он себя так уверенно, что она воспринимала его как человека, умудренного опытом, почти пожилого.

– Вы сделали правильный выбор, мисс Шалстоун.

А другого и не было, с грустью подумала она.

Он собирался сказать что-то еще, но тут в комнату заглянула Мэгги.

– Прошу прощения, мисс, но на кухне ваш батюшка. Он спрашивает вас. Сказать, что вы здесь?

Корделия взглянула на герцога.

Он улыбнулся ей подбадривающе.

– Если вы желаете поговорить с ним наедине, я вас оставлю.

– В этом нет необходимости. Скорее всего он захочет задать вам несколько вопросов. – Она повернулась к Мэгги. – А он…

– С ним все в порядке, мисс, – успокоила ее Мэгги, догадавшись, о чем хочет спросить хозяйка.

Корделия вздохнула с облегчением. Хоть сегодня батюшка не будет ее конфузить.

– Тогда попроси его зайти сюда, Мэгги. Герцог хочет кое-что с ним обсудить.

– Хорошо, мисс, – ответила Мэгги и вышла.

Вновь оставшись с герцогом наедине, Корделия вдруг почувствовала беспокойство – как-то пройдет разговор? Она взглянула на лорда Веверли, инстинктивно ища успокоения.

Он улыбнулся ей.

– Не волнуйтесь, мисс Шалстоун. Все будет нормально. Я уверен, со своей задачей вы справитесь и Ричард получит ораторию Генделя. – И, глядя на ее озабоченное лицо, добавил шутливо: – Вам ведь не надо будет писать проповедей. Музыку вы сочиняете бесподобную, но проповеди – не ваш конек.

Его расчеты оправдались – вспомнив про то, как викарий путался во время службы, она улыбнулась.

– Вам великолепно удается задобрить женское сердце комплиментами, – заметила она.

– Я отлично знаю, что мне нравится. – Странное выражение было у него на лице, когда он взглянул на нее. – Да, я всегда знаю, что мне нравится.

Что-то в его интонации говорило о том, что речь идет не о ее сочинительских талантах. И неизвестно почему она задумалась о том, к чему может привести неделя в одной карете с таким человеком, как его светлость.

Именно эти мысли и занимали ее, когда в комнату вошел отец.

4

Освальд Шалстоун был отнюдь не глуп. Порой он был невоздержан в употреблении спиртного, но это не мешало ему замечать того, что происходит вокруг. И человека с нахальным взглядом, любителя совать нос не в свои дела, он умел распознать сразу.

Такой нахальный взгляд был устремлен сейчас на его дочь.

Да, конечно, с момента появления Освальда в гостиной герцог не прикасался к Корделии, но она заливалась краской всякий раз, как смотрела на него. Освальду это показалось подозрительным. Очень подозрительным.

Тем не менее надо вести себя дружелюбно, решил он. Долг викария – привечать все души. Даже герцогскую.

Освальд слегка поклонился.

– Добрый день, ваша светлость. Большая честь для нас видеть вас в нашем скромном жилище.

Герцог поклонился в ответ.

– Для меня честь быть принятым здесь.

Они не стали упоминать о предыдущем визите герцога, хотя Освальд и припоминал что-то – но весьма расплывчато. Какая невоспитанность – явиться именно сейчас, когда весь дом кувырком. Подумав об этом, Освальд начал злиться.

Что-то слишком многое в последнее время выводит его из себя. Все из-за этого проклятого вина. Надо ограничиваться, решил он, стараясь не прислушиваться к внутреннему голосу, напоминавшему о том, сколько раз он уже обещал себе это.

– Присаживайтесь, ваша светлость, – сказал Освальд, указывая на диван. Он постарался скрыть свое неудовольствие, увидев, что герцог и Корделия сели на диван оба. Немного утешило его лишь то, что они постарались отодвинуться друг от друга как можно дальше.

Корделия скромно оправила юбки.

– Отец, его светлость приехал сюда по делу. Оно касается тех сочинений, что я отсылала в Лондон. Его брат – мой издатель.

Освальд уселся на свой любимый стул и задумчиво посмотрел на дочь, расправлявшую складки на платье. Обычно Корделия не слишком заботилась о своем внешнем виде. Что-то расстроило ее, и викарий был этим обеспокоен.

– Да, я припоминаю, вчера шла речь о лорде Кенте, – пробормотал Освальд.

Заметив, что герцог и Корделия обменялись взглядами, он рассвирепел. Они что, держат его за полного идиота? Да, вчера он был выпивши, но не оглох же он, и, кроме того, ему отлично известно, кто брат герцога.

В письмах Гонорины, которые зачитывала ему вслух Корделия, постоянно упоминалось о герцоге и его семье. Гонорина – завзятая сплетница, но источникам ее сплетен можно доверять. Она многое сообщала о делах герцога в Индии. Интересно, подумал Освальд, а что же занесло его светлость сюда?

– Дело в том, сэр, – заговорил лорд Веверли, – что я хотел бы попросить вас и вашу дочь об одном одолжении.

Для Освальда не было ничего подозрительнее аристократа, просящего об одолжении. Знатные господа не просят викариев ни о чем, кроме как об отпущении грехов.

– Одолжении, ваша светлость?

С завидным терпением герцог объяснил, в каком затруднительном положении оказался его брат, после чего изложил план, по которому необходимо было ввести в заблуждение лорда Кента и некоего композитора Генделя.

Герцог и Корделия наверняка разработали его вместе, что доказывало, что от сладких речей лорда Веверли его обычно столь сообразительная дочь окончательно потеряла разум.

– Постойте-ка, правильно ли я вас понял? – спросил Освальд, когда герцог закончил. – Вы хотите, чтобы я сделал вид, что музыку, сочиненную моей дочерью, написал я, обманув тем самым не только вашего брата, но и уважаемого композитора. И все это для того, чтобы издательство вашего брата процветало.

К удивлению Освальда, герцог сдержался, только глаза сверкнули дьявольским огнем.

– Полагаю, суть вы ухватили верно, сэр.

Но дьявольским блеском глаз Освальда было не напугать. Он повернулся к дочери, которая выглядела куда спокойнее герцога.

– А ты-то, детка? Ты этот план одобряешь?

Она опустила глаза.

– Я не вижу, как еще можно помочь герцогу, папа.

– Но почему герцогу должны помогать мы?

Корделия покраснела.

– Потому что лорд Кент был к нам так великодушен! Он был настолько добр, что опубликовал мои сочинения…

Освальд возмущенно фыркнул.

– Какая чепуха! Он лишь выказал деловую сметку, и все. Уверен, он неплохо заработал на твоих хоралах.

– Вы неправильно меня поняли, сэр, – вмешался лорд Веверли. – Я не хотел сказать, что ваша дочь чем-то обязана моему брату. Как вы верно заметили, Ричард только выиграл. – Он помолчал, пытаясь успокоиться. – Я прошу лишь об одолжении, и прошу потому, что у меня нет другого выхода.

– Нет другого выхода? – Освальд насторожился. Эти аристократы все одним миром мазаны, неженки избалованные. – Почему бы вам просто не выбить дурь из своего брата? Напомните ему об обязанностях перед семьей. Объясните ему, что он должен смириться и искать утешения у Господа. Кажется мне, ему не хватает смирения и усердия. И дисциплины!

Корделия искоса взглянула на отца и тряхнула головой, как делала всегда, когда бывала чем-то рассержена. Боже правый, да что он такого сказал? Неужто она не видит, что он прав?

– Папа, дисциплина помогает многим, но не всем. – Уж не сарказм ли послышался ему в сдержанном голосе дочери? – И тебе это известно не хуже других.

А это что значит?

– Ты, детка, со мной в таком тоне не говори.

– Прошу вас, сэр, – вмешался герцог, не сводя глаз с Корделии. – Я не хотел бы быть причиной ваших размолвок с дочерью, но мне действительно необходима ваша помощь. Я знаю, что прошу многого, но постараюсь вознаградить ваши усилия.

Освальд презрительно хмыкнул.

– Так всегда, да, ваша светлость? Покажите священнику монетку, и он сделает все, что пожелаете, да?

Корделия встала. Лицо ее пылало.

– Папа, не пристало тебе быть грубым.

Не пристало быть грубым? Но Освальд никак не мог побороть желание указать этому выскочке-герцогу его место. Отчего же?

Да оттого, что герцог видел его пьяным. Оттого, что герцог утром был свидетелем того, как викарий оконфузился во время проповеди. Оттого, что герцог глаз не сводил с его дочери. И, главное, оттого, что, как грешник жаждет отпущения грехов, Освальд жаждал хоть одного глотка вина.

Он тряхнул головой. Нет, не нужно ему вина. Не нужно! Он спокойно может без него обходиться.

– Я решила, что ты согласишься помочь человеку, чей брат в безвыходном положении. – Корделия ходила по комнате, по привычке возбужденно размахивая руками. – Я решила, что ты поможешь ему, потому что ты священник и потому что это твой долг.

Он не дал гневным словам сорваться с его губ и заговорил как можно спокойнее и ласковее.

– Корделия, дитя мое, я не хочу отказывать его светлости в помощи, но ты сама должна понять, что в данном случае это абсолютно невозможно.

Она заколебалась, и он понял, что в ней борются противоречивые чувства. Так, значит, она не полностью одобряла план герцога.

Но вот она глубоко вздохнула и обернулась к нему.

– Да, идея эта трудноосуществима. Но и продолжать так дальше тоже невозможно.

Ее мягкий упрек ранил его. Все годы после смерти Флоринды он устраивал Корделии веселую жизнь, даже не подозревая о том, как далеко зашло ее недовольство.

Нет, все не так! Он видел, как дочь отдаляется от него, но не мог… не хотел это остановить.

Викарий до боли сжал руки, стараясь скрыть, насколько он уязвлен.

– И как же, помогая этому… – он сделал паузу, взглянув на герцога, который молча наблюдал за тем, как отец и дочь выясняют отношения, – этому джентльмену, мы изменим ситуацию?

Корделия, казалось, не слышала его вопроса. Она подошла к клавесину, тронула клавиши, потом, прежде чем обернуться к отцу, посмотрела на гер-цога.

– Его светлость пообещал мне позаботиться о том, чтобы мои сочинения всегда издавали.

Освальд прикрыл глаза, не в силах смотреть на ее воодушевленное лицо. Ей не надо было продолжать, он понял все. Если она сможет зарабатывать сочинительством, ей не нужно будет держаться за столь ненадежного отца. Никогда еще Освальд не испытывал такой ненависти к человеку. Этот проклятый герцог подсказывал Корделии, как покинуть собственного отца, и, более того, хотел, чтобы викарий сам принял в этом участие.

И тут Освальд повернулся к дочери. Мать Корделии была брюнеткой, а дочка – блондинка. У матери черты лица были тонкие, у дочери – лицо решительное, сильное. Да, дочка – красавица, но ведь незамужняя, того и гляди останется в старых девах. Как пьян он ни бывал, но всегда помнил о жертвах, которые она приносила ради него – об отвергнутых поклонниках, о силах, которые она тратила на приход. Он стыдился того, сколько обязанностей переложил на нее, но всегда старался убедить себя, что она исполняет лишь положенное дочери викария. Просто его приход требует больших сил, чем другие.

И теперь этот герцог, богатый, влиятельный, предлагал ей то, чего сам викарий дать не мог – свободу от собственного отца.

А может, нет? Ведь на самом деле все зависит от того, как Корделия воспримет предложение герцога. Разве сможет она оставить его?

Освальд сурово уставился на Корделию.

– Скажи, детка, что бы ты стала делать, будь у тебя возможность сочинять и публиковать музыку?

Она с мечтательной улыбкой перебирала нотные листы, лежавшие на клавесине.

– Я бы нашла для нас домик где-нибудь в тихом месте неподалеку от Лондона. Мы могли бы разводить цыплят, купили бы корову. Я сочиняла бы музыку, а ты – работал бы, читал книги, как раньше, до… до того…

До того, как умерла Флоринда. Нет, Корделия его не бросит!

– А как же приход? Как же здешние жители? Ведь они зависят от нас.

Она озабоченно нахмурилась.

– Захочешь – мы останемся здесь. Если я могу сочинять, мне все равно, где жить. – Она подошла к нему, опустилась на колени, взяла его руки в свои. Лицо ее прояснилось, оно светилось надеждой. – Но нам не надо будет волноваться, сможем ли мы поддерживать хозяйство. Мы не будем зависеть от графа и от прихожан.

Он пытался не обращать внимания на просительные нотки в ее голосе, но не мог. Не имел такого права. Да и глупо было бы отказывать ей в этом. Это же не предложение руки и сердца от какого-нибудь поклонника, который женился бы и увез ее. Герцог давал Корделии возможность остаться с отцом и заботиться о нем.

Но одно его беспокоило.

– То, что просит от нас его светлость, неправильно, и ты, радость моя, сама это понимаешь. Ложь ни к чему хорошему привести не может.

Она слабо улыбнулась.

– Чем эта ложь хуже той, которую придумали мы, когда сказали лорду Кенту, что автор хоралов ты?

С этим спорить было трудно. Как это ни смешно, но ведь именно викарий настоял на том, чтобы она подписывалась его именем. Другой отец просто-напросто запретил бы дочери посылать свои сочинения в столицу. Но разве он мог ей это запретить? Разрешив ей публиковать хоралы, он тем самым хотел загладить свою вину перед ней. Ему так хотелось, чтобы у нее было что-то свое, пусть и изданное анонимно. И вот теперь его же ложь к нему и вернулась.

– Папа, не знаю, удастся ли нам выполнить задуманное, но я чувствую себя виноватой перед лордом Кентом, – шепнула она, сильнее сжимая его руки. – А так мы можем попытаться все исправить. Если бы я не выступала под именем викария, лорд Кент не смог бы получить поддержку Генделя. Разве можно допустить, чтобы лорд Кент потерял свое дело и считал меня, вернее, тебя, неблагодарным, отказавшимся помочь ему в трудную минуту?

Он не стал предлагать рассказать лорду Кенту правду. Он легко мог представить себе, какова будет реакция лорда Кента, когда он узнает, что простая девчонка обвела его вокруг пальца. Да и вчера вечером Освальд был не настолько слеп, чтобы не заметить, с каким трудом поверил в это лорд Веверли. Освальд не желал, чтобы дочь его снова вытерпела это – от лорда Кента и Генделя. Кроме того, герцог ясно дал понять, что, объяви Корделия о своем авторстве, проку лорду Кенту от этого не будет никакого.

Ну и задачку она перед ним поставила! Он было обернулся, ища поддержки у герцога, но быстро сообразил, что здесь ее не получит. Его светлость лишь улыбался, и викарий вспомнил о другой возможной опасности.

Ах, этот нахальный взгляд! Освальд уставился на обладателя этого взгляда, который, к сожалению, был к тому же молод и красив собой.

– Мы должны будем отправиться с вами, ваша светлость?

Лорд Веверли кивнул.

– Моя карета прибудет сегодня вечером или завтра. Я, безусловно, оплачу все дорожные издержки – обеды, комнаты в гостиницах.

Освальд едва удержался, чтобы не спросить, кто будет делить комнату с его дочерью, но лишь осведомился:

– Вы позволите нам взять с собой служанку?

– Служанку? Но зачем? – удивилась Кор-делия.

– В качестве твоей компаньонки. Не пристало тебе путешествовать в обществе двух мужчин.

– Но, думаю, при вас ваша дочь не будет нуждаться в компаньонке, – ехидно заметил лорд Веверли.

– Я хочу, чтобы нас сопровождала Пруденс, – твердо заявил Освальд. – Если уж я принимаю участие в этом безумном плане, то желаю, чтобы с нами была служанка.

Герцог пожал плечами.

– Как вам будет угодно. Берите с собой хоть пятьдесят человек, если только это нас не задержит.

Но Корделия не была в восторге от этой идеи.

– Но зачем обязательно Пруденс, папа? Почему не Мэгги?

– Мэгги надо ухаживать за престарелыми родителями, радость моя, или ты уже забыла об этом? – У него были и более веские основания предпочесть Пруденс, но о них он дочери рассказывать не собирался.

– Но Пруденс…

– Либо Пруденс нас сопровождает, либо я никуда не еду!

Корделия кивнула и поднялась.

Лорд Веверли, не сводивший глаз с Освальда, поднялся вслед за ней.

– Могу ли я считать, что вы готовы помочь мне и согласны выдавать себя за композитора? – Свое волнение он постарался скрыть, говоря нарочито спокойным тоном.

Освальд чувствовал на себе умоляющий взгляд Корделии. И какой у него был выбор? Либо помогать герцогу и тем самым завоевать расположение дочери, либо жить под угрозой, что он ее потеряет: если не сейчас, то в скором времени, когда она устанет заботиться о старике, который к тому же лишил ее возможности жить независимо.

– Так и быть, я помогу вам, хоть и не думаю, что из этого выйдет толк. Кто поверит, что я музыкант? Ведь мне медведь на ухо наступил.

– Ты же постараешься, папа, правда? – Корделия взяла его за руку и смотрела на него так просяще, что, как всегда, он почувствовал укоры совести. – Ты постараешься сделать все как надо… ради лорда Кента.

– Уж изображу из себя композитора как смогу, детка. – Освальд потрепал ее по руке, потом сурово взглянул на герцога. – Но не ради лорда Кента или лорда Веверли. Только ради тебя.

5

– Полые кружочки обозначают половинные ноты, а не четверти. Сколько можно повторять!

Громкий голос Корделии заполнял всю карету лорда Веверли. Лорд Веверли удивленно вскинул брови, а Пруденс так и продолжала храпеть.

Корделия понимала, что говорит грубо, но отец просто разбудил в ней демона! Она была готова к его непрерывным жалобам – ведь Белхам они покинули на рассвете, и с тех пор он не выпил ни капли.

Но злилась она не только на его дурное расположение духа. Силы небесные, никогда еще не встречала такой плохой памяти! И ни с одним учеником не знала таких забот. Она взглянула на отца, сидевшего рядом с лордом Веверли, и снова ткнула пальцем в ноты.

– Ты же можешь запоминать Писание страницами, а четырех нот выучить не в силах?

– Да если бы четыре! – возмутился викарий и со стоном откинулся на мягкую спинку сиденья. – Половинки, четвертинки, паузы, ключи – да как вам, музыкантам удается все это связать в одну мелодию? Легче греческий выучить, чем эту белиберду, а над греческим мне пришлось изрядно попотеть!

Корделия в отчаянии повернулась к лорду Веверли и увидела, что тот беззвучно смеется. Да как он может над ней смеяться! Это ведь он все придумал!

Карету подбросило на ухабе, так что все едва удержались на местах. Корделия ухватилась за бархатную занавеску, ноты выпали у нее из рук и оказались на коленях лорда Веверли. Он подхватил листы, не дав им упасть.

Дальше карета двигалась относительно гладко, если можно назвать гладкой езду по плохой дороге, полной рытвин и ухабов, а лорд Веверли заглянул в ноты.

– Возможно, вам стоит подобрать упражнения, более подходящие для… начинающего, – заметил он.

Корделия закатила глаза.

– Да эту пьесу я со своими учениками на первом уроке разбираю, ваша светлость! Это простенький псалом, одна мелодия и больше ничего.

– Это какие-то птичьи следы! – возмутился ее отец. – Да и разбирать их, когда едешь по такой дурной дороге, трудно. У меня просто кишки переворачиваются. – Он просительно взглянул на Корделию, давая понять, что «болезнь» его опять прихватила. – Учение давалось бы мне гораздо легче, если бы я мог принять микстуру.

Корделия со стоном покачала головой и взглянула на герцога, словно говоря: «Я же вас предупреждала».

Его светлость перестал улыбаться.

– Мне так жаль, что мы не захватили вашу «микстуру», преподобный Шалстоун. Как я уже говорил, я не знал, что в вашем чемодане, иначе не оставил бы его на крыльце.

Он говорил так убедительно, что Корделия с трудом удерживалась от смеха. Вчера еще она убеждала его, что отец просто откажется от поездки, если его будут заставлять воздерживаться от спиртного. Единственным выходом было не давать викарию вина ни под какими предлогами.

Для этого они с герцогом придумали историю про то, что лорд Веверли крепких напитков терпеть не может, что он и продемонстрировал за воскресным обедом. На время путешествия его светлость взял на себя роль приверженца умеренности, решившего воздерживаться от спиртного и ограждающего от него своих спутников. Пруденс, которой Корделия об этом рассказала, долго ворчала, потому что хоть и не одобряла пагубного пристрастия викария, сама за ужином любила выпить стаканчик вина, но пообещала свое содействие.

Викарий выглядел еще более расстроенным, чем прежде.

– Так можно остановиться и купить.

– Я же говорил вам, мы должны спешить, – прервал его герцог, уже не стараясь скрыть раздражения. – Кроме того, спиртное вредно для здоровья, и я бы просил, чтобы в моем присутствии вы воздерживались от него.

Корделия бросила на отца предупреждающий взгляд, а лорд Веверли изо всех сил старался не взорваться. Неужели отец настолько погряз в пучине порока, что даже не намерен считаться с желаниями герцога?

Викарий заметил, с каким ужасом она смотрит на него, и с вызовом вздернул подбородок.

– Нет так нет, и ладно, – сказал он, правда, голос у него был совсем уж мрачный. – Тогда давай продолжать, детка. Повтори-ка мне про эти половинки, постараюсь на сей раз запомнить.

Корделия, склонившая голову над нотами, чувствовала на себе взгляд лорда Веверли. Так продолжалось все утро. Отец изучал нотную грамоту, а лорд Веверли – ее. Ей мешал пристальный взгляд его глаз цвета старинной бронзы. Он напоминал ей взгляд восточного идола, охраняющего свои сокровища.

Почему он не следует примеру Пруденс и не дремлет себе в уголке? В окно смотреть было незачем – шел снег, укрывая ровным покровом пустынные поля, только их да кусочек серого неба и можно было увидеть, но неужели надо обязательно разглядывать ее?

Неуверенная в том, что выдержит это еще хоть немного, она пробормотала:

– Наверное, все это вас утомляет, лорд Веверли. – Она вспомнила про его коня, следовавшего за каретой. – Может, вам лучше проехаться верхом, пока вы не засохли с нами от скуки?

Он усмехнулся, и она подумала, не догадался ли он об истинной причине ее слов.

– Неужто мое присутствие вас так раздражает, мисс Шалстоун, что вы готовы отправить меня на холод?

Она покраснела.

– О нет… я не хотела…

– Полагаю, – вмешался викарий, – что Корделия лишь предположила, что вы предпочтете поездку верхом тряске в карете. – Он подмигнул Корделии, и она прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Но на слова викария герцог не обратил никакого внимания.

– Моя поездка в Белхам была утомительной, но по необходимости пришлось ее вытерпеть. Боюсь, годы, проведенные в Индии, научили меня предпочитать капризам английской погоды удобства кареты, – ответил герцог и мило добавил: – И прелесть столь очаровательной компании.

Она подняла на него глаза и, заметив, что он забавляется ситуацией, осмелела и заметила:

– А я считала, что в некоторых областях Индии довольно холодно.

Он широко улыбнулся, показав свои белоснежные зубы.

– Так вам кое-что известно про Индию?

– Я читала о ней.

– Правда? Видимо, вы обращались к достойным источникам, ибо вы не ошибаетесь. В горных районах Индии бывает довольно холодно. Но я бывал в местах с мягким климатом.

– Мягкий климат? – фыркнул викарий. – Я слышал, что жара влияет на разум человека, пробуждает в нем склонность строить безумные планы. – Он схватил лист с нотами и с отвращением взглянул на Корделию.

Она нервно стиснула руки. Как же отец грубит! И кому – герцогу! Она бы никогда не осмелилась сказать нечто подобное его светлости.

На нападки викария лорд Веверли обижаться не стал, устроился на сиденье поудобнее и сказал:

– Безумные планы? Не безумнее тех, которые вы с дочкой составляли, чтобы обманывать своих прихожан.

Викарий взвился.

– Позвольте вам заметить, ваша светлость…

– Хватит, папа, – прервала его Корделия. Как же ей вынести еще две недели? Отец будет нападать на герцога, а тот – доводить его. – Забудь ненадолго о его светлости и загляни в ноты. Мы слишком удалились от предмета наших занятий.

Она бросила на герцога умоляющий взгляд. Он приподнял бровь и слегка кивнул, давая понять, что и мольбу, и скрытый упрек принял.

– Теперь покажи мне половинные ноты. Их здесь пять. Какие именно? Отец, ворча, повиновался. И они погрузились в занятия. Герцог продолжал внимательно следить за ней, но она старалась не обращать на это никакого внимания и сосредоточилась на викарии, который тщился постигнуть нотную премудрость.

Так они ехали некоторое время относительно спокойно, отец ее даже начал что-то усваивать понемногу, как вдруг карета опасно накренилась, так что все они чуть не попадали с мест, кучер закричал, лошади заржали, и экипаж остановился.

– Черт подери! – воскликнул герцог и, будучи ближе всех к дверце, которая почти что смотрела в небо, распахнул ее и выбрался наружу. Пруденс зашевелилась, громко сетуя на то, что ее разбудили, а викарий пытался приподняться с пола.

Через несколько мгновений в окошко заглянул герцог.

– Запряжная дернулась, увидев лису, и мы заехали в канаву, в которой и застряли, упряжь вся перепуталась, так что вам придется выйти и подождать, пока мы все не поправим. Если повезет, то управимся быстро, – добавил герцог, подавая руку Пруденс и помогая ей выйти. – Как только Хопкинс распряжет лошадей, мы с ним постараемся вытащить карету на дорогу.

Отец подтолкнул Корделию, которая спешно схватила муфту и поправила капюшон, к двери. Герцог подхватил ее за талию и легко, будто ребенка, вытащил из кареты, постаравшись, чтобы она не попала в грязь.

Оставив ее на дороге, он подал руку ее отцу. Потом, сняв верхнее платье, начал расстегивать медные пуговицы камзола.

Взглянув на кучера, который уже распряг лошадей, викарий тоже стал снимать сюртук.

– Я помогу вам.

Отойдя к краю канавы, Корделия стала наблюдать за мужчинами. Герцог скинул камзол. Корделия никогда раньше не видела его без платья. «Интересное зрелище», – подумала она, наблюдая, как он кидает камзол в глубь кареты. Шелковый жилет облегал его тонкую талию и подчеркивал ширину плеч. Портной у него явно был отменный.

Но в белой рубашке он выглядел совсем иначе и не походил на человека, который может позволить себе иметь дорогого портного. Более того, когда он расстегнул пуговицы на манжетах и закатал рукава, вид у него был совсем обычный.

Нет, никак не обычный. Человек с такой фигурой не может выглядеть обычно.

– Отвернитесь, – прошипела ей на ухо Пруденс. – Не пристало девушке глазеть на полураздетого мужчину.

Корделия едва не расхохоталась. Пруденс прекрасно знала, скольких рабочих, одетых подобным образом, видела в своей жизни Корделия. Видимо, Пруденс хотела сказать, что девушке не следует смотреть на титулованных особ в таком виде.

Бесполезно указывать Пруденс на сие несоответствие. Корделия повернулась к мужчинам спиной.

– Раз уж мы здесь задержались, я зайду в лес, чтобы… по… необходимости.

Пруденс лишь кивнула. Корделия поспешила к соснам, росшим в некотором отдалении. Обернувшись, она заметила, что Пруденс, сама только что сделавшая ей замечание, не сводит глаз с мужчин. Корделия лишь пожала плечами. Пруденс – большая любительница устанавливать для других правила, которым не следует сама.

«Но я тоже не должна им следовать, – подумала Корделия. – И неважно, что думает отец или говорит Пруденс. У меня здравого смысла побольше, чем у них обоих вместе взятых. – Она презрительно наморщила носик. – Нравится мне смотреть на мужчину в рубашке – и буду смотреть!»

Как бы в подтверждение собственным мыслям она остановилась и обернулась посмотреть на работавших мужчин. У нее перехватило дыхание, когда она увидела, как напряглись мускулы у герцога, выталкивавшего карету из канавы. Несмотря на роскошный жилет и кожаные бриджи, он не походил на неженку-денди. Возможно, он многому научился за годы, проведенные за границей. Казалось, он даже мало беспокоился, испачкается он или нет.

Она слышала, как он кричит:

– Раз-два, взяли!

Она стояла и любовалась его ладной фигурой. С пригорка ей было прекрасно его видно сзади, видно было, как играет каждый мускул под тесными бриджами.

Пруденс взглянула в ее сторону, Корделия круто развернулась и, покраснев, поспешила к деревьям. Боже! Неужто она стояла и любовалась мужскими бриджами! Она ругала себя, а сердце отчаянно колотилось. Как это неприлично! А ведь ей хотелось так стоять и любоваться им целый день. Ну просто как девушка-работница, принесшая своему милому обед!

Ох, ну почему он оказался таким молодым! И таким… привлекательным!

Она старалась не думать об этом, но герцог словно стоял у нее перед глазами. Интересно, а как он выглядит вообще без одежды?

Корделия снова укорила себя за неподобающие молоденькой девушке мысли и углубилась в лес. Сколько времени она глазела на герцога! Мужчины скоро вытащат карету, так что ей лучше поторопиться. Она искала место, где могла бы удобно расположиться, чтобы не испачкать юбки, но все время задевала платьем за ветки и останавливалась, чтобы их отцепить. Наконец она нашла подходящую полянку, муфту и капюшон повесила на дерево и приступила к делу.

Какое счастье, что она не стала в дорогу надевать кринолин. Иначе бы в карете она походила на котенка, выглядывающего из корзинки, да и нужду справлять было бы гораздо труднее.

Едва она закончила и оправила нижние юбки, как вдруг какой-то шорох заставил ее обернуться. В проеме между деревьями стоял лорд Веверли.

Она залилась краской и резким движением одернула платье. Остается надеяться, что он не видел, как она облегчалась. Она бы умерла на месте, если бы он застал ее с задранной юбкой.

Даже если так и было, он ни словом, ни взглядом этого не показал.

– Вам следует быть осторожной в выборе места для прогулок, мисс Шалстоун. – Говорил он озабоченно, и его встревоженный вид изумил ее.

– Со мной все в порядке. Мне… мне надо было уединиться.

Он колебался, стараясь совладать со своим беспокойством. Но, когда он заговорил снова, голос его был лишь немного сдержаннее.

– Не следует девушкам бродить в одиночестве по лесу. В следующий раз берите с собой Пруденс.

Ее возмутил его приказной тон. Она не привыкла, чтобы ею командовал мужчина. Отец никогда такого себе не позволял.

– Вы что, боитесь, что меня волки съедят? – резко спросила она, снимая с ветки муфту и капюшон. – Здесь могут быть волки в человеческом обличье. – Она изумленно взглянула на него, и он добавил: – На этих дорогах полно разбойников, которые были бы не прочь сорвать такую ягодку.

Сравнение с ягодкой ей нисколько не польстило, она приподняла юбки и попыталась его обойти.

– Не думаю, что они бы сильно на мне разжились. У меня с собой ни пенни.

Он придержал ее за локоть.

– Уверяю вас, охотились бы они не за деньгами.

Она вздрогнула, услышав так близко его хрипловатый голос, и прекрасно поняла, что он имеет в виду. И все же он чересчур осторожен, продолжала упорствовать она. Что он ходит за ней, как надсмотрщик? Он не дает ей спокойно позаниматься наедине с отцом, даже по нужде не позволяет отойти. Оставит он ее в покое наконец?

Корделия возмущенно подняла на него глаза и едва не отпрянула. Он сам походил на волка в человеческом обличье, куда там разбойникам! Глаза его сверкали, лицо напряглось.

Что такое говорила Мэгги? Что у него голодный взгляд? Она оказалась права.

Он пристально смотрел на нее, словно стараясь запомнить черты ее лица. Взгляд его остановился на ее губах, и она подумала, уж не хочет ли он ее поцеловать? Мысль странная, но как бы она повела себя, сделай он это?

Оба они тяжело дышали. Странное смущение овладело ею, она отвела взгляд и сказала как могла спокойно:

– Я знала, что вы все неподалеку, ваша светлость. Я же не дурочка безмозглая. Можете быть спокойны, глупостей я не наделаю.

– Вы даже не представляете, как опасны эти леса, Корделия, – почти прошептал он, и она удивилась, что он назвал ее по имени. – Здесь с вами может случиться что угодно.

Ей вдруг стало неловко, что они стоят так близко, и она высвободила руку.

– Неудивительно, что сестры ваши предпочитают находиться под присмотром лорда Кента. Наверное, вы их так же донимаете своей опекой!

Она сама смутилась от своей вспышки и зажала рот рукой. Но когда осмелилась поднять глаза, то увидела, что он улыбается.

Он взял ее капюшон и накинул ей на плечи.

– Неужто я такой надоеда, мисс Шалстоун? – Он говорил не так вкрадчиво, как только что, когда называл ее Корделией, а вернулся к своему обычному насмешливому тону.

Она потянула за концы капюшона, сосредоточенно завязывая узел и стараясь не думать о том, как его руки задержались на ее плечах.

– Мне трудно заниматься с отцом под неусыпным наблюдением вашей светлости, – пробормотала она. – Вы не доверяете мне настолько, что следите даже за этим, и, должна признаться, меня это оскорбляет.

Он вздохнул.

– А чем мне еще заняться? Так вы поэтому предложили мне проехаться верхом?

– Да. – Она засунула руки в муфту. – Я понимаю, сейчас холодно, но если вы оставите нас на несколько часов наедине, я думаю, дела пойдут быстрее. Когда вы вместе, вы начинаете спорить, а это – пустая трата времени. Мы скорее достигнем цели, если в этом вы положитесь на меня. – Она взглянула на него с вызовом.

Полуулыбка играла на его губах.

– Не думал, что я вам помеха. Я наблюдал за вами лишь потому, что мне это было интересно.

Гнев ее испарился, и она сказала более спокойно:

– Это прекрасно, но, наверное, вам надоела тесная карета. – Он не сводил с нее смеющегося взгляда и она пробормотала: – Кроме того, если холод будет донимать вас, наверняка у кучера найдется бутылочка согревающего. Говорят, у кучеров всегда с собой есть джин на всякий случай.

Джин. О, Господи, там же отец! Как она могла забыть!

– Ах, кучер, – начала Корделия, а лорд Веверли воскликнул одновременно с ней:

– Черт подери, я же не предупредил Хопкинса!

Он схватил ее за руку, и они помчались к карете. Ветки снова цеплялись ей за платье, но она этого уже не замечала.

Они выскочили из леса на дорогу и тут же увидели кучера и викария, присевших в сторонке на какой-то камень. С ужасом наблюдала она, как кучер поднес ко рту фляжку, отхлебнул и, смеясь, передал ее викарию.

– Чтоб ему пусто было! – пробормотал герцог, отпуская ее руку, и они поспешили к дружеской парочке. – Да ваш отец из меня все жилы вытянет, пока мы его довезем.

«И из меня», – подумала она с тихим отчаянием, наблюдая за тем, как викарий подносит фляжку к губам и делает огромный глоток.

Заметив их, он даже не стал притворяться виноватым.

– О, ваша светлость! – воскликнул он, салютуя ему фляжкой. – Я-то все искал глоточек чего-нибудь, что утихомирит мой желудок, а у Хопкинса в кармане как раз оказалось то, что надо.

– А ведь Хопкинс прекрасно знает, что я не одобряю употребления спиртного, – высокомерно ответил герцог, и, изображая из себя непримиримого борца за трезвость, выхватил фляжку из рук викария.

– Но, милорд? – только и выговорил бедняга Хопкинс, с тоской наблюдая за тем, как герцог выливает содержимое фляжки в канаву.

Викарий в отчаянии смотрел на лужицу джина на снегу, а герцог незаметно подал знак кучеру, который, догадавшись, в чем дело, тотчас повеселел.

– Пойдемте, сэр, – сказал лорд Веверли ее отцу. – Нам пора в путь. Я решил-таки прокатиться верхом. Так что вы с мисс Шалстоун несколько часов сможете позаниматься в тишине и покое.

Отец Корделии поднялся, чуть пошатываясь, и отер остатки джина с губ.

– Ну что ж, по местам.

Герцог подошел с ними к карете, но, когда он собрался подать руку Корделии, викарий отодвинул его в сторону и сам помог дочери. Пожав плечами, герцог прикрыл за ними дверцу и направился к козлам.

Усаживаясь рядом с отцом, она, выглянув в окно, заметила, как лорд Веверли шепнул что-то Хопкинсу и сунул ему золотую монету. Кучер кивнул и что-то сказал в ответ, кивнув в сторону кареты.

Корделия, довольная тем, как быстро герцог уладил дела с кучером, откинулась на спинку сиденья и тут вдруг, подняв глаза, поймала на себе злобный взгляд Пруденс. Пруденс сидела теперь напротив нее, и от выражения ее лица парное молоко бы скисло.

– Вы с его светлостью слишком долго отсутствовали, – набросилась на Корделию Пруденс, готовая углядеть в ее облике доказательства недостойного поведения.

Викарий повернул голову к дочери.

– Ну да, – пояснила ему Пруденс. – Дочь ваша, уж неизвестно по какой надобности, скрылась в лесу, и герцог самолично последовал за ней. Не было их десять минут, которые они провели в лесу, наедине.

– Прекрати, Пруденс, – прервала ее Корделия. – Тебе отлично известно, почему я пошла в лес.

– И что же ты делала в лесу? – сурово спросил викарий.

Корделия с трудом сдерживалась.

– По какой надобности женщина удаляется в лес? – Она сердито взглянула на отца. – Почему приходится скрываться в лесу, когда под рукой нет ночного судна?

Он потупился и пробормотал:

– Да-да, конечно.

Корделия, не давая Пруденс выступить с еще более страшными обвинениями, продолжала:

– Я уже выходила из лесу, когда столкнулась с его светлостью, который стал читать мне нотации и объяснять, как неблагоразумно уходить в лес одной. – Она пристально посмотрела на Пруденс. – Он посоветовал мне в следующий раз брать с собой тебя, Пруденс.

– Да-да! – Гнев батюшки обратился против ее обвинительницы. – Весьма поразительно, что тебе в голову не пришло сопроводить Корделию. Какая дуэнья отпустит свою подопечную в лес одну?

Корделия поразилась злобе, сверкнувшей в глазах Пруденс. Она знала, что у старухи характер не сахар, но то, как она смотрела на викария, было уж слишком. Во взгляде этом было столько горечи, даже ненависти, что у Корделии холодок по спине пробежал.

– В следующий раз не премину, – процедила сквозь зубы Пруденс, усаживаясь прямо, в своей излюбленной позе. – Можете быть уверены.

«Замечательно, – подумала Корделия. – Теперь у меня целых два опекуна».

Она наклонилась, чтобы поднять свою сумочку, в которой лежали ноты. Да, путешествие продлится дольше, чем она рассчитывала. Гораздо дольше.


Герцог, ехавший позади кареты, думал о том же. И еще жалел, что вылил джин Хопкинса. Бедняга кучер уверил его, что в ближайшем городке прикупит еще, но Себастьяну джин нужен был немедленно. Он приехал из Индии не с самым теплым гардеробом и никак не ожидал, что почти сразу придется отправляться на север. Заказывать новое теплое платье времени не было, а старая одежда ему, после стольких лет на карри и тропических фруктах, уже не подходила – он похудел. Так что, кроме сюртука, у него ничего теплого не было.

По правде говоря, за годы, проведенные в Индии, он не соскучился по огромным безвкусным ростбифам, но без тяжелой пищи тело его стало стройным и поджарым, и он острее ощущал холод. Он не солгал Корделии, когда сказал, что воздерживается от поездки верхом из-за погоды. Себастьян поежился, натянул треуголку на уши и впервые в жизни пожалел, что не носит парика.

Нет уж, мрачно ухмыльнулся он. Лучше уж померзнуть пару месяцев, чем брить волосы и носить на голове попону. Кроме того, если все пройдет как надо, он скоро вернется в Индию.

Эта мысль привлекла на время его внимание. Индия! Как же он тосковал по ней, несмотря на то, что часто чувствовал себя там одиноко. Скорее всего ему надо будет вернуться туда не так уж и надолго. С каждым днем английских купцов, торгующих с его компанией, становилось все больше. Капитал его рос, дела с подготовкой управляющих, которые должны были его заменить, когда он решит окончательно вернуться в Англию, шли неплохо.

Но тем не менее ему было не совсем с руки оставлять бизнес без присмотра, но что поделать – надо было ехать помогать Ричарду. Была и еще одна причина его приезда в Англию – предстоящая женитьба на Джудит. Она уже достигла возраста, когда принято выходить в свет, и отец ее с нетерпением ожидал дня свадьбы. Когда Себастьян получил письмо касательно Ричарда, то сразу решил, что удобнее времени для бракосочетания не сыскать. Ему нужна была жена, которая родит ему наследника, и он должен был отплатить лорду Квимли за его помощь.

Но в последнее время он с неохотой думал о надвигающейся женитьбе. Раньше эта мысль не пугала его. Женитьбу он воспринимал как очередной свой долг перед семьей. Даже Джудит, которую поначалу не слишком привлекала необходимость провести несколько лет в Индии, теперь была согласна с тем, что это необходимо. Так что не ее сомнения были причиной нерешительности Себастьяна.

Он мрачно нахмурился. Неужто дело в Корделии Шалстоун! Он снова вздрогнул, но на сей раз не от холода. Более того, ему словно стало теплее, когда он вспомнил об их встрече в лесу. Она слишком быстро одернула юбки, и он успел заметить лишь краешек ее нежных бедер. Он готов был голову ей оторвать, хотя на самом деле лучше уж было бы оторвать… некую часть собственного тела, которая, когда дело касалось Корделии, становилась просто неуправляемой.

Когда потом, в полумраке леса, она смотрела на него своими горящими глазами и ее полудетские губы были чуть раскрыты и так и звали к поцелую, он едва с собой справился.

Черт подери, что она творит с ним! Он чувствовал себя рядом с ней зеленым юнцом, впервые заглянувшим в дом терпимости, возбужденным, взволнованным, умирающим от желания. Нет, это чистое безумие, его так и тянет к ней!

И не только физически. Его привлекало и то, как она отваживалась спорить с ним, как умела разбираться с самыми, казалось бы, невозможными ситуациями. Он никогда еще не встречал молодой женщины, которая не кокетничала с ним и не жеманилась. Беспорочная Джудит старалась подладиться под тех, кто был ей дорог, Корделия же при любых обстоятельствах оставалась сама собой.

Он тряхнул головой, словно желая избавиться от необоримого вожделения, которое пробуждала в нем Корделия. Годы, проведенные в изобилующей чувственными наслаждениями Индии, заставили его забыть о том, как принято себя вести в добропорядочной старушке Англии. В Индии, когда его тело желало наслаждений, к его услугам была любовница; там природа играла всеми немыслимыми красками, там – экзотические фрукты и пьянящие ароматы тропиков. Теперь, когда он вернулся на родину, душа его тосковала по свету, просторам, красотам, которых так не доставало английской зиме.

И вот появилась мисс Шалстоун, и тело его воспрянуло. Ничего более. Он желал ее, но – как жаждущий желает глотка воды. Вполне понятная реакция.

Но почему же Джудит не пробуждала в нем подобных чувств?

Он вновь нахмурился. Может, его влечение к Корделии – это последние судороги холостяка, которого тащат к алтарю? Будь он помолвлен с Корделией, вполне возможно, он испытывал бы теперь влечение к Джудит.

Мысль эта показалась Себастьяну столь абсурдной, что он едва не расхохотался.

В конце концов неважно, что привлекает его в Корделии. Но поддаваться не надо. Она не из тех женщин, что довольствуются случайными связями, да он и не хотел бы такого. Она – как хорошее вино, которое нужно пробовать медленно и внимательно. Но на нее он не имел никаких прав, и какая разница, что говорят его чувства: он помолвлен с Джудит и не может забывать об этом.

Он должен перестать думать об этой загадочной мисс Шалстоун, должен относиться к ней так, как относится к собственным сестрам – терпеливо, приветливо и с юмором. Он должен вести себя ответственно, помнить о невесте и оказывать Корделии лишь необходимые знаки внимания.

Но когда дорога спустилась с холма и по обеим сторонам ее потянулись бесконечные ряды сосен, он вдруг вспомнил Корделию в лесу и застонал от тоски. Порой так трудно быть ответственным за что-то, подумал он. Просто невыносимо.

6

Давно уже спустилась ночь, пассажиры кареты сидели тихо, только похрапывал отец Корделии. Корделия же некоторое время любовалась из окна кареты звездами, а потом обратила свой взгляд на приумолкших спутников. В полумраке она едва различала очертания головы викария, которую во сне тот бесцеремонно уронил на плечо герцога.

Она с трудом удерживалась от хохота, а герцог только ухмыльнулся. Сначала его несчастная светлость вынужден был мерзнуть на холоде, а теперь должен был служить подушкой старому викарию. Одного этого было бы достаточно, чтобы человек пожалел о взятой на себя миссии.

– Через несколько минут доедем до одной гостиницы, там и остановимся, – сказал герцог. При звуках его голоса викарий беспокойно зашевелился, одну руку положил прямо герцогу на колени, потом потерся о плечо герцога и улыбнулся во сне.

– Отлично! – рассмеялась она. – Еще немного, и батюшка решит, что вы – его кровать.

– Должен признаться, будь на то моя воля, я бы с радостью поменялся с вами соседями.

Рядом с Корделией спала Пруденс, но, даже во сне оставаясь верной себе, умудрялась сидеть совершенно прямо.

Корделия задумчиво рассматривала отца.

– Мама всегда говорила, что папа спит, как река в половодье, и всегда выходит из берегов.

– И наверняка перетягивает на себя одеяло, – заметил герцог.

Она слабо улыбнулась, с трудом веря в то, что обсуждает отцовы привычки с титулованной особой. Но лорд Веверли вовсе не был похож на того, каким, по ее представлениям, должен был быть аристократ. Да, в его натуре была некоторая самоуверенность, свойственная людям высокого рождения, но он старался скрывать это. Более того, он всегда давал понять, что обходится с ней как с равной. Она знала, что на самом деле это не так и разница в их положении заботит его так же, как и ее, но, по крайней мере, он не подает виду.

Во время долгого переезда они мало разговаривали. Большую часть дня он провел верхом, а когда наконец пересел в карету, Корделия продолжала молчать – у нее болело горло. Она так много занималась с отцом, столько раз напевала разные мелодии, что у нее в конце концов сели связки. Когда же отец заснул, она воспользовалась возможностью и погрузилась в собственные мысли.

И тем не менее она более, чем хотелось бы, ощущала присутствие герцога. Он не сводил с нее своих янтарных глаз, она просто чувствовала это кожей. Когда она украдкой бросала на него взгляды, он принимал задумчивый вид, морщил брови и продолжал на нее смотреть.

Она пыталась не думать о нем, но ей это никак не удавалось.

Теперь объект ее размышлений с улыбкой снял руку викария с колен.

– Как давно умерла ваша матушка?

– Три года назад. Она заразилась лихорадкой от одного из прихожан и вскоре скончалась.

– Какая жалость! – Соболезнование было искренним.

Она вдруг представила себе матушку.

– Теперь она на небесах, и это – главное. – Она улыбнулась. – Наверняка она молит за меня Господа. И за батюшку тоже. Она всегда говорила, что постарается замолвить за нас словечко.

– Кажется, ваши родители находили удовольствие друг в друге.

Он сказал это почти с завистью. Это заставило ее задуматься о семейной жизни родителей, которую она всегда воспринимала как данность.

– Находили удовольствие? Занятная мысль. – Она вспомнила, как отец набрасывал шаль на плечи матери, как она ласково улыбалась в ответ. – Думаю, это было нечто большее. Они любили друг друга.

– Любили? – заинтересованно переспросил лорд Веверли. – Не думал, что подобные чувства сохраняются в нынешних браках.

– Среди людей вашего класса брак по расчету – вещь вполне обычная, но мы, люди без положения, ищем чего-то иного в брачном союзе.

На некоторое время воцарилась тишина, он смотрел на нее с любопытством.

– А расположенность вашего отца к… вину, не была ли она помехой их счастью?

Корделия взглянула на отца, но он, как всегда, спал как убитый.

– Тогда отец не пил столько, сколько сейчас. По правде говоря, и вина у нас к столу подавалось немного. Мама предпочитала напитки «укрепляющие», как она их называла – чай, лимонад. – Корделия вздохнула. – Когда она умерла, он затосковал так, что заболел. Белхамский аптекарь рекомендовал ему горячее молоко и тоники с бренди, их он и пил. Потом он… – Она говорила с трудом, будто ей что-то мешало. – Он так и не оправился. Тосковал и пил, тосковал и пил. А теперь, кажется, уже не может иначе.

– Ага, так вот почему он все просил свою «микстуру».

Вместо ответа она лишь сдержанно улыбнулась.

– Значит, горе сделало из вашего отца пьяницу. – Его янтарные глаза, казалось, пронизывали ее насквозь. – А как же ваше горе?

– Что вы имеете в виду?

– Неужели вашему отцу не приходило в голову, что вы тоже переживаете? Что нуждаетесь в его поддержке? Что он не может заботиться о вас, когда пьян?

Она сложила руки на груди.

– Он это очень хорошо понимает. И делает все, чтобы помочь мне, хотя со стороны может показаться, что… что он…

– Думает только о себе? – закончил за Корделию герцог.

Нет, его наглость перешла всякие границы! Ее оскорбило то, как он позволил себе высказываться о человеке, которого едва знал.

– Он думает не только о себе. Ведь позволил же он мне отсылать издателю свои сочинения.

Герцог презрительно фыркнул.

– Это лишь подтверждает мои слова. Это дало ему возможность поступиться некоторыми из своих обязанностей, а вы – вы помогали ему получить дополнительный доход.

Она сердито прищурилась. А ведь она уже почти расположилась к герцогу! Какая глупость! У него в жилах не кровь, а ледяная вода.

– Он поступал так не поэтому.

– Так ли?

– Да! – Его вопросы заставили ее забыть о сдержанности. – Он хотел дать мне возможность показать себя.

– И поэтому настоял на том, чтобы вы подписывались его именем.

Она покачала головой. Слова герцога больно ранили самые укромные уголки ее души.

– Вы ошибаетесь. – Ей не удалось скрыть свою обиду. – Отец гордится мной и моими сочинениями. Он настаивал на том, чтобы они выходили под его именем, чтобы защитить меня.

Герцог было хотел ей что-то возразить, но сдержался. Она ожидала от него нового удара, новой боли, но он сказал почти ласково:

– Надеюсь, что это так. Ради вашего же блага надеюсь.

Остаток пути они провели в молчании, но теснота кареты и пристальный взгляд герцога смущали Корделию. Почему он лезет к ней в душу, зачем говорит о том, чего она, стараясь скрыть это от себя, и сама боится?

Он ведет себя так, будто отец чудовище. Он не чудовище! Он лишь тоскует по умершей жене. Но и о дочери заботится – всегда с ней ласков, никогда голоса не повысит.

Правда, в последнее время он с ней почти не разговаривает.

Когда они наконец добрались до гостиницы, Корделия чувствовала себя разбитой и душой, и телом. Хотела она только одного – расстаться хоть на время со своими спутниками, особенно с герцогом. Но, пока они не поужинали, требования пустого желудка пересиливали стремление к одиночеству.

Несколько минут ушло на то, чтобы разбудить викария и Пруденс, но, как только те увидели, что находятся во дворе гостиницы и вожделенный отдых близок, с радостью вылезли из кареты. Лорд Веверли помог выйти Корделии, которая с любопытством рассматривала трехэтажное кирпичное здание гостиницы.

Слуги бросились распрягать лошадей, а хозяин гостиницы лично приветствовал путешественников, ожидая немалых выгод от состоятельных посетителей, прибывших в роскошной карете с герцогским гербом. Когда герцог представился и представил своих спутников, хозяин расплылся в радушной улыбке.

Лорд Веверли мгновенно договорился, сделав вид, что желает сэкономить, что они с викарием займут одну комнату, но на самом деле герцог твердо решил не спускать глаз с отца Корделии. Сама Корделия должна была ночевать с Пруденс. Эта перспектива не радовала Корделию, которая предпочла бы отдельную комнату, но, даже будь это возможно, отец ни за что бы ей этого не позволил.

И вскоре они вошли в самую роскошную из всех гостиниц, которые она когда-либо видела. Пруденс, раскрыв рот, взирала на позолоту, широченную лестницу и ярко освещенный холл, из которого вели двери в гостиные и отдельные столовые. Корделия же была слишком усталой и голодной и думала лишь об ужине и мягкой постели.

Кроме того, ее слишком волновало присутствие герцога.

– Полагаю, ваша светлость, вы отужинаете? – спросила миссис Блифил, жена хозяина, провожая их в одну из столовых. Не дожидаясь ответа, она бодро продолжала: – Можем предложить вам отменный ростбиф, жареного гуся и лучшую в округе баранью ногу, о вине, которое припасено у моего мужа, я и не говорю.

– Вина не надо. – Лорд Веверли взглянул на Корделию, та согласно кивнула.

Вытирая руки о широченный передник, миссис Блифил недовольно поморщилась.

– Уверяю вас, вино у нас превосходное, ваша светлость!

Викарий откашлялся и заметил:

– Полагаю, ваша светлость не будет возражать, если остальные выпьют по глотку вина за ужином. После такого долгого путешествия у меня в горле пересохло.

Лорд Веверли сурово взглянул на викария.

– Уверен, что это так, но, думаю, мы все довольствуемся чаем.

– Даже без эля? – попробовал возразить тот.

Герцог лишь покачал головой и повернулся к миссис Блифил.

– Мы не пьем спиртного, но тем не менее спасибо за предложение.

Миссис Блифил с недоверием посмотрела на лорда Веверли. Нечасто, видно, приходилось ей встречать непьющего герцога. Да и просто герцога тоже.

Тем не менее она почтительно поклонилась.

– Как вам будет угодно, ваша светлость.

Герцог заказал самые дорогие угощения, которые в доме викария подавались лишь в исключительных случаях. Это значительно улучшило настроение миссис Блифил. И, улыбаясь так широко, что лицо ее было готово разъехаться в разные стороны, она поспешила на кухню.

Отец Корделии с недовольным видом уселся в кресло, бормоча:

– Без спиртного, говорит. Не употребляем, говорит. Сумасшедший, вот он кто. Самый настоящий сумасшедший.

Герцог и Корделия переглянулись, а Пруденс подошла поближе к огню.

– Будто и не могли остановиться пораньше! Знаю, что его светлость торопится, но неужто обязательно ехать ночью? Клянусь, завтра у меня все кости ломить будет. Странно еще, что на нас разбойники не напали…

Пруденс бормотала свои жалобы, ни к кому конкретно не обращаясь, и Корделия сделала вид, что не слышит их. Сняв капюшон, Корделия уселась на диван подальше от отца и Пруденс, прикрыла глаза и приложила руку ко лбу. Голова от многочасовых занятий нотной грамотой раскалывалась. Ноты так и плясали перед глазами. Она отдала бы что угодно, лишь бы не заниматься с отцом в тряской карете.

Почувствовав, что кто-то сел рядом, она открыла глаза и увидела заботливо смотрящего на нее герцога.

– С вами все в порядке?

Она вздохнула и снова прикрыла глаза.

– Поужинаю, отосплюсь и приду в себя. Не надо обо мне беспокоиться.

– Если я о вас не позабочусь, кто позаботится?

Корделия так устала от долгого путешествия, проголодалась, утомилась от их предыдущей беседы, что готова была разрыдаться. Ей претила мысль о том, что он догадался о многом из того, что она столь тщательно скрывала.

Она собрала все силы, с трудом открыла глаза и взглянула на отца, продолжавшего бормотать что-то в своем углу, а потом сказала вполголоса:

– Что бы вы ни думали, отец беспокоится за меня. Он не такой безответственный, каким может показаться. Просто сейчас он устал, как, впрочем, и все мы.

– Правда? Так давайте проверим, насколько он ответствен. – И, не дожидаясь ее ответа, герцог обратился к викарию: – Преподобный Шалстоун, кажется, ваша дочь заболела. Как вы думаете, что нам делать?

– Я в порядке, – возразила Корделия. – Просто утомилась от долгого путешествия. – Что за игру ведет герцог? Он смотрел на отца так пристально, с каким-то странно-терпеливым выражением лица, что она не на шутку забеспокоилась.

– Плохо себя чувствуешь, дорогая? – спросил викарий. В голосе его слышалась забота, но к ней примешивалось еще нечто, какой-то скрытый расчет. – Вот видите, лорд Веверли, нам просто необходимо вино за ужином. Глоток горячительного взбодрит Корделию. Как ее вымотали эти занятия в карете!

У нее упало сердце. Лорд Веверли отлично умеет доказывать свои предположения, мрачно подумала она. Стиснув зубы и нарочно не глядя на герцога, она обратилась к отцу:

– Папа, думаю, вино навредит мне еще больше. Мне будет достаточно воды.

Отец повернулся к ней и не сводил с нее глаз.

– Вода! Что за глупости! В Библии сказано: «Впредь пей не одну воду, но употребляй немного вина, ради желудка твоего и частых твоих недугов». Первое Послание к Тимофею, глава пятая, стих двадцать третий. А к такому совету следует прислушаться.

Пруденс прекратила свои бормотания и с надеждой взглянула на Корделию. Корделия чувствовала на себе и взгляд герцога, который наверняка радовался подтверждению своей правоты. Ох, мужчины! Кажется, для них нет большей радости, чем лишний раз оказаться правыми! Неужели его не заботит то, что каждый раз, когда ее отца выставляют на посмешище, в ней умирает частица ее собственной души?

Как же ей надоело это, как устала она покрывать дурные наклонности отца! Корделия постаралась сосредоточиться и сказала тоном истинного борца за трезвость:

– В Библии также сказано: «И не упивайтесь вином, от которого бывает распутство; но исполняйтесь Духом». Послание к Эфесянам, глава пятая, стих восемнадцатый. И сей совет не менее полезен.

Отец, воспринявший ее замечание как вызов, тотчас ответил:

– Сказано в «Притчах Соломоновых»: «Дайте крепкого вина погибающему и легкого огорченному душою». И я ценю оба совета!

Господи, да этот человек и ангела доведет до убийства! Она вскочила на ноги, уперла руки в боки.

– Насколько мне помнится, речь шла обо мне и о том, что нужно мне, а не тебе. – Ярость бушевала в ней, она уже не думала, как пощадить чувства отца. – Кроме того, в притчах еще сказано, что вино «жалит, как аспид», и еще: «Вино – глумливо».

Но это было издевательство над ней, над ее верой в то, что отец ее способен думать о чем-то, кроме спиртного. Действительность, представшая перед ней, была невыносима, а урок, который преподал ей герцог, лишь усугублял положение.

– Глумливо, да? – Отца мало заботило, в каком она состоянии. – Лишь если выпьешь слишком много. Все слова из Писания, которые ты приводила, касаются лишь неумеренных в питье.

Она с недоверием взглянула на него, а он, скрестив руки на груди, продолжал:

– Мне нравится то место в Писании, где говорится: «Вино – как жизнь для человека, если употребляется умеренно. Что жизнь человеку, коли это жизнь без вина? Ибо приносит оно радость людям». Вот слова, вернее которых я не слышал.

– Но это же апокриф! Не обманывай меня! – воскликнула она.

– Это ты меня пытаешься обмануть. И приводишь слова о пьяницах. А я не пьяница!

Не чудо ли, что его не разразил гром за такую ложь? Но грустная, отстраненная улыбка отца словно ограждала его от наказаний, даже от тех, которые ниспосылались самим Всевышним.

Она не могла побороть желания заставить его увидеть себя таким, каким видели его окружающие, напомнить о том, чего лишался он, напиваясь.

– Я хотела процитировать еще лишь одно место из любимого тобой Послания к Тимофею. «Но епископ должен быть непорочен, одной жены муж, – здесь она сделала паузу, чтобы выделить следующее слово, – трезв, целомудрен, благочинен, страннолюбив, учителен».

Отец густо покраснел, Корделия поняла, что следующую строку он помнит отлично, и произнесла ее медленно, почти шепотом:

– И «не пьяница». Ты не епископ, отец, но ты же священник, к тому же порой и пьяница. Можешь, если хочешь, прикрывать свои грехи цитатами из Писания, но я этого делать не собираюсь.

– Браво! – сказал за ее спиной герцог, но она не обратила на его одобрение внимания, так же как и на возмущенные возгласы Пруденс.

Отец ее раскрыл рот от удивления и смотрел на нее с тем обиженным видом, от которого у нее обычно сжималось сердце.

Но сегодня жалости от нее он не дождется! Корделия тяжело вздохнула.

– Кажется, мой желудок совсем расстроился. Сегодня, пожалуй, мне лучше обойтись без ужина. Спокойной всем ночи! – Она бросила взгляд на герцога. – Пойду попрошу миссис Блифил проводить меня в мою комнату.

Схватив накидку, она бросилась вон из столовой. Она вся дрожала от необъяснимого гнева и не хотела, чтобы кто-либо это заметил.

Но ей даже не удалось с достоинством скрыться. Пробегая по холлу, она услышала, как распахнулась дверь. Решив, что это отец или, хуже того, Пруденс, она скрылась в ближайшей к ней комнате.

С облегчением она увидела, что это еще одна столовая, похожая на ту, из которой она только что выбежала, и что она пуста. Лишь в камине был разведен огонь. Но пламя не могло унять дрожь в сердце. Набросив накидку на плечи, она подошла к огню и протянула к нему трясущиеся руки. Услышав шаги за дверью, она желала лишь одного – чтобы сюда никто не заглянул.

Но дверь распахнулась, кто-то молча зашел в комнату и снова прикрыл дверь.

– Корделия!

Лишь у одного человека был такой голос, и именно его ей сейчас меньше всего хотелось видеть. Не оборачиваясь, она сказала:

– Прошу вас, ваша светлость, оставьте меня.

– Вы заметили, что, когда злитесь, обращаетесь ко мне особенно официально?

– Я не злюсь, ваша светлость. – Она помолчала, потом с горечью улыбнулась. – Ну хорошо, злюсь. Так или иначе, я не желаю это обсуждать. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

– Вы должны поужинать. – Голос его звучал глухо, но в нем слышалось плохо скрываемое беспокойство. – Если вы не поедите, завтра вам будет действительно плохо.

Как он не может понять, что сейчас она просто не в состоянии думать о еде?

– Не волнуйтесь. Плохо мне будет или нет, утром я буду готова продолжать участие в вашем фарсе, а сейчас, прошу, оставьте меня в покое.

– Вы сердитесь на меня?

Она рассмеялась каким-то чужим смехом. Появление герцога словно заставило ее копаться в собственных горестях. Неужели это так давно продолжается? Неужели она просто внушала себе, что все нормально?

Мысль эта была для нее слишком мучительной, и она резко повернулась к лорду Веверли.

– Сержусь? Почему я должна сердиться? Потому, что вы играете с другими в игры, последствия которых вас не волнуют?

– Для меня это была не игра.

Она презрительно фыркнула.

– Не пытайтесь меня убедить, что ваша попытка обнаружить худшие пороки моего отца не была для вас всего лишь очередным развлечением. Вы находите нас всех удивительно забавными, не так ли? Викарий с красным носом и его странная дочка. Вам приносит удовольствие нас заводить и наблюдать за тем, как мы наскакиваем друг на друга словно две механические игрушки!

Огонь в камине освещал половину его лица, и она увидела, как он помрачнел.

– Ваши разногласия начались задолго до того, как появился я. Я только выявил их. Не кажется ли вам, что настала пора вам сказать все, что вы думаете по поводу пагубного пристрастия вашего отца?

Она горько улыбнулась.

– Неужели вы думаете, что я не пыталась? Господи, вы что, полагаете, что я три года не обращала на это внимания? Отнюдь нет. Я знаю, что с отцом, а он прекрасно понимает, что я этого не одобряю. Я выливала вино, бранила его… Однажды я даже заперла отца в его кабинете и не выпускала, пока он не протрезвел. Я надеялась, что на светлую голову он наконец поймет, что творит с собой. Но ничего не вышло. Всегда находится кто-то, кто угощает его вином, когда он начинает рассказывать о маме.

– И все же вы пытаетесь его оправдывать. Вы говорите, что он вас любит, заботится о вас, хотя все прекрасно понимают, что ни на любовь, ни на заботу он уже не способен. Я хотел лишь, чтобы вы признали это, чтобы больше не позволяли ему пользоваться вами.

– Понятно. – Дерзость герцога привела Корделию в ярость, и она тщетно пыталась унять неистово колотившееся сердце. – Позвольте вас успокоить. Вы полностью доказали ваши выводы, теперь я вижу все в истинном свете. Теперь совершенно ясно, что отец любит спиртное больше жизни и, уж конечно, больше, чем меня. – Она отвела взгляд, и голос ее упал до шепота. – Благодарю, что вы мне на все указали. Если ваша миссия по развенчанию моих иллюзий закончена, позвольте мне удалиться, ваша светлость.

Она надвинула капюшон на глаза и сделала попытку пройти мимо него.

Он преградил ей дорогу.

– Опять вы слишком формально говорите. Я не дам вам уйти, пока вы меня не выслушаете.

– Поздно приносить извинения.

– Я и не намеревался этого делать.

Услышав столь безапелляционный ответ, она вскинула на него глаза.

На лице его играли блики огня, что придавало ему вид почти демонический, но голос его был тих.

– Я лишь указал вам на очевидное, хоть и сожалею о том, что задел ваши чувства. Но не стоит убивать гонца лишь потому, что вам не по душе принесенное им известие.

– Неужели вам так важно было все это демонстрировать? Что вы выиграли от этого?

– Надеюсь, вы чуть больше будете помогать мне следить за тем, чтобы отец ваш не пил. Слишком вы его балуете.

Она замерла от возмущения. В его янтарных глазах читался вызов, и на лице его не было ни тени раскаяния. У нее теснило в груди. Да как он смеет!

– Значит, я виновата в пристрастии отца к вину. Вы это хотели сказать?

Он пожал плечами.

– Его пристрастие – не ваша вина, но вы создаете условия, позволяющие ему предаваться этому пристрастию. Вы оберегаете его, и он не видит последствий своего поведения.

Как же обидны его несправедливые обвинения!

– Если бы я дала ему эту возможность, мы оба остались бы без крова. Но не думаю, что вам это приходило в голову. Люди с вашим положением не забивают себе голову такими глупостями, как хлеб насущный и крыша над головой.

Глаза его гневно сверкнули.

– В наследство от безответственного отца мне достались лишь расстроенные дела, мисс Шалстоун, так что я отлично знаю, что такое зарабатывать себе на жизнь.

– Теперь я вновь стала мисс Шалстоун? – Она уперлась руками в бока и передразнила его: – Ах, ну почему вы так формальны, когда злитесь? Неужто ваша светлость тоже становится раздражителен, когда оспариваются ваши действия? Или только вам позволено указывать людям на их недостатки?

– Хватит, Корделия. Мы оба устали, и этот спор ни к чему хорошему не приведет.

Она тяжело дышала, пытаясь справиться с нахлынувшими на нее чувствами. Боже мой, но она никогда не выходила из себя раньше, до того, как появился этот нахальный герцог. Как у него получалось будить в ней самые худшие чувства, оставаясь при этом невозмутимым?

Она не позволит ему превратить себя в мегеру! Он прав. Спорить с ним бесполезно, ибо что толку спорить с человеком, решившим, что он знает все?

Единственным выходом было отступление.

– Да, вы правы, мы оба устали. – Она запрокинула голову, встретилась с ним взглядом и не могла удержаться от последней колкости. – Я устала от вас, и меня совершенно вымотал батюшка. Поскольку совершенно очевидно, что вы с ним справитесь лучше, чем я, то, думаю, этим вам и следует заняться сегодня вечером. Благословляю вас и передаю его под вашу опеку. Сама же я отправляюсь спать.

Она снова сделала попытку удалиться. И вновь он остановил ее, на сей раз взяв за плечо.

– С радостью принимаю на себя эту ответственность, но, умоляю вас, не уходите рассерженной. – Она с недоверием посмотрела на него, и он добавил: – Путешествие будет совершенно невыносимым, если мы с вами будем врагами.

Он говорил примирительно, но она понимала, что ему просто не хочется без нее разбираться с отцом и Пруденс.

Корделия лишь покачала головой.

– Боюсь, нам с вами суждено вечно злиться друг на друга.

– Не говорите так. – Он говорил вполголоса, и это, казалось, переменило весь тон разговора, особенно, когда рука его соскользнула с ее плеча и коснулась ладони.

– Слишком часто, Корделия, я испытываю к вам совсем иные чувства, – добавил он. – Чаще, чем вы думаете.

Она вдруг почувствовала себя странником в далекой, неведомой стране, полной неожиданностей и опасностей. Господи, неужели он с ней заигрывает? Мужчины и раньше оказывали ей знаки внимания, но не в такой интимной обстановке. Как ей себя вести? А пальцы его тем временем легко, едва ощутимо ласкали ее ладонь.

– Ваша светлость, я… – Она говорила, не оборачиваясь к нему.

– Прошу вас, не надо «вашей светлости» и «лорда Веверли». Называйте меня Себастьяном. Мне не нравится, когда вы обращаетесь ко мне как к некоему знатному господину, постоянно вас критикующему.

Он говорил с таким пылом, что она тут же насторожилась. Но дрожи, пронизывающей все тело, унять не могла.

– Я хотел бы, чтобы вы считали меня своим другом, – продолжал он. – Ведь я лишь забочусь о вашем благополучии.

Что значило его внезапное внимание? Хотел ли он лишь успокоить ее или действительно предлагал мир? Не хватало только, чтобы ее опекал красавчик герцог, да еще такой, от одного прикосновения которого она начинала дрожать.

– Прошу простить меня, но у нас с вами слишком мало общего, чтобы мы могли стать друзьями.

– Вы действительно так считаете?

Он говорил так ласково, что она подняла на него глаза, и от того, что она увидела, у нее пересохло во рту. Загадочная улыбка блуждала на его устах, и выражение глаз изменилось. В них горел совсем иной огонь, который передавался и ей.

Она чувствовала каждое прикосновение его пальцев, и вдруг рука его сжала ее руку со всей силой. Другая рука легла ей на талию, он притянул ее к себе, и она оказалась в опасной близости к нему.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, а он наклонился к ней, и лицо его было в нескольких сантиметрах от ее.

– Мне кажется, что у нас с вами слишком много общего. – Она чувствовала его дыхание. – Больше, чем обычно бывает.

Она что-то попыталась возразить, но он не сводил глаз с ее приоткрытых губ и, после недолгого колебания, запечатлел на них поцелуй.

Она могла оттолкнуть его – рука его лишь придерживала ее за талию. Она могла отступить, и он тотчас отпустил бы ее. Но она застыла в его объятиях, глаза ее были полуприкрыты, губы, к которым он приник, слегка дрожали.

Большего ему и не надо было. Нежно и осторожно он приоткрыл ее уста своими, язык его, лаская, коснулся ее зубов.

Она, пораженная, приоткрыла рот, и он продвинул язык чуть глубже. Это была вольность, которой не позволял себе с ней ни один мужчина. Она не могла оправиться от удивления, к которому примешивалось и любопытство.

Она не выдерживала этой ласки, ноги ее подкашивались. Он, как алхимик, добывающий золото, растворял ее своими ласками, и пламя, которое помогало ему, разгоралось ярче и ярче с каждой новой лаской. Она не заметила, как руки ее обвили его шею, и она прижалась к нему так тесно, как позволяла одежда.

Он застонал, и стон этот пробудил в ней какие-то смутные ожидания.

Силы небесные, только и подумала она, а рот его становился все требовательнее, завладевал ее устами полностью, язык его ласкал самые чувствительные уголки ее рта. Голова ее шла кругом, сердце готово было вырваться из груди. Никогда не получала она такого упоительного поцелуя!

– Черт подери! – пробормотал он наконец. – Неудивительно, что отец решил приставить к вам дуэнью.

Слова его были для нее как удар грома. Она готова была сгореть со стыда. Должно быть, он считает ее бесстыжей распутницей! Слишком поздно пожалела она о том, что так легко позволила целовать себя! Она опустила голову, попыталась отвернуться в сторону.

– Прошу вас, ваша светлость, – прошептала она.

Но он только сильнее прижал ее к себе и стал осыпать поцелуями нежную жилку, бившуюся на ее шее.

– Не «ваша светлость», а Себастьян. Я хочу слышать, как ты произносишь мое имя, милая моя Корделия.

– Нам не следует… я… – Она не могла сосредоточиться ни на чем, а руки его ласкали ее плечи, спину.

– Себастьян, – шепнул он ей на ухо. – Скажи: «Прошу тебя, Себастьян, не останавливайся. Обними меня крепче, Себастьян. Я хочу еще, Себастьян!»

– Я не буду говорить ничего подобного, – успела проговорить она, пока он вновь не закрыл ей рот поцелуем.

Она пыталась отвернуться, но он обхватил руками ее голову и не давал ей шевельнуться. Руки его скользнули под ее чепец, ласкали ее волосы. Чепец упал на пол, шпильки посыпались, волосы волной рассыпались у нее по плечам, но она словно не замечала этого – так сладки и требовательны были его уста, что она не в силах была сопротивляться.

Вдруг она услышала какой-то шум в холле, раздался голос викария. Несколько мгновений она не могла очнуться, но потом ее охватил леденящий ужас.

Упершись руками в грудь герцога, она попыталась высвободиться.

– Прошу вас, ваша светлость, отпустите меня!

– Себастьян, – шепнул он, не разжимая объятий. – Я хочу услышать, как ты произносишь мое имя.

– Пустите меня… Себастьян. – Ей пришлось уступить его настояниям.

Но, когда он услышал, как она произнесла его имя, а скрыть трепета в голосе она не сумела, вместо того, чтобы разжать объятия, он обнял ее еще крепче. И тут она услышала, как ее отец спрашивает миссис Блифил, не видела ли она его дочь.

– Мне надо подняться в свою комнату. Отпустите меня! – потребовала Корделия, придя в ужас от того, что отец может застать их вместе.

Герцог прерывисто вздохнул и помотал головой, словно пытаясь прогнать наваждение. Потом бросил на нее взгляд, полный раскаяния.

– Черт возьми! – пробормотал он и провел рукой по ее волосам, приходя в себя. – Черт возьми! Это не должно было случиться!

Она была с ним полностью согласна, но в глубине души она не могла не сожалеть о том, как быстро из страстного любовника он снова стал герцогом Веверли.

– Безусловно, не должно было!

Он прикрыл глаза и тяжело вздохнул.

– У меня есть невеста.

Слова эти были как гром среди ясного неба, и смысл их дошел до нее не сразу. А потом – словно гранитная плита придавила ей грудь. Ничего хорошего и не могло из этого выйти – они же люди разных сословий! И все же его признание поразило Корделию.

Как ни трудно это было, она приложила все усилия, чтобы собраться. Ей даже удалось улыбнуться.

– Тогда, пожалуй, вам следовало быть сдержаннее и не целовать меня.

Он открыл глаза и посмотрел на нее горящим взором.

– Безусловно, но я только хотел…

– Ничего, ничего. Я все понимаю, – прервала она, не желая слушать о том, что побудило его вести себя так.

Он поджал губы.

– Достаточно того, что вы все время оправдываете своего отца, Корделия. Не стоит оправдывать меня. – Он расправил плечи и вновь стал безукоризненным герцогом. – Я не имел никакого права целовать вас, и, уверяю вас, впредь я не позволю себе столь безрассудного поведения.

От его слов у нее стало пусто и холодно в груди, но времени размышлять над этим не было – викарий в холле громко звал ее.

– Я должна идти, Себастьян… я хотела сказать, ваша светлость…

Он сдержанно улыбнулся и кивнул.

– Я по-прежнему надеюсь, что мы будем друзьями и этот… инцидент не будет тому помехой.

Она с трудом сдержалась. «Инцидент» перевернул мир для нее, но герцог не должен об этом догадаться. Она беспечно пожала плечами, будто молодые люди чуть ли не каждый день теряли голову и бросались на нее с поцелуями.

– Какой инцидент! Все уже забыто. И не терзайте себя. А теперь прошу меня простить…

Корделия не могла больше этого выносить и предпочла бежать. Она покинула комнату как могла быстро, хоть ноги ее и отказывались слушаться. Ведь еще несколько мгновений, и она могла бы забыться, стала бы вести себя как полная дура и расспрашивать про его невесту, которая наверняка была настоящей леди и подходила ему и по достатку, и по положению гораздо больше, чем Корделия.

Прикрыв за собой дверь, она с трудом удержалась, чтобы не заплакать. Как же ей хотелось выплеснуть наружу все горести, которые принес сегодняшний день! Неужели она влюбилась в герцога?! Но нельзя рыдать только от того, что кто-то поцеловал ее!

Нет, она себе этого не позволит! Сказала она ему, что все забыто, и это будет забыто!

Но, бродя по коридорам гостиницы в надежде встретить не отца, а миссис Блифил, она все думала о том, что такой поцелуй забыть невозможно.

Почти так же невозможно, как отучить отца пить.

7

Корделия ушла, но Себастьян не торопился ей вслед. Она словно стояла перед его глазами – волосы рассыпаны по плечам, губы алеют от его поцелуев. Бодрый тон ее прощальных слов не обманул Себастьяна, он успел заметить, как встревоженно она взглянула, когда он заговорил о невесте.

Его сжигало чувство вины, эта ноша оказалась для совести непосильной. Он не имел никакого права набрасываться на Корделию. Должно быть, он совсем обезумел. Корделия не принадлежит к тому типу женщин, для которых поцелуй ничего не значит. Она не может не воспринять это серьезно.

Он застонал. Воспринять серьезно? Да никак не серьезнее, чем он сам, хоть в этом он ей и не посмеет никогда признаться. Ее великолепное тело и нежная улыбка будили в нем дикие инстинкты, правда, при этом он чувствовал странную потребность оберегать и защищать ее.

Она сама настолько мила, настолько готова заботиться обо всех, неважно, заслуживают они того или нет. Она умна, талантлива… Он улыбнулся, вспомнив, как забросала она отца цитатами из Писания. И тут улыбка сползла с его лица. Он же больно ранил ее, пытаясь настроить против викария!

Себастьян сжал кулаки. Нет, он не жалеет о том, что нападал на ее отца; должна понять, как бесчестен по отношению к ней викарий, как он пользуется ею.

«Но не больше, чем пользуешься ею ты сам», – шепнула ему совесть. Но, черт подери, он позабыл обо всем – такая она была милая, такая нежная, и все ее обаяние было словно фрукты на прекрасном блюде. Он хотел лишь попробовать их на вкус. А вместо этого – просто впился зубами. Но, право, он давно не вкушал такого!

Пресвятая Богородица, если бы она не услышала голос отца, он бы отнес ее на диван и… Когда она прижалась к нему и прошептала его имя, так нежно, так застенчиво, он потерял рассудок. И стал животным, сосредоточенным на одном – как соблазнить свою жертву.

Эта мысль была для него непереносима. Он развернулся и направился к двери, но увидел на полу ее чепец, наклонился и подобрал его. Никто не должен увидеть здесь этот чепец, иначе пойдут сплетни.

Себастьян сжал чепец в руках. Да, он желал Корделию Шалстоун, и желал страстно. Но это невозможно – он связан словом с Джудит.

Он мрачно задумался. Милая беспорочная Джудит. Когда отец Себастьяна был на грани разорения, Себастьян обратился к отцу Джудит, сэру Квимли, за помощью. Старый барон великодушно согласился простить огромные долги отца Себастьяна при условии, что Себастьян возьмет дела семьи в свои руки и пообещает жениться на Джудит. И это было главным условием. Себастьян согласился.

И он должен держать слово. Сейчас дело было уже не в деньгах. Со временем Себастьян сумел бы выплатить все, но разве мог он забыть, как барон пришел к нему на помощь, когда казалось, что все потеряно? Благодаря поддержке барона, равно как и решимости самого Себастьяна взять дела в свои руки, Себастьяну удалось купить на остатки семейных денег акции Ист-Индийской компании, и теперь эти акции приносят значительный доход.

Если бы не барон Квимли, сестры Себастьяна вынуждены были бы выйти замуж за любых негодяев, которые пожелали бы взять их в жены; Ричард потерял бы свое издательство, а самому Себастьяну пришлось бы искать богатую невесту и жениться ради денег.

Согласие на брак с Джудит казалось тогда меньшим из зол, и Себастьян был рад, что хоть чем-то может отплатить барону за его доброту. Тогда Себастьян мечтал лишь о милой жене, ухоженном поместье и уверенности в будущем благополучии своих близких.

Но все же жениться на Джудит он не слишком торопился. Себастьян покачал головой. Да, он и тогда уже должен был предположить, что в один прекрасный день ему захочется совсем другую жену. Его друзья индусы сказали бы, что он предчувствовал появление Корделии, знал заранее, какова его карма.

Он помрачнел еще больше. И друзья ошиблись бы. Не карма, а всего лишь случай свел его с Корделией. Но надо собрать волю в кулак и держаться от нее подальше, потому что, если она будет рядом, он не совладает с собой и поцелует ее снова. Поцелует… а потом…

Мысль эта была непереносима, он тихо застонал и выскочил из комнаты, налетев тут же на викария.

Тот отступил в сторону.

– Так вот вы где, ваша светлость! А Корделию вы не видели? Я справлялся у миссис Блифил, и она сказала, что не говорила с моей девочкой. Но я ясно слышал, как Корделия сказала, что пойдет попросит миссис Блифил показать ей ее комнату.

– Уверен, что Корделия уже нашла свою комнату, – заверил его Себастьян.

Викарий пристально посмотрел на него и заметил нечто, усугубившее его подозрения.

– А что это у вас в руке, уж не чепец ли моей дочери?

Себастьян едва подавил досадливый возглас. Как он мог забыть про чепец!

– Надеюсь, ваша светлость не позволил себе ничего недостойного по отношению к моей дочери? – спросил викарий, раздираемый подозрениями.

Поскольку только что Себастьян именно этим и занимался, он выбрал нападение в качестве защиты и сказал надменно:

– Должен вас уведомить, преподобный Шалстоун, что я обручен с благородной и достойной леди, и посему у меня нет никаких причин оказывать знаки внимания вашей дочери.

Ему было неприятно, что пришлось упомянуть о Джудит, но другого выхода не было. Чем больше людей будет знать о его невесте, тем скорее он вспомнит о ней в следующий раз, когда останется наедине с восхитительной мисс Шалстоун.

Но викария это отнюдь не убедило.

– Наличие невесты не может помешать человеку вашего положения поиграть с чувствами юной девушки. У человека благородного, бывает, возникают неблагородные намерения по отношению к даме, на которой он не собирается жениться, а моя девочка не привыкла к такому обращению. Я не позволю вам забавляться ею!

Себастьян взглянул сверху вниз на викария, чьи слова разозлили его более всего тем, что были частично верны.

– Уверяю вас, я не из тех, кто соблазняет достойных молодых девушек.

– Но у вас в руках ее чепец.

Себастьян умел, когда надо, вести себя высокомерно. С видом оскорбленной добродетели он протянул чепец викарию.

– Я обнаружил чепец на полу в гостиной и решил подобрать его прежде, чем кто-либо сделает из этого факта скоропалительные выводы, подобные тем, какие только что сделали касательно собственной дочери вы. Нет сомнений, что она обронила его, бродя по гостинице в поисках хозяйки. – Сейчас, по крайней мере, он говорил правду, хотя и опустил детали.

Он перевел дыхание и продолжил прежде, чем викарий успел вставить слово:

– Вы, возможно, и не обратили внимания на то, что ваша дочь чересчур непоседлива. Сегодня днем она одна отправилась в лес, вечером – удалилась. Когда мысли ее переполняются музыкой, она забывает об окружающем. Вам следует побеседовать с ней о ее склонности к уединению. Уверен, это еще доставит нам множество неприятностей.

Как он и предполагал, его замечание рассердило викария и заставило обеспокоиться по новому поводу.

– Говорите, чересчур непоседлива? Вовсе нет, смею вас заверить. Она хорошая девочка, рассудительная и вполне способная о себе позаботиться.

Себастьян с трудом удержался, чтобы не отметить, что несколько минут назад викарий утверждал совсем обратное.

– Безусловно, рассудительная, но, как вы сами сказали, неопытная. Ей нужен наставник.

– И он у нее есть! – воскликнул викарий, побагровев от ярости. – Я сам забочусь о своей дочери!

– Да? – «Если бы ты заботился о дочери, – подумал Себастьян, – я бы не держал ее четверть часа назад в своих объятиях». – А проследили ли вы за тем, чтобы она поужинала? Удостоверились ли, что она нашла свою комнату? – «Может, ты бросил пить?» – закончил он про себя.

Но за этим Себастьян решил проследить самолично. Викарий пробормотал что-то насчет того, что не может помочь ей, поскольку никак не найдет «эту чертову девчонку».

– Тогда пошли, – сказал Себастьян, хватая викария под руку. – Удостоверимся в том, что ваша дочь устроена. А потом и сами сядем за стол. – «Причем без вина», – мысленно добавил он.

Викарий согласно кивнул и посмотрел на герцога в некоторой задумчивости.

– Хорошо. Но, если после ужина вы пожелаете отойти ко сну, не дожидайтесь меня, не утруждайтесь. Я поздно ложусь, но, обещаю, постараюсь вас не разбудить, когда поднимусь в комнату.

Себастьян сдержал улыбку. Викарий явно надеялся от него отделаться и добраться-таки до выпивки.

– Я и сам имею обыкновение ложиться поздно и с удовольствием скоротаю вечер в вашем обществе. Правда, боюсь, я засижусь – не люблю я спать в этих гостиницах.

Заметив, как помрачнел викарий, он позволил себе улыбнуться. Нельзя выпускать старика из виду, только так и можно бороться с его пагубной привычкой. Кроме того, это отвлечет от мыслей о его дочери.

Но отвлечет ли?

Прошло уже несколько часов после разговора с герцогом, миссис Блифил давным-давно принесла поднос с ужином, а Корделия не могла сомкнуть глаз. Когда в комнату с зажженной свечой вошла Пруденс, Корделия сделала вид, что спит. Меньше всего ей хотелось, чтобы служанка выговаривала ей за ее внезапное исчезновение. Корделии хотелось лишь одного – забыться сном.

Но сон никак не шел к ней. А тут еще Пруденс стала бродить по комнате. Корделия надеялась, что Пруденс тотчас ляжет и задует свечу, тогда она смогла бы снова открыть глаза и смотреть в темноту. Она старалась дышать ровно и спокойно, а Пруденс тем временем рылась в своем саквояже.

И Корделия крайне удивилась, когда та, вместо того чтобы лечь в постель, снова вышла из комнаты.

Корделия села в кровати и задумчиво посмотрела на закрытую дверь. Что там Пруденс делает в такое время? Правда, может быть, еще не так поздно. Вероятно, Пруденс решила посидеть с вышиванием у камина.

Корделия недоуменно пожала плечами и снова улеглась. Пруденс должна была лечь, ведь она весь день засыпала в карете. Да и вообще в последнее время она какая-то сонная.

Впрочем, многие люди любят засиживаться допоздна, а потом полдня их клонит в сон.

Выбросив из головы Пруденс и ее привычки, Корделия взбила подушку и постаралась устроиться поудобнее на жестком матрасе. Только бы здесь не было клопов! К сожалению, эти паразиты водятся даже в лучших гостиницах.

Господи, неужели даже сегодняшняя ночь не принесет ей покоя? Она лежала неподвижно, представляя себе мерзких насекомых, подбирающихся к ее телу. Потом она услышала легкий запах камфары, которая входит во все снадобья от паразитов, и немного успокоилась. Можно надеяться, что миссис Блифил заботится о покое своих постояльцев.

Желая прогнать свои страхи, Корделия попробовала получше укрыться. Легла на один бок, потом на другой. Попыталась вспомнить мелодию одного очень заунывного псалма, что было испытанным средством от бессонницы, но все напрасно. Заснуть не удавалось.

К сожалению, мешали ей не клопы, не холод и не неудобная постель.

Не спалось ей из-за герцога.

– Себастьян, – прошептала она. Она произнесла имя, и сердце ее забилось сильнее.

Корделия зажала себе рот, будто кто-то мог ее услышать. Как можно было ожидать, что этот поцелуй настолько поразит ее! У нее было несколько случаев с юнцами из Белхама, были и поцелуи, невинные, как утренняя заря. Но те поцелуи были просто досадной случайностью и вызывали лишь чувство неловкости. Те, кто целовал ее, были нерешительны, застенчивы, и, непонятно почему, ей было неудобно за молодых людей.

Поцелуи герцога были отнюдь не чисты и невинны. При воспоминании о них Корделию бросило в жар. Неужели поцелуи могут быть столь упоительны! Знала бы она, что такое поцелуй человека опытного, она бы поощряла зрелых ухажеров хотя бы затем, чтобы испытать подобное наслаждение.

«Корделия! Как тебе не стыдно!» – корила она себя. Что с ней стряслось за последние несколько дней? Приезд герцога вызвал к жизни странные мысли. Может, дело в возрасте? Может, непристойные фантазии – удел всех старых дев?

Или присутствие герцога делает ее такой развязной? Она вспомнила о том, как ласкал ее его язык, о том, как она прижалась к нему, словно кабацкая девка. Но откуда она могла знать, что прикосновения его так ее распалят?

Она ненавидела себя за это, но отдала бы что угодно, чтобы это случилось снова. Корделия вздохнула. Нет, этого больше не будет. В конце концов, у этого нахала есть невеста, и он ясно дал понять, что впредь намерен хранить ей верность.

Конечно, он останется верен невесте, уверяла она себя, и мысль о том, что из-за нее он мог бы поступить по-другому, приводила ее в ужас. Кроме того, между ними были и другие преграды. Их разделяла пропасть. Знатные господа не заводят отношений с дочками простых священников.

А если заводят, то лишь тайные интрижки, но на это она никогда не пойдет! Да и герцог – человек благородный и не предложит ей ничего подобного. Боже праведный, что за мысли у нее в голове!

Тайная интрижка! Она же дочь викария! Она не должна была позволять целовать себя!

Корделия возмущенно хмыкнула. Надо немедленно выкинуть этого человека из головы! Она скомкала простыню, решительно повернулась на бок и крепко закрыла глаза.

Вдруг дверь открылась, и Корделия приоткрыла глаза, чтобы разглядеть, кто вошел. Конечно же, это была Пруденс. Задвигая засов, старуха что-то бормотала себе под нос. Корделия напрягла слух, но смогла разобрать лишь несколько слов: «чертов герцог», «проклятое» что-то и «адски долгий промозглый день».

Пруденс продолжала бурчать, а Корделия задумалась. Пруденс бранилась! Совсем на нее не похоже. Что же вывело ее из себя?

Пруденс резко повернулась и уставилась на Корделию. Корделия тут же прикрыла глаза, но успела заметить, с какой неприязнью смотрит на нее служанка.

Она почти чувствовала, как та буравит ее своим взглядом, и изо всех сил старалась дышать ровно. Никогда раньше она не чувствовала такой неприязни, исходящей от другого человека и направленной непосредственно на нее. Что она сделала ужасного, что Пруденс так ее ненавидит?

Корделия лежала так бесконечно долго, боясь шевельнуться. Она не знала, когда Пруденс отвела взгляд, но в тот момент, когда Корделия не могла больше терпеть и готова была открыть глаза, Пруденс наконец легла.

Корделия задержала дыхание, ожидая, когда Пруденс захрапит.

Вдруг служанка прошипела:

– Мерзкая мисс! – и отодвинулась от Корделии как можно дальше.

Корделия не смогла удержать вздоха. Она отлично поняла, кто эта «мерзкая мисс». Неужели никак нельзя расположить к себе Пруденс? Нет, ведь и раньше служанка словно не замечала попыток Корделии наладить с ней контакт. А во время путешествия и вовсе волком на нее смотрела. Знать бы, за что эта женщина так ее ненавидит!

Наверное, Пруденс просто плохо переносит дорогу. Может, утром ей будет лучше.

Но прошло еще довольно много времени, прежде чем Корделия окончательно успокоилась и смогла заснуть.

8

Себастьян проснулся от тихого стука в дверь.

– Рассвело, ваша светлость, – послышался чей-то голос.

– Я встал, – отозвался он, спустил ноги с кровати и сел, обхватив голову руками.

Ночь была не из легких. Он ворочался с боку на бок, вспоминая Корделию и то, как она отвечала на его ласки. А соседство викария только усугубляло положение. Себастьян не ошибся в своих предположениях относительно его привычек. Викарий действительно тянул одеяло на себя и занял большую часть кровати. Но, кроме того, перед сном он долго кашлял и сопел, а потом захрапел так, что стены тряслись. Так что Себастьяну удалось заснуть лишь перед самым рассветом.

Теперь голова у него раскалывалась, глаза слипались, а кости ломило так, будто он всю ночь таскал камни. Он потер лицо, думая о том, скоро ли миссис Блифил принесет воды для умывания. Может, побрившись и умывшись, он почувствует себя бодрее.

Себастьян пожалел о том, что не взял с собой лакея. В Индии он часто путешествовал без лакея, но там никто не требовал от него неукоснительного соблюдения приличий. А здесь, появись он к завтраку небритым, это вызовет недоумение окружающих.

Пожалуй, всех, кроме викария, подумал он, взглянув на того, кто мучил его всю ночь. Викария, казалось, не волновало ничего, кроме выпивки и сна. И сейчас он спал сном младенца, словно и не слышал стука в дверь. Храп его стал раскатистым, но, судя по его блаженной улыбке, никакого неудобства он не испытывал.

Себастьян чуть не взвыл. Жаль, что он не может отплатить викарию той же монетой. И вдруг он злорадно усмехнулся, встал (бриджи он на ночь не снимал ради приличия, так и спал в них) и, обойдя кровать, подошел к спящему викарию. Склонившись над ним, он сложил руки рупором, намереваясь гаркнуть «Доброе утро!» прямо в ухо викарию, но так и не раскрыл рта. Он учуял вдруг знакомый кисловатый запах.

Бренди!

Себастьян, нахмурившись, опустился на колени. От старого негодяя просто несло бренди. Он недоверчиво осмотрел викария – пустая бутылка торчала из-под его локтя.

Взревев от ярости, Себастьян схватил ее и отбросил в дальний конец комнаты. Викарий лишь заурчал во сне, повернулся на бок и, обхватив подушку, прижал ее к груди.

Себастьян в отчаянии прикрыл глаза. Где же старик раздобыл целую бутылку бренди?

Голова у Себастьяна раскалывалась, но он изо всех сил старался припомнить все события прошедшего вечера. Вечерок был на редкость тоскливый. Он пытался развлечь викария беседой, но тот мог говорить лишь о выпивке. В комнату они поднялись одновременно. Потом Себастьян запер дверь изнутри, а ключ спрятал под подушку, придумав историю о ворах, которые вытаскивают ключи из замков. Викарий отнесся к истории с пониманием.

Себастьян бросился к подушке. Ключ был на месте. Так как же старый идиот раздобыл бренди?

И как теперь его разбудить? Этого пьяницу теперь и пушками не поднимешь. Ничего удивительного, что он всю ночь кашлял и ворочался да храпел. И понятно, почему натягивал на себя одеяло. Он накрывался им с головой, чтобы заглушить запах спиртного.

Черт бы его побрал, ругался про себя Себастьян, в отчаянии ходя по комнате.

Понадобится не меньше часа, чтобы его поднять, и еще несколько, чтобы привести в чувство. Сколько времени они потеряют! И, самое худшее, Корделия не сможет с ним заниматься, пока старик будет страдать от похмелья.

Вспомнив о Корделии, Себастьян замер. Она не простит ему этого! Он поклялся ей, что позаботится об ее отце! Но откуда ему было знать, что это доступно лишь волшебнику!

В ярости он бросился к кровати и изо всех сил стал трясти викария.

– Вставайте! – заорал он так громко, что поднялся бы и мертвец.

Викарий только повернулся на другой бок и пробормотал:

– Тише, Флоринда. Потом, потом…

В отчаянии Себастьян столкнул его с кровати, но викарий свернулся на холодном полу и продолжал спать.

Себастьян попытался его усадить, но викарий снова свалился на пол. Себастьян лишь покачал головой. Все бесполезно!

Без Корделии не обойтись. Она, должно быть, знает, как обращаться с отцом, который накачан бренди.

Некоторое время Себастьян колебался. Гордость его была уязвлена. Ему так и не удалось совладать с викарием. Вечером он так высокомерно объяснял Корделии, что она слишком снисходительна к своему отцу. Сам он с викарием не нянчился, и к чему это привело!

Он подошел к окну, выглянул на улицу и поморщился. Начинался снегопад. Надо скорее отправляться в путь, пока снег не слишком глубокий, иначе они потеряют еще день. Ничего не поделаешь, придется побороть гордость и идти за Корделией.

Он быстро оделся, проклиная судьбу, которая свела его с преподобным Шалстоуном. Надо же было Ричарду выделить именно сочинения, подписанные викарием, который никакого отношения к музыке не имел! Почему этот аноним не оказался обычным учителем музыки или юным учеником? С ними Себастьян наверняка справился бы.

Но справиться с пьяницей викарием ему никак не удавалось, а с его дочкой – тем более.

С его прекрасной, таинственной и непреодолимо притягательной дочкой…

– Черт подери! – выругался Себастьян, натягивая камзол.

Надо как можно скорее доставить их в Лондон, потому что чем дольше он будет рядом с Корделией Шалстоун, тем больше ему будет хотеться затащить ее в постель.

Злясь на себя за то, что не может с собой совладать, когда речь заходит о дочке викария, Себастьян вышел из комнаты и направился к комнате Кор-делии.

Он нетерпеливо постучал, полагая, что Пруденс и Корделия еще не встали, но несколько секунд спустя дверь приоткрылась, и он увидел кислую физиономию Пруденс.

– Что угодно вашей светлости?

– Мне надо поговорить с Кор… с мисс Шалстоун. Она уже оделась?

– Вам не следует…

– Что там такое? – раздался голос Корделии.

Пруденс захлопнула дверь, и он слышал, как они о чем-то переговариваются вполголоса. Потом дверь отворилась, и Пруденс с недовольной гримасой пустила его внутрь.

Корделия, совершенно одетая, сидела за туалетным столиком. Выглядела она благопристойно, только волосы еще не были убраны и она расчесывала их. При виде этого герцог почувствовал, что его словно огнем опалило.

Он смотрел не отрываясь, как она укладывала волосы в пучок, оставив несколько локонов по бокам.

– Что случилось, ваша светлость? – спросила она, глядя на него в зеркало. Взгляды их встретились, она покраснела, и он тотчас вспомнил, как целовал ее вечером.

Он с трудом поборол в себе желание провести рукой по ее шелковистым локонам. И, пытаясь сдержаться, заговорил довольно грубо:

– Не могу справиться с вашим проклятым отцом!

Она напряглась. Потом бросила гребень на столик и повернулась к нему.

– С моим «проклятым» отцом?

– Я не могу его разбудить… – начал он.

Она испуганно вскочила на ноги.

– Он что, заболел? Может, когда вчера вечером он говорил, что ему плохо, ему действительно было нехорошо?

– Он не заболел, – поспешил успокоить ее Себастьян. – Он… – Себастьян перевел дыхание. – Он… под воздействием винных паров.

Она странно посмотрела на него – с горечью и недоверием.

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу сказать, что он… в состоянии интоксикации, в дурмане, называйте это как угодно. Короче говоря, он пьян. Вернее, он напился ночью. А теперь спит.

– Я думала, что вы… – Она замолкла, не договорив, но укоризна, звучавшая в ее словах, была очевидна.

– Весь вечер я провел с ним. Он не выпил ни капли. Но каким-то образом он добыл себе бутылку бренди, хотя спал со мной в одной комнате, причем дверь была заперта, а ключ лежал у меня под подушкой.

Пруденс ахнула. Он обернулся и пристально на нее посмотрел. Старуха отвела глаза. Ей-то с чего было так удивляться? Она-то уж наверняка хорошо знакома с привычками своего хозяина.

– Так что, сами понимаете, – добавил он довольно резким тоном, – ваша помощь мне необходима. Корделия побледнела и бросила на Пруденс подозрительный взгляд.

– Да, конечно. После ночи… возлияний отец обычно спит как убитый.

– Это я успел заметить. – Она повернулась к нему спиной и стала рыться в саквояже. – Мы не можем терять времени, Корделия, – добавил он тоном, не терпящим возражений. – Пошел снег, и мы должны выехать не позже чем через час.

– Не надо на меня сердиться, ваша светлость. – Она вытащила из саквояжа какой-то пузырек. – Кажется, вам известно, что я ни в чем не виновата.

С трудом подавив негодование, он смотрел на нее. Корделия положила пузырек в карман передника, взяла с кровати шаль, накинула ее на плечи.

– Прошу принять мои извинения, – сказал он с горькой усмешкой. – Когда я взялся следить за вашим батюшкой, я и не предполагал, что бутылки бренди падают ему с неба.

Она взглянула на него с такой грустью, что весь его гнев куда-то улетучился.

– Я знаю, поверьте мне, я все знаю, – сказала она с легкой улыбкой и торопливо вышла из комнаты.

Он взглянул на Пруденс, но служанка была занята укладыванием вещей и не выказывала никакого интереса к возникшей проблеме, поэтому, ни слова не говоря, он последовал за Корделией.

Войдя в свою комнату, он увидел Корделию, стоявшую над викарием с кувшином воды в руках. Когда она стала лить воду викарию на голову, Себастьян не удержался.

– Что, черт подери, вы делаете?

– Можете на меня положиться. После такой ночи отца иначе не разбудить. Обычно я даю ему проспаться, но когда его нужно поставить на ноги, приходиться прибегать к суровым мерам.

– К суровым! – Себастьян вспомнил, как сам неоднократно отсыпался после разгульной ночи. – Да это просто ужас какой-то! Вода ледяная!

Но она уже лила воду тонкой струйкой прямо викарию на голову. Викарий немедленно вскочил, моргая глазами и пытаясь отмахнуться.

– Дьявол тебя забери! – пробормотал он, уворачиваясь от дочери и пытаясь утереться рукавом. Потом он заметил Себастьяна. – Она же меня угробит! Что, человеку и поспать нельзя?

Себастьян ничего не мог с собой поделать – он с удовольствием наблюдал за мучениями викария.

– Вы знаете свою дочь лучше, чем я, сэр. Иногда ей в голову приходят странные идеи…

– Вставай, папа, – сказала Корделия, искоса взглянув на Себастьяна. – Нам пора в путь. Идет снег, и нам вовсе не хочется оказаться погребенными под ним на второй день путешествия.

Преподобный Шалстоун ворча потирал голову. Себастьян злорадно подумал, что голова у него наверняка раскалывается с похмелья. Кто бы мог подумать, что Себастьян Кент, неоднократно испытывавший прежде подобные утренние мучения, будет так упиваться страданиями другого пьяницы?

Правда, сам он горьким пьяницей не был никогда. Себастьян наблюдал теперь за тем, как Корделия пытается заставить викария выпить содержимое пузырька, который она захватила с собой.

– Что это? – спросил Себастьян, когда ей наконец удалось влить в викария глоток снадобья.

– Люциферова микстура, – прорычал викарий. – Дочурка потчует меня ею, когда хочет меня помучить. – После такой утомительной речи он застонал и прикрыл глаза.

Корделия оставалась равнодушной к его страданиям.

– Надо выпить все, папа. Все до капли, или же его светлости придется тебя держать, чтобы я могла это в тебя влить.

Только представив себе это, Себастьян содрогнулся. Ему вовсе не хотелось держать старика, пока его дочурка будет вливать ему в глотку какую-то подозрительную жидкость.

– Вот видите? – сказал викарий Себастьяну. – Она просто ведьма.

– Ты же знаешь, как это тебе помогает, – почти ласково сказала Корделия и протянула ему пузырек. – Ну же, пей!

Викарий понял, что ему не отвертеться, взял себя в руки и глотнул из пузырька. Потом вскочил с прытью, удивительной для человека в его состоянии, и бросился к ночному горшку опорожнять желудок.

К несказанному удивлению Себастьяна, Корделия, заслышав омерзительные звуки, этому сопутствовавшие, улыбнулась и воскликнула:

– Великолепно!

Когда викарий вернулся к кровати, она вновь протянула ему склянку. На сей раз он покорно отпил значительную часть, несколько раз отрыгнул и, о чудо, даже немного порозовел.

Увидев, что ему лучше, Корделия закупорила пузырек и стала деловито собирать его вещи.

– Как ты думаешь, ты сможешь теперь поесть? – осведомилась она, будто ничего и не произошло.

Как поесть? – удивился Себастьян. Выпив ночью бутылку бренди, человек не в состоянии думать о еде.

Но викарий кивнул.

– Пожалуй, съем кусочек поджаренного хлеба.

Себастьян задумчиво молчал, размышляя о чудодейственном снадобье Корделии. Он наблюдал за викарием и его дочкой, за тем, как викарий приходил в себя, а дочка ему помогала.

Сколько раз они проходили через это? Сколько раз Корделия выхаживала отца после ночных возлияний?

Он не мог ею не восхищаться. Но не мог и не думать о том, как долго будет викарий пользоваться добротой своей дочери. А что, если однажды она откажется его выхаживать? Правда, если бы она отказалась делать это сегодня утром, они все попали бы в ужасное положение. Достаточно одного того, что им всем пришлось бы терпеть дурное расположение духа викария.

Себастьян чувствовал свою вину. Если бы ему удалось проследить за викарием, ей не пришлось бы «лечить» его. Да, Себастьян обвинял ее в том, что она не умеет бороться с пьянством отца, но и сам не преуспел в этом. Постепенно он начинал понимать, почему она сочла его обвинения скоропалительными.

– Я буду весьма признательна, если ваша светлость позовет слугу – отцу надо помочь одеться. – Спокойный голос Корделии прервал его размышления. – Обычно отец немного приходит в себя и справляется с этим сам, но сегодня…

– Все в порядке, Корделия. Я помогу ему.

Она слабо улыбнулась, и Себастьян заметил, как она грустна. Вчера она, хоть и недолго, не выглядела такой озабоченной. Ему было не по себе, оттого что частично он был виновником ее беспокойства.

Она уже собиралась выйти из комнаты, но вдруг повернулась к нему.

– Если вы не возражаете, прежде я хотела бы сказать вам несколько слов. С глазу на глаз. – При этих словах викарий хотел было что-то возразить, но она продолжала: – Если вы, ваша светлость, соблаговолите выйти в коридор.

– Конечно, – быстро согласился Себастьян.

Чувствуя спиной рассерженный взгляд викария, он вышел и прикрыл за собой дверь.

– Я думал, что после вчерашнего вечера вы будете называть меня Себастьяном.

– Я… я забыла, – сказала она, отводя глаза.

Как бы и ему хотелось забыть! Не следовало и заговаривать об этом, подумал он, заметив, как она покраснела.

– О прошедшей ночи… – начала она. Себастьян напрягся. Она продолжала: – Вы сказали, что все время были с отцом.

Он с облегчением кивнул.

Тяжело вздохнув, она указала на дверь в свою комнату.

– А Пруденс, она тоже была с вами весь вечер?

Он кивнул, не понимая, к чему она клонит.

– Она выходила на минуту в свою комнату, вернее, в вашу, за пяльцами. Потом вернулась в гостиную и сидела за вышиванием, пока мы с викарием не отправились спать.

– Вы не помните, не подходила ли она к отцу? – озабоченно спросила Корделия.

– Не думаю, что вам надо беспокоиться относительно вашего отца и Пруденс, – рассмеялся он. – Эту фурию трудно назвать привлекательной.

Корделия нетерпеливо покачала головой.

– Я не это имею в виду. Я хочу знать, подходила ли она к нему. Может, она показывала ему свою работу или просто спрашивала о чем-либо?

Он попытался вспомнить подробности предыдущего вечера.

– Да, кажется, один раз она показывала ему свои пяльцы. Спрашивала, не слишком ли ярки цвета. Мне показалось странным, что она задает такой вопрос мужчине, тем более своему хозяину, но… – И тут он уловил ход ее мысли. – Неужели вы думаете, что это она передала ему бренди?

– Не знаю. – Она беспомощно развела руками. – Я никак не могла понять, как он прямо у меня под носом проносит в дом выпивку. Прошлой ночью Пруденс заглянула в комнату, взяла что-то из сумки и вышла. Наверное, это были пяльцы, но…

– Но что?

Корделия покраснела.

– Сегодня утром, когда она спустилась вниз за горячей водой, я осмотрела ее багаж. – Она взглянула на герцога. – И среди вещей я нашла бутылку бренди.

– Которую она наверняка намеревалась передать вашему отцу сегодня вечером, – мрачно закончил он.

– Наверное. Я не знаю. Но я решила подстраховаться.

Он удивленно посмотрел на нее.

Она мрачно улыбнулась и объяснила:

– Я вылила бренди и налила в бутылку воду.

– Это только временное решение.

– Понимаю, – с грустью согласилась она. – Придется все выяснить. Но прежде мне хотелось удостовериться в ее вине. В конце концов, она могла захватить эту бутылку для себя.

Он попытался представить, как ханжа Пруденс тайком потягивает бренди, но не смог.

– Вы же сами в это не верите, не так ли?

Она пожала плечами.

– Сегодня вечером мы сами сможем узнать наверняка, предназначалось ли бренди отцу. Мне нужно будет поймать ее за руку, иначе она будет от всего открещиваться. Вы поможете мне?

Лорд Веверли кивнул утвердительно. Значит, ему-таки удастся отомстить викарию!

– Уверяю вас, я сделаю все, что от меня зависит.


Когда час спустя они покинули гостиницу, и внутри кареты, и снаружи холод был нестерпимый. Все были взвинчены и раздражены, но особенно викарий, который грозился, если его немедленно не оставят в покое, выкинуть ноты в окно. Кое-как Корделии удалось его успокоить. Она даже позанималась с ним некоторое время, и только ближе к полудню, когда он погрузился в беспокойный сон, ей удалось хоть немного передохнуть.

Корделия взглянула на герцога, но он смотрел в окно, причем поза его была столь напряженной, будто он ожидал появления бандитов. А может, так оно и было. Этот человек всегда настороже, подумала она. Потерял голову он, лишь когда бросился ее целовать.

Она готова была вновь предаться упоительным воспоминаниям, но, стиснув зубы, отринула их. Вместо этого она стала вспоминать все оскорбления, которыми он осыпал ее вечером. «Вы слишком нянчитесь со своим отцом. Вы создаете условия, которые позволяют ему потакать своим дурным наклонностям. Вы не даете ему видеть последствия его поведения».

Отец захрапел рядом, Корделия вновь почувствовала, что сердится, и это помогло ей забыть ненадолго о поцелуях герцога. Как смеет Себастьян обвинять ее? Он провел с ними только три дня и возомнил, будто ему все про них известно! Это неслыханно!

Но, хоть она и сердилась, все же думала о словах Себастьяна. Что он имел в виду, говоря, что она создает своему отцу условия? Она же не дает отцу вина. Наоборот, старается, чтобы в доме вообще не было спиртного. К столу давно уже не подают вина. Да и когда была жива мама, вина почти не подавали. Эль бывал, но не всякий раз, как в других домах.

Впервые Корделия подумала, не потому ли мама предпочитала «бодрящие напитки» вроде кофе и лимонада, что знала о расположенности отца к выпивке? Мысль эта поразила Корделию. Она всегда считала, что отец запил, потому что впал в тоску после смерти мамы. А что, если это не так? Вдруг он всегда был таким, но мама умела бороться с его привычками?

Отец заворочался и прислонился к стенке кареты. Себастьян посмотрел сначала на него, потом на Корделию. Их взгляды встретились. Он почти застенчиво улыбнулся ей, и ей стало стыдно за свои мысли. Ведь герцог говорил ей правду в лицо не для того лишь, чтобы досадить ей. Себастьян действительно хотел помочь… Все время, кроме того момента, когда кинулся на нее как одержимый.

Но и тогда он принес ей свои извинения.

Боже мой, как же трудно понять его! То он беспокоится о ее здоровье, то говорит, что она виновата во всем, что случилось с отцом. Она с ним нянчится и не дает ему осознать последствий его поведения.

Осознать последствия его поведения… Как это понимать? Она что, должна ничего не предпринимать и смотреть, как отец спивается? И что тогда с ними будет? У нее нет выбора, она должна следить за тем, чтобы он был трезв, даже если приходится порой брать на себя его обязанности.

Если она просто оставит все как есть… Нет, это невозможно!

Но кое-что она может сделать, подумала она, взглянув на Пруденс. Она сумеет узнать, какую роль во всем играет Пруденс. А ведь Пруденс имеет к этому отношение, иначе отчего она сегодня сидит как на иголках, дергается, нервничает. Она спокойно не может взглянуть на Корделию, вскидывает брови, беспрестанно теребит платье. Одно это может вывести из себя.

Слава Богу, что хоть снег перестал идти, подумала Корделия. Себастьян сказал, что хорошо бы попасть в Йорк до вечера, дальше дороги лучше.

Йорк. Там живет Гонорина. Корделия не видела мамину подругу уже несколько лет, с самых похорон. Стоит ли рассказать герцогу о Гонорине? Замечательно было бы нанести ей визит, но ее может не оказаться дома, кроме того, неприлично вваливаться такой большой компанией без предупреждения.

С другой стороны, с улыбкой подумала Корделия, Гонорина безумно расстроится, когда узнает, что упустила возможность познакомиться с герцогом Веверли.

– Позвольте узнать, чему вы улыбаетесь?

Вопрос герцога застал ее врасплох.

– Так, пустяки. Просто я вспомнила, что вы говорили о Йорке. Там живет моя подруга.

– Гонорина, – пробормотал отец.

– Я думала, ты спишь, – сказала Корделия, поворачиваясь к нему.

Он сидел с закрытыми глазами, прислонившись к стенке кареты, и улыбался.

Она легонько толкнула его в бок своим ридикюлем.

– Ах ты, притворщик! Пытаешься избежать занятий!

Он приоткрыл один глаз.

– Не совсем. Но, стоило тебе упомянуть эту бабу, как я тут же проснулся. У меня сердце подпрыгивает, едва я слышу ее имя.

Корделия сделала круглые глаза.

– Почему ты так говоришь о ней?! Она вовсе не такая уж плохая! Просто немного настырная.

Викарий хмыкнул, Корделия снова пихнула его в бок.

Тогда отец отобрал у нее ридикюль, сунул его себе за спину и с победным видом взглянул на нее.

– Знаю, знаю, о чем ты мечтаешь, детка. Чтобы мы нанесли визит вдовушке Гонорине. Так вот, выбрось это из головы. Обойдемся без ее «определенных» мнений.

– Но она мой друг.

– Да-да. – Он погрозил ей пальцем, уже не вполне шутливо. – Только у этой женщины воля тигрицы, ум судьи и голос мегеры. Если она не может убедить кого-то в своей правоте одной лишь силой воли, то пускает в ход свою дьявольскую логику. Если и это не помогает, она начинает скандалить и скандалит до тех пор, пока противник не сдается. – Он мрачно вздохнул. – И обычно побеждает. Гонорина всегда побеждает, а мне сейчас и своих забот хватает, обойдусь и без ее советов.

– Папа! Но она же совсем не такая! Она великодушна, благородна…

– И тиранит всех, кто имеет отличное от нее мнение, – закончил за Корделию викарий.

– Как ты можешь быть столь неблагодарным! Гонорина, несмотря на разницу в положении, все эти годы была мне как сестра. Вспомни, сколько раз она выручала нас своими пожертвованиями, когда дела прихода шли совсем неважно. – Голос ее задрожал. – А когда мама умирала, Гонорина приехала незамедлительно. Если бы не Гонорина…

– Ладно, – сдался наконец викарий. – В преданности ей не откажешь.

– Я с нетерпением жду встречи со столь необыкновенной женщиной, – заявил вдруг Себастьян. И добавил к несказанной радости Корделии: – Думаю, мы сможем ненадолго заехать к ней.

Пропустив мимо ушей стенания викария, Корделия поспешила сказать:

– На час-два, не больше. Я знаю, как вы торопитесь к брату, но, если мы сможем заглянуть к ней, я буду вам весьма признательна.

– В столь сердечной просьбе я не могу вам отказать. – Улыбнулся он всем присутствующим, но блеск его глаз убедил ее в том, что улыбка предназначалась именно ей.

– Благодарю вас, Себастьян.

Пруденс окинула ее презрительным взглядом, викарий нахмурился, и Корделия сконфузилась.

– Себастьян? – негодующе переспросил викарий.

Лорд Веверли лишь пожал плечами.

– Я предложил вашей дочери отринуть формальности, раз уж мы путешествуем столь тесной компанией.

Корделия бросила взгляд на отца и заметила, что тот весьма недоволен.

– Но, ваша светлость, – холодно заметил он, – не пристало нам обращаться с вами так фамильярно, ведь мы едва знакомы. Возможно, знай мы о вас побольше, я бы проще смотрел на формальности. Почему бы вам не рассказать нам о себе? О семье… о вашей жизни в Индии. – Он искоса посмотрел на Корделию и добавил: – О вашей невесте.

Корделия залилась краской. У отца могла быть лишь одна причина лишний раз напомнить о том, что герцог помолвлен. Неужели он знает про поцелуй? Господи, только не это. И она смущенно заметила:

– Неприлично расспрашивать человека о его личной жизни, – и незаметно ущипнула его за руку.

Но он будто ничего не замечал.

– Мы позволили этому человеку увезти нас в Лондон, причем на сборы нам был дан один-единственный день. Думаю, мы вполне можем ожидать от него откровенности.

– Вы полностью правы. – Себастьян говорил сдержанно, но немного холодно. Потом он скрестил руки на груди и откинулся на спинку сиденья. – Я с радостью расскажу вам про свою жизнь. Надеюсь, вы ответите мне тем же. Особенно меня интересует, как вы несли службу последние три года.

Викарий стал усиленно теребить собственное ухо. Выражение его лица изменилось.

«С ними просто нет никакого сладу, – думала Корделия. – Почему отец с Себастьяном не могут разговаривать мирно? Они сталкиваются по любому поводу».

Викарий наклонился вперед, явно готовясь дать Себастьяну отповедь, и она изо всех сил наступила ему на ногу.

– Папина служба не так занимательна, как ваши путешествия, ваша светлость, – сказала она, стараясь заглушить недовольный вскрик викария. – Расскажите нам о них, это так интересно!

Герцог не спускал глаз с викария.

– Думаю, вашего отца больше интересуют подробности моей личной жизни, а не рассказ об Индии.

Теперь Корделия сердилась на герцога. Она уставилась на него и смотрела до тех пор, пока он не обратил взор на нее.

Тогда она одарила его самой чопорной улыбкой, на какую только была способна.

– Так чье же любопытство вы удовлетворите? Дамы? Или пожилого невежи?

– Корделия! – возмутился отец. – Послушай, детка…

– Так чье же, ваша светлость? – Она с вызовом смотрела на Себастьяна. – Если вы предпочтете отвечать на вопросы отца, я на вас обижусь, определенно обижусь. – И она бросила на отца уничтожающий взгляд.

Викарий слишком хорошо знал этот взгляд, поэтому он насупился, но возражать не стал. Тогда она снова посмотрела на Себастьяна. Резкие линии у его рта разгладились, он почти улыбался. И, приподняв бровь, сказал с довольным видом:

– Раз вы так ставите вопрос, мисс Шалстоун, я не могу вам отказать. – Он устроился поудобнее. – Скажите, что именно вы хотите услышать про Индию?

Она облегченно вздохнула. Только сейчас она поняла, как была обеспокоена тем, что эти двое снова начнут ссориться, и из-за чего – из-за того лишь, что она назвала его светлость Себастьяном. Впредь ей надо быть осмотрительнее.

Она пыталась придумать подходящий вопрос и наконец сказала:

– Прежде всего мне интересно, почему вы отправились именно в Индию. Кажется, эта страна не входит в обычное турне для молодых людей, желающих посмотреть мир.

Себастьян улыбнулся.

– Вы совершенно правы. Индия страна слишком дикая и непредсказуемая для отпрысков благородных семей.

– Вы хотите сказать, языческая, – к всеобщему изумлению заявила вдруг Пруденс, молчавшая, против своего обыкновения, все утро. – Я слышала, это нечестивая страна.

– Каждый вкладывает в понятие «нечестивый» что-то свое, – сухо ответил Себастьян. – Индусы, к примеру, считают нас нечестивцами за то, что мы едим говядину, а мусульмане считают, что наши женщины ведут себя непристойно.

– Возможно, мусульмане в чем-то правы, – не удержался викарий, а Пруденс презрительно фыркнула и вновь погрузилась в молчание.

Корделия, отлично понявшая, кого он имеет в виду, бросила на него сердитый взгляд.

– Папа, давно ли ты стал поддерживать мусульман? Может, ты хочешь, чтобы мы с Пруденс надели паранджу?

– О, так вы знакомы с мусульманскими обычаями? – заинтересованно спросил Себастьян.

– Вполне. Отец позаботился о том, чтобы я получила некоторое образование. Он сам большой охотник до знаний. Благодаря ему я много читала с самого детства. Меня учили математике, географии, древним языкам… много чему.

– И видите, какая дерзкая дочь у меня выросла, – проворчал викарий, правда, не без гордости.

Себастьян с любопытством смотрел на ее отца.

– А вы знаете, сколь необычна такая образованность для молодой девушки?

Она усмехнулась и погладила отца по руке.

– Да, знаю, мне говорили об этом и мама, и Гонорина.

– Не понимаю, почему, – заметил викарий. – Если мужчины не будут женщинам все объяснять, то как же они могут ждать от них благоразумных поступков?

– Обычно мужчины ничего не объясняют. – Себастьян задумчиво посмотрел на викария. – Думаю, в этом-то вся беда. Мужчины видят в женщинах недоумков, и женщины относятся к ним соответственно.

– Вот именно, – согласился викарий. – Но так не должно быть. Христос хвалил Марту за то, что она сидела у ног Его и познавала истину, когда Мария ругала ее за то, что она не помогает по дому. Я считаю, что у женщины должна быть возможность получить образование. Если она предпочтет не наслаждаться его плодами, это будет ее собственный выбор.

Корделия готова была его расцеловать. Как же мил он бывает, когда не глушит себя вином.

– А вы как считаете, ваша светлость? – Она улыбнулась герцогу. – У вас ведь три сестры. Кто занимался их образованием, пока вы были в Индии? Или их учили чисто женским занятиям – вышиванию, живописи и так далее?

Он усмехнулся.

– Смею вас заверить, учителя у сестер были с самого раннего детства, и они не хуже моего знакомы с математикой, историей и латынью. А может, и лучше. Уверен, вам будет приятно познакомиться с ними и побеседовать. Думаю, вы подружитесь.

Он взглянул на нее так, что она затрепетала. Так мужчина смотрит на женщину наедине. Этот взгляд был еще хуже, чем поцелуй, потому что в нем читались обещания, которых, и она знала это, он не мог бы сдержать. Когда он поцеловал ее, она подумала, что это, может быть, не случайно, но потом он заговорил о невесте… Сердце ее сжалось от тоски.

И тут викарий, словно прочитав ее мысли, спросил:

– А ваша невеста? Как вы думаете, они с Корделией поладят?

Корделия подавила стон отчаяния. Силы небесные, неужто всякий раз, когда они с герцогом будут общаться дружелюбно, отец будет говорить гадости?

Себастьян перестал улыбаться. Он посерьезнел, и Корделия вновь убедилась, что надежды ее напрасны.

– Без сомнения, поладят. Джудит со всеми ладит, мы даже прозвали ее Джудит Беспорочной. Должен признаться, чтение ее не слишком занимает, но она наверняка будет в восторге от музыки мисс Шалстоун.

У Корделии засосало под ложечкой, и она не нашлась что ответить. Весьма сомнительно, что Джудит ей понравится, вне зависимости от того, насколько той понравится ее музыка.

Желая прекратить неприятную беседу, Себастьян достал карманные часы и взглянул на них.

– Третий час. Пожалуй, время остановиться пообедать. – Он выглянул в окно. – Мы близ Рипона. Что ж, место не хуже других.

– Да, пообедать было бы неплохо, – согласился викарий.

Себастьян с отцом заговорили о Рипоне, но Корделия едва их слушала. Она чувствовала себя слишком несчастной.

Герцогу нравилось с ней целоваться, не более того. Но она – она вела себя словно ревнивая жена и злилась каждый раз, когда речь заходила о его невесте. Но она ничего не могла с собой поделать. Да, он нахален, любит совать нос не в свои дела… Но все же такого интересного человека она никогда раньше не встречала! Насколько ей было известно, никто не разделял взглядов ее отца на образование. И никто не был так предан своей семье, как Себастьян.

Как легко было бы выбросить его из головы, если бы он был старым подагриком и нюхал бы табак. Тогда она смогла бы воспринимать его всего лишь как человека, который нанял ее, чтобы она обучала отца музыке.

Но выбросить его из головы она не могла никак. И, хуже того, боялась, что не сможет никогда.

9

Корделия думала, что с Пруденс придется разбираться вечером, но, когда за обедом отец извинился и вышел из-за стола, а Пруденс вскоре последовала за ним, она поняла, что время пришло.

Она взглянула на Себастьяна. Тот мрачно смотрел вслед Пруденс.

– Наверное, мне надо пойти за ними, – пробормотала она.

– Думаете, она сейчас передает ему бренди?

– Не знаю, но чтобы удостовериться, много времени не потребуется.

– Я пойду с вами.

– Не надо. – Она поднялась. – Если мы оба пойдем их искать, они сочтут это странным.

Он коротко кивнул, и, уходя, она чувствовала спиной его взгляд. Выйдя в просторный и совершенно пустой холл, она остановилась в нерешительности, не зная, в какую сторону идти.

Ее вдруг стали одолевать сомнения. Господи, отец сделал из нее совершенную дурочку, готовую искать заговор где угодно. Может, оба они вышли по нужде. И это вполне понятно, учитывая…

Вдруг в дальнем углу холла послышался какой-то возглас. Это был голос отца.

Она быстрым шагом направилась туда и подоспела в тот момент, когда отец сплюнул что-то на пол. Глаза его сверкали злобой. Пруденс стояла рядом с каменным выражением лица.

– Черт тебя подери, это же вода! – закричал он служанке. – Вода! Ты что, тоже стала убежденной трезвенницей, как его светлость?

Корделия кипела от ярости. Сжав кулаки, она подошла к отцу, борясь с желанием накинуться на него.

– Нет, отец! – вскричала она, не давая Пруденс ответить. Он вскинул на нее глаза и попытался сунуть бутылку Пруденс, которая не желала ее брать.

– Это я налила в нее воду, – сказала Корделия, выхватывая из рук отца бутылку. – И нашла я ее в вещах Пруденс. Как тебе не стыдно! Неужели ты и дня не можешь прожить без спиртного?

– Послушай, Корделия, – начал он.

– Не надо! – Она слышала, как отворилась и снова закрылась дверь, но не обращала на это внимания, как не обратила внимания на то, что вошел герцог. – Не пытайся убедить меня, что тебе надо было совсем чуть-чуть, что ты просто хотел согреться. Ты всегда так говоришь, а потом напиваешься до беспамятства.

И тут она обратила свой взор на Пруденс.

– А ты… ты! Не могу поверить, что это твоих рук дело. Ты же прекрасно знаешь, что ему нельзя пить, знаешь, что это губит его, и все же за моей спиной…

– Я служу вашему отцу, – отрезала Пруденс, оправившаяся от шока, который испытала при появлении Корделии.

– Да? Но ведь это я плачу тебе жалованье, пока он валяется пьяным.

– И вы же выставили бы меня за дверь, если бы не он!

Корделию поразило, с какой злобной убежденностью она это сказала.

– Что ты имеешь в виду? Да, мы с тобой действительно не очень ладим, но я никогда не собиралась тебя выгонять.

– А он говорил совсем другое, – ответила Пруденс, указывая на викария. – Он сказал, что после смерти матери вы собирались рассчитать меня. И утверждал, что именно он уговорил вас меня оставить. Он говорит, что я работаю у вас только благодаря его стараниям.

Корделия рот раскрыла от удивления. И повернулась к отцу, ища объяснений. Он не проронил ни слова. И это было подтверждением того, что Пруденс не лгала.

А она столько времени надеялась, что он переборет себя и вновь станет прежним! Бездна отчаяния, разверзшаяся перед ней, поглотила все пустые надежды.

Она уже не могла говорить в полный голос, а лишь прошептала:

– Папа, это правда? Ты говорил Пруденс, что я собираюсь рассчитать ее?

Он опустил глаза, стиснул руки.

– Ты всегда утверждала, что не любишь ее.

Ответ его лишил ее последней надежды.

– Ты говорил Пруденс, что я собираюсь ее рассчитать? – повторила она.

– Может быть, после смерти твоей матери, – пробормотал он, – я намекал…

– После смерти ее матери? – перебила его пораженная Пруденс. – Трех дней не прошло, как вы сказали мне, что, если я не поеду с вами, вы позволите мисс уволить меня. Три дня назад вы это говорили!

Викарий лишь пожал плечами, и Пруденс обратилась к Корделии.

– Клянусь, мисс, он уверял, что вы не желаете держать меня. Я никогда бы не пошла против вашей воли, если бы не думала… Я верила ему, когда он говорил…

– Как давно вы снабжаете его вином? – ледяным тоном спросила Корделия. Герцог стоял рядом и слышал каждое слово, но ее это не волновало. Она хотела знать правду.

Пруденс взглянула на викария. Тот, казалось, готов был растерзать всех. В отчаянии она обернулась к Корделии.

– С тех самых пор, как вы попросили его не пить больше горячего молока с вином. Он пришел ко мне за ключами от погреба, у вас он их просить не хотел. Я сказала ему, что, если он будет брать вино без вашего ведома, вы решите, что его воруем мы с Мэгги. Тогда он и сказал, что достаточно любого предлога, чтобы вы уволили меня.

– Он солгал, Пруденс. – Корделия с трудом выговорила эти слова. – Я понимала, что в твоем возрасте трудно найти новое место. Я никогда бы тебя не уволила. И отцу ничего подобного не говорила.

Пруденс сникла, губы ее тряслись, язык не слушался ее.

– Ох, мисс, а я-то думала… Простите меня… простите…

Корделии казалось, что сердце ее вот-вот разорвется. Они оба обманывали ее, сговаривались за ее спиной, говорили о ней как о каком-то чудовище. Она не могла даже взглянуть на них, особенно на отца. Лжец, обманщик! Она отвернулась к стене. Слезы застилали ей глаза.

– Я не стану держать на вас зла, мисс, если сейчас вы уволите меня, – обреченно сказала Пруденс.

Корделия слышала ее слова словно издалека, но не могла отвечать. Слишком много всего навалилось на нее. Она вспоминала, сколько раз выливала вино из бутылок, сколько раз жаловалась Мэгги и Пруденс, что отец не в силах с собой справиться. Сколько раз заставали они ее плачущей от бессилия что-либо сделать. И все это время…

Она не смогла сдержать рыданий. Она уедет, уедет немедленно!

– Мисс, что со мной будет? – жалобно спросила Пруденс. – Прошу вас, скажите, я должна знать.

Корделия заставила себя вернуться к настоящему. Уехать она успеет.

Не поворачиваясь к Пруденс, она сказала:

– Я не могу наказывать тебя за прегрешения отца.

– Но, детка, все совсем не так, – попробовал оправдаться викарий.

Она продолжала, словно не услышав его слов:

– Но, думаю, ты понимаешь, почему я не могу позволить тебе сопровождать нас. Ты можешь вернуться в Белхам к своим обязанностям. Мы… обсудим все подробно, когда я вернусь.

– Благодарю вас, мисс, – быстро проговорила Пруденс, хватая Корделию за руку. Но Корделия не обернулась к ней.

– Вы так великодушны, – сказала Пруденс, отпуская ее руку. – Я вернусь следующей почтовой каретой.

– Ты этого не сделаешь! – возразил викарий. – Корделия, нет причин отсылать ее. Пусть она обещает соблюдать твои проклятые требо-вания….

Корделия бросила на него возмущенный взгляд, и он умолк. Возможно, он прав и ничего страшного не случится, если позволить Пруденс остаться, но Корделия просто не могла сейчас видеть эту женщину.

– Пруденс возвращается, – твердо сказала она.

– Но тебе необходима компаньонка! – заявил викарий. – Если она вернется в Белхам, мы вернемся с ней. И это положит конец планам, придуманным тобой и… этим господином. – Слово «господин» он произнес с нескрываемым презрением и кивнул головой в сторону стоявшего молча герцога.

– Ты можешь возвращаться в Белхам, отец, если пожелаешь, – отрешенно сказала Корделия. – Но я с тобой не поеду.

Пораженный викарий отступил на шаг.

Корделия собрала всю свою смелость и продолжала:

– Я поеду в Лондон. С тобой или без тебя, но я встречусь с лордом Кентом… и с господином Генделем. С тобой или без тебя, но я постараюсь помочь брату его светлости. Без тебя будет труднее, но мне все равно.

– Почтовая карета в Белхам отправляется через несколько часов, – сдержанно сообщил Себастьян.

– Вам это по нраву, не так ли, ваша светлость? – презрительно фыркнул викарий. – Вам хотелось бы, чтобы я просто покинул место действия. Тогда вы могли бы беспрепятственно соблазнять мою дочь!

– Отец! – в ужасе вскричала Корделия.

Но его было не удержать.

– Уж не подстроили ли вы все это, лорд Веверли? Может, вы заметили, как Пруденс передавала мне вчера бутылку, и рассказали об этом Корделии?

Корделия готова была метать гром и молнии, но герцог крепко сжал ее руку.

– Неужто вы не имеете никакого сострадания к своей дочери? – Голос его звенел от негодования. – Три года вы позорили ее перед соседями, наговаривали на нее слугам, а теперь надеетесь выйти сухим из воды, обвиняя меня и оскорбляя ее? Что же вы за отец?

Викарий опешил. Он весь съежился и покачал головой.

– Все было совсем не так.

– И как же все было на самом деле? – не сдержалась Корделия. – Что я такого сделала, что ты научил слуг меня ненавидеть?

Он смотрел на нее взглядом затравленного зверя.

– Ты забрала мою свободу. Я имел право пить, когда пожелаю, но ты заставляла меня хитрить и изворачиваться. Ты заперла погреб, ограничивала меня в вине… – Он помолчал, а потом добавил: – Ничего удивительного, что мне приходилось лгать, чтобы получить то, что было мне необходимо. А нужно-то мне было лишь немного вина. Разве это преступление?

Раньше он умел найти ее сочувствие, но на сей раз это ему не удалось. Она вспомнила те ночи, когда он напивался, а она должна была наутро выхаживать его. Вспомнила часы, которые она просиживала над счетами, размышляя о том, что им делать, если отец потеряет место.

Она могла испытывать только горечь, горечь и разочарование. Отец ее оказался совсем не тем человеком, нежели она себе представляла. Он просто пьяница, эгоистичный и жестокий, страсть к вину застила ему глаза, даже дочери своей он не знает, видит в ней лишь надзирателя.

– Я поняла, что допустила непоправимую ошибку, отец, – прошептала она. Пруденс в изумлении уставилась на нее. Корделия понимала, что и герцог поражен, но ей было все равно. – Я не должна была удерживать тебя от пьянства. Ты хочешь выпить вина? – Голос ее был тверд. – Отлично. Пей, если хочешь. Напивайся до беспамятства.

Она отшвырнула ногой валявшуюся на полу бутылку.

– Пей вино и бренди. Пей сколько влезет. Купайся в вине. Доставляй себе удовольствие. – Она подобрала юбки. – Но я не буду больше писать за тебя проповеди, не буду убирать твою блевотину и никогда, никогда не буду извиняться за тебя перед прихожанами! – Взгляд ее был гневен. – Можешь приглашать их в свой дом на службу во имя Бахуса! – Она развернулась и тихо добавила: – Меня там не будет.

И пошла прочь.

– Куда ты, детка? – крикнул ей вслед отец.

Не говоря ни слова, она направилась к двери.

– Подожди! – закричал он.

– Не думаю, что она захочет сейчас вас видеть, сэр, – сказал герцог. – Помогите Пруденс собрать вещи, а я позабочусь о Корделии.

– Иди сюда, детка! – услышала она жалобный крик отца. Она распахнула дверь, вышла и захлопнула ее за собой. Корделию не волновали взгляды постояльцев в общей зале. Она взяла свою накидку, набросила ее на плечи и вышла на улицу.

Мороз не мог остудить ее ярость. Она брела по промерзшей улице и бормотала:

– Дура! Идиотка!

Как она могла быть настолько слепа! Она старалась спасти их обоих от нищеты и рассчитывала на какую-то благодарность. И отца она представляла совсем не таким, каким он оказался на самом деле. Она думала, что он пытается бороться с горем, поэтому не в силах с собой сладить. Но все было иначе.

Она натянула капюшон пониже, но никак не могла справиться с завязками. А он, он забыл про все, что она для него сделала, и видел в ней лишь помеху. И она не понимала этого! Напрасно старалась!

Она была настолько поглощена своим горем, что даже не слышала, что герцог идет за ней, пока он не догнал ее. Он не пытался остановить ее, даже не дотрагивался до нее. Просто шел рядом, засунув руки в карманы и глядя вперед.

Они шли некоторое время молча, только снег хрустел под ногами. Его, казалось, не беспокоило ее молчание, а она была в таком негодовании, что даже не могла облечь его в слова.

Ветер наконец пробрал ее до костей, но и остудил ее гнев. Она замедлила шаг. Они дошли уже до окраины городка, домики стали попадаться реже и реже. На перекрестке она свернула на пустынную колею, и вскоре они уже шли по проселочной дороге, которая привела их к замерзшему ручью.

Она остановилась под раскинувшим голые ветви дубом и стала смотреть на ледяную ленту ручья. Руки она засунула под мышки, чтобы хоть немного согреться. Тишина, окружавшая их, дала ей силы, и она наконец заговорила.

– Вы были правы, – прошептала она, не поднимая на него глаз.

– В чем?

Звучавшая в его голосе нежность странным образом успокоила ее.

– Сами знаете в чем. И про отца, и про меня, про все… – Она вдохнула холодный воздух. – Каждое утро я его лечила, помогала ему справляться с последствиями его пьянства. Я писала за него проповеди, вместо него посещала больных, придумывала оправдания его поведению и уверяла себя, что в один прекрасный день он бросит пить. Но ведь этот день не настанет никогда.

Она наконец повернулась к нему, ожидая увидеть на его лице самодовольную улыбку. Но он смотрел на нее задумчиво, даже немного растерянно.

– Да, кажется, не настанет. Чем больше вы будете потакать ему, тем большего он будет требовать. Лучше дать ему волю, не то он и вас погубит. Если он погубит себя, что ж, значит, так суждено.

Он говорил о том, чего она в глубине души боялась больше всего, и все это было правдой.

Прошло некоторое время, прежде чем она смогла заговорить.

– Ведь это я сделала его таким, не так ли? И все потому, что хотела скрыть ото всех его пороки.

– Нет! – В глазах его сверкнули искры гнева. – Вовсе нет! Ваш отец сам выбрал забвение от вина. Вы по-своему пытались отучить его от пьянства. Кто-то, возможно, действовал бы по-другому. Но ничто не поможет, если он сам не захочет бороться со своим недугом.

– Вы говорили, что я должна была дать ему самому разбираться с последствиями.

– Забудьте все, о чем я говорил. – Ласково взглянув на нее, он протянул руку в перчатке, чтобы убрать прядь волос с ее лба. – Я не учитывал того, насколько вы к нему привязаны, считал его всего лишь старым эгоистом, которому, кроме выпивки, ничего не нужно, и просто понять не мог, почему вы его защищаете. – Он улыбнулся. – Но сегодня в карете я увидел того самого человека, который воспитал вас, и подумал, что, будь у меня такой отец, я бы жизнь положил, только бы оградить его от зла. Дочери трудно быть сильной, когда сила эта требуется на то, чтобы противостоять отцу.

У нее задрожали губы.

– Я… я не знаю, что теперь делать. Моя тактика оказалась неверной. – Слезы застилали ей глаза. – Но все равно я не могу спокойно смотреть, как он спивается.

– Возможно, у вас нет выбора, – ответил он, смотря мимо нее на матовый лед, сковавший ручей. – Порой приходится отойти в сторону, чтобы защитить себя от тех, кто может тебе навредить… даже если это те, кого любишь.

В голосе его слышалась неподдельная горечь. Она смотрела на его побледневшее лицо, искаженное болью.

– Вы говорите как человек, которому самому пришлось отступить в сторону, – тихо сказала она. Неужели он так переживает из-за Ричарда? Или говорит о ком-то другом?

Он перевел взгляд на нее. И, поколебавшись, словно решая, стоит ли продолжать этот разговор, сказал отрывисто:

– Вам наверняка известны слухи о моем отце, о том, что он разорил семью.

Она промолчала. Ей не хотелось признаваться, что ей действительно все известно от Гонорины.

Он снова отвернулся.

– Все так и было. Ни любовь моей матери, ни ее смерть, ни мои просьбы… ничто не действовало. Я отправился в Индию, потому что не мог смотреть, как он роет себе могилу.

Она протянула ему руку, и он крепко сжал ее ладонь.

Ветер разметал его волосы, но глубокие морщины на его челе разгладились.

– Я не должен был поучать вас, как обращаться с отцом. – Он снова посмотрел на нее, почти с улыбкой. – Наверное, я решил, что преуспею с вашим отцом в том, в чем не преуспел со своим.

– Жаль, что вам это не удалось.

Он взял ее другую руку, растер замерзшие пальцы.

– Но с вашим отцом еще не все потеряно. Он любит вас. В нем сохранилось что-то человеческое. Немногое, но сохранилось. И он ждет кого-то, кто пробудит это человеческое. Наверное, это будете не вы, ведь вы для него – Немезида.

– Но кто же это будет?

– Кто знает? Возможно, он обойдется и без посторонней помощи. Если вы перестанете на него давить, он сам найдет в себе силы. Он еще удивит вас.

– После сегодняшнего я уже ничему не удивлюсь. Раньше я считала, что ему нужно время, чтобы привыкнуть к смерти мамы. Но прошло уже три года… Сегодня я потеряла всякую надежду на то, что он когда-нибудь станет прежним.

Слезы, которые она сдерживала, хлынули потоком. Они текли по щекам, и Корделия отвернулась – ей не хотелось, чтобы Себастьян смотрел на нее.

– Прошу вас, Корделия, – сказал он и, не давая ей сказать ни слова, заключил ее в свои объятия.

А ей так хотелось выплакаться! Она прижалась лицом к его жилету, который тут же намок от ее слез. Она рыдала, и тело ее сотрясалось от рыданий. Но он, казалось, не замечал ни того, что она испортила его жилет, ни того, что прижималась к нему, как напуганный котенок, а просто гладил ее по спине и шептал на ухо что-то ласковое.

– Это… все это… бесполезно, – говорила она между рыданиями. Стараясь успокоиться, она ловила ртом морозный воздух. – Я не могу… сделать его прежним. И не могу жить с ним теперешним.

– Тогда вам придется жить без него, – шепнул Себастьян.

Корделия истерически рассмеялась.

– Да! Жить без него! Разве такое возможно! – Она утерла слезы и попыталась взять себя в руки. – Разве могу я оставить отца и отправиться в Лондон?!

Он молчал, и она подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Обычно столь уверенный в себе герцог выглядел озадаченным.

– Я понимаю, что вы не это имели в виду, – поспешила добавить она. – Мы оба прекрасно знаем, что порядочная девушка не должна отправляться в Лондон сама по себе, да еще затем, чтобы стать композитором. – Она старалась говорить беззаботно, но в голосе ее слышалась горечь. – Я хотела сказать, что, будь это легко, в Лондоне было бы полно предприимчивых женщин, решивших попробовать себя на мужском поприще – в медицине, политике, юриспруденции. И это подрывало бы устои нашего общества.

– Вне всякого сомнения, – сухо согласился он, но по лицу его она не могла понять, как отнесся он к ее словам.

Она судорожно перевела дыхание.

– Нет, я смогу преуспеть на композиторском поприще лишь в том случае, если нам удастся обмануть вашего брата. А для этого вам… нам необходим мой отец. Значит, без него мне обойтись не удастся, не так ли?

Напрасно ждала она от него ответа, напрасно не спускала с него глаз. Она хотела невозможного – чтобы он объявил, что переменил свое решение и розыгрыша не будет. Чтобы сказал, что готов представить ее лорду Кенту в качестве композитора, или даже предложил отвезти в Лондон ее одну.

Но он не стал бы этого говорить. Умом она прекрасно все понимала. Но сердцем – нет.

«Глупое ты, мое сердце, – думала она. – Что ты со мной делаешь?»

Он мрачно улыбнулся.

– Вы правы. Вам невозможно без него жить. – Он явно испытывал неловкость. – Я говорил не подумав.

Свинцовая тяжесть сдавила ей грудь.

– На вас это не похоже, ваша светлость. – Она попыталась освободиться из его объятий.

Пальцы его скользнули под ее накидку, по рукавам платья, и он притянул ее ближе к себе.

– Вы же знаете, что если бы я мог освободить вас от вашего батюшки, я бы сделал это. – Глаза его, отливавшие золотом, пылали огнем, который он не в силах был скрыть.

Она уперлась руками ему в грудь.

– Правда?

– Конечно. – Как она могла в этом сомневаться?

– Почему? – Спросила она, сама того не желая. Но сказанного слова не воротишь.

Он задумчиво смотрел на нее.

– Почему?

– Да, почему вы хотели бы освободить меня от отца?

Он тяжело дышал, видно было, как он волнуется.

– Может, потому, что, когда я смотрю, как он издевается над вами, я вспоминаю, как отец мучил моих сестер. А это просто невыносимо.

Она ожидала иного ответа, но он объяснил все весьма разумно. Она уставилась на свои руки, теребившие его вышитый жилет.

– Понятно. Я напоминаю вам ваших сестер. – Да, кажется, он просто создан для того, чтобы защищать кого-нибудь. – Вы действительно часто ведете себя так, словно я ваша сестра.

Он рассмеялся, и она подняла голову. Себастьян смотрел на нее так внимательно, что у нее дыхание перехватило.

– Сестра, – повторил он иронично. – Он протянул руку и провел пальцем по ее шее, там, где пульсировала голубая жилка. – Почти родная.

И тут он резко отдернул руку и прикрыл глаза, будто, не видя ее, мог что-то изменить.

Ей это не понравилось. Теперь, когда отцовский обман раскрылся, она так нуждалась в чьей-то поддержке, и почему-то ей хотелось, чтобы поддержка эта исходила от Себастьяна. Поэтому она сделала то, чего раньше не позволяла себе ни с кем.

Она его поцеловала.

Это был поцелуй легчайший, она едва коснулась губами его щеки. Но Себастьян тотчас раскрыл глаза и, не успела она перевести дыхание, приник к ее губам, пальцы его стиснули ее руки, он прижал ее к себе. Этот поцелуй не был робким и нерешительным. Он был исполнен страсти, он был требователен и смел. Вспомнив о том, первом поцелуе, она приоткрыла рот. Издав тихий стон, он приник к ней, а она обняла его за шею.

Руки его сомкнулись на ее талии, и она подчинилась его власти.

Ледяной ветер свистел вокруг, клонил к земле ветви деревьев, но ничто не могло охладить его пыл. Она тоже забыла о холоде, потому что ласки его разожгли ответный огонь в ее душе.

Наконец губы его скользнули по ее щеке и замерли у уха.

– Вам следовало позволить мне видеть в вас лишь сестру, – шепнул он и коснулся губами мочки ее уха, отчего она вся затрепетала. – Тогда вы были бы в безопасности.

– Я слишком долго вела безопасную жизнь. – Она едва успела перевести дыхание, а он уже целовал ее в шею, в ямку под ключицами. – И что она дала мне?

Не говоря ни слова, он распустил шарф, укутывавший ее, и бросил его в снег. Когда язык его коснулся ложбинки меж ее грудей, она лишь запустила руку в его шелковистые волосы.

– Как ты прекрасна, – шептал он, прижимаясь к ее груди. – Невообразимо прекрасна. Твоему отцу следовало бы держать тебя взаперти.

Она напряглась и оттолкнула его голову. Он выпрямился, и она была поражена его диким взором.

– Вы… вы все время так говорите, – шепнула она. – Наверное, вы считаете меня страшной распутницей, которую надо прятать от мужчин.

Он попытался улыбнуться.

– Вовсе нет. Но ты такая милая, такая притягательная, я… я не могу с собой совладать. – Он провел рукой по ее щеке, тронул пальцем ее губу. Она почувствовала вкус кожи его перчатки. Кончиком языка она провела по тому месту, до которого дотронулся его палец, и тут он поцеловал ее так страстно, что губы ее еще долго дрожали после этого поцелуя.

– Мы, мужчины, народ опасный, Корделия. Мне нельзя целовать вам даже руку, но я сгораю от желания припасть к ней. И не только это.

Рука его скользнула по ее шее, замерла на плече. Корделия стояла как громом пораженная, не в силах думать ни о чем, не в силах даже пошевелиться.

– Да, и не только это, – повторил он. Глаза его потемнели, он обнажил ее плечо.

Она не могла понять, что с ней творится, почему она стоит истуканом и позволяет делать с собой такое. Но от его ласк сердце ее колотилось бешено, и ей хотелось ласкать его в ответ. И еще – она боялась голодного блеска его глаз.

А может, она просто сошла с ума? Как бы то ни было, но она лишь вздохнула чуть слышно, когда пальцы его добрались до ее локтя, а потом скользнули под платье дальше, к груди.

А он уже высвободил нежную грудь, коснулся соска, который стал твердым, как камешек, и его кожаные перчатки казались ей на удивление теплыми. Она была как зачарованная. Но, когда она наконец собралась с силами и готова была возмутиться, было уже слишком поздно, ибо он закрыл ей рот поцелуем. Рука его покоилась на ее обнаженной груди, а другой он крепко держал ее за талию, не давая даже пошевелиться.

Время словно остановилось, и она растворилась в океане неведомых раньше ощущений. Он ласкал ее грудь, которая напряглась и округлилась, как сочный персик, и пальцы его то сжимали ее до боли, то касались движениями легкими, почти воздушными.

Когда же он достиг непонятным образом того, что ей самой захотелось большего, он коснулся ее соска губами. Она и представить не могла, что позволит такое мужчине, и отпрянула, это было так пугающе и так неизъяснимо приятно, что она не могла терпеть этого долее.

Боже, это же недопустимо, в ужасе подумала она и схватилась рукой за его волосы, намереваясь оттолкнуть его, но пальцы ее только развязали ленту, которой были стянуты его волосы, и они рассыпались в ее руках тяжелой волной.

Он приник к ее груди с еще большей страстью, губы ее сами прошептали его имя, руки притянули его голову ближе, и вдруг ей безумно захотелось, чтобы он поцеловал и вторую грудь. Врожденная скромность заставила ее ужаснуться этой мысли, но ей вдруг надоело руководствоваться скромностью. Скромность – это то, что придумали старики, чтобы отучить женщин ждать от мужчины этих невероятных удовольствий.

И тогда она забыла и о скромности, и об осторожности. Зарывшись пальцами в волосы Себастьяна, она прижимала его к себе, и он вознаградил ее, заставив ее тело петь от восторга, пробудив его от долгого сна.

Он оставил грудь ее лишь для того, чтобы прошептать:

– Это безумие! – Но ласк своих он не оставил, осыпая поцелуями ее шею и подбородок. – Я говорил, мы, мужчины, народ опасный, – сказал вдруг он.

Она успела заметить выражение раскаяния на его лице, но слышать его замечания было выше ее сил, поэтому она вновь сама поцеловала его.

Он застонал, его золотистые глаза светились желанием.

– Черт подери, но не такой опасный, как прекрасные девственницы!

И тут она поняла, что зашла слишком далеко. Он резким рывком привлек ее к себе, на лице его была написана безумная решимость. Толчком он просунул колено между ее ног. Она не успела ничего сказать, потому что рот его грубо, требовательно приник к ее рту. В полузабытьи она раздвинула ноги, и он, привалив ее к стволу дерева, приподнял ее юбки.

И тут с дерева на них рухнула груда снега.

Он залепил им глаза, засыпал волосы, и они отступили друг от друга. Корделия отряхивала снег с лица, и, почувствовав холод на груди, поняла, что снег попал ей под платье.

Это и привело ее в чувство. Лицо ее пылало от стыда, она наконец осознала, сколь непростительным образом вела себя. Отвернувшись от Себастьяна, она стала вытряхивать снег из платья, и была так смущена, что не представляла себе, как повернется к нему лицом. А он, чертыхаясь, стряхивал снег с плеч.

Дрожа, она оправила платье, опустила юбки. Потом, судорожно оглядываясь, стала искать свой шарф. Он валялся на снегу неподалеку. Корделия схватила его, повязала торопливо, словно это могло свести на нет те несколько минут, на которые скромность покинула ее.

Себастьян перестал чертыхаться, и она не увидела, а скорее почувствовала, что он подошел к ней. Он тронул ее за плечо, и она вздрогнула, но не отпрянула. Не говоря ни слова, он поправил ее накидку, которая болталась у нее за спиной, укутал ей плечи, стараясь защитить от холода, и развернул Корделию лицом к себе.

На его ресницах и волосах лежал снег. Но блеск его глаз, казалось, растопит его, ибо взор его пылал страстью.

– В том, что случилось, моя вина, не ругайте за это себя, – сказал он, но голос выдавал его. Он помолчал, словно собираясь с силами, и продолжал почти угрожающе: – Тем не менее я должен предупредить вас, Корделия. Я всего лишь мужчина, а не святой, и вы пробуждаете во мне самые низменные желания. Если я вновь окажусь с вами наедине, боюсь, я не сумею отвечать за себя.

Взор его упал на ее губы, лицо его напряглось. Он посмотрел ей в глаза.

– Если вы хотите оградить свою добродетель, держитесь от меня подальше.

Слова его были ей укором. Он сказал, что ее вины не было, но то, как он это говорил, свидетельствовало об обратном. И он велел ей держаться от него подальше, будто одно ее присутствие являлось для него непреодолимым соблазном. Да, конечно, она вела себя ужасно, разрешала ему всяческие вольности, позволила почти раздеть себя. Была бы она настоящей леди…

Но неужто он не мог не указывать на то, что, когда он ее целует, она забывает о приличиях?

Чувства ее были в смятении, гордость задета, она не могла бороться с краской, заливавшей ей лицо. Так что разумно ответить она была не в силах.

– Не волнуйтесь, ваша светлость, я не имею обыкновения искушать джентльменов против их воли. Обещаю вам, что в будущем постараюсь избавить вас от столь неблагонадежного общества.

– Черт подери, я не это имел в виду, – возмутился он, но она, закутавшись в накидку, уже шла по тропинке, которая привела их сюда.

– Корделия! – крикнул он ей вслед.

– Оставьте меня в покое! – ответила она, пробираясь по снегу.

Слава Богу, когда она бросилась бежать по дороге, ведущей в город, он не пытался ее остановить.

10

Викарий видел из окна гостиной, как его дочь быстро шла по дороге, герцог следовал за ней немного позади. При виде сего благородного красавца у викария сжались кулаки.

Если бы не этот высокомерный и праздный господин, думал он, сейчас бы они с Корделией спокойно сидели дома. Этот губитель выманил их обоих, вырвал из привычного окружения и определенно вредно влияет на девушку.

Никогда раньше Корделия не говорила с ним так жестко, как в эти последние два дня. Она даже припугнула его Священным писанием. А ведь это он сам учил ее когда-то, толковал непонятные места.

Сегодня утром, припоминал он, Корделия разве что не приказала ему отослать Пруденс, а затем удалилась вместе с этим нахальным господином.

«Ах бесстыжий, развратный лорд!» – подумал он, заметив, какими глазами герцог смотрит на Корделию. Затем его взгляд привлек румянец на лице дочери и снег в ее волосах. Он все более волновался. Снега не выпадало со времени их приезда. Она что, валялась в снегу? Чем она занималась все это время с герцогом?

Викарий оттер стекло, запотевшее от его дыхания. Видно стало лучше. Замерев, он следил за тем, как герцог догнал ее, взял за руку и что-то сказал, а она вырвала руку и пошла далее по направлению к гостинице.

И тут викарий заметил, что волосы герцога взлохмачены: перед выходом из гостиницы тот явно выглядел иначе. В ужасе он искал и другие признаки непорядка во внешности обоих и, ему казалось, находил их.

С его губ сорвалось проклятие. Помогаешь этому холеному господину, а он положил глаз на твою дочь… дьявол его побери. Он за все поплатится, даже благородное происхождение его не спасет.

Корделия вошла во двор гостиницы, выражение ее лица встревожило викария. Похоже, она была сердита на кого-то.

На герцога, вероятно, решил он. Конечно же на него. Этот негодяй чем-то расстроил ее. Скорее всего дело в этом. Что еще могло так обидеть ее?

Конечно же не слова викария. Не могла она все еще злиться на это.

Он нахмурился. А может быть, и могла. Он ведь сам многое испортил. Он сначала не собирался выговаривать ей за то, что она запирает вино, делая его несчастным в его собственном доме. Она сама принудила его к этому, устроив скандал из-за фляжки бренди.

Боже правый, неужели она думает, что он сам не понимает, что последнее время становится все более привязан к спиртному? Но он же не пьяница… он не смог бы читать такие вдохновенные проповеди, будь он пьяницей…

Он действительно несколько зависел от нее последнее время, но собирался исправиться, правда собирался… Он бы выкарабкался наверняка, если бы не этот лорд Веверли, который помешал всем его попыткам.

Корделия вошла в гостиницу, и викарий отошел от окна, размышляя о том, что же ему делать дальше. А если она действительно поедет в Лондон одна?

Это было совершенно невозможно. Конечно же она этого не сделает. Корделия благовоспитанная девушка и не погубит свою репутацию, отправившись в Лондон с герцогом.

Он хрустнул пальцами в негодовании. Даже если она собирается совершить подобное безумие, он не допустит этого. Он запрет ее здесь, в гостинице, и ничего у герцога не получится. Беда в том, что она девушка слишком самостоятельная. Как теперь вырвать ее из когтей лорда Веверли, не вызвав еще большего гнева с ее стороны?

Дверь в комнату отворилась. Он повернулся и увидел, что Корделия смотрит на него как злая фурия; лорд Веверли стоял за ее спиной.

– Отец, ты отослал Пруденс? – спросила она. – Хозяин гостиницы сказал мне, что почтовый дилижанс только что отбыл.

Сейчас перед ним стояла уже не робкая и любящая дочь, какой он всегда ее знал, а непокорная и требовательная особа, ничем не похожая на его Корделию. Как ему сейчас хотелось выпороть ее. Возможно, если бы он делал это прежде, то сейчас бы не оказался в столь неприятном положении.

Когда она была ребенком, с ней просто было ладить. Что же теперь случилось?

– Да, Пруденс уехала, – ответил он. – Она недолго решала. Твой гнев ее напугал.

– Мудрая женщина, – промолвил лорд Веверли.

Корделия сверкнула глазами на герцога.

– Это семейное дело. Оно касается только моего отца и меня. Ваша светлость, будьте добры, оставьте нас.

– Нет, – вдруг заявил викарий, – пусть слушает. Я должен кое-что сказать.

Корделия медленно повернулась и взглянула ему в лицо. Ее подбородок дрожал, так бывало и в детстве, когда он отчитывал ее за что-нибудь. Девочкой она с трудом переносила его замечания. Она чувствовала себя уязвленной, даже если он просто неодобрительно смотрел на нее.

У нее было ощущение, что он слишком далеко зашел на этот раз.

– И что же ты должен сказать, отец? – спросила она.

Поморщившись от ее резкого тона, он сказал:

– Ты собираешься ехать в Лондон?

Она молчала. Лорд Веверли помрачнел, казалось, он хотел что-то сказать, но передумал.

– Да, – произнесла она к явному облегчению герцога и недовольству отца. – Я повторяю, что не хочу ехать без тебя, но если по-другому не получается, то поеду одна.

– Без компаньонки? Ты собираешься открыто путешествовать с герцогом, не беспокоясь за свою репутацию?

– Нет-нет, – вмешался герцог.

Руки Корделии сжались в кулаки.

Лорд Веверли встал рядом с девушкой и обратился к ее отцу:

– Я обещал вашей дочери, что не буду настаивать на том, чтобы она делала что-либо порочащее ее репутацию. Если вы не поедете с нами, она останется.

Корделия даже не взглянула на герцога.

– Я еду в Лондон, отец, с тобой или без тебя и без всякого разрешения его светлости. У меня есть средства. Этого более чем достаточно для безопасного путешествия.

– Я не допущу этого, пока жив! – воскликнул герцог.

– Вы не сможете помешать мне, – она повернулась лицом к герцогу, уперев руки в бока. – Ваш брат, насколько мне известно, очень нуждается в помощи, и мой долг помочь ему, ведь я так его обманула.

Викарий подавил в себе желание спросить, а каков же ее долг по отношению к родному отцу, поняв, что в этот момент, по всей вероятности, она бы не сказала ничего.

– Я не хочу чувствовать себя виновным в том, что разрушил ваше будущее, – молвил лорд Веверли. Казалось, он готов был задушить Корделию, и на мгновение викарий подумал, что, может быть, это было бы к лучшему.

– Не волнуйтесь, вам не придется отвечать за это, – и она опять обратилась к отцу, – и тебе тоже, я достаточно взрослая, чтобы поступать так, как мне вздумается.

По выражению ее лица было легко понять, что ей как раз хотелось поехать в Лондон. И нужно было разубедить ее, так как она не думала обращать внимание на речи герцога.

– Да, ты взрослая, – согласился он. – Но будь уверена, я последую за тобой всюду, поэтому давай не будем больше говорить о том, что ты едешь в Лондон сама по себе. – Он помолчал в задумчивости, затем вздохнул. – Конечно, поскольку Пруденс уехала, тебе нужна компаньонка. Не можешь же ты путешествовать с двумя мужчинами.

Она раздраженно махнула рукой.

– Не будь нелеп, отец. Ты сам знаешь, что лучше тебя компаньона не найти. Викарий попытался возразить, но Корделия жестом остановила его. – Если же ты так настоятельно требуешь, чтобы моей компаньонкой была женщина, то я сама себе ее выберу. Пусть это будет Гонорина.

Викарий от удивления открыл рот. Холера ее забери, выбрать Гонорину! Он-то надеялся, что, настаивая на компаньонке, задержит отъезд на пару дней, возможно, Корделия и передумает за это время. Хотя ему бы следовало знать, что Корделия добьется своего. То же самое было и с этими несчастными хоралами.

Но Гонорина, Боже мой!

Он испустил стон, а Корделия прибавила:

– До Йорка всего полдня пути, хорошо бы наведаться к ней. Если у нее нет каких-либо неотложных дел, я уверена, она будет рада сделать нам одолжение.

«Несомненно, – подумал он, – Гонорина будет счастлива сделать мою жизнь невыносимой. Мало того, что она остра на язык, он у нее еще и без костей. К тому же эта бестия еще и привлекательна. Когда Флоринда была жива, мне удавалось избегать встреч с Гонориной. Но теперь, когда Флоринда умерла…»

Он вздохнул, думая о том, что Корделия и не подозревает, что было между ним и Гонориной до его женитьбы на Флоринде. Нет, Гонорина вовсе не годится в компаньонки.

– Мы не можем попросить Гонорину провести с нами столько времени, детка, – возразил он. – У нее своя жизнь.

Корделия фыркнула и заносчиво подняла голову, на мгновение чем-то напомнив ему Гонорину.

– В своем последнем письме она писала, что скучает. Я уверена, что она с большим удовольствием съездит в Лондон. Кроме того, она одна из тех, кто знает о моей музыке и об обмане, и с радостью поможет мне выйти из затруднительного положения.

– Поэтому давайте скорее отправимся в Йорк, чтобы заручиться ее помощью, – предложил лорд Веверли.

Викарий бросил на герцога злобный взгляд, получив в ответ ослепительную улыбку. Наглец! Любому было бы очевидно, что он получает удовольствие при мысли о том, что способен досадить викарию. Когда-нибудь Освальд найдет способ отплатить этому негодяю за все несчастья, которые он навлек на семью Шалстоунов.

– Однако, Корделия… – начал он вкрадчивым тоном, но замолчал. Он бы мог отказаться от компаньонки для нее, поскольку единственным объяснением присутствия Пруденс было спиртное, которое она раздобывала для викария. К счастью, Корделия об этом не подозревала, и он решил не будить лиха.

Если же он еще раз откажется от поездки в Лондон, упрямица просто отправится туда одна. Она загнала его в ловушку.

– Судя по всему, миссис Бердсли может действительно оказаться прекрасной компаньонкой, – добавил герцог.

Внутри у викария все так и кипело, но он не мог ничего изменить и, признав тщетность своих возражений, отказался от дальнейшей борьбы. Да, действительно прекрасной компаньонкой могла бы стать Гонорина, но в этом-то и заключалась проблема.

– Еще минутку, отец, – произнесла Корделия, прерывая его размышления.

Лицо ее вдруг снова стало грустным. И он вновь узнал прежнюю Корделию, обнаружившую его обман. Он чуть не заплакал.

– В чем дело?

– Ты прав. Мне не следовало удерживать тебя от пьянства.

Он подозрительно глянул на нее, а она твердо добавила:

– Я делала это, потому что люблю тебя и не могу видеть, как ты себя губишь. Однако я была не права, пытаясь изменить твою жизнь помимо твоей воли.

– Я бы не сказал… – начал он.

– В любом случае, – продолжала Корделия, отводя от него взгляд, – теперь мне нужна твоя помощь. – Она тяжело вздохнула. – Чтобы осуществить задуманное, надо, чтобы ты был трезвым. Невозможно изучать музыку, если ты пьян или спишь после выпивки.

– Я прошу тебя значительно уменьшить количество спиртного до тех пор, пока мы не закончим все дела в Лондоне. Я уже просила тебя об этом раньше, но ты сказал, что в этом нет необходимости. И все-таки тебе следует признать, что нам было бы легче, если бы ты все время имел ясный ум. – Она посмотрела на него, ее нижняя губа тряслась, в глазах стояли слезы. – Для меня это очень важно. Ее просьба ранила его в самое сердце. Пропади все пропадом, если это действительно так важно для нее. Хорошо, он не будет пить несколько дней.

– Конечно, я не буду напиваться, если ты так переживаешь, – сказал он миролюбивым тоном. – Дело не в том, что я не могу без этого обойтись, – сказал он гордо. – Ты верно заметила, в прошлом мне не было необходимости сдерживаться. Но на этот раз я смогу без этого обойтись, раз нужно.

– Я правда думаю, что это необходимо, отец, – сказала она тихо, и он понял, что она пытается сдержать слезы.

Что-то внутри у него сжалось. Его девочка страдает, и эти страдания доставляет ей он. Ощутив тяжесть на сердце и не в силах более смотреть в ее заплаканные глаза, он прижал ее голову к своей груди. И вдруг он вспомнил, как давно этого не делал, с тех самых пор, как Флоринда умерла. Придется ему уделять ей больше внимания, если он боится потерять ее и хочет уберечь от опрометчивых шагов, чтобы ей не приходилось бежать к лорду Веверли каждый раз, когда она чем-то огорчена.

Какое-то время она оставалась неподвижной в его объятиях.

– Ну-ну, Корделия, детка, – проговорил он, погладив ее по волосам. – Я все сделаю для тебя и буду оберегать.

Корделия заплакала и крепко обняла отца. – О, отец, – прошептала она с такой тоской, что сердце его заныло, – как ты мог так лгать Пруденс? Как?

Взор его вдруг замутился от слез.

– Человеку свойственно ошибаться. – Он не знал, что и добавить. Затем поцеловал ее в темя и крепко прижал к себе. – Этого больше не повторится, обещаю тебе. Все будет хорошо, вот увидишь.

Он поднял голову и посмотрел на лорда Веверли, чьи блестящие на неподвижном лице глаза не отрываясь следили за каждым движением викария, и смутная тревога овладела им.

Никогда уже, подумал он, не будет им так хорошо, как прежде.

11

Себастьян с готовностью подставил лицо холодному злому ветру. Ему хотелось гнать и гнать лошадь, чтобы слиться с ледяным вихрем и совсем перестать чувствовать. Но приходилось ехать вровень с экипажем, в котором сидела эта женщина, пожалуй, самая странная из всех, которых он когда-либо встречал.

Он, конечно, мог бы сесть в экипаж с Корделией и ее отцом, и время бы прошло незаметно. Но последняя встреча с Корделией делала это невозможным.

Мягкая, нежная Корделия, чьи поцелуи скорее напоминали поцелуи куртизанки, а не дочери викария, воспитанной в строгости… В его чреслах томилось желание, и стон срывался с губ.

Как все это было некстати. Если бы он мог себе представить, покидая Лондон, что встретит женщину, которая вызовет в нем такое глубокое сострадание, он, возможно, не стал бы принимать столь деятельное участие в судьбе брата. Корделия каким-то странным образом заставляла его забыть все и любой ценой пытаться защитить ее от негодяя отца.

Он тяжело вздохнул, припомнив последний разговор Корделии и викария в гостинице. Ему так и хотелось вздуть этого негодяя. Сначала он разрывает дочери сердце, а затем утешает ее пустыми обещаниями.

Он не сможет сдержать их. Мужчины часто готовы пообещать все, что угодно, лишь бы не видеть женских слез. Таким человеком был его собственный отец, и викарий, скорее всего, принадлежал к этому типу.

Снова повалил снег – белый, мягкий, предательский. Проклятие вырвалось из груди Себастьяна. Может быть, его преследует злой рок или наказание Господне за увлечение женщиной, когда у него самого уже есть невеста.

Скорее, так оно и есть. Себастьян смахнул снег с лица и поежился, припоминая то, что произошло раньше. Если бы не снег, что обрушился на них, как далеко бы он зашел. Черт возьми, он ласкал ее в таком месте, где их могли видеть. Должно быть, это сумасшествие.

Он пришпорил коня, чтобы вырваться из тяжелых размышлений. Но ни ветер, ни колючий снег не приносили ему желанного облегчения.

Если бы только Корделия не была так нежна и притягательна, подумал он невольно. Ему хотелось назвать ее именно притягательной, потому что, когда она глубоко вздыхала, все ее тело трепетало; от ее наивности, искреннего удивления радостям плоти что-то сжималось в нем. И даже сегодняшние притворные протесты Корделии…Но потом, когда он велел ей держаться подальше от него…

Он поморщился и глубже надвинул треуголку. Отчего же, как только они оставались с Корделией наедине, в нем просыпались низменные инстинкты? Почему он не может сдержать себя?! Проклятие, она ведь не дефилировала перед ним в откровенных нарядах и не флиртовала с ним.

Она просто была сама собой. Он вздохнул. Очевидно, этого было достаточно, чтобы вытеснить образ Джудит из его сердца. А он-то еще упрекал викария в том, что тот дает обещания, которые никогда не выполнит, хотя сам…

По пути в Йорк подобные мысли не оставляли его. Время от времени усиливавшийся снег привлекал его внимание, но ненадолго: он вновь и вновь возвращался в мыслях к Корделии, ненавидя себя за это.

К тому времени, когда они приблизились к Йорку, он уже не был уверен, сможет ли провести в присутствии Корделии хотя бы один день. Они въехали в город, он хмурился все сильнее, но знал, что не покинет седла, сколь холодной ни оказалась бы погода. Лучше совсем замерзнуть, чем гореть в адовом огне под взглядом викария.

Экипаж притормозил на мгновение – это Корделия отдавала распоряжения Хопкинсу. Затем они отправились далее и остановились перед внушительного размера особняком в палладианском стиле.

Себастьян с облегчением заметил свет в окнах. По крайней мере кто-то живет в усадьбе. Он и сам не подозревал, что ему хотелось, чтобы эта миссис Бердсли непременно была дома. Как он смеялся над приверженностью викария правилам приличия, но теперь ему приходится признать с облегчением, что чем больше людей путешествует с ними, тем меньше у него шансов остаться наедине с Корделией. Как ни удивительно, в этом вопросе и он, и викарий были единодушны.

Надо признать, удача сопутствовала им, поскольку, как только они постучались, дверь им открыл лакей, который и сообщил, что хозяйка действительно дома. Чуть позже их пригласили в сводчатую прихожую, на стенах которой висели искусные обманки, и которая была украшена такими фарфоровыми безделушками, которые сам Себастьян не мог себе позволить в своем лондонском доме. Лакей почтительно принял их верхнюю одежду и попросил подождать, пока он доложит хозяйке, которая принимала гостей в музыкальной комнате – у нее был званый вечер. По всему дому неслись звуки лютни под аккомпанемент клавесина и виолончели.

Этого он не мог предвидеть. Несмотря на то, что Корделия что-то упоминала о богатстве миссис Бердсли, Себастьян представлял себе некую вдовушку, живущую в уютном домике, подобному дому викария, женщину одинокую и тоскующую без людей. Сейчас, осознав масштабы состояния миссис Бердсли, он почувствовал неловкость за вторжение.

Он взглянул на Корделию – та напряженно ждала, нервно перебирая пальцами тесьму на платье. Она избегала смотреть в его сторону, но, что его удивило, не смутилась, когда он подошел ближе.

– Вы уверены, что мы не потревожим своим появлением миссис Бердсли? – спросил он.

– Я ни в чем не уверена, – только и успела ответить она, как дверь распахнулась и в прихожую вошла миловидная женщина. Лицо ее было озарено улыбкой.

– Корделия, Боже мой, как чудесно, что ты приехала, – обрадовалась хозяйка. – Что-то я не помню, чтобы ты когда-нибудь посещала мои вечера. Да и путь не слишком ли долог?

Корделия засмеялась в ответ и бросилась в объятия женщины, которая и была миссис Бердсли – йоркская знаменитость. Пока обе они обнимались и припоминали, сколь давно не видели друг друга, Себастьян внимательнейшим образом наблюдал за немолодой вдовой.

Она сама, как только что и ее дом, обманула его ожидания. Со слов викария ему казалось, что он встретит даму внушительного телосложения с надменными манерами и язвительным языком. Живая, веселая, с напудренными волосами красавица в шелковом платье, украшенном искусной вышивкой, совсем не походила на женщину, которую рисовало Себастьяну его воображение. Ну, может, только в ее величественной осанке было что-то, что он угадал.

Он бросил взгляд на викария, последний что-то ворчал себе под нос. Когда же женщины принялись болтать, то и дело вскрикивая от радости, викарий произнес вслух:

– Гонорина, старая ты болтушка, мы не для того проделали столь долгий путь, чтобы смотреть, как вы разводите здесь сантименты.

Миссис Бердсли повернулась к викарию и окинула его взглядом с головы до ног, глаза ее еще были влажны.

– Сам ты старый болтун, – сказала она. Себастьян заметил что-то грустное в ее взгляде, будто она волновалась за викария. Она продолжала тихо, но решительно: – Тебе никогда не нравились нежности.

– Пожалуй, да, – ответил он запальчиво.

Она скептически посмотрела на него.

– Тебе бы самому хотелось, чтобы кто-нибудь с тобой понежничал, как бы ты не зачах. Я уверена, что Корделия хорошо заботится о тебе, но она слишком молода.

Уши викария слегка покраснели.

– Девочка не так глупа, чтобы думать, что она знает, что мне нужно, не то что некоторые.

Миссис Бердсли усмехнулась.

– Все знают, что для тебя лучше, только не ты.

– А ну-ка оба замолчите, – смеясь, прикрикнула Корделия. Она взяла под руку миссис Бердсли, успешно отвлекая ее внимание от викария. – Гонорина, позволь мне представить тебе… – глаза Корделии вспыхнули ярче, когда она перевела свой взгляд с лица женщины на лицо Себастьяна.

Когда миссис Бердсли обратила свой взор на Себастьяна, он понял, что эта женщина будет куда более ярой защитницей добродетели Корделии, чем ее отец. Хотя он и уговаривал себя, что все это к лучшему, однако не находил приятным то, что эта дама может встать между ним и Корделией.

– Позволь мне представить нашего компаньона… Себастьяна Кента, герцога Веверли. – В глазах Корделии блеснула веселая искорка: – Лорд Веверли, а это самый дорогой и верный друг моей матери… миссис Гонорина Бердсли.

Себастьян глянул на Корделию, но по ее лицу нельзя было понять, что же явилось причиной такого веселья. Затем он взглянул на миссис Бердсли и поднес к губам ее руку, встретившись глазами с ее взглядом.

– Большая честь для меня, – пробормотал он, пытаясь угадать, что кроется за этим взглядом.

– Да что вы, – произнесла она, отведя наконец глаза от собственной руки, – это для меня огромная честь, ваша светлость. Боюсь, вы застали меня врасплох. Вы давно из дома?

Он вопросительно посмотрел на нее, затем выпустил из своих рук ее руку.

Викарий пояснил:

– Во всей Северной Англии не найдешь человека более осведомленного, чем Гонорина. Несомненно, она удивлена, увидев вас здесь, а не в Индии. – Он повернулся к миссис Бердсли, чье лицо уже заливала краска. – Не ты ли в последнем письме сообщала нам о том, где пребывает его светлость?

– Отец, веди себя прилично, – укоряла его Корделия, хотя глаза ее блестели. – Ты выдаешь все секреты Гонорины.

Себастьян улыбнулся ошеломленной миссис Бердсли, хотя ему было интересно, что же, собственно, знала эта дама о нем и делах его семьи. Надо будет ему обратиться к Корделии, чтобы выяснить, какие еще сплетни известны вдове. – Я польщен, что в своих письмах вы упоминаете мою скромную персону, и смею надеяться, что только с лучшей стороны.

Миссис Бердсли посмотрела на викария испепеляющим взором, затем натянуто улыбнулась Себастьяну:

– Уверяю вас, лорд Веверли, что, несмотря на то, что сказано Освальдом, я никогда ничего плохого не говорила ни в ваш адрес, ни в адрес вашей семьи.

– Никто и не сомневается в этом, – вмешалась Корделия. – Гонорина упомянула ваше имя только потому, что я сообщала ей о делах, которые имею с вашим братом. В устах моего отца все это звучало чудовищно, но в самом деле это пустяки.

Миссис Бердсли вздохнула.

– Освальд всегда был груб и нетактичен. Я и понять не могу, как ему удалось воспитать такую чудесную дочь.

– Я уверен, преподобный Шалстоун и не думал никого обидеть, – сказал примирительно Себастьян, обращаясь сразу и к Корделии, и к ее отцу, которые с удивлением смотрели на него.

Последние несколько дней его сильно раздражал характер викария, сейчас настала пора расположить к себе старика, иначе он совсем откажется участвовать в их плане. Он уже, похоже, расквитался с викарием, и для упрочения позиций неплохо было бы сыграть на добрых чувствах старика. Да и то, что тот в последнее время не пил, делало его все более раздражительным, и проблем с ним по-прежнему хватало.

– В конце концов все это не столь важно, – сказала миссис Бердсли, взмахнув рукой в элегантной перчатке. Она уже вполне овладела своими чувствами, чтобы пустить в ход ослепительную улыбку хозяйки дома, умеющей выйти из положения. – Я счастлива видеть всех вас в моем доме, и даже необузданный темперамент Освальда не омрачит моей радости. – И она похлопала Корделию по руке. – Пожалуй, я не слишком внимательна. Будьте добры, проходите в гостиную, можете там подкрепиться. Вы весь день в дороге и, видимо, сильно утомлены.

– А как же твой вечер? – спросила Корделия.

– Ничего страшного, – и миссис Бердсли жестом пригласила всех в соседнюю комнату. – Эти люди бывают у меня каждую неделю. Собираются, чтобы послушать последние сонаты, – и она гордо улыбнулась. – Все знают, что у меня бывают только лучшие музыканты, и когда я устраиваю музыкальные вечера, приходят все.

– Я, право же, сожалею, что мы вот так без предупреждения, – извинялась Корделия. – Я и не думала, что у тебя гости.

Они вошли в гостиную, убранство которой было столь же безупречно, как и прихожей.

Миссис Бердсли покачала головой.

– Не беспокойся об этом.

Подозвав к себе слугу, она велела принести горячие напитки и приготовить легкий ужин. Себастьян и Корделия слегка нахмурились, услышав, как хозяйка велела приготовить пунш и подать его с кофе, но ничего не сказали. Себастьян украдкой взглянул на викария, но тот сохранял невозмутимое выражение лица.

Закончив отдавать распоряжения, миссис Бердсли пригласила всех сесть и сама устроилась на роскошном диване возле Корделии.

– А теперь расскажи мне начистоту, почему вы с Освальдом оказались в Йорке. – И, подарив герцогу очаровательную улыбку, прибавила: – А также и ваш замечательный спутник.

Корделия поморщилась:

– Наш безусловно замечательный спутник доставил мне много хлопот. Как бы тебе объяснить ситуацию, в которую мы с отцом попали благодаря ему. Боюсь, ты рассердишься на меня.

Когда вдовушка бросила озабоченный взгляд на Себастьяна, тот тяжело вздохнул. Корделия и не подозревала, как те язвительные слова, которые предназначались для того, чтобы задеть герцога, могли быть истолкованы. Он тут же поспешил на помощь с разъяснениями.

– Корделия имела в виду, что попала в затруднительную ситуацию благодаря своему последнему увлечению – сочинению музыки под чужим именем.

Миссис Бердсли в удивлении подняла брови, выражение же лица Корделии стало суровым.

– В устах его светлости все это звучит так презрительно.

Она улыбнулась ему. Он недоумевал, намекала ли она на то, что он говорил о пьянстве ее отца. Нет, похоже, что она все еще сердилась за их встречу у дуба. Видимо, придется встретиться с ней наедине, чтобы уверить ее в том, что он не считает ее потаскухой.

– Не все, – отпарировал он, встретившись с ней взглядом. – Но, должно быть, это довольно часто звучит отвратительно, особенно если я сбит с толку. А Корделия просто слишком чувствительна ко всему, что касается меня.

Миссис Бердсли на мгновение задумалась, а Корделия отвела взгляд, плечи ее слегка дрожали.

– Во всяком случае, когда несколько дней тому назад его светлость нанес нам визит в Белхаме, он сделал нам интересное предложение.

– Безумное предложение, – добавил ее отец.

– О, расскажите мне, – воскликнула миссис Бердсли в волнении от предвкушения пикантных новостей. – Звучит увлекательно.

Корделия облизала пересохшие губы и стала подробно излагать суть предложения Себастьяна.

Когда она закончила, глаза миссис Бердсли загорелись веселым огнем.

– Поверить не могу, Корделия, что ты согласилась на это. Освальду медведь на ухо наступил. Каким образом за неделю вы собирались сделать из него музыканта?

– Я пытался объяснить ей это, – вмешался викарий, – но и она, и его светлость вбили себе в голову, что это возможно.

– Почему бы тебе самой, Корделия, не встретиться с Генделем? – продолжала миссис Бердсли, не обращая внимания на ремарку викария. – Это твоя музыка, ты и должна сама ее представить. Хорошо, что вы взяли с собой Освальда, но предложить ему такую роль… – она ухмыльнулась, – это совершеннейшая чепуха.

Корделия, скрестив руки на коленях, откинулась на спинку дивана. Она смотрела на Себастьяна и глаза ее светились.

– Но его светлость, Гонорина, абсолютно убежден в том, что женщина-сочинитель его брату совсем не нужна. В конце концов истинные музыканты никогда всерьез не относились к женской музыке.

– Мне помнится, – вмешался Себастьян, – вы сами, Корделия, были того же мнения, когда я впервые это предложил.

Откинув голову, Корделия отвечала:

– Только потому что вы убедили меня, что отца можно обучить, в чем теперь, после двух дней, проведенных в экипаже, я сильно сомневаюсь.

– Давайте не будем забывать, что вся история началась с маленького обмана, – безжалостно продолжал Себастьян, – вы воспользовались именем своего отца. Как вы помните, дела моего брата расстроились из-за того, что он потерял репутацию, издавая произведения непорядочных композиторов. Неужели вы думаете, что Гендель будет защищать моего брата, если вновь узнает, что тот пытался водить публику за нос?

Корделия вздохнула.

– Не думаете ли вы, что и Гендель, и ваш брат будут негодовать, если им представят мошенника, да притом еще такого неумелого. Кроме того, мои произведения были напечатаны анонимно. Гендель и не знает, что мой отец как-то с этим связан.

– Это так. Но мой брат в курсе, и он не станет представлять вас Генделю, узнав, что вы женщина.

– А, так ваш брат женоненавистник, – улыбаясь, уточнила миссис Бердсли.

Себастьян вздохнул. – Не совсем, но, боюсь, у него сложилось определенное мнение относительно женщин-композиторов. В прошлом он имел некий… печальный опыт, который и породил его предубеждения. Он скорее поверит, что мисс Шалстоун украла хоралы у какого-то композитора, чем в то, что это ее собственные сочинения. – Он хмуро улыбнулся. – У него было слишком много неприятностей с плагиатом, чтобы рисковать на этот раз.

Лицо Корделии выражало разочарование, и он подивился, как долго она хранила в себе надежду поведать правду его брату.

– Действительно, – подводя итог всему этому, сказал Себастьян, – если мы представим мисс Шалстоун как композитора, скорее всего мой брат откажется от дальнейших публикаций ее произведений, поскольку непорядочные композиторы поставили его в довольно-таки щекотливое положение.

– О Боже, – произнесла миссис Бердсли, положив руку на колено Корделии. – Но мы-то этого не хотим. Как нехорошо, что ваш брат такой правдоискатель. Этим теперь уже никто не занимается. Вы не считаете, что это слишком скучно?

Викарий громко засмеялся, а Себастьян решил, что миссис Бердсли ему положительно нравится.

– Может быть. Но я не разделяю мнения своего брата, иначе бы не предложил вам столь изысканную ложь.

Себастьян посмотрел на Корделию. Та удрученно глядела на огонь. Если бы он знал, в каком направлении витали ее мысли, то постарался бы задавить их в зачатке. Черт побери, он превознес бы до небес ее талант, но это было невозможно.

В этот момент в комнату вошел слуга с подносом фруктовых пирожных и дымящихся чашечек пунша и кофе. Себастьян с облегчением заметил, что викарий отказался от пунша и взял себе кофе. Ему было интересно, заметила ли это Корделия.

– Я очень рада, что вы заехали ко мне по дороге в Лондон, – проговорила миссис Бердсли. – Эту историю следовало услышать из первых уст, в письме бы она звучала не столь живо.

– Дело в том, Гонорина, – вмешался викарий, – что это не просто визит.

– Вот как? – спросила недоуменно миссис Бердсли.

– Это правда, – очнувшись от своих мыслей, подтвердила Корделия. – Можешь представить, как отцу не нравится вся эта затея. Он считает, что я не должна путешествовать без компаньонки.

«Да нет, – подумал Себастьян, – просто твой отец хотел любым способом расстроить поездку».

Но миссис Бердсли не нашла ничего удивительного в словах Корделии. Ее лицо просияло.

– Не может быть, ты хочешь, чтобы я стала твоей компаньонкой?

– Я понимаю, что у тебя масса неотложных дел, – поспешил вмешаться викарий, – и мы не обидимся, если ты откажешься ехать с нами. Я с самого начала считал этот план безумием.

– Да я ни за что не упущу такую возможность! – с готовностью отозвалась миссис Бердсли. – Какая удача!

Викарий сердито посмотрел и что-то проворчал, Корделия же, наоборот, сжала руку миссис Бердсли.

– Так ты поедешь с нами в усадьбу его светлости? И в Лондон?

– Конечно же. С превеликим удовольствием. Боже мой! Как же не воспользоваться возможностью побывать в Веверли! Моих друзей удар хватит от зависти. Представляешь, какое столпотворение будет на моих вечерах, когда я вернусь… – слова ее повисли в воздухе. – О, Боже мой, я совсем забыла о гостях, что-то там подозрительно тихо.

По правде говоря, Себастьян слышал, что музыка только что утихла.

Смеясь, миссис Бердсли вскочила на ноги.

– Я с вами так заболталась, что совсем пренебрегла своими обязанностями. Я думаю, они меня простят, когда услышат столь ошеломительную новость.

Она поспешила к двери, на ходу пересчитывая по пальцам, что необходимо сделать срочно:

– Думаю, надо взять с собой желтое платье, это сейчас модно… и новое шелковое манто. – Она на минуту остановилась в дверях: – Я не была на лондонском сезоне целую вечность. Надеюсь посетить парочку концертов по подписке. Отдыхайте и ужинайте пока без меня здесь. Я быстро управлюсь со своими гостями и вернусь.

Сделав глубокий вдох, она улыбнулась им ослепительной улыбкой и скрылась за дверью, слышно было, как зашуршали юбки.

– Она совсем не изменилась, – сказал преподобный Шалстоун, как только убедился, что миссис Бердсли его не может услышать. – Кипящий чайник в юбке. Попомните мои слова, покоя нам не будет на пути в Лондон. Она будет вмешиваться во все дела. Я полагаю, вы оба довольны. Связаться с женщиной такого язвительного нрава – вы еще об этом пожалеете. Вот увидите.

– Если бы я вас плохо знал, преподобный, я бы подумал, что эта женщина вам очень нравится.

Корделия украдкой улыбалась, а викарий в ярости изрыгал проклятия. Себастьян же принялся за пунш, совершенно довольный собой. Несмотря на свою решимость сохранять добрые отношения с викарием, он не удержался от колкости. Изводить викария представлялось ему забавным.

В действительности ему почти удалось отвлечься от Корделии и мечтаний о ее прекрасном теле. Несомненно, это было благо.


Рано утром на следующий день Корделия сидела за завтраком и пила травяной чай, который заварил для нее повар, едва заметив, что девушка встала и бродит по комнатам.

Корделия была в этом доме лишь во второй раз – впервые она гостила здесь как-то летом, а теперь с удовольствием отметила, что слуги помнят ее.

Она вздохнула и поглядела в окно. Ей нравилось у Гонорины, и, судя по тому, каким густым покровом снег устелил землю, можно было догадаться, что они еще задержатся здесь, и быть может, не на один день. Вот Себастьян рассердится, подумала она с горьким удовольствием. Наконец-то появилось нечто не контролируемое его светлостью.

– Не хотела бы я, чтобы кто-нибудь так на меня смотрел, – послышался мягкий голос за спиной Корделии, и она увидела Гонорину, которая, придвинув стул, присела рядом.

Корделия вежливо улыбнулась:

– Не волнуйся, этот взгляд предназначен для самодовольных и важных персон, к таковым ты решительно не относишься.

Гонорина хитро прищурила глаза:

– Я бы подумала, что ты говоришь об Освальде, но я обратила внимание на то, как вы пикировались с его светлостью вчера. Держу пари, тебе не нравится, как герцог обставляет дело.

– Ты прекрасно поняла мое отношение к нему.

– Зачем же ты тогда согласилась ехать с ним в Лондон – никак я в толк взять не могу.

Корделия сосредоточенно смотрела в чашку с чаем. Что ей следует рассказать Гонорине о ее жизни дома в последние несколько лет? Она решила всего не рассказывать. Ведь Гонорина и ее отец и так на ножах.

– Его светлость обещал мне независимость. Он обещал также помочь с изданием моей музыки… я буду получать за это деньги.

– Понятно, – и Гонорина забарабанила пальцами по столу. – Зачем тебе независимость, не понимаю? А как же замужество, дети?

Корделия проглотила комок в горле:

– Да я и не отказываюсь. Но я такая привередливая в выборе, до сих пор не встретила подходящего мужчину. Кроме того, я становлюсь старой девой.

– Чепуха, тобой так увлечен герцог, да и до старой девы тебе еще далеко.

Волнение вдруг охватило Корделию. Конечно же Гонорина не могла догадываться о свиданиях с герцогом.

– Почему ты так говоришь? Герцог вовсе не увлечен мной, к тому же у него есть невеста.

– А-а… – Гонорина пожала плечами и взяла Корделию за руку. – Это, конечно, препятствие, но и его можно преодолеть, особенно в том случае, если мужчина ловит глазами каждое твое движение.

Несмотря на опасность быть раскрытой, она испытала удовольствие, но жестоко подавила его. Себастьян глаз с нее не спускал из-за ее тела, этого предательского тела, которое так и таяло в его объятиях. Он, конечно, желал ее, но это, в сущности, было неважно. Какой мужчина не пожелает женщину, если она сама, оставшись с ним наедине, нарушала все правила приличия.

Несомненно, женщины недостойного поведения часто предлагали себя Себастьяну. Судя по тому гневу, который она увидела вчера, он, верно, принял ее за одну из них и осудил. Хуже всего, что ей не в чем было его винить.

«Бессмысленно думать обо всем этом», – сказала она себе и поменяла тему разговора.

– Я очень рада, что ты едешь с нами. Мне придется много времени обучать отца, но у нас будет все-таки время немного поболтать. Вот увидишь, будет замечательно.

– Нечего меня убеждать. – Гонорина поправила капризный локон, выбившийся из ее безукоризненной прически. – Боюсь, твоему отцу не по душе эта идея.

– Да что ты! – Корделия сжала руку Гонорины. – Он просто старый медведь. Ты же его знаешь.

Серо-голубые глаза Гонорины внимательно смотрели на Корделию.

– Не знаю, не знаю, в особенности теперь, – она затаила дыхание, затем вздохнула. – Я хорошо знала его когда-то. Об этом-то я и хотела с тобой поговорить. Говорил ли тебе отец когда-нибудь о том, что мы были знакомы с ним еще до того, как он встретил твою мать?

Глаза Корделии загорелись любопытством.

– Что ты, никогда! Он даже не упоминал об этом. И мама тоже.

Чуть улыбнувшись, Гонорина опустила глаза.

– Так оно и было. Он даже сватался ко мне.

Корделия пыталась покопаться в своей памяти. Мать всегда говорила о Гонорине как о старом друге семьи. Гонорина в ее представлении была подругой матери, а никак не отца.

Гонорина встала и подошла к окну.

– Я думала, тебе нужно знать об этом прежде, чем мы отправимся в Лондон. Мы с Освальдом вечно цепляемся друг к другу, и я хотела бы тебя предупредить. Когда твоя мать была жива, она старалась нас урезонить. Я не думаю, что она понимала, отчего это происходит, но всегда пыталась помешать нам пришибить друг друга.

Наконец Корделия обрела способность говорить.

– Почему ты всегда ссорилась с ним? Потому что он сватался к тебе, а женился на маме?

– Не совсем, – вздохнула она. – Я сама ему отказала. Я была всего лищь дочерью портного, но у меня были далеко идущие планы. Я хотела быть хозяйкой большого поместья. Мистер Бердсли хоть и не был человеком знатного происхождения, но уже тогда был преуспевающим торговцем и занимал более высокое положение, чем я. Он ухаживал за мной и был гораздо более выгодной партией, чем твой отец.

Она повернулась лицом к Корделии и широко улыбнулась.

– Я, конечно, получила все, о чем мечтала – богатого мужа, уважение. Она обвела рукой, указывая на роскошную отделку утренней столовой, на золоченые барельефы богов и богинь. – Славный дом. – Улыбка ее на мгновение стала грустной. – К несчастью, у меня нет детей, но все иметь невозможно.

Она вновь отвела глаза и заговорила безучастным голосом:

– Я была права, отказав твоему отцу. Мы бы не смогли прожить в согласии, но он был страшно зол, потому что я так далеко зашла, что призналась ему в любви. – Она глубоко и судорожно вздохнула. – Я встретила твою мать вскоре после нашей размолвки, она сразу мне понравилась и я познакомила ее с Освальдом. Думаю, так я пыталась спасти свою совесть. – Она улыбнулась Корделии. – Все остальное ты знаешь. Они сразу же полюбили друг друга, ну а я с тех пор не лажу с Освальдом.

– Полагаю, что так оно и было, – сухо сказала Корделия. Ее отец и Гонорина. Вот она, пугающая тайна. Она пыталась извлечь из памяти хоть какие-нибудь намеки на отношения отца и Гонорины, но так ничего и не припомнила.

Как ни странно, признание Гонорины не взволновало ее. То, что отец любил сначала другую женщину, никак не отражалось на любви родителей друг к другу. Возможно, если бы это был кто-нибудь иной… – Но Гонорина – такой близкий человек, почти тетушка. Как-то само собой получалось естественно, что она когда-то любила отца.

Однако рассказ об их прошлом кое-что изменил в представлении Корделии. Это объясняло, почему отец был так против Гонорины в роли компаньонки и почему она говорила такие колкости.

Она вспомнила и вчерашнее замечание Себастьяна относительно отца и Гонорины. Улыбка вдруг заиграла на ее лице. Но ведь Гонорина – вдова, а отец вдовец…

– Знаю, знаю, о чем ты сейчас подумала. Выкинь это из головы, – проговорила Гонорина, обходя стол. – Твой отец больше мной не интересуется, поэтому и не думай заниматься сводничеством. Я всего лишь хотела объяснить тебе, почему мы не ладим.

Корделия поняла. Очень хорошо поняла. Она также заметила, что Гонорина ни слова не сказала о том, интересует ли ее все еще отец. Спрятав улыбку, Корделия придала своему лицу самое невинное выражение.

– Мне и в голову не приходило сводничать.

Гонорина посмотрела на нее подозрительно.

– Конечно же пришло. Вечно ты хочешь всем угодить. Но и не думай даже об этом. Все давно прошло.

– Ну что ты… Каким-то чудом Корделии удалось сохранить серьезное выражение лица.

Гонорина строго посмотрела на нее и хотела было добавить еще что-то, но в это время в комнату вошел герцог. Выглядел он восхитительно: красив и аккуратен, словом, сиял как начищенный шиллинг на солнце.

Недовольное выражение исчезло с лица Гонорины, и она вновь принялась за обязанности образцовой хозяйки.

– Доброе утро, ваша светлость. Надеюсь, вы хорошо спали?

– Спасибо, да, – он подтвердил свои слова улыбкой. – После ночи, проведенной в одной комнате с викарием, отдельная спальня – невообразимая роскошь. – Он поглядел в глаза Корделии, но та отвернулась к окну.

Потерпев поражение, герцог заговорил более сухо.

– У вас прекрасный дом, миссис Бердсли.

Гонорина засмеялась.

– Ну, думаю, вы не скажете этого после нескольких дней взаперти.

– Взаперти?

Гонорина жестом указала на окно.

– Мне ясно, что вы еще не видели, что делается там. Я думаю, что поездку в Лондон надо отложить на время, или, может быть, вы раздобудете нам сани да хороших легконогих лошадей, что повезут нас по глубокому снегу? Сегодня за ночь выпало еще два фута.

Со вздохом он направился к окну и выглянул наружу.

– Похоже, вы правы, мы здесь застряли. Надеюсь, это не причинит вам беспокойства?

– Нет-нет, – и она переглянулась с Корделией. – Я очень люблю занимать гостей. Раз все уже встали, пора мне распорядиться о завтраке.

– Я помогу тебе, – поспешила сказать Корделия, вставая из-за стола.

– Нет необходимости, – она бросила на Корделию многозначительный взгляд и ободряюще улыбнулась. – Я всего на минутку, предупредить повара, сидите-сидите, пейте чай. – И прежде чем Корделия успела что-либо сказать, исчезла из комнаты.

Корделия чувствовала себя одинокой и брошенной, эти чувства усилились, когда, оторвавшись от окна, герцог повернулся к ней. Сначала он ничего не говорил, а лишь жадно смотрел на нее, при этом она чувствовала себя как загнанный кролик.

Вспомнив сейчас то, что он говорил вчера, она, встретившись глазами с его взглядом, произнесла:

– Сейчас я одна, ваша светлость, оставьте меня, покуда я не соблазнила вас своим непристойным поведением.

– Единственный, кто считает вас непристойной, – это вы сами.

– Если вы не хотите удалиться, я должна сделать это сама, – сказала она, поднимаясь.

– Черт бы вас побрал, почему вы все переиначиваете? – Опершись руками о край стола и наклонившись вперед, он проговорил: – Еще вчера я объяснил вам, что сам теряю над собой контроль, а вас не упрекаю ни в чем.

Она помедлила, ухватившись за спинку стоящего рядом стула.

– Но вчера вы были сердиты на меня.

– Не на вас, а на себя.

– Вы сказали, меня надо запереть. Вы сказали, я провоцирую ваши низменные чувства, будто это моя вина. – Она проглотила комок в горле и продолжала тише: – Я знаю, что виновата в том, что не дала вам пощечины, не оттолкнула вас и…

Он тяжело вздохнул.

– Посмотрите на меня, Корделия.

Сжав губы, она подняла голову, стараясь сохранить остатки гордости, чтобы не смущаться этой странной беседой.

Глаза его сверкали.

– Ваша вина только в том, что вы молоды и неопытны. И еще добры. Я думаю, не в вашем характере давать пощечину кому бы то ни было. Полагаю, вы не убили бы и разъяренного волка, объяснив его нападение на вас тем, что он голоден.

Он взглянул на нее ласковее.

– Однако я уже не молод, и конечно же у меня есть опыт. Я знаю, как овладеть молодой чувственной женщиной вроде вас, но что, кроме нескольких мгновений украденного счастья, я могу вам предложить? Мое самообладание просто улетучивается, как только я оказываюсь рядом с вами наедине.

– Что еще раз доказывает, что это моя вина, раз я та самая женщина, из-за которой вы теряете самообладание. – Она повернулась, чтобы покинуть комнату.

Он откинул голову назад и испустил стон, затем обошел стол и догнал ее у двери.

– Нет-нет. Вы что, считаете, виноват всадник, если его грабят на дороге? Это всадника надо отправить в тюрьму?

Эти слова ее остановили. Она смутилась. Ее учили, что от женщины зависит не позволять мужчине никакие вольности. Что только проститутка может позволить нечто большее, чем целомудренный поцелуй.

– Но… настоящие леди не должны испытывать таких… таких…

– Желаний? Да, ангел мой, и они испытывают желания. Желания естественны как для мужчин, так и для женщин. Вот почему Ричард так строго смотрит за моими сестрами. Я знаю, на что были бы способны мои прекрасные благовоспитанные сестры, окажись рядом с ними человек вроде меня. Уверяю вас, я не считаю их потаскухами.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, а он продолжал:

– Если бы какой-нибудь мужчина дотронулся до моей сестры, как я вчера до вас, я бы руку ему отрубил. Но я бы не назвал ее потаскухой, а лишь предупредил, чтобы она была осторожнее наедине с ним. – Он стиснул зубы. – Я вас вчера пытался предостеречь.

– А что, если я не хочу быть осторожной? – прошептала она, но тут же закрыла рот рукой, испугавшись того, что сама сказала и какие чувства при этом обнаружила.

Его глаза заискрились, и он еще и еще осматривал ее с головы до ног.

– Если когда-нибудь вы решите быть неосторожной, – сказал он глубоким низким голосом, – я боюсь, что вместо благовоспитанного человека вы увидите неуправляемого субъекта. – Он глубоко вздохнул. – Тогда уже не будет иметь значения, кто в этом виноват, ангел мой. Результат будет тот же. Я наброшусь на вас со всей страстью. Поэтому послушайтесь моего совета. Не делайте этого.

И прежде чем она смогла что-либо ответить на эту пугающую речь, он круто повернулся и вышел.

12

На четвертый день пребывания в Йорке Корделия пригласила всех в гостиную Гонорины. Ее отец уже был там, он сидел за клавесином в своем лучшем парике и самом дорогом сюртуке. Казалось, ему неуютно среди позолоченной роскоши гирлянд, но его поддерживало чувство собственного достоинства, которым гордилась его дочь.

Гонорина и герцог глядели во все глаза с неподдельным любопытством. Корделия предложила им сесть, указав жестом на кресло и канапе.

– В чем дело? – Гонорина прошла по гостиной, шурша атласными юбками. – Похоже, тебе не терпится сообщить нам какой-то секрет? И Освальд выглядит бодрее, чем все эти дни.

Корделия была немногословна.

– Ты права, это секрет. А теперь садитесь.

Пожав плечами, Гонорина присела на стул, а Себастьян устроился на канапе, веселый огонек горел в его глазах.

Корделия ободряюще улыбнулась отцу. Он и впрямь выглядел бодро. Четыре дня воздержания от спиртного вернули здоровый цвет лицу и разгладили глубокие складки у рта. Все эти дни он был более раздражен, чем обычно, но геройски сражался с собой, чтобы не выплеснуть это на нее. Гонорина приняла на себя удар его неудовольствия и высмеивала его плохое настроение, как могла.

Более того, Корделия могла спокойно обучать отца в гостиной, где Гонорина и герцог не беспокоили их.

По вечерам она давала отдых отцу от музыкальных занятий. Гонорина играла с ней в вист и обычно выигрывала, а герцог и отец сражались в шахматы. Несколько необычное перемирие существовало между всеми, будто они молчаливо согласились избегать неприятных тем и сильных эмоций, будто, отгородившись снегом, как коконом, они обрели гармонию и покой.

Сейчас, когда снег немного сошел, их мирное пребывание у Гонорины подходило к концу. Пора было проверить то, чему обучился за это время викарий.

– Ну, начнем, девочка, – произнес викарий, и глаза его сверкали.

Себастьян и Гонорина в ожидании посмотрели на нее.

Она глубоко вздохнула и расправила складки на платье. Было заметно, что она нервничает.

– Ну хорошо, – переняв от отца весьма игривый тон, начала она. – Представьте себе, что вы находитесь в Лондоне на одном очень модном вечере. Вы оба известные покровители искусств и особенно интересуетесь музыкой. Вот в город приезжает новый композитор, этот вечер назначен в его честь, его сопровождает дочь, играющая на клавесине как ангел.

Гонорина хихикнула, но Корделия подняла руку в знак того, что это еще не все.

– Гонорина, естественно, хозяйка дома, величественная графиня, которая во что бы то ни стало пытается завладеть умом композитора.

– Могу я быть герцогиней? – лукаво спросила Гонорина.

Отец Корделии хмыкнул, но Корделия как ни в чем не бывало кивнула:

– Конечно. Раз у нас есть герцог, почему бы не быть герцогине. – Корделия повернулась к Себастьяну, с трудом сдерживая улыбку. – Его светлость – хозяин усадьбы.

– И покровитель искусств, – сухо прибавил он.

– Вдохновенный покровитель искусств, – улыбаясь, добавила она.

Гонорина подхватила:

– Но только не из этих льстивых, фальшивых денди, которые посещают так часто подобные вечера.

Корделия в притворном ужасе прижала руку к груди.

– Конечно нет. Его светлость может играть привычную для него роль высокомерного и заносчивого господина.

Себастьян положил руку на спинку канапе и промолвил, подняв одну бровь:

– Благодарю вас.

Корделия в шутку сделала ему реверанс и жестом указала на своего отца:

– Известный композитор – это многоуважаемый викарий из Северной Англии, он довольно неохотно говорит о своей музыке. Однако его произведения замечательны. Его просили сыграть свою пьесу для публики. Он неохотно согласился сыграть только прелюдию.

Себастьян, казалось, пришел в замешательство.

– Прелюдию?

На лице Корделии появилась довольная улыбка, и царственной походкой она направилась к клавесину.

– А сейчас дочь викария сыграет его произведения, поскольку сам композитор страдает от болезни суставов и не столь хорошо играет, сколь сочиняет.

– О, дорогой Освальд, с каких пор у тебя больные суставы?

– С тех пор, как ты стала герцогиней, – ответил он и демонстративно хрустнул костяшками пальцев.

Гонорина и герцог засмеялись, а Корделия решительно села за клавесин и приготовилась играть. На мгновение она замерла, чтобы сосредоточиться, затем, затаив дыхание и глубоко вздохнув, сделала первый аккорд.

Это была ее любимая прелюдия, сочиненная в честь того, что лорд Кент согласился издать ее хоралы. Она вся отдалась музыке, не обращая внимания на слушателей, извлекала чудеснейшие звуки из величественного инструмента Гонорины.

Фуга начиналась робко и нежно, перерастая затем в менуэт, мелодия которого отдавалась радостью в ее сердце. Ей нравилось, когда фуги выходили у нее точно и безукоризненно, а сегодня ее пальцы словно обрели крылья.

Когда же она перешла к коде, ее руки и инструмент представляли уже единое удивительное создание. Она хотела, чтобы этому не было конца.

Последние ноты стихли. Никто не проронил ни звука. Она обернулась и увидела, что Себастьян застыл, подавшись вперед – весь внимание, а Гонорина улыбалась. Лицо викария сияло от гордости.

Несмотря на явно благоприятное впечатление, ее так и подмывало спросить, как им все это понравилось, но, помня о цели этого спектакля, она смолчала.

С большим усилием она вернулась теперь к придуманным ею обстоятельствам.

– Эта была самая жизнерадостная пьеса отца, не так ли, папа?

Викарий застыл на мгновение, услышав знакомую реплику, как солдат при виде сержанта, входящего в казарму.

– Да, – он сделал паузу. – Я старался избегать полных каденций. Они, знаете ли, нарушают ритм.

Несмотря на то, что он походил скорее на ребенка, отвечающего заученный урок, Корделия надеялась, что это будет восприниматься как следствие нервозного состояния, связанного с необходимостью говорить о своей музыке.

Гонорина внимательно посмотрела на Корделию, затем на ее отца.

– Преподобный Шалстоун, – сказала она, и в глазах ее заиграли хитрые искорки, – пожалуйста, расскажите нам, как вам удалось написать тему фуги. Она звучит как трель флейты. Не помню, чтобы когда-либо слушала нечто столь же восхитительное.

Снова повернувшись к клавиатуре, Корделия сыграла тему прелюдии, сосчитав в уме восемь нот.

– Вы имеете в виду эту часть? – спросила она из-за клавесина.

– Да, эту, – ответила Гонорина.

Корделия повернулась к отцу и кивнула ему.

Он пожал плечами.

– Флейты? Полагаю, вы почти угадали, хотя я хотел, чтобы это скорее звучало как лютня. С этой целью я обрываю аккорды в первых пяти тактах, и в особенности до-минорный аккорд.

Гонорина так и открыла рот от удивления, Корделия же просияла. Она одобрительно посмотрела на отца, и тот подмигнул ей в ответ.

Себастьян смотрел подозрительно.

– Что касается этого быстрого пассажа… Того самого, которой звучит… будто бы ноты… вынужденно наслаиваются одна на другую. – Корделия понимала, что Себастьян пытается компенсировать свои ограниченные познания о музыке серьезным вопросом. – Не слишком ли сложно направлять все эти элементы? – закончил он неубедительно.

Гонорина захихикала, а Корделия просто наиграла мелодию, о которой, как ей казалось, шла речь, спокойно сосчитав до десяти.

– Вы имели в виду это место?

Викарий заерзал на стуле.

– Вы, очевидно, говорили о стретто в основной теме? – он снисходительно улыбнулся Себастьяну. – Действительно, трудно держать в голове все эти ноты, но для музыканта это естественно.

Выйдя из предписанной ей роли, Гонорина в волнении вскочила со стула, направилась к отцу Корделии и взяла его за руку.

– Не нужно больше никакого обучения, – произнесла она, с восхищением глядя на Корделию широко раскрытыми глазами. – Я совершенно поражена – еще вчера твой отец не мог отличить стретто от коды!

– Он и сейчас не может, – Корделия с трудом сдерживала улыбку. – Смотрите!

Она сыграла шесть нот из фуги и кивнула отцу.

– Эта кода с простой гармонией в главной теме – одна из моих самых любимых, – важно проговорил викарий.

Гонорина удивленно покачала головой, а Себастьян прищурил глаза.

– Это что, какой-то шифр?

– Вы почти догадались, – с усмешкой сказала Корделия.

– Но ведь невозможно предугадать, о каком пассаже будет идти речь, – возразила Гонорина. Она подошла ближе к клавесину и уставилась на клавиши, будто стараясь найти на них какую-нибудь подсказку.

Корделия и ее отец обменялись торжествующими взглядами.

– А это и неважно, – объяснила Корделия. – Понимаете, мне было очевидно, что отец никогда не сможет разбираться в музыке. Это не его. Но у него замечательная память на слова – Писание, стихи, отрывки из классической литературы… И кроме того, он же умеет считать.

Викарий поспешил помочь дочери.

– Я просто запоминал слова Корделии. Если кто-нибудь задает вопрос, она играет небольшой отрывок, но только определенное число нот. Шесть нот – вопрос о коде, а десять – о стретто.

– Но это подходящие ответы лишь для этой пьесы, – резонно заметил Себастьян. – А что, если публика не захочет слушать прелюдию?

– Мы с отцом разучили таким образом три пьесы для вашего брата и Генделя. – И Корделия удовлетворенно улыбнулась. – Не думаю, чтобы лорд Кент или Гендель потребовали бы от отца большего. Помимо прелюдии есть еще два хорала.

Викарий гордо поднял голову и улыбнулся:

– Шесть нот в первом хорале значат, что в ответе будет объяснение о смене тональности в четвертом такте, – проговорил он, с огромным удовольствием демонстрируя глубину своих познаний.

Хотя Себастьян был хмур, лицо Гонорины сияло от радости. Она подсела к Корделии и похлопала ее по руке.

– Это замечательно, дорогая, я потрясена!

– Ну-ну, – заговорил викарий, – я тоже к этому причастен, без меня бы ничего не вышло.

– Я вообще не уверен, что все это действенно, – вмешался Себастьян. – Преподобный Шалстоун может сказать что-нибудь невпопад…

– Ну уж нет, – запротестовал викарий, – все знают, что у меня прекрасная память. Я помню наизусть множество псалмов и послание к Ефесянам.

Себастьян недоверчиво посмотрел на него.

– А что, если они будут задавать совсем другие вопросы? Что тогда?

Корделия встала и зашагала по комнате.

– Мы выучили двенадцать ответов на вопросы, они достаточно общие и охватывают почти все предполагаемые темы. Но если у нас возникнут проблемы, то я дополню ответ сама, если в этом будет необходимость. Лишь бы это происходило не слишком часто и не выглядело так, будто я отвечаю вместо отца.

Себастьян покачал головой:

– Я не знаю. А что, если завяжется общий разговор? Если они будут спрашивать его и вы не сможете играть? Я хочу сказать, что ваш план действен в таких узких рамках, что…

– Но что еще, ваша светлость? Другой вариант – это сделаться музыкантом за две недели, что невозможно для отца, или я должна сказать всю правду, а это вы считаете невозможным. Вы можете предложить что-нибудь еще?

Себастьян вздохнул.

– Нет. – Он скрестил руки на груди, вид у него все еще был озабоченный. – Я и не подозревал, что ваш отец настолько далек от музыки. Я надеялся, что вы сможете объяснить ему суть.

Выражение ее лица стало мягче.

– Вы принимаете меня за кудесницу, Себастьян. Вы, вероятно, исходили из своих способностей. Возможно, вы сами смогли бы понять многое в музыке за несколько дней, но для большинства людей это невозможно. Я вообще не думаю, что кто-нибудь способен мыслить как композитор.

Он понимающе улыбнулся.

– Я опять недооценил сложность ситуации. – Затем он прибавил, подарив ей особенный взгляд: – И величины вашего таланта.

Гонорина встала.

– Что касается меня, то я считаю, что все это удастся. – Она помолчала, откинула назад непослушный локон. – Я настолько уверена, что все получится, что готова подвергнуть этот эксперимент гораздо более сложному испытанию, которое все и решит раз и навсегда.

Взгляды всех обратились на нее.

Она не спешила. Грациозно обошла комнату, поправив кое-где фарфоровые статуэтки.

– Вы, вероятно, заметили, что снег уже достаточно стаял, и самое позднее послезавтра мы сможем отправиться в путь.

Она остановилась и оглядела комнату.

– Этого времени мне достаточно, чтобы пригласить друзей на небольшой ужин.

– На ужин? – переспросил викарий.

Она кивнула с улыбкой.

– Завтра вечером. Я приглашу кое-кого: судью с супругой, пастора и регента хора, конечно. – Она широко улыбнулась. – Я могу пригласить и музыкантов из нашего оркестра, которые играют на клавесине. Это будет самая тщательная проверка. Если, Освальд, ты убедишь их в своем таланте, то ты убедишь и любого.

Себастьян искал глазами глаза Корделии, чтобы прочитать в них несогласие с такого рода экспериментом, но она, гордо выпрямив спину, произнесла:

– Это превосходно придумано.

Она хотела, чтобы это прозвучало более уверенно, чем она на самом деле чувствовала. Себастьян сказал, что легко разыграть такую шараду в кругу друзей, но перед незнакомыми людьми это, возможно, окажется не так просто.

– Однако Гонорина права. Необходимо выдержать более серьезную проверку, прежде чем осмелиться предстать перед лордом Кентом и Генделем.

– Ты готов к такому испытанию? – спросила Гонорина отца Корделии.

Он пожал плечами.

– Я всегда готов. Завтра мы сможем еще подготовиться немного. Если она считает, что мы готовы, я не стану оспаривать ее мнения.

Сомнение в его голосе не расстроило Корделию. И жребий был брошен.

– Великолепно, – воскликнула Гонорина. – Уверена, этот вечер запомнится надолго.

Да, вечер запомнится, подумала Корделия, а Гонорина тем временем стала обсуждать угощение для своего небольшого ужина.

Корделия надеялась, что вечер запомнится на долгие годы как радость, а не смешной казус. Потому что, несмотря на прежнее воодушевление по поводу своего плана, вопросы герцога о его уязвимости породили в ее голове ряд вопросов.

И она не была уверена, что сможет найти на них ответы.

13

Корделия была бледна от волнения. Гонорина помогала ей закончить туалет. Наряд был одолжен у племянницы Гонорины специально на этот случай, но Корделия, очевидно, не замечала ни богатого атласа, ни изысканной вышивки на корсаже, украшенном мелкими защипами.

– Не говори мне, что ты нервничаешь, – заявила Гонорина. – Я от тебя этого не ожидала.

Корделия посмотрела на отражение Гонорины в зеркале.

– Конечно же я нервничаю. Я просто в ужасе. Прав вчера был его светлость. Все может плохо кончиться.

– Да нет, не бывать этому. – Гонорина повернулась к Корделии лицом. Она критическим взглядом окинула фигуру девушки – от голландской прически до атласных туфелек цвета слоновой кости. Нахмурившись, Гонорина приподняла закрепленную сзади верхнюю юбку платья Корделии и, поправив, опустила ее на расшитую нижнюю, а затем одобрительно кивнула.

– Кроме того, – скромно добавила Гонорина, – кто будет думать о музыке при виде такой красивой молодой женщины! Уверяю тебя, наш регент вряд ли сможет задавать вопросы.

Тень улыбки скользнула по хорошенькому личику Корделии.

– Нет-нет, Гонорина, не надо льстить мне, чтобы успокоить. Ты же всегда говорила, что дорога в ад вымощена не добрыми намерениями, а фальшивыми комплиментами. А сама…

Гонорина с удивлением посмотрела на Корделию, осознав, что девушка верила практически каждому ее слову.

– Да я и не льщу тебе вовсе. Ты действительно выглядишь великолепно в этом платье.

Корделия засмеялась.

– Во всяком случае оно мне впору, это все, о чем я могла бы мечтать.

Но Гонорина заметила, как Корделия украдкой еще раз глянула в зеркало.

– Оно не просто тебе впору, – настаивала Гонорина, расправляя рукава на платье. – Могу сказать тебе твердо, что моей племяннице не хватало… Ну, скажем, некоторых выпуклостей, чтобы выглядеть так.

Гонорина остановила свой взор на шали, скромно прикрывающей плечи и грудь, концы которой были связаны узлом у корсажа.

– Правда, если мы хотим совсем обезоружить слушателей, надо скорее воспользоваться прелестями твоей фигуры. – Гонорина развязала ленточку и бросила шаль на кровать.

– Гонорина! – возмутилась Корделия и закрыла руками грудь.

– Ни одна женщина в Лондоне сейчас не наденет шаль на вечернее платье. – Гонорина широко улыбалась. Она перекинула на белоснежное плечо один из туго закрученных локонов. – Кроме того, нам сегодня понадобится все то, что способно отвлечь внимание.

Корделия нагнулась и взяла с кровати шаль, театрально вздохнув при этом.

– Эта причина недостаточно весома для того, чтобы я сегодня за ужином выглядела как куртизанка.

Гонорина усмехнулась.

– Я не ношу шаль. Я что, похожа на куртизанку?

Корделия нахмурилась.

– Ты знаешь, я не имела в виду… ну… ведь ты вдова и можешь одеваться более…

– Откровенно? – спросила Гонорина, в удивлении подняв брови.

– Как подобает более зрелой женщине. В любом случае дочь викария должна держаться соответственно. – Она опять накинула на плечи шаль с забавным выражением высокомерия. – Ты знаешь, у меня своя точка зрения.

– Глупости. – И Гонорина снова ухватилась за шаль. – Ты молода. У тебя прекрасная фигура, и надо подчеркивать это при каждом удобном случае.

Гонорина поднесла шаль к лицу и вдруг вспомнила свою молодость, когда она была лишь дочерью портного. В те годы она старательно избавлялась от шали, но ее всегда считали слишком смелой, и время не истребило ее страсти к волнующим экспериментам.

Улыбка на ее лице угасла. Но жизнь, состоящая из приемов и вечеров, гости до глубокой ночи, а потом одиночество по утрам, давно потеряла для нее былую привлекательность. Становясь старше, она подчас думала, а не лучше ли было просто прожить с любимым человеком, какое бы, пусть даже самое скромное, положение он ни занимал.

Да, но на этом все ее мысли, как обычно, обратились к Освальду, и она поставила точку, чтобы выбросить их подальше из головы.

Понимая, что Гонорина погружена в размышления, Корделия снова взяла шаль и в нерешительности посмотрела на нее.

– Отца скорее всего хватит удар, если я явлюсь к ужину без шали.

– Зато его светлость не сможет этого не заметить.

К неудовольствию Гонорины эти слова возымели совсем противоположное действие, чем то, на которое она рассчитывала.

Глаза Корделии стали круглыми, и она в ярости повязала себе на шею шаль, затем аккуратно расправила концы, чтобы закрыть грудь.

– Да, он заметит и будет считать, что это самый низкий флирт.

Гонорина пожала плечами.

– Пожалуйста, тогда носи это на здоровье. – Она выразительно замолчала. – Хотя я думаю, что ни жена, ни дочки судьи не наденут шалей, да и невеста регента тоже. – Она взяла ленту из рук Корделии и стала привязывать ее к концу шали. – Конечно, его светлость будет слишком вежлив для того, чтобы заметить их э-э… прелести.

Глаза Корделии сузились, и она взяла концы ленты из рук Гонорины.

– Ты говоришь, слишком вежлив? – Она взглянула на шаль, минутку помедлила и, произнеся никак не вязавшееся с обликом дочери викария громкое проклятие, сорвала с шеи шаль и бросила ее на туалетный столик.

– О милое дитя, – сказала Гонорина. – Через неделю-другую каждый мужчина в Йорке будет у твоих ног.

Корделия округлила глаза, взяла из рук Гонорины веер и раскрыла его.

– Тогда хорошо, что я здесь не останусь. Мужчины у ног – это так утомительно и скучно.

Гонорина улыбнулась и жестом показала на дверь. Она знала наверняка, что одного мужчину она все-таки хотела иметь у своих ног – самого лорда Веверли. Гонорина четыре дня наблюдала за тем, какие взгляды бросала на его светлость Корделия, когда, как ей казалось, никто этого не видит, и как румянцем заливалось ее лицо, когда он заговаривал с ней низким хрипловатым голосом.

Сам герцог был ничем не лучше, думала Гонорина, он таким жадным взглядом следил за Корделией и как дикий зверь в клетке бродил по комнате, когда Освальд с Корделией занимались в музыкальной гостиной.

Еще бывали вечера, когда они беседовали о пустяках с таким пылом, на который способны только влюбленные. Гонорина пришла к заключению, что Корделия и лорд Веверли были влюблены друг в друга, даже если ни один из них еще этого не осознал.

Более того, они были созданы друг для друга, если бы не разница в положении. Конечно, небольшая сложность состояла в том, что у герцога имелась невеста, но Гонорина полагала, что смогла бы справиться с этим. Слава Богу, в Лондон она ехала вместе с ними. Возможно, если она приложит некоторые усилия, то…

– Ты уверена, что я выгляжу не слишком вызывающе? – шепотом спросила Корделия, застыв на минутку на верхней ступеньке лестницы.

– Ты выглядишь великолепно, как и подобает девушке твоего возраста. Не волнуйся, впереди у тебя еще столько лет, когда тебе придется одеваться скромно. – Она подняла одну бровь. – Я уверена, что твой будущий муж, кем бы он ни оказался, будет весьма докучать тебе в этом предмете.

Она заметила, что Корделия побледнела при упоминании о муже. Она знала, что Корделия уже отказала нескольким молодым людям, просившим ее руки, чтобы остаться дома и заботиться об отце, но Гонорина этого не одобряла. Молодой девушке не следовало отказываться от собственной жизни лишь потому, что ее отец совсем потерял голову от горя.

Гонорина сжала губы. Да к тому же он начал пить, что стало понятно по некоторым замечаниям Корделии. От Гонорины не скрылось некое подобие сговора между Корделией и лордом Веверли. Они переглядывались каждый раз, когда Освальд выбирал себе напиток или отказывался от вина за ужином. Гонорина также помнила пространные намеки Флоринды о том, что Освальд и спиртное не совсем ладят между собой. До какой степени все это связано с тем, что Корделия до сих пор не замужем?

Она узнает об этом рано или поздно, и это был еще один довод для того, чтобы поехать в Лондон.

Она решительно похлопала Корделию по руке.

– Иди, иди, милая, не бойся. Все будет хорошо. Вот увидишь. Но если мы еще промешкаем здесь, все решат, что мы умерли. – И она стала спускаться по ступеням вниз, а Корделия, мгновение поколебавшись, последовала за ней.

Вскоре они увидели лорда Веверли и викария, те мило беседовали. Гонорина быстро взглянула на Корделию – ее лицо вспыхнуло румянцем при виде его светлости в роскошном сюртуке и жилете, расшитом золотом. Гонорина поздравила себя с тем, что угадала, как будет одет герцог, и приготовила соответственный наряд для Корделии. Сегодня вечером они составят замечательную пару: их блестящие темные волосы и сверкающие туалеты гармонировали как нельзя лучше.

Затем Гонорина обратила внимание на костюм Освальда, который был одет не так ужасно, как она себе представляла, когда он отказался от ее помощи. На нем был очень респектабельный костюм из черного бархата, лишь блуза и галстук были белыми. Несомненно, вмешался герцог, чтобы сделать наряд Освальда соответственным, сам Освальд никогда не увлекался модными нарядами.

Женщины уже почти спустились вниз, и вдруг Освальд поднял голову и, вместо того чтобы, взглянув на дочь, разразиться негодованием по поводу ее слишком открытого платья, застыл в изумлении при виде Гонорины.

К своему неудовольствию, она покраснела под его взглядом, быстро открыла веер и стала им обмахиваться. Освальд не должен видеть ее замешательство. И все же ей было приятно, что этот взгляд предназначался ей.

Затем она посмотрела на герцога, и то, что она увидела, заставило ее спрятать улыбку за веером. Его светлость смотрел на Корделию сияющими глазами, выражающими все, что он думал о ней.

Никогда прежде Гонорине не доводилось видеть столь откровенное желание в глазах мужчины. Она думала о том, понимает ли Корделия, насколько редко можно встретить мужчину, способного смотреть на тебя со всей глубиной чувства и искренней страстью. Только один мужчина в жизни смотрел на Гонорину так.

Гонорина быстро перевела взгляд на Освальда, но он уже смотрел на дочь. Он открыл было рот, собираясь что-то сказать Корделии, но тут Гонорина притворилась, что оступилась, и почти упала ему в объятия.

– Будь осторожна, – воскликнул викарий, бросившись на помощь Гонорине.

Она же тем временем следила за Корделией и герцогом, который поднес к губам руку девушки и приник к ней поцелуем, выходящим за рамки благоразумия.

Освальд проследил за ее взглядом и нахмурился.

– Что ты сделала с Корделией? – прошипел он ей прямо в ухо. – Дело не в том, что это некрасиво, но она не должна вываливаться из платья вот так. Она ведь еще девочка.

Они оба увидели, как лорд Веверли предложил Корделии руку, и та приняла ее с довольной улыбкой на губах.

– Не говори глупостей, Освальд. Она женщина. И ей уже пора замуж.

Освальд посмотрел на нее подозрительно.

– Что ты замышляешь, Гонорина? Не собираешься ли ты заняться устройством партии для моей дочери?

Гонорина не смогла сдержать улыбки.

– Я не думаю, что мне придется уж очень потрудиться. – Она кивнула на герцога и Корделию, которые входили в гостиную. Они созданы друг для друга.

Освальд замер.

– Нет, – прорычал он злобно, следуя за ними и совсем не нежно таща Гонорину за собой. – Не говори мне, будто хочешь, чтобы Корделия подцепила его светлость.

– А почему бы нет?

– Почему нет? Этот человек герцог, и у него есть невеста. Вот почему нет.

– Глупости! Ему нужна Корделия, а не его невеста. Дураку понятно.

Освальд стал мрачнее обычного.

– Да, он хочет Корделию, но он не женится на ней. Если тебе дорога моя дочь, то ты не будешь поощрять ее фантазий по поводу герцога. Он не преминет воспользоваться ею, погубит ее добродетель и разобьет ей сердце. Такой мужчина всегда женится на ровне. Он с удовольствием попользуется нежной юной девой, но женится на женщине своего круга.

– Не всегда так случается, – сказала Гонорина.

– О да, я совсем забыл. – Его голос стал жестче. – Богатый мистер Бердсли без колебаний взял в жены дочь портного.

Гонорина остановилась. Впервые с того дня, как она ему отказала, Освальд намекнул на их прежние отношения. У нее внутри все сжалось от его сурового взгляда.

Она отвернулась.

– Я думаю, он считал… что я достойна. – Голос ее дрожал, и она ненавидела себя за это.

Она чувствовала на себе его взгляд, когда отпускала его руку. Сердце ее забилось чаще.

– Несомненно, – сказала он мягче. – Вопрос лишь в том, был ли он достоин этого?

Это был честный вопрос, ей приходилось это признать. Из всех людей Освальд имел право знать на него ответ. Но она не могла его дать. Просто не могла. Ей бы пришлось обнажить перед ним те чувства, которые она скрывала. Она не собиралась делать этого.

Но она боялась, молча следуя за ним, что он не успокоится, пока не получит ответ. И если она не будет осторожна, то в один прекрасный день ей придется ответить ему.


Корделия молча смотрела в тарелку на каперсы, украшавшие жареного зайца. Она не хотела есть ни то, что лежало в тарелке, ни одно из девятнадцати других угощений. Ей бы следовало знать, что «небольшой» ужин у Гонорины обозначал присутствие двадцати двух приглашенных на трапезу из двух смен по двадцать блюд каждая, не считая десерта. Только на первое среди прочих яств были поданы голова теленка, жареный карп, пирог с голубятиной и, наконец, жареный лебедь в смородиновом соусе. Десерт еще не подавали. Она даже вздрогнула, представив себе, каким изысканным он должен быть.

Но ни одно из блюд не могло затмить главного, представляющего собой искусно сделанный сад, простиравшийся на целый ярд на столе. В центре возвышалась часовня с колоннами, украшенная цветами, и фарфоровые статуэтки пастуха и пастушки.

Корделия в удивлении покачала головой. Если это скромный дружеский ужин, то каков же большой прием у Гонорины? В любой другой раз она бы порадовалась такой демонстрации достатка, явно предназначенной, чтобы поразить герцога, но сегодня…

Сегодня Корделия боялась, что не доживет до конца. Желудок ее отказывался принимать пищу, а колени приходилось держать врозь, чтобы они не стучали.

Пока все шло хорошо. Отец с самого начала взял на себя роль скромного викария, таким образом оградив себя от излишних вопросов. Он заявил, что служитель церкви не может гордиться мирскими достижениями.

Собственно говоря, сказал он, его музыка была предназначена для богослужения. Обычно он никогда не играет на светских вечерах. Однако для Гонорины он попросит свою дочь сыграть несколько его пьес в благодарность за то, что Гонорина милостиво приютила их в своем доме в Йорке и согласилась следовать с ними в Лондон. Получилось очень убедительно. Даже Себастьяна восхитило достоинство, с которым викарий исполнял свою роль.

Себастьян… Корделия украдкой посмотрела на него, пальцы ее нервно перебирали салфетку. Его волосы сияли, как полированный дуб при свете свечей, он вел себя непринужденно, явно ему не в новинку был и жареный лебедь, и искусные сооружения в центре стола. Когда он улыбался, а делал он это довольно часто, черты его лица принимали более мягкое выражение и он становился просто красавцем. За последние несколько дней она уже привыкла к этой внезапной его перемене в лице, которая для нее была подобна желанному летнему дождю. До сегодняшнего вечера она предназначалась либо ей, либо Гонорине.

Сегодня же вечером и другие женщины были одарены этой сверкающей улыбкой. Он сидел между Гонориной и дочерью судьи, веселой круглолицей блондинкой лет семнадцати, которая время от времени хихикала и бросала томные взгляды. По правде сказать, Себастьян уделял девушке не более внимания, чем этого требовали приличия, но каждый раз, когда та играла кокетливо перед ним веером, словно тысячи стрел вонзались в сердце Корделии.

В одном Гонорина была права, грустно подумала Корделия. Хотя платье девушки было скромным, вырез его было достаточно глубоким, чтобы подчеркнуть юное нежное тело, и никакая шаль не скрывала этих прелестей. Тем более было жаль.

Ты глупа, говорила она себе. Если стоит к кому-то ревновать Себастьяна, то только к его невесте.

На самом деле невеста Себастьяна не занимала мыслей Корделии, поскольку Себастьян редко упоминал о ней. Молодая и нежная дочь судьи – вот это другое дело…

Вдруг нелепость подобных страхов поразила Корделию с такой силой, что она чуть не рассмеялась над собой. Боже милостивый, Себастьян был герцогом прежде всего. Не станет он бегать за дочкой судьи.

Но и за дочерью викария он тоже не приударит.

Как раз в это время их глаза встретились, и на лице его появилась улыбка. Она улыбнулась ему в ответ, и он повернулся к ней. Какую-то долю секунды казалось, что между ними существует тайна, никому более здесь не доступная.

Молодой худощавый человек, сидящий по правую руку Корделии, вдруг наклонился к ней и прошептал на ухо, что с нетерпением ждет момента, чтобы услышать ее игру. Это был один из музыкантов, он играл в оркестре на клавесине.

Она пробормотала что-то вроде, что надеется не разочаровать его, но все ее внимание было поглощено Себастьяном, глаза которого потемнели, когда музыкант наклонился к уху Корделии. Улыбка сошла с его лица, а мускул на щеке стал подергиваться.

И вдруг она вспомнила все то, что произошло между ними под тем несчастным дубом. И тогда на лице его было такое же желание обладать. Теперь подобно возбуждающей ласке его взгляд скользил по ее губам, затем по шее к трепетной груди и снова возвращался к ее лицу.

Замечал ли он, что лишь только дыхание срывалось с его губ, ее губы в ответ трепетали, будто их коснулось его тепло?

Она чувствовала болезненное стеснение в желудке, и это было вовсе не от туго зашнурованного платья. Чем дольше он смотрел на нее, тем больше краска заливала ее лицо, и ей казалось, что оно уже сравнялось цветом с лососем, сверкавшим на блюде при свете свечей.

Им не удалось поговорить в этот вечер. Они остались наедине, лишь когда он проводил ее от лестницы в гостиную, сказав:

– Сегодня вы своей красотой затмите всех женщин. – Она понимала, что это дань вежливости и что герцог сказал бы подобный комплимент любой женщине на ее месте.

Но вместе с тем она вовсе не была в этом уверена. Когда сидящий рядом музыкант попытался вновь завладеть вниманием Корделии, герцог бросил на него такой злобный, уничтожающий взгляд, что Корделия с трудом сдержала улыбку. По крайней мере не она одна терзалась ревностью.

– Давно ли вы сочиняете музыку? – осведомился регент у отца Корделии, прервав безмолвный диалог девушки с Себастьяном. Оба они тотчас же в волнении обратили свои взоры на викария.

Но викарий уже добродушно улыбался.

– О, уже достаточно давно. Тогда я только познакомился со своей будущей женой. До тех пор книги занимали меня гораздо больше, и я не уделял достойного внимания музыке.

К удивлению Корделии, он обратился взором к Гонорине.

– Флоринда умела создать такую обстановку, что хотелось научиться всему. Казалось, она не очень переживала от того, что я вовсе не гожусь в музыканты, я думаю, понятно, что я имею в виду. Она была так счастлива со мной, что ее не удручало то обстоятельство, что в чем-то она была способнее меня.

Гонорина уронила вилку и сильно побледнела.

– Да, молодые люди несколько самонадеянны. Более зрелая женщина бы дважды подумала, прежде чем вести беседы о музыке с человеком без какого-либо опыта в этом деле.

Себастьян вопросительно посмотрел на Корделию, она же пожала плечами. Гонорина и викарий занялись беседой, которую никто более не мог поддержать. К несчастью, регент и судья выглядели довольно смущенными.

Корделия предупредительно посмотрела на Гонорину.

– Хорошо, что мама стала заниматься музыкой с отцом, несмотря на его неопытность. Это позволило ему достичь заметных результатов.

Гонорина собиралась было что-то сказать, но тут подали десерт, и она стала выслушивать комплименты гостей по поводу внушительного сооружения из теста наподобие большого корабля, наполненного сушеными и засахаренными фруктами.

Слава Богу, все принялись за еду и опасные разговоры между Гонориной и викарием прекратились. Но Корделия уже не могла успокоиться. Эта мелкая неприятность лишь усилила ее нервозность.

Когда Гонорина объявила, что сейчас наступило время исполнения музыкальных произведений, Корделия вышла из-за стола и руки ее тряслись так, что она с трудом держала веер. Она пыталась вежливо разговаривать с музыкантом, улыбаться всем, но тревога захватила ее целиком.

Что, если отец просчитается или забудет какую-нибудь заученную фразу?

Она обошла стол и направилась к двери, кто-то тронул ее за локоть, она повернулась – это был Себастьян.

– Гораздо проще разыгрывать шарады, когда у тебя более уверенный вид, мой ангел. Это надо знать.

Несомненно, он говорил о Белхаме, но здесь был другой случай. Тогда был просто розыгрыш и каждый хорошо выдержал свою роль. Сейчас же был настоящий обман.

Прикрыв лицо веером, она прошептала:

– Ничего не выйдет. Я наивно полагала, что все получится.

– Все получится.

Такая уверенность, звучавшая в словах Себастьяна, заставила ее скептически посмотреть на него.

– Вчера вы не были так уверены.

– Вчера я сомневался в способностях вашего отца, но не в ваших. Я полагаю, если ваш отец не будет пить еще дней пять, то успешно справится со своей ролью.

Он нахмурился и кивком головы указал на музыканта, поджидавшего ее у двери.

– Судя по тому, какими глазами смотрит на меня ваш кавалер, вы уже очаровали всех гостей Гонорины, по крайней мере мужскую половину. – Взгляд его скользнул по ее губам и замер.

Она быстро замахала веером.

– А вы, ваша светлость? – Ей самой казалось, что голос ее звучит слишком кокетливо. – Вас я тоже очаровала?

Слова Гонорины о ее красоте явно запали в душу Корделии.

– Очаровала? Этим словом не выразить того, что вы со мной сделали. – Он резко отвернулся, вдруг осознав, насколько слова выдавали его чувства. – Хотя разве это имеет какое-нибудь значение? Мы приедем в Лондон, и там меня будет ждать Джудит.

Смысл фразы «меня будет ждать Джудит» вдруг поразил ее. Она вдруг поняла, что, несмотря на то, какие чувства он испытывал к ней или к своей невесте, его будущее было определенно. Про нее этого сказать было нельзя.

Корделия молча направилась к двери. Ее беспокойство по поводу предстоящего обмана уступило место отчаянию. Ее все возрастающая любовь к Себастьяну была абсолютно бессмысленна.

Себастьян в хмуром молчании следил за ней. Она знала, что ей трудно будет теперь отказаться от своих чувств. Для него, очевидно, это было проще, но и это ничего не меняло.

Когда же они вошли в музыкальную гостиную, Корделия быстро направилась к клавесину и села, полная решимости предпринять любой шаг, чтобы как можно скорее прекратить свою связь с Себастьяном. Дольше терпеть она не могла – это разрывало ее бедное сердце.

И когда Гонорина представила ее, сказав несколько слов о ее способностях как исполнительницы, она со всей страстью обрушилась на инструмент, стараясь вложить в прелюдию всю глубину своих чувств от рухнувших надежд и тщетных мечтаний. Она играла как безумная. Музыка проникла в ее кровь, и минорные аккорды приносили ей такие страдания, которые были сильнее физической боли.

Вскоре все чувства, связанные с Себастьяном, отступили и осталась лишь музыка и огромная радость от удачного пассажа. Мелодия выстраивалась, пока кода не привела произведение к окончательной гармонии.

Последние звуки коды замерли, и она отняла руки от клавиш. Напряженное молчание, которое она чувствовала за спиной, свидетельствовало о том, что публика не осталась равнодушной к ее исполнению. Казалось, они тоже пережили гнев, отчаяние и сердечные муки – все, что она вложила в игру.

Она повернулась к зрителям лицом и с усилием изобразила на лице улыбку, подобающую исполнителю, который просто демонстрирует свою виртуозность, а не выплескивает эмоции.

Громкие аплодисменты привели ее в чувство, напомнив о том, что представление еще не закончено. Она оглядела людей, которых они с отцом намеревались обмануть.

– Вот видите? – воскликнула Гонорина – Я же говорила, что она потрясающе талантлива.

«Она ошиблась», – подумала Корделия в волнении, но прежде, чем она успела как-то отреагировать на оговорку Гонорины, регент сам исправил ее.

– Действительно, мисс Шалстоун играет великолепно, но ведь сама пьеса вдохновила ее на это. Такая необыкновенная гармония и контрапункт. – Он посмотрел на викария. – Жаль, что здесь нет хора, а то мы бы попробовали спеть один из ваших хоралов, преподобный Шалстоун. Если они подобны этой пьесе, то должны быть очень изысканны.

Корделия не была готова выслушивать комплименты, которые расточают ее отцу за музыку, сочиненную ею. Ни отзыв лорда Кента, ни похвалы жителей Белхама не вызывали в ней такого чувства. Конечно же, письма лорда Кента были обращены к викарию, но она лишь подставляла его имя, а в Белхаме все знали, что это была ее музыка.

Сейчас все было иначе.

Оглядев сидящих, она встретилась взглядом с герцогом, лицо его выражало смущение. Он, конечно же, ничего не сказал. Она и не рассчитывала, что он вдруг изменит свои планы и представит композитором ее.

Однако, когда он отвел взгляд, выражение его лица стало безучастным, и это больно задело ее.

Даже отец, казалось, почувствовал это и сказал регенту:

– Благодарю вас, но вы мне льстите. Эта пьеса бы так не звучала, если бы не великолепное исполнение моей дочери.

– О да, – регент улыбнулся ей. – Действительно, великолепное исполнение. – Затем он обернулся к отцу и с любопытством посмотрел на него. – Скажите, преподобный Шалстоун, на сколько голосов рассчитано это произведение? Кажется, я насчитал пять, но, вероятно, все-таки меньше. И сколько фуг?

Корделия молчала. Все эти вопросы она ожидала, и викарий знал, как на них отвечать.

– Вы абсолютно правы, в этой пьесе пять голосов и тройная фуга. – Он сказал еще несколько слов о сложности пьесы в самых общих терминах.

«Я не смогла бы сама объяснить лучше», – с гордостью подумала она.

Музыкант подошел к клавесину.

– Удивительно, мисс Шалстоун! Я особенно поражен тем, как вам удалось справиться с предпоследним стретто в правой руке. – Он наклонился и сыграл несколько нот на клавесине.

Только этого не хватало, подумала она, музыкант с прекрасным слухом и памятью, который может запомнить целые строки.

Она быстро произнесла:

– Да, это стретто трудно сыграть, но на контрасте с левой рукой оно кажется еще быстрее. – Она села на скамейке так, чтобы ему было труднее достать до клавиш и сыграть еще что-нибудь. Он посмотрел на нее, глаза его засверкали похотливым взглядом, и она поняла, что он придвинулся ближе не для того, чтобы сыграть, а чтобы иметь возможность посмотреть на ее грудь.

Ей пришлось взять себя в руки, чтобы не выйти из-за клавесина. Она не могла оставить своего места.

Когда она опять обратила внимание на регента, тот что-то говорил, и она уже прослушала начало. Отец улыбнулся ей и, увидев, что она находится в растерянности, проговорил:

– Дорогая, что же ты не сыграешь коду?

Внутри у нее все возмущалось. Боже милостивый, какой был вопрос о коде? Ей нужно знать, чтобы сыграть нужное число нот.

Вдруг раздался голос Себастьяна из глубины комнаты.

– Да, да, пожалуйста, сыграйте, меня тоже заинтересовал переход к малой ноне.

Стараясь скрыть вздох облегчения, она повернулась и медленно сыграла коду, отсчитав пять нот.

– Ну что, слышите теперь, – обратился отец к слушателям. – Малая нона – это акцент в середине традиционной фуги.

Все закивали с серьезным выражением лица. Корделия украдкой взглянула на Себастьяна: тот стоял, облокотившись о колонну у сводчатого окна. Как волк, готовый к прыжку, он был в напряжении, ожидая, что может произойти какая-нибудь неприятность.

Так оно и случилось. После трех успешных ответов на вопросы. Виной всему был этот несчастный музыкант.

Судья Хартфорд спросил что-то у отца, а музыкант, наклонившись к Корделии, проговорил что-то голосом, который ему, возможно, казался приятным.

– Вы оживили этот старый клавесин своей игрой.

– Благодарю вас, – поспешно ответила она, стараясь не упустить нить разговора.

Но музыкант и не думал оставить ее в покое. Он наклонился низко-низко и, положив свою холодную руку ей на плечо, прошептал в самое ухо:

– Как жаль, что завтра вы уезжаете в Лондон, а то я бы показал вам свой великолепный инструмент.

Что-то в слове «инструмент» напугало ее. Она вздрогнула и попыталась выбраться из-за клавесина, но его рука не отпустила ее.

Вдруг до ее сознания дошел голос отца:

– Дорогая, сыграй, пожалуйста, стретто еще раз.

– Нет-нет, не нужно, не беспокойте вашу дочь, Вы знаете, о чем идет речь, – сказал судья звучным голосом, – это из последней части.

Регент вступил в разговор.

– Да в той самой, что служит отражением первого стретто. Тема, которая повторяется в финале.

Остального она уже не слышала, потому что музыкант, наклонившись, промурлыкал:

– Возможно, когда вы вернетесь в Йорк, я зайду к вам сюда. Надеюсь, миссис Бердсли не будет возражать.

Отец неуклюже улыбнулся и произнес:

– Эта тема… э-э… одна из моих самых любимых. Это вариации, имитирующие лютню.

Все молчали.

– Да нет же, отец, это не лютня, это звучит скорее как рожок.

– Да, ты права дорогая, – пробормотал он.

Регент вопросительно посмотрел на нее, а затем снова обратился к викарию:

– Я спрашивал, однако, не об этом. Я насчитал пять вступлений в тему и как эхо это стретто в самом конце. Он обратился к Корделии. – Сыграйте еще раз, пожалуйста, мисс Шалстоун.

Корделия вздохнула. Он еще не задал вопроса и она не знала, сколько нот сыграть. И она сыграла больше, чем было нужно по их договоренности.

Довольный собой регент кивнул:

– Ну вот, я слышу пять вступлений. Как это сложно и насколько мастерски сделано.

Она успокоилась.

– Благодарю вас, – сказал викарий, стараясь скрыть смущение, поглядывая на нее и недоумевая, почему она не сыграла оговоренного числа звуков.

К огорчению Корделии, регент продолжал:

– Мой вопрос состоит вот в чем: поскольку вы зеркально отразили переход к малой ноне здесь, почему вы не повторили этот прием в конце? Почему вы не ввели его в стретто?

Поскольку викарий не мог ответить на этот вопрос, она сказала:

– Он хотел…

– Если вы не против, мисс Шалстоун, я бы желал услышать мнение вашего отца.

Его светлость отошел от колонны и в волнении посмотрел на викария.

– Мне не хотелось, – слабо сказал викарий.

– Да, но почему? Это было бы удачным местом, чтобы еще больше подчеркнуть повторение темы, если тема действительно сосредоточилась в этой части, или нет?

Ее отец беспомощно дергал себя за ухо.

– Да-да, конечно, но это не совсем так… Вот напасть – он всплеснул руками. – Я и сам не знаю. Хотите получить ответ – спросите мою дочь.

Он встал и направился к двери, оттолкнув руку Гонорины, которая пыталась удержать его. На мгновение застыл у двери. И, сердито взглянув на герцога, которого быстро отыскал глазами, сказал ему:

– Я полагаю, вы довольны, что эксперимент обернулся таким образом. – И быстро вышел из комнаты.

Сердце Корделии замерло. Она не могла сердиться на отца. По крайней мере он знал, когда надо было сдаться.

Все взоры обернулись к ней, и она, выдавив на лице улыбку, сказала неловко:

– Видите ли, он боится общества. Он не привык вот так разговаривать о музыке.

Казалось, регент негодовал.

– Чепуха! Он весь вечер был мил и предупредителен. Это был очень простой вопрос, а все, что он ответил, – чепуха. – Он повернулся к Гонорине, сердито покачивая головой. – Что здесь происходит? Он все время обращался к своей дочери по самому ничтожному поводу и, похоже, совсем не знает своих собственных произведений. Он сам сочинял свою музыку или нет?

Гонорина беспомощно смотрела на Корделию, а та старалась подобрать какое-нибудь объяснение всему этому. И вдруг из глубины комнаты донесся знакомый голос.

– Нет, это сочинял не он.

Музыкант, стоящий рядом с Корделией, открыл рот от изумления, а регент развернулся на своем стуле, чтобы взглянуть на Себастьяна, который после столь дерзкого заявления вышел на середину комнаты.

– Он что, украл их? – спросил регент.

Себастьян посмотрел на Корделию и покачал головой.

– Не совсем. Это сочинения мисс Шалстоун.

Теперь все опять посмотрели на нее, а она в смущении заерзала на скамье. По крайней мере музыкант наконец отошел от нее. Его явно не интересовала женщина, которая было не просто дочерью викария.

Судья Хартфорд посмотрел на Корделию.

– Что имеет в виду его светлость, Гонорина?

– Боюсь, вы были слишком проницательны для нас. – Гонорина постаралась говорить весело и улыбаться, будто все это была просто шуткой. – Я, конечно, поступила ужасно, но, надеюсь, вы простите меня. Я заключила пари с лордом Веверли, что Корделия сможет выдать своего отца за композитора.

Девушка вздохнула. Она боялась поднять глаза на гостей и понять, что они думают о выдумке Гонорины. Корделия глядела на одну из обманок на стене. Картина изображала дверь в сад, и Корделии хотелось, чтобы это была настоящая дверь, за которой бы скрывался настоящий сад, в котором можно исчезнуть.

– Пари? – громко произнес судья. – Такую шутку вы, Гонорина, сыграли со своими друзьями?

Гонорина улыбнулась ему.

– Вы бы сами на это пошли, если бы слышали, как говорил его светлость, что мы все здесь, в Йорке, такие провинциалы и что нас так легко обмануть. Мне пришлось доказать ему, как он был не прав. – И она бросила на Себастьяна умоляющий взгляд. – Кроме того, я посчитала, что, может быть, веселая шутка покажет его светлости, как легко мои друзья уличат самозванца.

Корделия украдкой взглянула на герцога: к счастью, он не сердился. Он смотрел на Гонорину, в уголках его рта играла улыбка, брови его были подняты.

Гонорина весело играла веером.

– Корделия была счастлива помочь мне, потому что ей тоже не понравились эти слова. Мы, провинциалы, должны держаться вместе. Поскольку с некоторых пор она сама сочиняет музыку, ей было нетрудно подготовить отца к представлению одной из своих пьес. – И она притворно вздохнула. – Но вас можно было провести лишь на мгновение.

– Это было нечестно, – заявил Себастьян, вступив со всей страстью в разговор. – Корделия хотела доказать, что правы были вы, а не я.

– Правда, она была на моей стороне. – И Гонорина обратилась к гостям: – Но разве вы не скажете, что ей удалось обмануть вас? Мне кажется, она сделала это виртуозно. Просто все мы оказались тонкими знатоками.

Поколебавшись минуту, регент признал:

– Она на мгновение провела и меня, но только на мгновение. Я сразу понял, что что-то не так, когда она пыталась отвечать за него.

Судья кивнул, поудобней усевшись в кресло.

– Я считаю это было честное пари. – Он обернулся к герцогу, который равнодушно посмотрел на него. – Конечно, ваша светлость может не согласиться. В конце концов, чего стоит мнение таких провинциалов, как мы?

Корделия кусала губы, чтобы не засмеяться, да и Себастьян был не в лучшем положении. Его голос прозвучал как-то странно, когда он произнес:

– Правда?

Тут присоединились и другие, говоря, что и они обманулись лишь на минуту, и просто не хотели обидеть гостью Гонорины своими подозрениями. Через несколько минут бурных признаний и поздравлений с благополучным исходом, а также взглядов украдкой в сторону герцога все улыбались и, прежде чем она осознала это, они стали спрашивать ее о сочинении музыки.

– Как вы стали сочинять музыку? – спрашивал один, а другой в то же время говорил, как необычно для женщины сочинять так хорошо. Она чувствовала, что сначала они не совсем верили ей, но потом, когда она ответила на несколько подробных вопросов относительно всех произведений, они, казалось, успокоились.

Затем ее попросили еще сыграть, она поискала взглядом Гонорину, но той не было. Она посмотрела на герцога, и он лишь пожал плечами.

– Пожалуйста, сыграйте нам еще одну из ваших чудных пьес! – Сейчас судья был настроен более миролюбиво, так как чувствовал, что победил. – Ведь Гонорина пригласила нас послушать виртуозную игру, не зря же мы ноги промочили.

Он сам порадовался своей шутке, а Корделия снова посмотрела на Себастьяна.

Он улыбнулся.

– Сыграйте же нам, мисс Шалстоун. Я бы не стал держать пари, если бы не был уверен в том, что вы так талантливы. Если вы нам не сыграете, то гости Гонорины подвергнут меня наказанию за мое недоверие к вашим способностям.

Среди общего смеха она зарделась от его комплимента. Потом повернулась к клавесину и сыграла свою любимую вариацию.

Однако ее мысли были далеки от музыки. С одной стороны, она волновалась за отца и Гонорину, а с другой переживала за недавний провал. С ее стороны было непредусмотрительно считать, что люди беседуют при помощи простых вопросов и ответов. Ее план никогда бы не осуществился. Всегда бы были какие-нибудь сбои и случайные сложные вопросы, требующие более полного ответа, чем заученная фраза.

Если бы этот музыкант не отвлек ее, она бы сама ответила на сложные вопросы. Но, по правде говоря, ей пришлось смириться с тем, что такой план был неудачным с самого начала.

Что теперь с ней будет?

14

Себастьян стоял в гостиной. Все вышли, и в комнате было непривычно тихо. Гонорина ушла провожать гостей, объяснив им, что им с Корделией необходим отдых перед дорогой.

Но это не было истинной причиной поспешности Гонорины, и он прекрасно это понимал. Он взглянул на Корделию. Интересно, а она понимает? Но Корделия грустно сидела за клавесином. Стиснув в руке веер, она с тоской смотрела в окно, выходящее в сад.

– С вами все в порядке? – спросил он заботливо. Он знал, что это не так, но не мог решить, как отвлечь Корделию от грустных мыслей.

Она беспомощно развела руками.

– Не знаю.

Они услышали, как захлопнулась входная дверь.

Несколько минут спустя в комнату вошла Гонорина. Она была в теплом плаще, а на руки натягивала перчатки.

– Извините, что я покидаю вас столь внезапно, но мне надо идти. – Она с грустью взглянула на Корделию. – Твой отец исчез.

Это сообщение вывело Корделию из оцепенения. Она встревоженно вскочила на ноги.

– Исчез? Как это, исчез?

Гонорина попыталась улыбнуться, но на Корделию не смотрела.

– Причин для беспокойства нет. Очевидно, покинув гостиную, Освальд вышел из дома. Лакей сказал, что Освальд взял свой плащ, но ушел пешком, так что он наверняка где-то поблизости. Вот я и решила его поискать.

Корделия взволнованно мерила шагами комнату.

– Я пойду с вами.

– Нет, не пойдете! – заявил Себастьян, придержав ее за рукав. – Ни одна из вас не выйдет из дому в такой час и в такую погоду. Пойду я.

Гонорина покачала головой.

– Благодарю, ваша светлость, но вы не знаете, где его искать. Я же знаю Йорк, и весь Йорк знает меня. Это очень спокойный город. Я буду в полной безопасности и смогу найти его быстрее, нежели любой из вас.

И она направилась к двери.

– Позвольте мне по крайней мере сопровождать вас.

Гонорина вновь обернулась к ним.

– Прошу меня извинить, ваша светлость, но если Освальд увидит вас сейчас, он не станет прислушиваться к голосу разума. В настоящее время он винит вас во всем, поэтому ваше присутствие лишь разозлит его.

– Ваше присутствие также не слишком его радовало, – хмуро заметил он.

– Вы правы. – Голубые глаза Гонорины потемнели. – Но от меня он не убежит. И не станет на меня бросаться, меня он послушает.

– Но, Гонорина! – попыталась остановить ее Корделия.

– Ни один из вас не должен сопровождать меня, – мягко настаивала Гонорина. – Ты за сегодняшний вечер и так имела достаточно беспокойства, Корделия, а герцог лишь будет злить Освальда. Позвольте мне сделать это самой. Я уверена, что смогу найти его и привести в чувство, если… если с ним что-нибудь случилось.

И она решительно шагнула к двери.

Корделия побежала за ней и схватила ее за руку.

– Подожди!

Гонорина удивленно посмотрела на нее, и Корделия тихо прошептала:

– Тебе… тебе следует поискать в трактирах.

Гонорина грустно кивнула.

– Не волнуйся, девочка моя. – Она ласково потрепала Корделию по щеке. – Все будет в порядке.

И она вышла.

Корделия замерла в дверях, глядя ей вслед. Тяжелая входная дверь распахнулась и закрылась снова, а она все еще стояла, не говоря ни слова.

Себастьян молча подошел и обнял ее. Она уткнулась лицом в его жилет, с трудом сдерживая слезы.

– Плачьте, плачьте, – шептал он, гладя ее по голове, по спине. – Я не стану вас бранить.

– Если бы он остался… – дрожащим голосом проговорила она. – Он бы сам убедился, что в конце концов все получилось. Я его знаю. Он бродит где-то, мучается, думает, что подвел меня, что все испортил. У меня… сердце разрывается от жалости, ведь в последние дни он так старался…

И тут она расплакалась, и рыдания ее терзали ему душу. Он прижимал ее к себе все теснее и ругал себя за то, что вошел в ее жизнь. Если бы он оставил ее в покое…

И тут он подумал: ведь если бы он оставил ее в покое, она так и сидела бы в Белхаме, убирала за пьяным отцом и напрасно ждала бы того дня, когда он бросит пить. Разве это лучше? Но неужто никак нельзя облегчить ее страдания?

Корделия отодвинулась от него. Рыдания кончились, она только слегка всхлипывала. Себастьян молча протянул ей платок. Она благодарно кивнула и стала вытирать слезы.

Тяжело вздохнув, она наконец подняла на него глаза.

– Нам надо поговорить о том, что произошло сегодня вечером. – Голос у нее был тихий и слабый, как у больного ребенка.

Сердце его разрывалось от сострадания.

– Нет, не сейчас. Вы утомлены и расстроены.

– Нет, сейчас, – повторила она настойчиво. – Мне надо сказать вам немедленно.

– Корделия!

– Пожалуйста! – Ее прекрасные глаза были исполнены мольбы.

Как он мог ей отказать? Со вздохом он кивнул.

Она тихо поблагодарила его и обвела глазами комнату. Стулья, клавесин в углу.

– Наш трюк был разгадан за несколько минут. Ничего не получилось, и с моей стороны было безумием рассчитывать на иное.

– Вовсе не так. Некоторое время все шло отлично. По правде говоря, я этого и не ожидал.

Она слабо улыбнулась.

– Это говорит лишь о том, как занижены были ваши ожидания.

– Если бы этот чертов музыкант вас не отвлекал…

– Да, – холодно согласилась она. – Он доставил много беспокойства.

Себастьян напрягся.

– Когда он положил вам руку на плечо, мне хотелось его поколотить.

Она пораженно взглянула на него. С каким чувством он сказал это! Потом она опустила глаза и принялась рассматривать платок, который держала в руке.

– Должна признать, что он был… несколько развязен. Но я не могу винить его в том, что произошло. Со мной мог заговорить кто-то из гостей, одна из девушек могла обратиться за советом.

Ему стало не по себе. Куда она клонит?

Она взглянула на него.

– Дело в том, что наш план… не сработает. Я уже говорила, что отца нельзя научить разбираться в музыке. Так что у нас есть лишь один выход.

Он покачал головой. Теперь понятно, к чему она ведет.

– Сказать правду моему брату? Ничего не выйдет.

– Но почему? Что в этом невозможного?

– Как только Ричард узнает, что композитор вы, он откажется представлять вас Генделю, и это будет конец всему.

Она покачала головой.

– Не верю, что он сможет так поступить. – Она помолчала, наморщила лоб сосредоточенно. – Я знаю, что вы ошибаетесь. Знаю. – Тут лицо ее посветлело. – И могу это доказать. Пойдемте. – Она направилась к двери.

– Куда вы? – озадаченно спросил он, но Корделия уже вышла из комнаты. Покачав головой, он последовал за ней.

Она быстро поднималась по лестнице. Он следовал за ней, пытаясь понять, что у нее на уме. В коридоре второго этажа он догнал ее. У двери своей спальни она остановилась, взяла из висевшего на стене канделябра свечу и вошла в комнату.

Он помедлил на пороге, пока она зажигала в спальне свечи. Здесь ему уж никак нельзя было находиться, и она должна была это понимать.

Но она будто и не думала об этом.

– Входите же, – проговорила она, продолжая зажигать свечи. Потом подошла к бюро и стала искать что-то, бормоча: – Куда же горничная их подевала?

Он вошел, но дверь не закрыл.

– О чем вы?

– Ага, вот они! – вскричала она, доставая пачку писем.

Он мрачно смотрел, как она развязывает ленту на письмах. Потом она протянула верхнее письмо ему, и он подошел к камину. Он узнал почерк на конверте – это было письмо Ричарда.

– Прочтите его! – потребовала она.

Он озадаченно посмотрел на нее. Она взяла другой конверт, достала из него письмо.

Быстро пробежав его глазами, Корделия стала читать вслух:

– «Вторая пьеса еще лучше. Поистине удивительно, что сельский священник сочиняет подобную музыку».

Потом она взяла следующее письмо и прочитала:

– «Хорал ваш проймет даже самого пропащего. С первых нот я был им заворожен». – Весело улыбнувшись, она сказала: – Ваш брат – настоящий поэт.

Отбросив это письмо, она взяла следующее, но, проглядев его, молча сунула обратно в бюро.

Себастьян потянулся за ним. – Нет, – сказала она, отводя взгляд. – Здесь нет ничего важного.

Но он все же взял это письмо и начал читать. Она смотрела на него, прерывисто дыша.

– «Прошу простить меня, сэр, но, сколь ни лестно для меня то, что вы предлагаете мне рассмотреть на предмет публикации сочинения вашей дочери, вынужден вам отказать. Я придерживаюсь того мнения, что женщины не имеют наклонности к композиции. Допускаю, что сочинения ее заслуживают похвалы, но, без сомнения, уступают вашим произведениям».

Себастьян вопросительно взглянул на Корделию.

Она побледнела.

– Лорд Кент лишь хотел избежать сотрудничества с дилетантами. Я не могу его винить.

– Боюсь, что не только в этом дело, Корделия, и подозреваю, что в других письмах я найду этому подтверждение.

Она отвела взгляд.

– Но ведь очевидно, что моя музыка ему нравится, хоть он и не знает, что сочинила ее я. Если я скажу ему правду, ему придется поступиться своими предубеждениями.

Себастьян расхохотался и бросил письмо на бюро.

– Знаете, вы не первая женщина, которая хотела, чтобы он издал ее сочинения. Та, первая, предложила ему себя. Она зарабатывала на жизнь, играя в театре, о чем ему, естественно, не сообщила. – Говорил Себастьян резко и отрывисто. Ему надо было убедить ее, поэтому он не скрывал ничего. – Ричард был молод и глуп. Она притворилась влюбленной и стала его любовницей. Он напечатал пару ее сочинений, и когда она поняла, что денег этим особенных не заработаешь, послала его к черту. Сказала, что «калеки» ее не интересуют.

Корделия побледнела.

– Какое ужасное создание! Бедный лорд Кент!

– Следующей была милая старая дева, учительница музыки, – продолжал Себастьян. – Ричард очень о ней заботился. У нее был талант, и он готов был его пестовать. К сожалению, именно потому, что она была мила и одинока, ей не составило труда убедить его издать одно из лучших ее сочинений. – Себастьян говорил с горечью. – Но Ричард не знал, что это сочинение украдено у другого композитора, мужчины. Это и погубило его репутацию.

Себастьяна до глубины души тронуло то, с каким состраданием Корделия его слушала. Ричарда она не встречала никогда, но сочувствовала ему. И эта черта ее характера делала ее такой привлека-тельной.

– Да, вашему брату не везло с женщинами-композиторами. Но неужели он не понимает, что не все женщины такие!

– Если б вы только знали, сколькие из них смеялись над его уродством, вы бы не говорили столь уверенно. – Он тяжело вздохнул. – Увы, но Ричард всегда выбирает именно тех женщин, которые его презирают или, хуже того, губят. Поэтому-то он в них и разуверился. Сейчас он считает женщин лживыми, злобными существами, которые идут на все, лишь бы получить то, что им нужно.

– А как же ваши сестры?

Ему пришлось пойти на попятную. Да, он немного преувеличил, но для ее же пользы.

– К сестрам Ричард относится прекрасно, но считает, что они любят его лишь потому, что он их брат. Они поддразнивают его за излишний пессимизм. – Себастьян улыбнулся. – Думаю, в глубине души ему это нравится, но тем не менее он с ними весьма строг. Кроме того, ни одна из них не наделена музыкальными способностями, так что сестры не могут укрепить его веру в женщин.

Она долго молчала, глядя на огонь в камине. Он любовался отблесками пламени на ее лице, на волосах. Почему из всех ее достоинств общество готово признать лишь красоту? Богатство, будь оно у нее, тоже шло бы в счет, но талант поможет ей, лишь если она решится выйти из благородного сословия и пополнить ряды художников и музыкантов.

Она была воспитана для другого, но иногда Себастьяну казалось, что в эту жизнь она окунется с головой при малейшей возможности. Отец – единственное, что удерживает ее.

Ему хотелось подойти к ней, обнять, утешить, сказать о том, как ему жаль, что жизнь распорядилась с ней так жестоко. Но он не смел этого сделать. Тем более здесь, в ее спальне. Кто знает, к чему это приведет.

Наконец она сказала:

– Значит, вы считаете, что бесполезно пытаться опровергнуть взгляды вашего брата, поскольку в таком случае ему придется распрощаться с последней надеждой – с надеждой на Генделя.

– Именно так. Я слишком хорошо знаю своего брата – после того, как вы его обманули, он не примет от вас помощи, как не принял бы от меня денег. Он не рискнет вам доверять.

– И что же вы предлагаете?

Она пыталась говорить спокойно и рассудительно, но он видел, как дрожат ее плечи.

– Сегодняшний план удался бы, – заметил он, – если бы нас ничто не отвлекало. Но при вашем знакомстве с моим братом и с Генделем публики не будет. В камерной обстановке все может пройти успешно, надо лишь еще немного подучить вашего отца. Думаю, это возможно. Сегодняшний опыт помог нам увидеть слабые места. Отрепетируем получше, и все у нас получится.

– Значит, мы разыграем представление перед вашим братом, – с горечью сказала она, – пощадим его чувства, и все останется как было. Вы это предлагаете?

Слова ее пробудили в нем дремавшее до сих пор чувство вины. Он рассердился и на себя, и на нее и ответил почти грубо:

– С момента нашего первого разговора ничего не изменилось, Корделия.

Она повернулась к нему, и огонь осветил следы слез на ее лице.

– Конечно, ничего. Мои чувства по-прежнему никого не волнуют.

Черт возьми, неужто она будет обижаться? Он подошел к ней совсем близко, с трудом удерживаясь, чтобы не коснуться ее.

– Неужто вы не понимаете? Именно ваши чувства я и хочу поберечь. Я не желаю, чтобы брат мой оскорбил вас резким словом, я не желаю, чтобы вы, раскрыв свой обман, лишились возможности дополнительного дохода, который получали бы, издавая у него свои сочинения.

Она не сводила с него глаз.

– Мой ли это будет доход? Или доход моего отца? Вы обманывали меня, не так ли?

– О чем вы? Как я вас обманывал?

– Вы обещали, что, если я сделаю, как вы простите, лорд Кент будет издавать мои сочинения под моим именем. Вы сказали, что он возьмет меня под свою опеку и я действительно стану композитором. Вы говорили так, чтобы убедить меня поехать с вами. – Голос ее дрожал. – Но вы лгали. Ваш брат никогда не станет меня опекать. Он по-прежнему будет издавать мои сочинения под именем отца. Опекать он будет сельского священника, но не меня.

Себастьян прикрыл глаза и выругался про себя. Он совершенно забыл о том, что говорил в Белхаме, когда ее уговаривал.

– По правде говоря, я не знаю, как поступит Ричард, если план наш удастся и Гендель согласится помочь, – сказал он, заставив себя взглянуть на нее. – Когда я говорил, что смогу убедить его издавать ваши сочинения, я… я надеялся, что из благодарности он согласится пересмотреть свое отношение к женщинам и выразит эту благодарность соответственно.

Она гордо вздернула подбородок, губы ее дрожали.

– И что же вы собирались делать в противном случае?

– Заставить его поступить правильно. Я не лгал вам! Я только допускал некоторое развитие событий, уверенный в том, что мое мнение значит для него много. И по-прежнему уверен, что это удастся, но лишь в том случае, если до встречи с Генделем мы не будем открывать Ричарду правду.

Она отвернулась и сказала устало:

– Допускал… лгал… это одно и то же.

– Сейчас я не лгу, Корделия. И доказательством тому мой рассказ. Теперь вы знаете, что именно ждет вас в Лондоне. – Он помолчал, решая, продолжать дальше или нет, но решил все же сказать: – Не поздно еще вернуться в Белхам. И тогда у вас с отцом все будет по-прежнему.

Она отвернулась и сказала с мрачной улыбкой:

– Едва вы раскроете брату всю правду, он придет в ярость, и я лишусь издателя.

– Пресвятая Дева! – Он схватил ее за руку, развернул к себе. – Вы действительно думаете, что я способен на такое? Что вы мне совершенно безразличны?

Она посмотрела на него серьезно и печально. В глазах ее стояли слезы.

– Если бы я была вам небезразлична, Себастьян, вы бы понимали, что я испытываю, когда мою музыку приписывают отцу.

– Кажется, я понимаю это, ангел мой.

Она с трудом вздохнула.

– Как вы можете это понимать, ведь вы даже не представляете себе, что такое сочинять музыку. Собирать в себе боль всех утрат, а потом изливать ее в мелодии. И искать в душе своей кристальные ключи радости. – Она перешла на шепот. – Просыпаться глухой ночью, когда музыка переполняет тебя и кажется, ни времени, ни нот не хватит, чтобы записать ее. – Она склонила голову. – Если бы вы понимали, как это бывает, вы знали бы, как я страдаю, когда признание получает мой отец, который не в силах оценить и трели соловья.

Себастьян не мог больше себя сдерживать. Рука его легла на ее плечо. Как он хотел утешить ее!

– Мне не нужно разбираться в сочинительстве, чтобы понять, какие страдания вы испытываете. Все это написано у вас на лице.

Но почему он не может пообещать ей, что сделает все, что в его силах! Она ведь не поверит ему.

– Но страдания вашего брата важнее, – холодно ответила она.

– Черт возьми, Корделия! Вовсе нет! И вам это прекрасно известно. Неужели вы не понимаете, что все связано? Пока мой брат ваш издатель, ваша судьба зависит от него. – Он дотронулся до ее подбородка. – Все, что вы говорите, неважно. Я… я к вам очень привязан. Не знаю, как мне убедить вас!

Она встретилась с ним взглядом. Лицо ее было удивительно спокойно. Выдавали ее лишь глаза, исполненные тоски и боли. Этот взгляд раздирал ему душу.

– Вы можете доказать свою привязанность лишь одним, – сказала она дрожащим голосом.

Он растерянно молчал, боясь того, что скрывалось за ее напускным спокойствием, потом хрипло спросил:

– И чем же?

Глаза ее потемнели, голос упал до шепота.

– Подарите мне ночь любви!

15

Как она смогла произнести это, Корделия сама не понимала. Себастьян побледнел, отвернулся от нее, подошел к камину и стоял молча, уставившись на огонь.

Корделия вздохнула. На самом деле она прекрасно знала, почему сказала это. Будущее представлялось ей тусклым и монотонным. Неужто ей вечно суждено ухаживать за отцом-пьяницей и сочинять музыку, которую она не сможет назвать своей?

Неделя с Себастьяном принесла ей больше радости, чем три года жизни с отцом. Путешествие подходит к концу, через несколько дней они будут в его поместье. Отец встретится с лордом Кентом и Генделем, и все будет кончено.

И с чем она останется? После того что рассказал Себастьян о своем брате, она не могла тешить себя иллюзиями насчет того, что ему удастся уговорить лорда Кента издавать ее сочинения. И надеяться на то, что Себастьян обеспечит ей независимый доход, она тоже не могла. Несравненная Джудит, какой беспорочной она бы ни была, вряд ли это одобрит.

Нет, все вернется на свои места и она опять останется в Белхаме одна-одинешенька. Так пусть у нее будут хоть воспоминания. К голосу совести Корделия решила не прислушиваться. Ее жизнь принадлежит ей и только ей; к чему же жить, сокрушаясь об упущенных возможностях!

Она подошла к нему сзади и тихо сказала:

– Если я вам действительно небезразлична, докажите это. – Руки ее обвили его талию, она прижалась щекой к его спине.

Она почувствовала, как Себастьян напрягся.

– Не верю, что вы можете сказать такое.

– Но я говорю это. Я хочу, чтобы вы любили меня. Хочу, чтобы доказали свои чувства. Прошу вас…

Он развернулся к ней, тяжело дыша, и бросил на нее отчаянный взгляд.

– Именно потому, что вы мне небезразличны, я не стану этого делать. Вы заслуживаете лучшего, вы еще встретите человека, который женится на вас, будет любить и заботиться о вас. Я же – увы! – этого сделать не могу. – Он отвернулся и шагнул к двери. – Я не смею разрушить ваше будущее и не воспользуюсь вашим отчаянием.

Она бросилась к нему, не давая уйти, схватила его за руки.

– Неужели вы не понимаете? На мне никто никогда не женится! – Голос ее звенел. – Как вы думаете, где сейчас мой отец? Где?

Он молчал.

Она не отпускала его.

– Ваш отец не смог побороть пристрастия к спиртному, так ведь? Мой тоже не сможет, и вы это прекрасно понимаете. Он сидит сейчас в кабаке и напивается. Да, конечно, завтра он будет раскаиваться, обещать, что больше это не повторится, но все останется по-прежнему.

– Этого вы знать не можете, – возразил Себастьян.

– Сколько раз это повторялось! – Руки ее скользнули к его ладоням, она притянула его к себе, положив его руки себе на талию. Он держал ее осторожно, словно она была хрупкой фарфоровой статуэткой, и смотрел в сторону.

Она в отчаянии обняла его за шею.

– Какое будущее вы можете разрушить? В этом будущем ни семьи, ни детей, ни свободы. Вы же отлично знаете. что я никогда не оставлю отца. – Она дрожала от возбуждения. – Так пусть будут хоть воспоминания. Если вы действительно питаете ко мне чувства, о которых говорите, вы не откажете мне.

Лицо его было сурово, но глаза – глаза пылали.

– И это все, что вам от меня надо? Нет, я не жеребец, который станет удовлетворять девичье любопытство.

Слова его ее потрясли. Она не думала о том, как воспримет он ее дерзкое предложение, и уж никак не могла предположить, что он обидится.

Но он – обиделся! Стыд душил ее.

– Я… я не это имела в виду… Я лишь хотела… Ну, вы раньше говорили… Дали понять, что вы…

– Страстно вас желаю? – Он медленно окинул ее взглядом. – Этого я не отрицаю. Но я не подарю вам ночи страсти лишь затем, чтобы вам было что вспомнить, когда вы почувствуете себя одинокой. Уверен, что это вы сможете получить от множества других мужчин. Например, от того музыканта.

Боже, он ее понял совсем неправильно!

– Мне не нужен другой мужчина. Мне вообще никто не был нужен, пока… не появились вы. Пока вы до меня не дотронулись. Мы скоро расстанемся, и у меня не останется ничего. Я этого не вынесу, Себастьян!

Диким блеском засветились его янтарные глаза.

– Никто никогда не пробуждал во мне подобных ощущений. – Она говорила, потому что не могла больше держать это в себе, но говорила, преодолевая страх. Если он отвернется от нее после того, как она раскроет перед ним свою душу, ей останется только умереть. Она прикусила губу, пытаясь сдержать слезы. – Я… я никогда не осмелилась бы предложить такое, если бы не думала, что вы испытываете то же самое.

Он больше не владел собой. Со стоном притянул он ее к себе, приник к ее губам – страстно, настойчиво. Рука его стиснула ее стан, рот был так требователен, что у нее перехватило дыхание.

Потом он отпрянул. Лицо его было дико.

– Испытываю то же самое? Черт подери, я с ума схожу при мысли о том, что вы не можете быть моей.

Она коснулась пальцами его губ.

– Сегодня ночью я могу быть вашей, Себастьян.

– Как я могу обладать вами и – и уйти? Вы же знаете, я связан словом чести, я не могу принадлежать вам всецело.

– Ну и что! Вы нужны мне. – И это было правдой. – Я хочу быть с вами, пусть лишь од-нажды…

– Пресвятая Богородица! – воскликнул он и поцеловал ее с таким пылом, что сердце ее готово было разорваться. Потом он захлопнул дверь и снова стал осыпать ее поцелуями.

– Корделия, прекрасная и опасная Корделия! – шептал он, распуская ей волосы. Шпильки с легким шуршанием падали на мраморный пол, прическа была испорчена окончательно, но она не думала об этом.

Все ее мысли были сосредоточены на нем. Страстно желая дотронуться до него, ласкать его так же, как он ласкал ее, она ухватилась руками за его сюртук, и он одним движением скинул его на пол.

– Завтра мы оба будем жалеть о случившемся, – шепнул он, расстегивая ее корсаж.

– Для нас нет завтра. Его и не было никогда, к чему говорить о нем сейчас? Есть только сейчас, и мне этого достаточно.

Он отбросил в сторону ее корсаж.

– Мне этого никогда не будет достаточно, – сказал он и вдруг остановился, глядя на ее смущенное лицо. – Неужто тебе действительно достаточно?

Нет, и никогда не будет, подумала она, но не посмела произнести вслух. Она не смеет думать о завтра. Будет только сегодняшняя ночь. И это лучше, чем жизнь, полная сожалений.

Чтобы избежать ответа, она расстегнула платье и спустила его на кринолин. Потом она прижалась к его губам своими, и он, застонав, ответил на ее поцелуй с пылом, от которого у нее перехватило ды-хание.

Сердце ее под кружевным корсетом гулко билось, ей хотелось сбросить скорее и его. И Себастьян, словно прочитав ее мысли, стал быстро корсет расшнуровывать. Через несколько мгновений она осталась в одной нижней юбке.

Но руки его были проворны, он расшнуровал и снял и ее, быстро, словно очищал яблоко. Корделия и чувствовала себя фруктом – сочащимся зрелостью, ждущим того, чтобы его попробовали.

Кринолин упал на пол, и тут она ужаснулась тому, что делает, будто до этого кринолин защищал ее, как клетка, а теперь она осталась лишь в чулках и нижней рубашке, низкий вырез которой едва прикрывал ее грудь. Никогда раньше она не стояла в таком виде перед мужчиной.

«После сегодняшней ночи, – с горечью подумала она, – я уже не буду прежней».

И она отринула все колебания, отринула застенчивость. Она подняла на него глаза с видом дерзкого сорванца, пойманного на мелкой краже. Нет, она не будет бояться того, что прочтет в его взгляде.

Но глаза его светились лишь восторгом, он окинул взором всю ее, с головы до пят, и прошептал:

– Я лишь мог догадываться, как ты стройна и изящна. – Он провел руками по ее талии и бедрам. – Но ты – ты прекрасна как ангел, Корделия. Как можно скрывать такое чудо под кринолинами?

Он опустился на одно колено и, приподняв край рубашки, дотянулся до подвязок. Развязав одну, потом другую, он легким движением стянул с нее чулки, снял туфельки, коснулся губами следов, оставленных подвязками на бедрах.

Она же распустила ленту, державшую его волосы, зарылась руками в шелковистую массу, как делала в прошлый раз. На людях можно случайно коснуться мужчины – руки его или спины. Но ласкать его волосы…

Он тоже почувствовал особую доверительность этого жеста, и, вставая с колен, поцеловал ее ладонь. Отклик его побудил ее к следующему шагу. Дрожащей рукой она стала расстегивать пуговицы на его жилете.

– Ваша светлость имеет сейчас некоторое преимущество надо мной, – шепнула она, стараясь скрыть волнение, которое испытывала при мысли о том, что сейчас увидит его обнаженным.

Он замер и не сводил с нее глаз, пока она снимала с него жилет и галстук, а потом потянулась к завязкам на воротнике его рубашки. Но теперь руки ее так тряслись, что она никак не могла справиться с узлом.

По-своему истолковав ее заминку, он сжал ее руку.

– Еще не поздно остановиться, ангел мой. – И он стал целовать ей пальцы. – Я понимаю, – добавил он, пытаясь улыбнуться, – что ты могла решить, что хочешь этого, но порой действительность…

Он умолк, потому что вместо ответа она притянула его руку к своей груди, к соску, светившемуся сквозь тонкую ткань. Он притянул ее к себе, подхватил на руки и понес к дивану, осыпая по пути всю ее поцелуями.

Положив ее, он стал пожирать глазами ее тело.

– Ты была бы искушением для самого папы римского, – пробормотал он почти сердито, в безумной спешке расстегивая пуговицы на своих бриджах. Выражение лица его стало диким, почти зверским.

Мгновение – и он скинул бриджи, сорочку, чулки и остановился подле нее.

Она, полуприсев, смотрела в изумлении на его широкую грудь, на плоский упругий живот, потом протянула руку и коснулась его обнаженного тела, а он обнял ее за плечи. Нетерпеливым движением он развел ей руки в стороны и стянул ее нижнюю рубашку вниз, к талии.

Тяжело дыша, он любовался ее грудью и, наклонившись, стал целовать соски, лаская их языком и губами. Она изогнулась в истоме. Он подхватил ее под спину и прижал к себе. Раздвинув ей ноги коленом, он осыпал поцелуями ее шею и грудь.

И вдруг рука его скользнула между ее ног, к самой сокровенной части ее тела. Она вскрикнула и в возгласе ее смешались гнев и наслаждение, но, когда он коснулся волос внизу ее живота, к стыду своему, она подалась вперед, прижимаясь теснее к его руке, и лежала, прикрыв глаза от наслаждения.

Она не могла совладать с собой. Все ее тело лишь ждало его прикосновений. Когда палец его скользнул в укромные глубины, ей уже было все равно, выглядит она распутницей в его глазах или нет. Любая женщина, предлагающая себя мужчине, распутница. И тут уж ничего не поделаешь.

Но до чего же сладостно быть распутницей!

– Открой глаза, – шепнул он ей на ухо.

Но слова его вдруг пробудили в ней скромность. В смущении она лишь помотала головой. Она дрожала, и кровь стучала у нее в ушах.

– Я хочу, чтобы ты видела, что делает со мной твое наслаждение, – сказал он, целуя ее в уголки рта. В голосе его слышались требовательные нотки. – Открой глаза, ангел мой!

Она повиновалась, и у нее дыхание перехватило, когда она увидела его пылающее страстью лицо.

– Ты хотела запомнить эту ночь. Так смотри и запоминай. Ты должна видеть, что ты делаешь.

Нежно и осторожно он погрузил свой палец в ее лоно. Она чуть не отпрянула в ужасе, но он держал ее крепко. Палец его входил все глубже и глубже, он не сводил с нее взгляда, и она почувствовала, что эта ласка доставляет ей не испытанное ранее удовольствие. Он продолжал, а ей хотелось чего-то еще, но она не знала чего. Рука его ласкала, тело ее пронизывала сладость, доселе неведанная, но облегчения не наступало, и она вскрикнула вдруг, подумав, что ищет того, чего и быть не может.

И вот она уже следует за его рукой, прижимается все теснее и теснее, готовая поймать все ускользающее от нее ощущение.

И каждый раз, когда стон срывался с ее уст, глаза его темнели, и он загадочно улыбался.

Ей хотелось отвести взгляд, но она не могла – глаза его притягивали ее, светившаяся в них страсть не давала ей отвернуться.

Но тут дыхание его участилось, он перестал улыбаться, глаза смотрели в пустоту. Она понимала, что желание овладело им, но он не давал ему воли.

Что-то не так, как во сне думала она, но что – понять не могла, сознание не подчинялось ей. Она впилась ногтями в его спину, выгнулась дугой в его объятьих.

И волны наслаждения захлестнули ее, она словно провалилась в какую-то сладостную пучину. Он был якорем, она прижималась к нему, а незнакомые ощущения, волшебные, завораживающие, пронизывали ее тело. Помнила она лишь о нем и о его сказочных ласках.

И лишь когда она обмякла в его объятиях, он выпустил ее из рук, уложив на диван. К ней медленно возвращалось сознание, и вдруг она поняла, чего он добивался. Он дал ей наслаждение, но не тронул ее девственность. Вот почему он не снял исподнего, вот почему, подарив ей восторг, не стал упиваться им сам.

Она знала, что любовь мужчины и женщины происходит не так. Мать ее и Гонорина, женщины чувственные, объяснили ей, как это бывает. Она помнила их объяснения и поняла, что Себастьян не стал заниматься с ней любовью.

Он собрался встать, и тут она, присев, обхватила его руками за талию.

– Нет, еще нет! – шепнула она. – Я хочу тебя всего, Себастьян.

– Ты не знаешь, чего ты хочешь, – ответил он резко, пытаясь освободиться от ее объятий.

– Нет, знаю! – Она провела рукой по его животу и ниже, быстро расстегнула пуговицы на его подштанниках. – Я хочу тебя. – И его исподнее упало на пол.

Взгляды их встретились.

Наконец он холодно сказал:

– Девственницы никогда не знают, чего они хотят. – Он взглянул ей прямо в глаза, потом посмотрел на себя. – Черт подери, ты так невинна, что даже не в силах взглянуть на инструмент, которым делается это грязное дело.

И он был прав. Ее пугала одна лишь мысль о том, что она увидит его обнаженным полностью. Мама и Гонорина говорили о мужском члене, что он при возбуждении становится твердым, но что это значило, она не знала.

Но, если этим она убедит его в том, что действительно хочет всего, она посмотрит. Смущенно она опустила взгляд с груди на пупок и ниже, туда, где росли волосы вокруг…

Она широко раскрыла глаза от удивления и тихо вскрикнула.

– Потрогай его, – хрипло сказал Себастьян.

И она сделала так, как он велел – коснулась сначала пальцами, потом обхватила ладонью. Он шумно вдохнул, тело его напряглось.

Когда ласки ее стали смелее, он воскликнул:

– Боже мой, Корделия! – и, повалив ее на постель, лег сверху. Она почувствовала прикосновение его обнаженного тела, услышала запах пота, смешанный с запахом бренди, и он раздвинул ей ноги.

Замерев над ней и не сводя с нее глаз, он сказал:

– Ты хочешь этого?

Во рту у нее пересохло, она лишь молча кивнула.

– Ты сама это выбрала. Потом, возможно, ты будешь сожалеть, но теперь ты – моя.

И с этими словами он приник к ней, но в какой-то момент вновь замер. Он колебался, и она сама, приподняв ноги, прижалась к нему, и он вошел в нее. Резкая боль пронзила ее, но он зажал ей рот поцелуем, чтобы заглушить ее крик. Мгновение он помедлил, осыпая ее поцелуями и давая ей время привыкнуть к новым ощущениям.

Корделия не могла понять, нравятся ли они ей или нет. Ей было больно и неудобно, но – не совсем неприятно. Когда он ласкал ее пальцем, было лучше.

И тут он стал двигаться.

Глаза его затуманились от страсти, и боль ее уходила, она стала приноравливаться к его ритму, чувствовала его тело – покачивание его бедер, его рот, его грудь. Как музыкант, умеющий извлечь опытной рукой из своего инструмента чудесную мелодию, Себастьян заставлял ее утопать в наслаждении.

Она обвила руками его шею и полностью подчинилась той волшебной песне, которую пело его тело, и это был незабываемый дуэт.

– Да, да, – шептал он хрипло. – Раскрой мне свое сердце, ангел мой, раскрой его мне и только мне.

И она открылась ему вся. Целиком. Ритм, в котором существовали их тела, был настолько точен, что Корделия поняла, что, отдаваясь ему, выбрала единственно правильный путь. Комната исчезла, не было ничего, кроме сладостной, упоительной гармонии.

– Себастьян, милый… милый мой, – воскликнула она. И вот снова она – как натянутая струна, и опять шквал восторга. Последнее движение, и он замер; стало так тихо, что ей казалось, что объятие их будет длиться вечно.

Он содрогнулся вновь, достигнув высшей точки наслаждения, и она ответила тем же. Потом долго, медленно они приходили в себя.

Он лежал на ней, и она, прикрыв глаза, наслаждалась тяжестью его тела. Постепенно она стала различать окружающее – огонь в камине, аромат простыней. Где-то далеко – тиканье часов.

Открыв глаза, она взглянула на него. Голова его покоилась у нее на груди. Глаза его были прикрыты, но на лице его читалось выражение скорее сожаления, нежели удовольствия. Она испуганно стала гладить его по щеке, стараясь стереть с лица печальные морщины.

Он нежно накрыл ее ладонь своей, а потом, освободив ее от тяжести своего тела, лег рядом.

– Себастьян? – шепнула она.

Ни звука. Решив, что он заснул, она приподнялась на локте и заглянула ему в лицо.

Но он не спал, лежал, уставившись в потолок.

Она положила руку ему на грудь.

– Ты сердишься на меня?

Он рассеянно погладил ее пальцы.

– Нет. Только на себя.

– Тебе не за что на себя сердиться. – Она хотела приласкать его, но стук копыт за окном привлек ее внимание. Она села, прикрывшись простыней, и прислушалась, затаив дыхание. Лошадь проскакала дальше.

– Тебе пора уходить, – шепнула она. – Не то папа с Гонориной вернутся и застанут тебя здесь.

Он посмотрел на нее внимательно.

– Теперь это не имеет значения, правда? Мы поженимся, как только я получу разрешение, так что нам с того, что они застанут нас вместе?

– Поженимся? Как? – Она не испытала радости, услышав его слова. Он говорил так серьезно и мрачно, что она скорее испугалась.

Он присел, тронул пальцами кровавое пятно на простыне.

– Не в моих правилах лишать девушек невинности и бросать их, Корделия. Ты – первая девственница на моем пути, и я, безусловно, поступлю, как и следует, и женюсь на тебе.

У нее упало сердце. Он не сказал ни слова о любви. Для него это был всего лишь долг.

– Ты не можешь на мне жениться, – тихо сказала она.

– Почему?

– Хотя бы потому, что ты герцог, а я – дочь священника.

Он холодно усмехнулся.

– Пусть тебя это не волнует. Первый герцог Веверли был незаконнорожденным сыном Карла Второго и одной актрисы, а второй, мой отец, женился на дочери трактирщика. Так что брак с тобой – это честь для моей семьи.

– Но ты обручен с другой.

– Да, это так, – мрачно согласился он. – С этим придется разобраться.

– Себастьян, когда я просила тебя любить меня, я не думала о браке. И не требую, чтобы ты делал это… – она с трудом подбирала слова, – любя другую.

На сей раз смех его был еще горше.

– Любя другую? Я не люблю Джудит и не любил никогда.

Она едва смогла сдержать вздох облегчения. Но, если он не любит Джудит, то отчего ведет себя так, словно она, Корделия, порушила его жизнь?

– Так это брак по расчету?

– В некотором смысле да. – Он посмотрел на нее пристально, а потом рассказал про барона Квимли, который спас семью Кент от разорения. Она слушала его почти с ужасом.

Он прикрыл глаза.

– Но дело не в деньгах, которые он одолжил мне. Сейчас я бы легко мог с ним расплатиться. Но он просил лишь одного за свою помощь – чтобы я взял в жены его дочь и сделал ее герцогиней, и я поклялся ему в этом.

– Тогда… тогда ты должен сдержать клятву.

Он раскрыл глаза и бросил на нее сердитый взгляд, но, увидев, как она бледна, смягчился.

– Если я исполню свою клятву, я должен буду покинуть тебя, ангел мой, а этого я сделать не могу.

– Ты не покидаешь меня. Я же сказала тебе, что хочу провести с тобой одну ночь. Ты согласился, и я думала, что ты все понял. Когда… когда я просила тебя, я не думала, что ты женишься на мне. Я знала, что это невозможно. – Она старалась говорить как можно убедительнее. – Я не хочу выходить за тебя замуж, Себастьян.

Он удивленно взглянул на нее.

– А что, если будет ребенок?

Вопрос этот поразил ее. Она и не думала о том, что может забеременеть.

Он покачал головой и сказал резко:

– Ты не думаешь о таких вещах, а я думаю. Я отлично понимал, каковы будут последствия. Знал, что мне придется нарушить клятву и… обмануть доверие барона Квимли. – Он растянул губы в некотором подобии улыбки, провел рукой по ее волосам, откинув их со лба. – Но сегодня ночью мне было все равно. Я готов был отдать все, лишь бы ты была моей. Поэтому, ангел мой, мы должны пожениться.

«Сегодня ночью… готов был отдать все…» Слова его были как нож острый. Когда она его соблазняла, он «был готов», а сейчас сожалеет о случившемся.

Господи, как бы она мечтала стать его женой, но, если это возможно лишь ценой его чести и гордости, они никогда не будут счастливы. Она отчетливо понимала это, как поняла вдруг, что любит его.

Да, любит! Сердце ее переполняло это чувство. Господи, как любит она его сдержанность, его нежность… Но более всего – его преданность чести и долгу.

Честь и долг. Она была готова ненавидеть эти два слова, но для него они значили больше, гораздо больше, чем для нее. Если она вынудит его поступить бесчестно, он уже никогда не сможет стать прежним и будет ненавидеть ее до конца своих дней. И его теперешний гнев – лишь доказательство этому.

И еще – он не любит ее! Она заставила себя признать это. Возможно, он не любит и свою невесту, но у него есть обязательства перед Джудит. Обязательства же перед Корделией исходят лишь из его желания сохранить ее репутацию. Он не любит ее, и если женится на ней по велению долга, они оба будут несчастны.

Так что ей остается лишь одно – убедить его, что он не обязан на ней жениться.

– Ты не должен больше говорить о женитьбе, – сказала она спокойно. – Я не выйду за тебя, и хватит об этом.

Он гневно прищурился. Корделия отвела взгляд, встала с кровати, чтобы чем-то прикрыться. Он не спускал с нее глаз.

– Ты не можешь выбирать, – сказал он холодно. – Если ты откажешь мне, я расскажу твоему отцу о том, что произошло сегодня ночью. Уверяю тебя, после этого он заставит тебя выйти за меня.

– Ты не сделаешь этого! – в ужасе вскричала она, оборачиваясь к нему. – Я… я буду все отрицать. Я скажу, что ты просто… просто хочешь обесчестить меня! Я…

– Думаю, тебе трудно будет все отрицать. Посмотри на эти простыни – они в крови. Кто-нибудь наверняка это заметит.

Она испуганно прикрыла рот рукой. Неужели он может быть таким жестоким? Неужели его не волнуют ее чувства? Неужели он не понимает, как унизителен будет для нее его разговор с отцом? Неужели его беспокоит только собственная больная совесть?

Взгляд его потеплел.

– Твое благородство ни к чему, Корделия. Эти разговоры о том, что тебе нужна одна лишь ночь, абсурдны. Может быть, ты не понимала этого, но я-то понимал. Девственницы не ведут себя подобным образом.

Она никак не могла придумать, чем прикрыться, но ей нестерпимо хотелось отгородиться от его взгляда. Но она все же нашла в себе силы и, повернувшись к нему, сказала то, что должна была сказать:

– Девственницы не ведут себя так, девственницы не ведут себя этак… – передразнила она и, постаравшись придать лицу надменное выражение, сказала: – Для мужчины, который до сегодняшней ночи никого не лишал невинности, ты слишком уж уверен в том, как должны вести себя девственницы.

Он встал с кровати, нимало не смущаясь собственной наготы. Она лишь могла позавидовать его уверенной манере. Вид его обнаженного тела невольно вызвал в ней воспоминания о столь недавних моментах близости.

Она старалась смотреть ему в лицо, отводя глаза от его торса, и…

– Кроме того, – поспешила добавить она, – почему ты считаешь, что мной руководит благородство? Если бы я хотела выйти замуж, я бы давно вышла. Я отказывала своим поклонникам не из каприза. Или ты думаешь, что у меня не было поклонников?

Он шагнул к ней.

– Положение твоего отца не позволяло тебе оставить его. Но теперь об этом не надо беспокоиться. Я смогу обеспечить ему достойное содержание.

Он говорил так ласково, что она почти готова была сдаться. Легко было сопротивляться его уговорам, когда он злился; но этот Себастьян – добрый, заботливый, тот, которого она и полюбила, – ему отказать было почти невозможно.

Но она сделает это!

– Я не выходила замуж не только из-за отца. Я уже говорила тебе, что хочу быть независимой женщиной. Почему я должна отдавать свою свободу человеку, который потребует, чтобы я подчинялась любым его капризам, если в доме отца я имею относительную свободу?

Она была уверена, что он легко почувствует всю лживость ее слов, но он смотрел на нее в ледяном молчании, и сердце ее рвалось на части.

И она пошла дальше, хороня последнюю надежду.

– Да, ты мне действительно очень нравишься, Себастьян. И ты великолепный любовник. Но стать твоей женой? Зачем? Это значило бы лишить себя возможности сочинять, быть независимой.

Он помрачнел.

– Я не стал бы тебе мешать писать музыку, и ты прекрасно знаешь это. Я сделал бы все, что в моей власти, чтобы помочь тебе.

– Это будет совсем не то, – твердо ответила она. – Я не смогу утвердиться, если все будут говорить, что успех пришел ко мне лишь благодаря мужу. Я должна добиться всего сама.

Он стоял не шелохнувшись, только сжал кулаки.

– Ты действительно этого хочешь? Хочешь жить среди музыкантов и сочинителей?

Она с притворной легкостью вскинула голову.

– Конечно. Ты же знаешь, как много значит для меня успех моих сочинений.

Она заставила себя взглянуть на него безразлично.

– Значит, вся эта чепуха о том, что ты не сможешь выйти замуж и ночь со мной будешь вспоминать всю жизнь, нужна была тебе лишь для того, чтобы соблазнить меня?

Она не могла заставить себя ответить – на это у нее не хватило бы самообладания. Поэтому она только пожала плечами, уповая на то, что ее молчание он расценит как согласие.

К ее великому ужасу, он подошел к ней совсем близко и сказал с горечью:

– Значит, я не ошибся, когда говорил, что ты хотела лишь удовлетворить девичье любопытство.

Нет, ошибся! – готова была закричать она, но прикусила губу, чтобы сдержаться.

Он стоял совсем рядом, мог дотронуться до нее, но не стал этого делать. Она знала, что, если она протянет к нему руку, он забудет о том, что она наговорила, заключит ее в свои объятья и возобновит свои предложения. Но она поборола в себе страстное желание приласкать его.

Она старалась смотреть на него безразлично, и лицо его помрачнело окончательно.

– Мне все понятно. Что ж, должен признать, Корделия, ты преуспела. Ночь с тобой стоила того. – Он окинул ее дерзким взглядом. – Наверное, когда ты называла себя распутницей, мне следовало принять твои слова всерьез. Ты можешь многому научить даже куртизанку.

Она готова была лишиться чувств. «Терпи, – сказала она себе. – Наедине с собой можешь делать все, что хочешь».

Не дождавшись от нее ответа, он наклонился, чтобы взять свою одежду, и направился к двери. Она пораженно смотрела на него.

– Себастьян! Вы не можете выходить в таком виде! Что… что, если вас кто-то заметит?

– Какая разница! Вы уже сказали, что не выйдете за меня, а отца своего наверняка сумеете обвести вокруг пальца, так что, думаю, он не будет особенно возмущаться, если вы скажете, что это был всего лишь эротический опыт.

Она не могла более сдерживаться.

– Себастьян, прошу вас, подождите!

Он остановился у двери, с трудом сдерживая ярость.

– Я… я не хотела вас обидеть, – прошептала она.

На мгновение она испугалась, что он ударит ее, и отступила назад. Но он сказал сквозь зубы:

– Если будет ребенок, дайте мне знать. Я позабочусь о нем. Но вы держитесь от меня подальше. На сей раз я говорю совершенно серьезно. Если вы снова попытаетесь меня соблазнить, я покажу вам, каково это – дразнить зверя. И, думаю, вам это не слишком понравится.

И он вышел, хлопнув дверью. А она опустилась на колени и разрыдалась. Она плакала о нем, о его уязвленной гордости и о своих разбитых надеждах. Более всего она плакала от жалости к себе.

16

Гонорина обошла всю округу, была в пяти трактирах, но Освальда так и не нашла. И что самое худшее, владелец последнего сказал, что Освальд заходил, купил бутылку вина и ушел.

Она стояла посреди темной улицы и растерянно озиралась. Освальд мог пойти куда угодно, он даже мог вернуться домой.

Нет, вряд ли. Зачем ему было покупать вино в трактире и возвращаться, ведь он мог взять бутылку у нее в погребе. Что делать, она не знала. Очевидно, что в трактирах его нет, но где же он?

И тут она заметила тусклый свет в одном из окон приходской церкви. Церковь… Неужели он там? Она с надеждой взглянула на окно. Правда, может, это настоятель задержался в храме по какой-то причине, но все же она торопливо зашагала по дорожке к церкви.

Тяжелая дубовая дверь была приоткрыта. Гонорина толкнула ее и вошла внутрь. У передней скамьи горели свечи. Она, нахмурившись, смотрела туда. Никого не было видно. Но идти больше было некуда, и она пошла по проходу.

И тут она увидела человека, сидевшего согнувшись на передней скамье. Она молча шла к нему, и сердце ее стучало почти так же громко, как ее каблучки.

Когда она приблизилась, человек поднял голову. Это был Освальд.

Руки у нее задрожали, и она облегченно вздохнула. Она не знала, к чему приведут ее поиски, но менее всего надеялась застать его в церкви.

И тут она заметила бутылку, которую Освальд сжимал в руке. Пробка была вынута, но было непонятно, сколько он выпил и пил ли вообще.

К ее удивлению, он заговорил трезвым голосом:

– Пришла за мной? – Он даже не взглянул на нее, хотя и слышал звук ее шагов.

Больше всего ей хотелось отругать его как следует за то, как он заставил их с Корделией волноваться, но она лишь сказала как можно спокойнее:

– Можно было послать герцога искать тебя, но я решила, что лучше сама пойду за тобой.

При звуках ее голоса он удивленно поднял голову и посмотрел на нее.

– Гонорина?

Он явно ожидал увидеть Корделию.

– Почему Корделия послала тебя? – спросил он, нахмурившись. – Неужто детка так сердита, что не хочет меня видеть?

Эти мужчины иногда бывают такими безмозглыми, возмутилась про себя Гонорина.

– Разве я могла позволить ей бродить одной по незнакомому городу? А сердита ли она… Не думаю. Она безумно волнуется, но не сердится. – Гонорина взглянула на бутылку. – По крайней мере пока. – Вместо ответа он лишь вздохнул, и она добавила: – Можно, я присяду? Похоже, мы побудем здесь еще некоторое время.

Он молча подвинулся, и когда она, сев рядом, протянула руку за бутылкой, послушно отдал ее. К ее огромному облегчению, бутылка была полная. Она поставила ее в проходе и стала ждать, когда он заговорит.

Они сидели молча долго, так долго, что она стала рассматривать витраж в окне напротив. Это был ее любимый витраж с изображением Руфи. В последнее время она часто думала о Руфи, о женщине, которая вышла замуж второй раз, когда думала, что нового брака у нее уже не будет. Какая горькая ирония в том, думала Гонорина, что она сидит напротив этого витража именно с Освальдом.

И вдруг он заговорил, и она отвлеклась от своих грустных мыслей.

– Я опять ей все испортил сегодня, да? – Он смотрел на алтарь, и руки его были покорно сложены на коленях.

– Я бы так не сказала. После скандала, который ты устроил, я объяснила гостям, что мы с его светлостью поспорили, угадают они подмену или нет. Так что все решили, что розыгрыш удался на славу, и потом заставляли Корделию играть, пока у нее руки не устали. Так что жаль, что ты не дождался финала.

Он покачал головой, улыбнулся устало.

– Как это на тебя похоже, Гонорина. Готов поспорить, что завтра они будут недоуменно размышлять, что же произошло на самом деле.

– Возможно. Так или иначе, ни тебя, ни тем более Корделию никто не винит. План был неудачен с самого начала, и я должна была это предвидеть.

– Все этот проклятый герцог, – заявил Освальд. – Он и его фамильная гордость. Он заставляет Корделию претерпевать все эти мучения лишь затем, чтобы спасти своего дурака братца. Клянусь, человек, столь ограниченный, как лорд Кент, заслуживает наказания.

– Быть может. Но Корделия чувствует себя обязанной все это терпеть.

– Да, – проворчал он, – мне следовало с самого начала отказаться от этой затеи. Я не должен был позволять ей ввязываться.

– Так почему же ты позволил? – Гонорине не терпелось услышать точку зрения Освальда, но до сих пор он старался не оставаться с ней наедине.

Вопрос ее вернул Освальда к его мрачным размышлениям.

– Последние три года я вел себя плохо по отношению к Корделии. Девочка заслуживает большего, чем то, что я мог ей дать. Ей приходилось туго со мной. После смерти Флоринды я… я начал пить. И для нее настали тяжелые времена. Так что я не мог отказать ей, когда представилась возможность познакомиться с Генделем. По правде говоря, пить я перестал только в дороге.

И, к ее несказанному удивлению, он вдруг рассказал ей все. Как они жили эти три года, как он пил, как переложил на Корделию большинство своих обязанностей, как Корделия в конце концов восстала и сказала, что умывает руки.

Гонорина молча слушала, только время от времени подбадривала его. Он наконец закончил. Видно было, как он раскаивается, как страдает от того, сколько горестей доставил дочери. Но, когда она вошла в церковь, он сидел, сжимая в руке бутылку вина, с таким видом, будто жизнь его зависела от этой бутылки.

Она пыталась найти подходящие слова, понимала, что это не ее дело, но не могла молчать.

– Освальд?

– Да?

Она показала на стоящую на полу бутылку.

– Почему ты купил вино, но так его и не выпил?

Он горько улыбнулся.

– Странная история. Я пришел сюда, потому что решил, что здесь меня никто не найдет. Мне хотелось напиться до беспамятства. Я сказал себе: Господь поймет, ведь Он сам превращал воду в вино, но в глубине души знал, что Он не одобряет этого. И от этого мне было только хуже. Так я сидел, жалел себя, жалел за то, что я плохой священник и никудышный отец, и ненавидел себя за то, что не могу поступить правильно. Я даже открыл проклятую бутылку, и тут я словно увидел Корделию, какой она была в тот день в гостинице. – Он помолчал задумчиво. – И знаешь, что я вспомнил?

– Что?

– Не то, какая она была грустная, и не ее гневный взгляд. Даже не то, как эта дура Пруденс ее унижала. Нет, я вспомнил, что все это время я думал только о том, как мне хочется выпить, и злился на нее за то, что она вылила бренди. Я пытался придумать, как достать вино так, чтобы Корделия не узнала об этом.

Он говорил так сокрушенно, что ей захотелось обнять его, утешить, но она понимала, что должна выслушать его признание до конца.

Он помолчал немного и продолжил:

– Только позже, когда я узнал, что она намеревается ехать в Лондон без меня, я понял, как сильно ее обидел. Понадобилось несколько трезвых дней, чтобы я осознал, как привык к вину. И вот я сидел здесь с бутылкой, вспоминал, смотрел на алтарь. И думал об обещаниях Корделии и Господу, об обещаниях, которые нарушил. Я вспомнил, что Флоринда старалась, чтобы я не пил, потому что знала, что делает со мной вино, что Корделия пыталась поступать так же. И вдруг… я стал сам себе противен. Неужели без женской руки я не могу удержаться от выпивки? – Он в изнеможении прикрыл глаза и закрыл лицо руками. – Но, даже думая об этом, я все равно хотел вина. Хотел так, что даже губы у меня горели. – Голос его дрожал. – По правде говоря, мне и сейчас его хочется.

Гонорина не могла больше сдерживаться. Она положила ему руку на плечо.

Он, казалось, и не заметил этого.

– Я налил немного вина на ладонь и нюхал его, нюхал, как изнывающее от жажды животное.

Он поднял голову, и она убрала руку.

– Я принюхивался, пока аромат не иссяк. – Он улыбнулся почти радостно. – И тогда меня словно озарило. Если я буду пить, наслаждение будет длиться недолго, а потом испарится, как испарился запах с ладони. Да, я смогу утопить в вине все свои тревоги, но только на ночь, а утром они снова вернутся, вернутся вместе с головной болью и со стыдом перед Корделией и перед Господом. И на следующую ночь мне понадобится больше вина, чтобы забыть и это, а потом – еще больше. – Он вздохнул. – И тогда я решил, что оно того не стоит.

Сердце ее переполнялось любовью и гордостью за него. Но она смогла сказать лишь:

– Как я рада!

Он пожал плечами.

– Не знаю, Гонорина, как долго я смогу воздерживаться. Этой бутылки я боюсь сейчас так же сильно, как раньше желал ее. Вино имеет надо мной такую власть, которая порой сильнее моей любви к Корделии и даже веры в Бога.

Она поборола в себе желание обнять его и постаралась все свои чувства передать интонацией.

– Так люби и верь сильнее, тогда ты победишь. Они помогут тебе. И, если однажды ты поддашься искушению, собери все силы и начни сначала. – Она улыбнулась. – Знаешь, ты не очень отличаешься от других. Люди стремятся ко многому – к деньгам, к власти, к славе. Но когда они получают это, они понимают, что хотели совсем иного. Но правды они не видят, а лишь стремятся получить еще больше того, чего не хотят, и в конце концов либо губят себя, либо понимают, что истина совсем в ином.

Он посмотрел на нее удивленно, а она отвела взгляд, смутившись от того, что говорила не столько о нем, сколько о себе самой.

Казалось, и он это понял.

– А ведь ты так и не ответила на вопрос, который я задал тебе сегодня вечером. Насчет того, стоило ли выходить замуж за Бердсли. – Его низкий глубокий голос словно проникал ей в душу. – Так ты сейчас на него отвечаешь?

Гонорина вздохнула.

– Наверное, да. – Она немного поколебалась, потом наконец решилась. Он открыл перед ней душу, и она должна дать ему ответ. Он заслуживает поощрения после тех мучений, которые она ему доставила. – Если это тебя хоть немного утешит, я признаюсь: ты был прав, когда говорил, что брак, не основанный на любви, не сделает меня счастливой. – Она усмехнулась. – Стоило ли тогда выходить замуж? Не уверена. – Он не проронил ни слова, и она продолжала: – Только не пойми меня неправильно. У нас с Робертом была довольно спокойная жизнь. Он относился ко мне с уважением, не бил, не презирал.

– Я и не думал, что будет иначе, или я бы не допустил, чтобы он стал твоим мужем. Я был уверен, что он позволит тебе делать то, что ты захочешь.

– Можно, наверное, и так сказать, – ответила она с горечью. – Ему вообще было все равно, что я делаю. Ему нужна была жена, которая была бы украшением дома, больше ничего. Когда он ухаживал за мной, он был тих и благороден, но то, что я принимала за выражение глубоких чувств, шло от натуры скучной и пассивной. Поженившись, мы быстро нашли каждый свое увлечение. Виделись мы лишь изредка: когда принимали гостей или когда ему надо было…

Она умолкла. Эту часть супружеской жизни ей обсуждать не хотелось.

– Кажется, мы неплохо жили… – она вздохнула, – но подлинного чувства не было. Позже я много думала о том, что, несмотря на затруднения с деньгами, мать и отец были счастливы друг с другом, хотя отец был простым портным.

Она гордо вздернула подбородок и взглянула на него, ожидая увидеть на его лице самодовольную улыбку. Но он изучающе смотрел на нее, мрачно поджав губы.

– Так что, – продолжала она не слишком уверенно, – в конце концов я осознала свою ошибку. Вышло так, что твой новый выбор оказался более удачным, чем мой. – Она поборола в себе гордость. – Ну как, рассказ мой принес тебе удовлетворение?

Он задумчиво оперся о подбородок и покачал головой.

– Я никогда не желал тебе несчастья, Гонорина. Да, ты оскорбила меня, отвергнув мои ухаживания, и больше всего я был оскорблен потому, что знал: ты любила меня. Но я принял путь, уготованный мне Господом, и никогда не хотел, чтобы ты страдала.

Он отвел взгляд.

– Когда ты приезжала повидаться с Флориндой и бывала раз от разу все более раздраженной, я переживал за тебя. Мне казалось, что ты превращаешься в пустую, бесчувственную женщину, и мне было жаль тебя прежней, но я и не подозревал, что в глубине души ты оставалась той, настоящей. – Улыбка озарила его лицо. Он взял ее за руку. – Когда я сейчас увидел тебя вновь, то понял, что смерть мужа как бы освободила тебя, что ты вовсе не переменилась.

Она затаила дыхание. Он гладил ее руку, и в ней вновь пробуждалась безумная надежда.

Он молча рассматривал голубые прожилки на ее ладони.

– Гонорина, я хочу сказать тебе кое-что, но, умоляю, пойми меня правильно. – Он помолчал, собираясь с мыслями. – Я любил Флоринду всем сердцем. Она была женщиной замечательной, и мы очень подходили друг другу. Если бы она не значила для меня так много, я не переживал бы ее утрату так тяжело, рискуя окончательно потерять любовь Корделии.

Он сжал ее руку, поднял на нее глаза. Они горели чувством, тем самым, на которое она уже и не надеялась. Его страстный взгляд почти пугал.

– Но я не переставал любить тебя, вернее, ту женщину, которую знал когда-то.

Она прошептала, забыв обо всем:

– Я всегда любила тебя, Освальд.

Лицо его залила краска, казалось, он вот-вот улыбнется. Но он сосредоточенно нахмурился.

– Дело в том, что пропасть между нами теперь еще больше. У тебя есть положение, достаток, а я… я вынужден был в последнее время полагаться лишь на свою дочь… Но я намерен все теперь изменить.

Он не выпускал ее рук из своих. Неужели он сейчас скажет то, о чем она даже не позволяла себе мечтать? Она затаила дыхание, боясь проронить хоть слово. Сейчас главное – дать ему говорить самому.

Он тяжело вздохнул.

– Да, я решил бросить пить, заняться делами прихода и снова стать настоящим викарием. Но богат я не буду никогда. Богатства я и не искал. У тебя же есть состояние, прекрасный дом, множество влиятельных друзей.

– Но ни один из них не может сделать меня счастливой, – прошептала она. Теперь говорить должна была она, и она ни за что не хотела бы упустить эту возможность. – Я готова оставить все это, если… если ты обнимешь меня и поцелуешь… немедленно.

Он, раскрыв рот, недоверчиво смотрел на нее.

– Гонорина, все не так просто.

– Освальд! – Никогда в жизни она ни о чем не просила, но теперь… Женская интуиция подсказывала ей, что достаточно будет того, что он обнимет ее. – Поцелуешь меня? Один-единственный раз? В память о прошлом?

Он отвел взгляд, и на мгновение ей показалось, что она теряет его. И тут он вновь взглянул на нее, взглянул так пылко, как может смотреть лишь юноша.

– Пропади все пропадом, – пробормотал он и заключил ее в свои объятия.

И прошедших лет словно не было. Они вновь были в саду ее отца, стояли под ивой, чтобы укрыться от всевидящего ока ее матери, и целовались украдкой. Ничто не изменилось.

Нет, изменилось все. Теперь они оба были людьми опытными… даже очень опытными, думала она, когда он целовал ее с той нежной уверенностью, которой у него в молодости не было. И ей это нравилось, очень нравилось.

Прошло несколько долгих мгновений, и он, чуть отодвинувшись, посмотрел на нее, сгорая от желания.

– Я не имею права просить тебя об этом, но, любовь моя…

– Да, – шепнула она, не в силах ждать. – Да, Освальд. На этот раз я выйду за тебя замуж.

Он рассмеялся, и смех его гулко гремел в пустой церкви.

– Ты всегда была слишком смелой, Гонорина. Слава Богу, что что-то в этой жизни остается прежним. – И он вновь наклонился, чтобы поцеловать ее.

А Руфь на витраже, казалось, улыбается, глядя на них.


Оказавшись в своей комнате, Себастьян торопливо оделся, выбрав костюм потеплее. Черт подери, придется идти на поиски миссис Бердсли и преподобного Шалстоуна, их что-то долго нет.

Слишком долго, с горечью подумал он. Если бы миссис Бердсли не настаивала на том, что пойдет искать викария одна, Себастьян не стоял бы тут, кипя от злости из-за того, что возлег с женщиной, у которой не оказалось сердца.

Как могла Корделия после ночи любви спокойно заявить ему, что не выйдет за него? Пресвятая Богородица, как легко удалось ей соблазнить его!

Он подошел к камину, уставился на огонь. Какая безумная ночь! Как она была мила, как нежно просила подарить ей одну ночь. Неужто та же несравненная Корделия потом заявила, что желает быть независимой? Нет, другая Корделия была холодной и расчетливой соблазнительницей, стремившейся лишь утолить свою жажду с первым, кто ей уступит.

Но ведь та, вторая, оказалась невинной. Он зажмурился, и перед его глазами встали окровавленные простыни. Сомнений быть не могло – он чувствовал, как рвется девственная плева, видел кровь.

О, но какая девственница! Он не мог удержаться и вспоминал ее шелковистую кожу, бархатные соски, густые волосы, тело, созданное для любви. Неопытная и неумелая, она доставила ему за час больше наслаждения, чем он получил за всю жизнь.

Он выругался вслух, почувствовав, что плоть его вновь восстала. Если бы он не полез со своим предложением, сейчас он вновь занимался бы с ней любовью, на сей раз медленно, наслаждаясь каждым мгновением.

Черт его дернул сделать предложение! Каким дураком он выглядел! Ему следовало догадаться, что Корделии, независимой, талантливой, это не нужно. Но его проклятое чувство долга взыграло, когда он пришел в чувство и понял, что погубил ее.

Звуки, послышавшиеся из коридора, положили конец его горьким размышлениям.

Он бесшумно подошел к двери и, приоткрыв ее, выглянул в коридор.

Корделия выходила из своей спальни. На ней было простое платье, без кринолина и нижних юбок, волосы убраны под чепец. В руках она держала простыни. Он застыл. Да, ей же нужно избавиться от простыней. Ей надо уничтожить доказательства своего непристойного поведения, ведь он сам грозился, что покажет их ее отцу.

Он смотрел, как она проходит мимо его двери и направляется к главной лестнице. Когда лицо ее осветили горевшие в коридоре свечи, он поразился тому, что увидел. Глаза у нее распухли, нос покраснел. Совершенно очевидно, что она только что плакала.

Он молча наблюдал, как она подошла к лестнице и стала спускаться вниз, потом закрыл дверь и прислонился к ней. Сердце его разрывалось от боли.

Зачем было женщине, которая лишь желала познакомиться с наслаждениями любви, рыдать после этого? Да, он наговорил ей много жестокого, но все это было правдой.

Да, правдой, но в том случае лишь, если правдой были ее объяснения, почему она не хочет выходить за него. А если она лгала? Он задумался. Она стала возражать только после того, как он рассказал, чем обязан барону Квимли, после того, как дал понять, что жениться на ней – его долг.

Чувство вины захлестнула его, и впервые после того, как он покинул ее комнату, Себастьян заставил себя вспомнить весь разговор. И воспоминания были самыми для него нелестными. Он заявил, что они должны пожениться, но не сказал ни слова о том, как относится к ней. Потом угрожал, что покажет простыни ее отцу, и тем самым унижал ее. И ни разу не сказал, что хочет на ней жениться, невзирая на то, как осложнит это его отношения с семейством Квимли.

Это было не предложение руки и сердца, а черт знает что. Она просто выбила его из колеи. Ночь любви разрушила все его планы на будущее, и, честно говоря, он был в ярости на себя за то, что так легко поддался искушению. Он чувствовал вину перед Джудит, перед бароном Квимли… Но в глубине души был рад, что может разорвать помолвку. Эта тайная радость, что теперь-то он сможет жениться на Корделии, и бесила его больше всего. И он почувствовал себя виноватым бесконечно. Неужто он сам сделал все, чтобы она его соблазнила?

Но, чтобы скрыть свою собственную вину, он вел себя так, словно брак с ней – всего лишь необходимость. Такая женщина, как Корделия, не захочет становиться женой человека, для которого она лишь непреодолимое препятствие. Корделия из тех, кто поступит благородно. И наверняка уничтожит доказательства своего падения, чтобы избежать разоблачения.

И вдруг страшная догадка поразила его. Он стремительно отошел от двери, распахнул ее. Если Корделия избавится от простыней, он не сможет доказать, что лишил ее невинности. И, когда дело дойдет до того, что придется просить ее отца убедить Корделию стать его женой, викарию придется верить ему на слово.

Он уже был в коридоре, когда до него дошел смысл того, что он собирался делать. Он приписывал ей некие намерения. Но вдруг она искренне не хотела выходить за него замуж? Если он начнет требовать у нее эти проклятые простыни, а она на самом деле говорила то, что думала, разговор будет для него слишком неприятным.

Но он не верил, что она говорила искренне. Образ холодной и расчетливой Корделии, заботящейся лишь о собственном удовольствии и не принимавшей во внимание его чувства, не вязался с образом той, которая позволяла отцу пользоваться собой потому только, что не хотела причинить ему боль.

Нет, Корделия не жестока.

Но пока он не убедился в этом окончательно, он не может потребовать отдать простыни. Возможно, она действительно хочет быть независимой. В Белхаме она говорила ему об этом. А если он против ее воли заставит ее выйти за него, они оба будут несчастны.

Он стоял в коридоре, голова у него раскалывалась. Не узнав правды, решить эту проблему невозможно. У него есть еще несколько дней. Он будет наблюдать за ней и дождется, когда она проявит свои подлинные чувства.

И это даст ему время решить, как поступить с Джудит. Он не мог жениться на ней, теперь он знал это наверняка. Ночь с Корделией убедила его в этом. Он не мог лишать Джудит возможности повстречать человека, который полюбит ее всем сердцем.

Так что же делать? Если он не может подходить к Корделии, он хотя бы должен как-то помочь ей, он должен найти ее отца.

Приняв решение, он спустился по лестнице. Но замешкался, ища сюртук, и тут входная дверь распахнулась, и вошли миссис Бердсли и преподобный Шалстоун.

– Вот, ваша светлость, я же говорила, что найду Освальда, – весело сказала миссис Бердсли, заметив его.

Себастьян изобразил некоторое подобие улыбки и, присмотревшись повнимательнее, заметил, что оба они на себя непохожи. Миссис Бердсли была бодрой и жизнерадостной женщиной, но сейчас она просто сияла от счастья.

У викария тоже был вид довольный и радостный, глаза почти смеялись, и на лице не было обычного тревожного выражения. И еще – миссис Бердсли держала викария под руку, а он, казалось, боялся отпустить ее хотя бы на шаг.

Себастьян пытался понять, пьян ли преподобный Шалстоун, и не заметил, как подошла Корделия, которая тут же бросилась отцу на шею.

– Отец! – со слезами в голосе воскликнула она. – Я так волновалась! Что случилось? Где ты был?

– Не беспокойся, детка, все хорошо. Я просто был в церкви. Мне надо было о многом подумать.

Викарий говорил спокойно и уверенно, голосом трезвого человека. Но, заменив многозначительный взгляд, который викарий бросил на миссис Бердсли, Себастьян решил, что он о чем-то умалчивает.

Корделия удивленно взглянула на него.

– В церкви? Ты ходил в церковь?

Миссис Бердсли подняла бровь.

– Не верится? – Она говорила с легкой иронией. – Твой отец… в церкви! Можно подумать, что он священник!

Корделия покраснела.

– Я не имела в виду… я только…

– Обещаю тебе, я брошу пить, – тихо сказал ей отец. – И намереваюсь сдержать свое обещание.

Миссис Бердсли горделиво выпрямилась.

– Не волнуйся. Я прослежу за этим. – Она пожала викарию руку, и он взглянул на нее. Потом кивнул, словно давая на что-то свое согласие.

И тут Себастьян понял, что происходит. С ужасом слушал он, как миссис Бердсли говорит:

– Видишь ли, мы с твоим отцом решили пожениться.

В этом не было ничего удивительного. Любой мог видеть, как они подходят друг другу. Но их заявление приобретало совсем иной смысл в свете того, что произошло между ним и Корделией. Корделия просила его провести с ней ночь, потому что думала, что никогда не сможет выйти замуж. Теперь миссис Бердсли и викарий предоставили ей возможность устроить свою жизнь, но брак стал для нее невозможен. Из-за Себастьяна.

Он смотрел на Корделию как во сне и думал лишь о том, поняла ли она, какую горькую шутку сыграла с ней судьба. Она была поражена и побледнела так, что, казалось, лишится чувств.

– Пожениться? – прошептала она.

Отец расстроился, видя, как она переживает.

– Ну да, пожениться. Тебе кажется странным, что твой отец думает о женитьбе в столь преклонном возрасте? Или тебе не нравится Гонорина? Я давно должен был сказать тебе, моя девочка…

– Не надо, Освальд, – перебила его миссис Бердсли, не сводившая глаз с Корделии. – Наша новость была слишком неожиданной. Понятно, что Корделия удивлена.

Корделия попыталась собраться с силами и улыбнулась.

– Да, я просто… удивлена. Еще три дня назад вы готовы были растерзать друг друга, а теперь…

– Не могу обещать, что это желание не появится у нас снова, – весело сказал викарий. – Но потом мы будем зализывать друг другу раны, правда, любовь моя?

Миссис Бердсли покраснела, и Себастьяну стало интересно, сколько именно времени они провели в церкви вместе. Очевидно, не только они с Корделией тайком обнимались нынешней ночью.

Корделия улыбнулась теперь искренне.

– Я так рада, Гонорина, – сказал она, обнимая ее. – Действительно рада. Так замечательно будет иметь подругу в доме. И я уверена, ты сделаешь отца счастливым.

Миссис Бердсли ответила с улыбкой не менее радостной:

– Но я надеюсь, ты недолго пробудешь с нами. Надеюсь, скоро у тебя будет своя семья, девочка моя. Отец твой пристроен, настало время и тебе обзавестись мужем. После того как мы с этим старым дураком поженимся, я постараюсь устроить и твое счастье.

Себастьян напряженно ждал ответа Корделии. Она бросила на него быстрый взгляд, а потом пробормотала:

– Я не могу… не хочу выходить замуж, Гонорина. Мне хочется быть независимой женщиной.

– Да, – заметил викарий, обращаясь к миссис Бердсли, – она всегда говорит подобные глупости, но я ей не верю. Корделия слишком мила, и вовсе не похожа на этих громогласных дамочек, которые всюду суют свой нос.

Миссис Бердсли вскинула брови.

– Поосторожнее, Освальд! На одной из них ты собираешься жениться.

Он расхохотался.

– Да, и для меня будет истинным удовольствием укоротить твой длинный язычок, дорогая.

– Освальд! – возмутилась миссис Бердсли и снова покраснела. А потом пустилась в подробное перечисление тех черт его характера, которые намерена изменить.

И они занялись шутливой перебранкой, словно были женаты уже много лет. Корделия с облегчением поняла, что они оставили разговор о ее будущем муже, а Себастьян все думал о том, насколько серьезно она говорит о независимости. Она старалась не смотреть в его сторону, но он знал, что его присутствие ее беспокоит. Он же не сводил с нее глаз в надежде поймать ее взгляд.

И вдруг он почувствовал на себе взгляд миссис Бердсли. Разговор умолк, наступило неловкое молчание. Он отвернулся от Корделии и увидел, что миссис Бердсли и викарий смотрят на него.

– Освальд, – сказала миссис Бердсли весело, продолжая наблюдать за Себастьяном, – нашу помолвку необходимо отметить. Может быть, вы с Корделией пройдете в гостиную, а я попрошу его светлость помочь мне выбрать самое лучшее шампанское? – Она ласково взглянула на преподобного Шалстоуна. – А для тебя, конечно, чай?

Корделия лишь широко раскрыла глаза, но не могла возражать, когда отец повел ее в гостиную.

Себастьян уговаривал себя не волноваться, но что-то в облике миссис Бердсли указывало на то, что сейчас ему придется туго.

Уже по дороге на кухню она спросила:

– Что произошло, пока нас не было, ваша светлость?

Он изо всех сил старался выглядеть беззаботно.

– Почему вы решили, что что-то произошло?

– Потому что Корделия выглядит так, будто весь мир перевернулся.

Черт подери, как эта женщина наблюдательна!

– А чего вы ждали? Она только что узнала, что ее отец женится.

Она остановилась у входа в кухню и положила ему руку на плечо. Он обернулся к ней с ледяной улыбкой.

– Вы прекрасно понимаете, что я говорю не об этом, – резко сказала она. – Так что мне придется повторить свой вопрос: что произошло, пока нас не было, ваша светлость? – Она говорила медленно и отчетливо, словно он понимал ее с трудом.

– А почему бы вам не спросить у Корделии?

Она поджала губы.

– Не думаю, что она мне расскажет, но я ошибочно решила, что это сделаете вы. – Она помолчала, смотря ему прямо в глаза. – Мне было бы очень неприятно узнать, лорд Веверли, что вы не оправдали моего доверия. Я думала, что, когда Корделия с вами, она в полной безопасности, потому что вы казались мне настоящим джентльменом.

Он едва сдержался, чтобы не ответить ей, что даже настоящие джентльмены не могут устоять, когда им на шею бросаются прелестные юные создания, и забывают о том, что они джентльмены.

– Поэтому я спрашиваю вас сейчас, – продолжала она, – и, клянусь, больше не заговорю об этом. Когда меня не было, совершили ли вы что-то, что могло… принести вред моей будущей падчерице?

Вопрос ее поднял в нем целую бурю чувств, но он стоял не шелохнувшись. Это была его единственная возможность. Если он все расскажет миссис Бердсли, Корделия в мгновение ока станет его женой.

Нет, он не хотел добиваться своего подобным образом. Он хотел, чтобы она сама желала этого брака. Хотел, чтобы она поступала по собственной воле и собственному разумению, а вмешательство миссис Бердсли не дало бы Корделии такой возможности.

Поэтому ложь далась ему легко. И трудно, невыносимо трудно.

– Нет, – спокойно ответил он. – Уж вам-то лучше других известно, что ваша будущая падчерица никогда не позволила бы мне навредить ей.

Она никак не могла решить, верить ему или нет. Казалось, она хотела сказать еще что-то, невзирая на свое обещание.

Но в конце концов она лишь вздохнула тяжело и повела его к двери в погреб.

– Хорошо, – сказала она, а потом добавила загадочно: – Потому что Корделия заслуживает семейного счастья.

«И в один прекрасный день оно у нее будет», – молча поклялся он. Он позаботится об этом сам.

17

Следующее утро было для Корделии непрекращающимся кошмаром. Себастьян убедил викария и Гонорину придерживаться прежнего плана, который они опробовали вечером, и Корделии пришлось его поддержать – иного выбора у нее не было. Пошла она на это ради лорда Кента, хотя не верила, что их розыгрыш удастся.

Но она никак не могла сосредоточиться на занятиях с отцом. Она провела бессонную ночь, вспоминая обидные слова, сказанные Себастьяном, и переживая все заново. Но с утра она должна была вести себя так, словно ничего не случилось.

Себастьяну это дается легко, с горечью думала она. Корделия надеялась, что он поедет верхом и будет держаться от нее на расстоянии. Но он все время провел с ними в карете, и она была задета тем, как свободно он держался. Как может он вести себя так вольно, когда одно его присутствие вызывает в ней боль? И самое худшее, она постоянно ловила на себе его заинтересованные взгляды.

Неужели именно такую пытку он избрал для того, чтобы она сожалела о сказанном? Если так, то ему это удалось. Каждый раз, когда он с отменной учтивостью подавал ей руку, помогая выйти из кареты, или справлялся о том, удобно ли ей, она страдала. Провались он пропадом! Зачем ему мучить ее? Неужели ему не довольно того, что взгляды его ранят ей сердце, а улыбки просто уничтожают? Почему он так притворно предупредителен, и это после того, как он велел ей держаться от него подальше и наговорил множество злых слов?

Она изо всех сил старалась скрыть свою печаль под маской безразличия, делать вид, что то, что случилось между ними, волнует ее так же мало, как и его. И только нечеловеческим усилием воли она могла заставить себя сосредоточиться на занятиях.

Слава Богу, работать с отцом стало легче. Он хоть и не переменил своего отношения к затее герцога, но подчинился желанию Гонорины увидеть план в действии. Гонорина с таким рвением стала помогать Корделии, что та была этим немного озадачена. Наверняка Гонорина действовала не без задней мысли. Никогда Корделия не видела, чтобы ее подруга была столь заинтересована в успехе предприятия.

В первую же ночь после отъезда из Йорка Корделия поняла, почему Гонорина с такой готовностью отправилась в путешествие. Едва они остались одни, Гонорина засыпала Корделию вопросами о том, что произошло между ней и Себастьяном. Очевидно, кто-то из слуг рассказал Гонорине о том, что Корделия стирала на кухне простыни. И Гонорина решила любым способом докопаться до правды, даже если на это уйдет все оставшееся время путешествия.

Корделия что-то наплела, но отказалась сознаться в том, что происходило в отсутствие Гонорины и Освальда.

Гонорина только фыркнула, услышав ее объяс-нения.

– Послушай, девочка моя, если этот человек вел себя с тобой недостойно… – Тут она умолкла на мгновение и пристально посмотрела на Корделию. – Тогда нужно заставить его поступить как положено. Ты не должна от меня ничего скрывать. Никто не осудит тебя, если… если… Ну, ты понимаешь, о чем я говорю.

И она взглянула на нее столь многозначительно, что Корделия встревожилась не на шутку. Гонорина догадалась слишком о многом. Поддаваться нельзя.

Корделия взглянула на нее с видом оскорбленной добродетели.

– Его светлость был сама любезность. Кроме того, я никогда бы не позволила ему никаких вольностей. За кого ты меня принимаешь?

– За молоденькую и хорошенькую девушку, у которой могут возникнуть любые желания. Я уже сказала, никто тебя не осудит. Если кто и поступил дурно, так это лорд Веверли.

– Он ничего плохого не сделал, – возмутилась Корделия. Ей необходимо заставить Гонорину поверить ей, иначе ее заставят выйти замуж. – Ты очень обижаешь меня, намекая на то, что я наедине с его светлостью могла вести себя недостойно. Поверить не могу, что ты столь низкого обо мне мнения. – И она разрыдалась, благо особых усилий для этого не требовалось.

Гонорина со вздохом принесла ей свои извинения, но Корделия была уверена в том, что та осталась при своих подозрениях. Больше Гонорина об этом не заговаривала, но Корделия постоянно чувствовала на себе ее пристальный взгляд.

Но это не так волновало ее. У нее хватало других поводов для волнений. К примеру, что будет, если она забеременеет. Сначала Корделию пугала мысль о том, что у нее может быть ребенок от Себастьяна, но к концу второго дня путешествия Корделия даже находила в этом странное утешение. Если Себастьян не может быть с ней, у нее хотя бы будет его ребенок.

Конечно, возникнет множество сложностей, говорила она себе. Но в голове ее уже созрел план. Ни отцу, ни Себастьяну она не сможет сказать правды. Отец станет настаивать на том, чтобы Себастьян женился на ней, а Себастьян поступит «как положено». Нет, этого она не допустит.

Она останется в Лондоне, сказав отцу и Гонорине, что хочет попробовать пробиться в музыкальный мир. За несколько месяцев, пока ее беременность не станет заметной, она постарается скопить как можно больше денег, занимаясь с учениками и сочиняя музыку для лорда Кента. Потом она скроется и, когда ребенок родится, вернется с ним домой и сочинит какую-нибудь историю о бедном сироте, к которому она привязалась.

Но тогда ей придется лгать, лгать про собственного ребенка, в отчаянии думала она. Но лучше ложь, чем брак с мужчиной, которого она любит и который не только не любит ее, но даже ненавидит за то, что она заставила его преступить клятву.

На третий день после отъезда из Йорка, когда она почти убедила себя в том, что беременна, она проснулась и поняла, что пришли месячные.

И тут, к собственному ужасу, она не обрадовалась, а разрыдалась. Стараясь плакать беззвучно, чтобы не разбудить Гонорину, она выскользнула из кровати, сделала то, что полагается, и снова улеглась рядом с Гонориной.

Она лежала, уставившись в потолок, и вытирала слезы. Ребенка не будет. Ей даже не дано было иметь ребенка от Себастьяна. Как глупо, что она расстраивается. Незамужняя женщина не может желать незаконнорожденного ребенка. Но, чем больше она думала об этом, тем больше плакала.

Ей понадобилось некоторое время, чтобы окончательно успокоиться. Надо радоваться, убеждала она себя. Сколько историй слышала она о девушках, забеременевших с первого раза. Ей повезло, что она провела ночь с Себастьяном и ей не пришлось страдать за это.

Не пришлось страдать! Как будто она и без этого не страдает! Беременность доставила бы ей меньше страданий, чем ежедневное присутствие Себастьяна – рядом и так далеко! Несколько часов с ним вместе все переменили в ее жизни. До того как он появился, она готовила себя к скучной и одинокой жизни старой девы. А если она порой и задумывалась о том, чего лишается, то гнала эти бесполезные мысли. Теперь, когда она уже принадлежала Себастьяну однажды, чувство потери стало непереносимым.

Если бы отец два или три месяца назад сказал, что женится на Гонорине, все было бы иначе. Она бы не злилась на Гонорину, заявляющую, что найдет ей кавалера, а скромно ждала бы, когда у нее появится собственная семья.

Теперь это невозможно. Она никогда не выйдет замуж, и не только потому, что лишилась невинности. Как может она выйти за кого-то замуж, если любит лишь Себастьяна? Она даже представить себе не могла, что кто-то другой будет ласкать ее, как ласкал Себастьян.

Этот негодяй был прав, отговаривая ее отдаваться ему. Она поступила поспешно, необдуманно, ее подтолкнуло на этот шаг отчаяние и внезапное желание, чтобы Себастьян хоть одну ночь безраздельно принадлежал только ей одной.

Но она ни о чем не жалела. Тень улыбки пробежала по ее лицу. Да, пусть это длилось всего несколько часов, но теперь она знает, что такое настоящая страсть! А многие ли могут похвастаться тем же?

И тут раздался стук в дверь – пора вставать. Впереди еще один тягостный день в обществе Себастьяна. Она снова будет всем сердцем желать хотя бы дотронуться до него и не сможет. И у нее даже не будет утешения в том, что под сердцем она носит его ребенка.

И тут она встрепенулась. Она же должна сказать ему! Он велел известить его, если будет ребенок. Мысли ее путались. Но он же не просил сообщать, что ребенка не будет. Нет, нельзя держать его в неизвестности. Он наговорил ей множество ужасных слов, но знать он имел полное право. В конце концов это она ранила его гордость, отказав ему. Так по крайней мере надо сказать, что отцом он не будет.

Но весь день она не могла улучить минутку поговорить с ним. Гонорина и викарий не спускали с них глаз, и каждый раз, когда она под каким-то предлогом хотела остаться с ним наедине, Гонорина была тут как тут.

На самом деле Корделии не хотелось оставаться с ним без свидетелей. Она боялась, что вернется прежняя боль, что он снова обидит ее. Но она знала, что сделать это необходимо. Утром следующего дня они должны были достичь его поместья, и она не могла ждать. Возможно, по прибытии туда у нее вообще не будет возможности переговорить с ним. Он собирался по делам в Лондон, а они с отцом должны были встретиться с лордом Кентом и Генделем.

Так что оставался лишь сегодняшний вечер. Как быть?


Но приближалась ночь, а она так и не придумала, что делать. Они провели вечер у друзей Гонорины в Хантингтоне. Гонорина уговорила Корделию и ее отца снова разыграть свое представление, и на сей раз оно увенчалось успехом. И теперь они возвращались в карете лорда Веверли в гостиницу.

– Я же говорил, у нас все получится, – весело сказал ей отец.

Гонорина шутливо стукнула его по плечу веером.

– Как ты можешь говорить так, словно это твоя заслуга, Освальд Шалстоун? Ведь ты с самого начала противился этому плану.

– Я противился, любовь моя, – со смехом отвечал он, – лишь потому, что боялся успеха. Мне вовсе не хотелось, чтобы меня начали приглашать на все музыкальные вечера в округе.

Его хорошее настроение передалось и Корделии. Как давно она не видела отца таким! Видеть его веселым и счастливым – вот одна из немногих радостей, которые ей остались.

– Может быть, станем странствующими музыкантами? – пошутила она. – Гонорина будет подыскивать жертвы, отец – демонстрировать свои таланты, а я стану играть на клавесине для провинциальной публики. Кров и стол нам обеспечены!

Рассмеялись все, даже герцог.

– Шути, сколько тебе угодно, – сказал викарий, – но мы сегодня неплохо поработали. Уверен, что даже лорд Веверли с этим согласится.

– Вне всякого сомнения. – Герцог нежно взглянул на Корделию. – Ричард будет потрясен. Остается надеяться, что, дабы отблагодарить вас, он согласится издавать сочинения Корделии до скончания века.

– Да, хорошо бы! – откликнулась Гонорина, но в голосе ее слышались саркастические нотки. – Если она хочет стать независимой, ей понадобится столько денег от вашего брата, сколько он сможет ей выделить.

– Гонорина! – возмутилась Корделия, но та не обратила на нее ни малейшего внимания, потому что в этот момент викарий попытался поцеловать ее украдкой, и она со смехом стала от него отбиваться.

Себастьян не сводил глаз с Корделии.

– Сомневаюсь, что ей понадобятся деньги Ричарда. Мужчины в Лондоне будут толпами ходить за такой хорошенькой и талантливой девушкой. Так что Корделия наверняка найдет себе покровителя. – Взгляд его остановился на губах Корделии. – Я бы именно так и поступил.

Корделия не могла вымолвить ни слова. Она покраснела и взглянула на Гонорину и отца. Но они были так увлечены беседой, что просто не слышали слов герцога.

Слава Богу, подумала она. Если бы они заметили его взгляд, взгляд волка, облюбовавшего аппетитную овечку, они не позволили бы ей остаться с ним наедине.

Но почему он так на нее смотрит? После того что он наговорил ей в ночь их любви, она думала, что он никогда больше не взглянет на нее с вожделением. Что за бессмыслица!

Они подъехали к гостинице, а она все еще размышляла об этом. Ее отец подал руку Гонорине и отвел ее в сторону, шепча что-то на ухо. Гонорина взглянула на Себастьяна, помогавшего Корделии выйти из кареты, и прошептала что-то в ответ, но викарий лишь покачал головой и сказал Гонорине нечто, от чего она покраснела.

– Вы идите вдвоем, – пробормотала Гонорина, – а мы присоединимся к вам через пару минут. Освальд хочет… показать мне кое-что в саду.

– Не задерживайтесь, – со смехом в голосе предупредил их герцог. – Нам не хочется, чтобы вы простудились.

Гонорина вновь залилась краской, Себастьян с викарием ухмыльнулись, а Корделия с трудом улыбнулась. Вот она, долгожданная возможность переговорить с Себастьяном. Может, они пробудут наедине всего несколько минут, но и это лучше, чем ничего. И тут она вдруг поняла, что не может заставить себя говорить о столь интимном предмете.

Но это было необходимо. Так что, когда они подошли к входной двери, Корделия прошептала едва слышно:

– Мне надо кое-что сказать вам, Себастьян.

Она заметила, как Себастьян напрягся. Но он ничего не сказал, лишь молча кивнул и, взяв ее под руку, ввел в гостиницу. Найдя пустую комнату, он проводил ее туда, закрыл за собой дверь и посмотрел на нее, ожидая, что она скажет.

А она растерялась и никак не могла решить, с чего начать. Весь день она думала о том, как сообщить ему, что отцом он не будет, но смутилась, и, глядя ему прямо в лицо, выпалила просто:

– Вчера у меня начались месячные.

Ей показалось, что он не вполне ее понял, и она уже думала мучительно, как ему это растолковать, но тут вдруг лицо его изменило выражение, и он сказал почти с грустью:

– Значит, опасности беременности нет.

Она покачала головой, стараясь не смотреть на него. Ну вот она и сказала. Выполнила свой долг.

– Кажется, вас это не очень радует, – добавил он тихо.

Она улыбнулась через силу.

– Естественно, радует. Иначе положение мое… затруднилось бы.

– Да.

Наступило неловкое молчание. Больше говорить не о чем, подумала она и повернулась, чтобы уйти.

– Я решила, что… что вас следует известить об этом, – сказала она запинаясь и взялась за ручку двери.

– Подождите! – Он подошел к ней.

Она, не говоря ни слова, повернулась и вопросительно взглянула на него.

Вид у него был непроницаемый.

– Мы с вами даже не разговаривали с тех пор, как ваш отец и Гонорина объявили о своей помолвке. Позвольте спросить, чем вы собираетесь заниматься после того, как они поженятся.

Ей было невыносимо тяжело находиться так близко от него, но сил отодвинуться в сторону она в себе не находила.

– Я… я еще не думала об этом.

– Вы могли бы выйти замуж. – Она чувствовала себя неловко под его пристальным взглядом. – Ни отец ваш, ни Гонорина не будут заставлять вас жить с ними помимо вашей воли.

– Я уже говорила вам, замуж я не собираюсь.

– Что же, так и будете мешать новобрачным?

По тону его она поняла, что он не одобряет ее решения. Она почти машинально сложила руки на груди.

– Ничего необычного в этом нет, – ответила она твердо. А потом со вздохом добавила: – Но мешать им я скорее всего не буду. Начну жить самостоятельно, а они пусть устраиваются как хотят.

– Понятно. Станете независимой женщиной и попробуете утвердиться в качестве композитора. Возможно, даже в Лондоне.

Она кивнула, с трудом сдерживая ярость. Надо скорее уходить, хватит с нее его расспросов.

Но он был совсем иного мнения. К ужасу Корделии, он схватил ее за руку и почти насильно отвел от двери. Указав на резное виндзорское кресло, он сказал:

– Сядьте, Корделия. Я хочу поговорить с вами.

Она обмирала от страха, но, боясь ему перечить, присела на краешек кресла.

Он смотрел на нее так пристально, словно хотел прожечь взглядом.

– Скажите мне, получили ли вы удовольствие от занятий любовью позапрошлой ночью?

Его прямота поразила Корделию едва ли не больше, чем суть вопроса.

– Себастьян, прошу вас…

– Так получили или нет? – Он медленно, со значением обвел взглядом ее лицо, шею, грудь. Потом сказал глухо: – Думаю, что да. Насколько я помню, вы сказали: «Ты великолепный любовник». Вы действительно так считаете?

Она вздохнула тяжело и шепнула:

– Вы же сами знаете, что да.

Он слегка улыбнулся. Блики огня освещали его лицо, так что видна была каждая черточка, каждая морщинка. Она с трудом нашла в себе силы взглянуть на него, но, поборов робость, подняла на него глаза. Что же, если он хочет продолжать корить ее за то, что она отвергла его предложение, пусть будет так…

«Но, – поклялась она себе, – больше я ни за что не позволю ему мучить себя».

Он первым отвел взгляд.

– Так, значит, вас не удивит мое признание. Мне вы тоже доставили огромное удовольствие.

Голос его звучал глухо. Что можно ответить на это, недоуменно подумала Корделия. Очень приятно? Или – замечательно? Так и не найдя, что сказать, она предпочла промолчать.

– Более того, – продолжал он, – мне кажется, что ничто не мешает нам заняться этим снова.

Этого Корделия никак не ожидала. Она вскочила с кресла.

– Я же говорила вам, Себастьян, что не выйду за вас замуж!

– Я и не говорю о замужестве, – сказал он сухо, снова посмотрев на нее. Во взгляде его читалась такая решительность, что у нее мурашки побежали по коже.

Он сделал шаг в ее сторону.

– Если, как вы утверждаете, замуж вы выходить не собираетесь, а интимное общение со мной доставило вам удовольствие, то почему бы вам не стать моей… любовницей? Это решило бы все наши проблемы, разве нет? Я смог бы жениться на Джудит, вы получили бы свою независимость, не пожертвовав при этом возможностью получать и наслаждение.

Кровь стучала у нее в висках. Она едва держалась на ногах. Решило бы проблемы? Его – вероятно да, но для нее жизнь превратилась бы в кошмар. Она не могла бы делить его с Джудит, и содержанкой бы тоже не стала никогда. Немыслимо! Как мог он предложить ей такое?

Она сжала руки в кулаки.

– Я никогда не буду вашей любовницей. Вам не следовало даже заговаривать об этом!

Он подошел еще ближе, слишком близко. Глаза его сверкали.

– Той ночью вы заявили вполне определенно, что не чувства побудили вас заняться со мной любовью. И тем не менее вы нашли в этом удовольствие. Что же может помешать вам продолжить связь со мной? Ведь преград для этого не будет.

– А что, если у меня будет ребенок? – Она судорожно пыталась найти хоть какой-то предлог и прекратить этот безумный разговор.

– Я обеспечу его. Герцоги довольно часто содержат любовниц и воспитывают своих незаконнорожденных детей.

– Я… я не смогла бы так жить, Себастьян. Как могли вы предложить мне такое! Я не вынесла бы этого!

Он сделал еще шаг в ее сторону, и она отступила назад.

Он смотрел на нее столь внимательно, словно пытался проникнуть взглядом в ее душу.

– Не понимаю почему. Ведь вас явно беспокоит не непристойность моего предложения. Той ночью вы легко отринули представления о приличиях. Это свойственно независимым женщинам. Они заводят любовников, когда им заблагорассудится. Раз вы решили никогда не выходить замуж, почему бы вам не поступить так же? Ведь вам уже не надо хранить свою невинность.

Боже, как это жестоко!

– Я… мне надо идти. – Она бросилась к двери, но он ухватил ее за руку.

– Если только, – шепнул он, – если только вы не притворялись, что получили удовольствие. Или вы говорили так, чтобы не ранить мою гордость?

Она зажмурилась. Господи, в какую западню он загнал ее! Стоит ей заявить, что она желает быть независимой, он вновь будет настаивать, чтобы она была его любовницей. Если же она скажет, что все-таки, возможно, выйдет замуж, он спросит, почему не за него. А если признает, что любовные игры доставили ей удовольствие, он набросится на нее, а этого она уж никак не выдержит.

Оставался лишь один выход.

– Вы правы. Я… я не испытала наслаждения. Право, это… это было занимательно, но – не более того. Вряд ли мне захочется заняться этим снова. – Ложь… Опять ложь… Долго еще ей придется лгать?

– Да? – Ее бросило в дрожь от его хриплого шепота. Развернув ее к себе лицом, он дотронулся рукой до ее подбородка. – Я не верю тебе.

Когда он коснулся пальцем ее нижней губы, она в ужасе распахнула глаза.

– Вы не можете мне не верить! Это правда! Прошу вас, Себастьян, дайте мне спокойно жить своей жизнью, оставьте меня!

Теперь его указательный палец скользил по ее щеке. Она непроизвольно вздрогнула. Ее вдруг бросило в жар, хоть она и была далеко от камина. Ей надо было как можно скорее бежать, но, едва она сделала шаг назад, он обхватил ее за талию и притянул к себе.

– Пустите меня, – взмолилась она. – Про-шу вас!

– Мне в голову только что пришла одна занятная мысль, – шепнул он, и рука его скользнула к ее волосам, к шее. – Мне хочется убедиться в том, что мои ласки оставляют вас равнодушной.

Она тихо застонала, и тотчас губы его приникли к ее губам. Ей хотелось остаться холодной, делать вид, что она не испытывает ничего, кроме отвращения. Она не разжимала рта, не поднимала рук. Но, когда ей в конце концов удалось освободить рот, он стал осыпать поцелуями ее лицо и шею.

Она вонзила ногти себе в ладони, лишь бы удержаться и не обнять его. Но он прижимал ее к себе, и она чувствовала, как напрягся каждый мускул его тела. И она понимала, что больше не может совладать с любовным пылом, охватившем ее.

Он держал ее за подбородок и снова приник устами к ее устам, а палец его нежно ласкал уголки ее губ. Когда его вторая рука легла на ее грудь, она не смогла сдержать вздоха, и язык его тут же проник в ее рот.

И тут она поняла, что сопротивляться более не в силах. Она обвила его руками за шею и стала осыпать поцелуями. В порыве страсти она забыла обо всем, помнила лишь одно: это Себастьян, и он хочет ее, а она хочет его. Все остальное неважно.

Поцелуй длился бесконечно. Рот его был то нежен, то требователен, он словно учил ее, показывал, что объятия могут быть так же прекрасны, как совокупление. Ее нежная кожа была исколота его щетиной, но ей было все равно. От него пахло бренди и фруктами, и от этого восхитительного аромата у нее кружилась голова.

Когда рука его скользнула в вырез ее платья и коснулась ее груди, она не могла унять дрожь, и жалела лишь о том, что на них обоих столько ненужных одежд. Пальцы его нежно играли с ее сосками, и она стонала от наслаждения.

– Ангел мой, – шепнул он. – Ты моя, моя!

– Да, – шепнула она в ответ, целуя его в щеку, в подбородок, в шею.

– Сейчас не время и не место. Но в Лондоне ты придешь ко мне. – Он не спрашивал, а приказывал, и слова его вернули ее к действительности.

– Ты велел мне к тебе не приближаться. – Ей не удалось скрыть обиду.

– Я был глуп. – Он наклонился и приник к ее груди ртом.

– Я… я не могу быть твоей любовницей, – сказала она, собравшись с силами.

Он поднял голову, но рука его продолжала ласкать ее. Его многозначительный взгляд терзал ей сердце.

– Приди ко мне в Лондоне. Больше я ни о чем не прошу.

В Лондоне его ждет невеста, подумала Корделия.

– Я…

Она умолкла, услышав, как распахнулась дверь. Она густо покраснела и, оттолкнув его, принялась оправлять платье, не смея поднять глаза и посмотреть, кто вошел.

Ей достаточно было взглянуть на напряженное лицо Себастьяна. Наконец она обернулась и увидела в дверях разъяренную Гонорину.

– Я жду тебя наверху, Корделия, – заявила та тоном, не терпящим возражений.

– Я понимаю, что это выглядит ужасно, но прошу…

– Наверху. И немедленно, пока не вернулся твой отец.

Этих слов было достаточно, и Корделия, бросив на Себастьяна быстрый взгляд, кинулась прочь из комнаты.

Себастьян с болью смотрел ей вслед. Его не беспокоило ни то, что миссис Бердсли застала их, ни то, что их объяснение было прервано. С этим можно было разобраться и позже.

Он думал лишь о том, что получил ответ на вопрос, мучивший его с самого Йорка. Полной уверенности у него не было, но все же…

Миссис Бердсли плотно прикрыла дверь.

– Слава Богу, что Освальд все еще в саду, иначе он растерзал бы вас на месте.

Себастьян пытался успокоить свою возбужденную плоть. Понятно, почему Освальд задержался… Жаль, что у него самого не было времени привести себя в порядок.

– Настало время нам с вами поговорить начистоту, лорд Веверли, – продолжала она.

– Прежде чем вы начнете читать мне нотацию, хочу уведомить вас, что намерен жениться на Корделии.

Он сделал паузу, давая миссис Бердсли время осознать его слова, и с усмешкой смотрел на ее изумленное лицо.

– Жениться? – переспросила она, поднеся руку к горлу.

– Да. Думаю, вы уже заметили, что мы неравнодушны друг к другу.

– Но… но она ни словом не обмолвилась о вашем предложении.

– Она не знает, точнее, не верит, что я намерен на ней жениться. И вам не следует обсуждать с ней это до тех пор, по крайней мере, пока я не расторгну помолвку.

– Если таким образом вы намереваетесь выиграть время и соблазнить ее…

– Нет. – Он сдержался и не стал говорить, что ему не надо было прибегать ни к каким уловкам, чтобы соблазнить Корделию. – Но, пока я не уладил свои дела, я не буду вновь просить ее быть моей женой.

– Вновь?

Миссис Бердсли не упустила из виду его случайную оговорку. Он едва сдержал стон, а потом решил, что, возможно, будет лучше ничего от нее не скрывать. Такая союзница, как миссис Бердсли, принесет только пользу.

– Вы спрашивали меня, что произошло той ночью в Йорке, – со вздохом сказал он. – Так вот я сделал Корделии предложение, и она отказала мне.

Миссис Бердсли в изумлении сжала руками виски, подошла к камину.

– Не верю. – Она покачала головой. – Она что, с ума сошла?

Он пытался найти какое-то объяснение, не раскрывая до конца, что именно произошло между ними.

– Боюсь, я делал предложение довольно неуклюже. Она решила, что я просто жалею ее, жалею из-за отца. Помните, он ушел тогда, не сказав ни слова, и она подумала, что он снова напьется.

Миссис Бердсли обернулась к нему, глаза ее потемнели при упоминании о пагубной привычке преподобного Шалстоуна.

– Освальду просто надо было кое-что обдумать.

– Да, но тогда мы об этом не знали. Вы ведь сами решили, что он решил залить неудачу вином, не так ли? – Он продолжал, не дожидаясь ее ответа: – Да и неважно было, куда именно он пошел. Корделия боялась, что он снова запьет. Будущее представлялось ей в самом мрачном виде, а я… воспользовался моментом и сделал ей предложение.

Миссис Бердсли посмотрела на него с недове-рием.

– Про ту ночь я знаю больше, нежели вы предполагаете, ваша светлость. Достаточно того, что Корделия обмолвилась о том, что испачкала простыни, и решила сама их застирать. Вам об этом ничего не известно?

Миссис Бердсли явно придавала испачканным простыням большое значение. Себастьян ответил сдержанно:

– Если вам угодно обвинять меня, миссис Бердсли, что ж – пожалуйста. В противном случае прошу вас воздержаться от обсуждений того, что вас не касается.

Она встретилась с ним взглядом. Возможно, она обо всем догадалась, но его это не беспокоило. Та ночь с Корделией – будь его воля, он повторил бы все снова, за исключением лишь заключительного разговора.

Помолчав, она кивнула.

– Продолжайте. Что именно она сказала, отказывая вам?

– К сожалению, ей уже было известно про мою невесту и про то, что в благодарность за поддержку, оказанную мне отцом Джудит, я дал обещание взять ее в жены. Так что, когда я сделал предложение Корделии, она отказалась наотрез. Сказала, что никогда не выйдет замуж, что хочет быть независимой.

– И вы ей поверили!

– В тот момент – да, теперь я не так в этом уверен. Я не знаю, отказала ли она мне потому, что хочет оградить меня от неприятностей, или потому, что не хочет быть моей женой. Возможно ведь, что она действительно ищет независимости.

– Ерунда! Даже мужчины не ищут независимости, иначе они не обзаводились бы семьями.

– Так или иначе, но единственное, в чем я уверен, так это в ее чувствах ко мне. Наш… наш разговор сегодня вечером был тому подтверждением.

Гонорина окинула его ледяным взглядом.

– И все же я считаю, что, если вы заверите ее в том, что разорвете помолвку и женитесь на ней…

– Это я и говорил с самого начала. – Он покачал головой. – И не повторю снова, пока не буду совершенно свободен от предыдущих обязательств. – Поддавшись желанию раскрыть все карты, он продолжал: – Вы должны понять, миссис Бердсли, Корделия и я – нас связывает взаимная страсть. Я должен убедить ее, что между нами существует нечто большее, но, мешая мне, вы лишаете меня этой возможности.

– Так что, вы хотите, чтобы я перестала за ней присматривать? – резко спросила она. – Чтобы я позволила вам делать с ней все, что вам будет угодно?

Он снова покачал головой.

– Это было бы слишком с моей стороны. Я прошу лишь, чтобы вы меня не оговаривали и не тревожили Корделию попусту. Если вы только намекнете, что заставите ее выйти за меня замуж из-за того… что было между нами, вы оттолкнете ее от меня навсегда.

Она побледнела.

– Прошу вас, – сказал он, превозмогая гордость. – Дайте мне несколько дней, и я сам во всем разберусь.

Она прикрыла глаза и в отчаянии выругалась. Потом на минуту задумалась.

Наконец она открыла глаза и сурово посмотрела на него.

– Хорошо, лорд Веверли. Я дам вам эти несколько дней. Но если до нашего отъезда в Йорк Корделия не будет помолвлена с вами, я все расскажу Освальду. Уверена, что он заставит вас жениться на ней.

Он улыбнулся.

– Уверяю вас, что, если Корделия не будет со мной помолвлена до вашего отъезда, я сам расскажу обо всем ее отцу. Потому что так или иначе, но Корделия будет моей.

Миссис Бердсли открыла рот от изумления, а Себастьян распахнул дверь, поклонился и вышел.

18

Ричард Кент сидел в гостиной в Веверли и тупо смотрел на записку, которую держал в руках. Потом перечитал ее, скомкал и сердито бросил в огонь.

Черт бы побрал Себастьяна! Они все прибывают сегодня! Но почему именно сегодня?

Ричард рассчитывал, что путешествие в Белхам и обратно займет у брата по крайней мере месяц. На прошлой неделе это казалось ему вечностью. На прошлой неделе он ругал себя за то, что не поехал с Себастьяном, не поехал из гордости – ему не хотелось после стольких отказов вновь просить викария все-таки приехать в Лондон. На прошлой неделе он с нетерпением ждал возвращения брата, надеясь, что тогда наконец разрешится вся история.

Но всего за несколько дней все переменилось. Нет, не все. Cейчас ему, как никогда, было необходимо вернуть свою репутацию, возобновить пришедшее в упадок дело.

Потому что, если он лишится своего дела, у него не будет никаких шансов с Джудит.

Джудит! Сердце его замерло, он снова представил ее себе. Он ею всегда восхищался: с тех пор, как они были детьми, она была такая милая, дружелюбная, такая очаровательно наивная. Она жила в соседнем имении и играла с ними со всеми. Но он был так занят в последнее время воспитанием сестер и своим издательством, что не заметил, как она расцвела, стала взрослой девушкой.

И какой девушкой! Ей было чуть больше двадцати, и ее изумительная фигура и прехорошенькое личико мертвого бы подняли из могилы – что уж говорить о Ричарде!

Но – трудно поверить – всего лишь месяц назад он и не думал о ее прелестях. Все это время Беспорочная Джудит была для него лишь невестой брата. Красавицей, умницей, но – невестой брата.

Потом Себастьян отправился в Белхам, сказав Джудит, что после его возвращения они назначат день свадьбы. И внезапно помолвка, которую все считали само собой разумеющейся, стала реальностью. Сестры Ричарда заговорили о свадьбе, Джудит постоянно бывала у них, знакомясь с привычками дома, в котором она скоро станет хозяйкой.

Почему-то она всегда оказывалась там, где Ричард. И он стал ждать ее появления за столом, скучал, когда она не заезжала к ним вечером, замечал, во что она одета, как улыбается.

Худшее случилось несколько дней назад, когда она застала его утром в сотый раз разбирающим счета. После бессонной ночи глаза у него покраснели, руки тряслись. Она забрала у него счета и, присев в кресло, стала их изучать, а ему велела идти спать.

Удивительно, но он послушался. Она разбудила его в тот самый момент, когда он видел ее во сне, разбудила, ласково положив ему руку на плечо. Он открыл глаза, и первое, что он увидел, было ее улыбающееся лицо. И тут он неожиданно для себя поцеловал ее.

К его изумлению, она не отпрянула в ужасе, не дала ему пощечину. И, когда он наклонил ее голову, чтобы поцеловать снова, она позволила ему сделать это.

После чего она ушла, не сказав ни слова. С тех пор он стал искать встреч с ней и заметил, что, когда он находился с ней в одной комнате, она смотрела на него с милой застенчивой улыбкой.

Он вздохнул, сжал подлокотник кресла. Но почему именно Джудит? Джудит Беспорочная, которая уже никогда не будет для него лишь невестой брата… Женщины давно не волновали его. Ему удавалось смотреть на каждую встречавшуюся на его пути без всякого сердечного волнения.

Но Джудит застала его врасплох. Возможно потому, что она выросла на его глазах, и он никогда не думал о ней как о существе противоположного пола. Но она и не была похожа на других женщин. И еще – она совсем не интересовалась музыкой, так что он мог не бояться, что внимание с его стороны – лишь уловка, необходимая, чтобы получить его поддержку в мире музыки.

И она не отводила взгляд, когда он входил на костылях в комнату, не называла его за глаза «бедняжка хроменький Ричард». Ему доводилось слышать, как такое говорили светские дамы, когда думали, что он их не слышит, говорили таким театральным шепотом, который вполне мог сойти за крик. Он всю жизнь прятался в скорлупу одиночества, сестры были его единственным женским обществом, а на всех остальных он старался не обращать внимания.

До тех пор, пока Джудит… Она была единственной женщиной, с которой он чувствовал себя в безопасности, единственной, которой он мог доверять.

И единственной, к которой не имел права испытывать нежных чувств. Она принадлежит Себастьяну! И через несколько часов Себастьян приедет и заявит свои права на нее.

Стук в дверь отвлек его от мрачных мыслей.

– Войдите! – рявкнул он.

Когда в комнату вошла та самая, мысли о которой преследовали его все утро, он взглянул на нее и готов был возненавидеть – возненавидеть за то, что она весела и очаровательна, и за то, что он обращает на это внимание.

– Ты сегодня не в духе? – спросила она со своей обычной милой улыбкой и подошла к его креслу. – Кажется, ты сказал Белинде, что хочешь меня видеть.

Он послал сестру за Джудит сразу, как получил записку от Себастьяна, но теперь понял, что не готов сообщить ей новость.

– Может быть, ты присядешь? – сказал он, стараясь изо всех сил говорить любезно.

Она пожала плечами и опустилась в кресло у камина, сложив руки на коленях и ожидая, когда он заговорит. Это была та самая Джудит, вместе с которой он вырос, но она была далека от него и недоступна как редкий тропический цветок.

– Полагаю… – начал было он и внезапно умолк. Голос его ему самому казался неестественным, и он постарался хоть немного его изменить. – Полагаю, ты с нетерпением ожидаешь возвращения Себастьяна.

– Естественно.

Он бросил на нее пристальный взгляд. Но она ответила ему спокойной улыбкой.

– Полагаю, что ты ждешь не дождешься, когда станешь наконец герцогиней, – добавил он язвительно. Ричард не сводил с нее глаз, пытаясь понять, что чувствует она на самом деле.

Она покраснела и отвела глаза в сторону, но ответила, гордо подняв голову:

– Герцогиней? О да, это будет великолепно!

Но не ирония ли слышалась в ее голосе? Джудит обычно не иронизировала, но сейчас Ричард готов был поклясться, что говорила она не без сарказма. А может, он просто слышит в ее голосе то, что хочет услышать?

Хватит ходить вокруг да около. Надо действовать смелее.

– Ты любишь моего брата, Джудит?

Она изумленно распахнула свои небесно-голубые глаза. И все же ответила:

– Разумеется нет, и тебе это прекрасно известно. И он меня не любит. Это договор между семьями, на котором настоял мой отец. Среди людей нашего круга браки по расчету не редкость.

Она объясняла ему все это, будто он сам ничего не знал. Но что-то в ее голосе заставило его про-должать.

– Что же, ты не хочешь выйти замуж по любви?

– Мои желания в расчет не принимаются.

Теперь он слышал в ее словах скрытую боль и что-то еще – возможно, молчаливый протест.

Он стукнул кулаком по подлокотнику.

– Если ты хочешь выйти замуж по любви, почему бы тебе не пойти против воли отца? Скажи ему, что не хочешь выходить замуж за Себастьяна.

Джудит резко встала. Повернувшись к нему спиной, она сказала далеким голосом:

– Пойти против воли отца? Я знала, что ты циник, Ричард Кент, но никогда не думала, что ты станешь учить молодую девушку неповиновению родителям. – Плечи ее дрожали, голос звенел. – Мой долг выйти замуж за того, кого выбрал отец. Он знает лучше, чем я, что мне нужно.

Ее ответ, простой и откровенный, лишал его надежды. Каким дураком он был, решив, что ради него она оставит Себастьяна! Испытывай она к нему хоть какие-то чувства, чему у него было слишком мало доказательств, она никогда бы не ослушалась воли отца. Не зря ее прозвали Джудит Беспорочной.

А может, он все придумал? Может, он был ей безразличен и ошибался в ее отношении к нему? Ведь он всего лишь младший сын, который может в будущем рассчитывать лишь на свое дело, которое, в свою очередь, зависит сейчас от странностей сельского священника и Генделя.

Он калека, и немногие женщины находили его привлекательным. С чего Джудит любить его, если у нее есть Себастьян, крепкий и здоровый?

Он покачал головой и мрачно уставился в огонь.

– Ты примерная дочь. – Ему не удалось скрыть горечь в голосе. – Я убежден, что ты будешь Себастьяну хорошей женой.

Она обернулась к нему и сказала обиженно:

– Ценю твою похвалу. Ты больше ничего не хотел сказать? Хотел лишь выяснить, как я отношусь к твоему брату?

Ее слова напомнили ему о записке.

– Себастьян послал вперед гонца, чтобы сообщить, что прибудет через несколько часов. Я подумал, что тебе следует знать об этом.

Он не мог потом объяснить, почему, сказав это, он обернулся, но он был рад тому, что успел заметить ее реакцию.

На мгновение она побледнела, тень разочарования пробежала по ее лицу, но она постаралась взять себя в руки и сказала лишь:

– Понятно.

На лице ее не было той радости, которую обычно испытывает невеста, узнав о скором приезде жениха. И Ричарду было приятно это заметить.

Он решил не притворяться более. Надо было использовать возможность.

– Ты не должна выходить замуж за Себастьяна, если не хочешь.

Она через силу улыбнулась.

– Уверена, Себастьян будет замечательным мужем. – Увидев, что он нахмурился, она продолжала: – Ты ведь знаешь, какой он. Он обещал моему отцу, что сделает меня герцогиней, и сдержит свое слово несмотря ни на что. – В голосе ее слышалась горечь.

– А ты, ты хочешь быть герцогиней? – Он должен был услышать ее ответ. – Скажи мне правду, дорогая, прошу тебя.

Она разволновалась, когда он назвал ее «до-рогой».

– Я хочу ублажить отца. Неужели ты этого не понимаешь? Я его единственная дочь, он так надеялся, что я стану герцогиней, и поместье Веверли соединится с его поместьем.

Ричард наклонился вперед, не сводя с нее пристального взгляда.

– Понимаю. Но хочешь ли ты быть герцогиней? Я должен знать это, Джудит.

Она вновь побледнела и направилась к двери. Он решил было, что она уйдет, так и не ответив, но вдруг она остановилась и бросилась к его креслу.

Опустившись на колени, она поцеловала его в щеку.

– Пусть будет как будет, Ричард! – прошептала она дрожащими губами. Казалось, она вот-вот расплачется. Не спуская с него умоляющих глаз, она нежно погладила его по щеке, потом отвела руку. – Давай оставим все как есть.

И она выбежала из комнаты.

А он сидел, пораженный, и смотрел ей вслед. Потом медленно улыбнулся. Ответа он все-таки добился.

Ну хорошо, думал он, к черту ее отца, к черту Себастьяна, к черту их всех. Все устроится с Генделем, и тогда все устроится и с Джудит. И что бы Джудит ни говорила, он сделает по-своему.


Корделия заметила, что ближе к Лондону количество карет, почтовых и обычных, повозок, телег утроилось. Днем Себастьян сказал, что его поместье находится к северо-востоку от города, в нескольких милях от него. После этого он надолго замолчал и сидел, мрачно уставившись в окно.

Корделия не знала, как понимать его дурное настроение. Видимо, это было как-то связано с их с Гонориной вечерним разговором. Корделия умирала от желания узнать, о чем они говорили, но Гонорина не сказала ей ни слова.

После того как она целую вечность проговорила с Себастьяном, Гонорина вернулась в их с Корделией комнату и сказала лишь:

– Полагаю, ты достаточно взрослая и сама знаешь, что делаешь. Правда, я не думала, что ты станешь меня дурачить.

«И это все?» – подумала Корделия. Она ожидала, что Гонорина будет читать ей нотации, и даже заготовила ответную речь о том, что ей уже двадцать три года, и она вполне в состоянии сама о себе позаботиться. Но Гонорина ограничилась лишь этим кратким замечанием, из которого Корделия никак не могла понять, о чем все-таки говорила Гонорина с Себастьяном.

Это занимало ее и сейчас. Она взглянула сначала на Гонорину, потом на Себастьяна. Оба были тихи на удивление, что заметил и викарий.

Корделия свернула в трубочку ноты и нетерпеливо барабанила ими по коленке. Эта парочка ее с ума сведет!

Особенно Себастьян со своими предложениями!

Она не могла винить его в том, что он рассчитывал сделать ее своей любовницей. Ведь она сама вела себя вчера просто бесстыже. Но почему этот человек так странно изливал свой гнев – довел до беспамятства своими поцелуями и добился того, что она сама бросилась ему на шею?

Она сердито стукнула нотами по колену. Слава Богу, она не дала ему обещания встретиться в Лондоне!

– Поберегите ноты до Веверли, – сказал ей Себастьян.

Она взглянула на него, и он, впервые за день, улыбнулся. Улыбка его, таинственная, чувственная, напомнила Корделии о его ласках. Словно угадав ее мысли, он окинул ее взглядом и улыбнулся еще шире.

Ее бросило в жар, и она заерзала на сиденье в смущении. Неужто ему доставляет удовольствие указывать ей на ее же слабости?

Она резко отвернулась, и руки ее еще сильнее сжали ноты. Ах, если бы это была его шея! Этот распутник совершенно уверен в ней, уверен в том, что она побежит к нему в Лондоне, забыв про все оскорбления, которые он ей нанес. Любая связь между ними не приведет ни к чему хорошему, но он слишком нагл и самоуверен и не желает этого признавать.

Нет, она докажет ему, что у нее тоже есть гордость. Пусть только попробует приставать к ней в собственном доме!

Но ее дрожащие руки говорили совсем о другом. Разве сможет она сопротивляться? Вся ее решимость пропадает, стоит ему только поцеловать ее. Если он только приласкает ее так, как ласкал вчера, она, забыв про все, согласится стать его любов-ницей.

Она тряхнула головой, словно пытаясь отогнать от себя эти мысли. А может, он не будет искать с ней встреч. Вдруг, встретившись с невестой, он про нее забудет?

Но и эта мысль ее не утешила.

Внезапно Себастьян выпрямился и, радостно улыбнувшись, выглянул в окно. Они въехали на холм, и дорога, ведшая вниз, шла мимо больших усадеб и раскинувшихся поодаль поместий.

– Посмотрите! – Он указал на видневшийся вдали особняк светлого кирпича. – Это Веверли! – И в голосе его звучала законная гордость владельца.

Корделия наклонилась вперед, чтобы получше разглядеть дом. Ребристая крыша венчала огромный дом с флигелями по обе стороны. Судя по количеству окон, в доме было не менее пятидесяти комнат. В одном из флигелей, по-видимому, была кухня, а в другом – конюшня. Наверняка у Себастьяна была не одна карета и, скорее всего, отменные лошади.

Когда они подъехали поближе, она заметила, что дом нуждается в ремонте – крыша на одном из флигелей, скорее всего, пострадала от какого-то недавнего урагана, фронтон второго флигеля тоже был не в порядке, но видно было, что работы уже начались.

Но тем не менее вид усадьбы был внушительный. Дом при ближайшем рассмотрении показался ей огромным, и его величина удручала ее. Со вздохом она подумала о том, к сколь разным мирам принадлежат они с Себастьяном. Да, он был достаточно критичен, говоря о своих предках, но вырос он среди такого великолепия, о котором она в Белхаме и не слыхивала. Даже у графа не было такого роскошного дома.

Подумай-ка об этом, велела она себе. Себастьян часто сидит за одним столом с графами и маркизами, возможно, и с принцами. Наверняка у него свой камердинер и секретарь, занимающийся счетами. И к этому он привык.

Ничего удивительного, что он был так разочарован, когда ему пришлось сделать ей предложение. И ничего удивительного, что по зрелому размышлению он решил сделать ее своей любовницей. Этот дом не для дочери викария. Он понимал это, и ей тоже следовало это понять.

– Вот сад, – объяснял он. – А там часовня. У нас прекрасная часовня, викарий. Уверен, она вам понравится.

И тут он взглянул на нее. Его янтарные глаза светились радостью – он вновь увидел родной дом.

– А вам как кажется, Корделия? Здесь действительно красиво, или во мне просто говорит сентиментальность?

Слезы застилали ей глаза, она отвернулась, чтобы он не заметил их.

– Очень красиво, – прошептала она. – Я никогда не видела раньше такого изумительного дома.

Себастьян повернулся к Гонорине.

– А вы что скажете, миссис Бердсли? – Глаза его сверкнули. – Подойдет, как вы думаете?

Корделия пыталась понять, что он имеет в виду, а Гонорина улыбнулась загадочно.

– Думаю, да, – сказала она, взглянув на Корделию.

Себастьян расхохотался, от его сдержанности не осталось и следа. Пока они спускались с холма и ехали по аллее к дому, он радовался, как мальчишка, показывал им свои излюбленные уголки, ручей, в котором он учился плавать, дерево, с которого свалился в детстве и сломал руку.

Путь их лежал мимо покосившегося домика, и он с жаром заверил их, что в один прекрасный день он вернет поместью былую славу и великолепие. Несколько лет уже он потратил на то, чтобы привести его в порядок, и работа близка к завершению.

Его энтузиазм передался Гонорине, которая принялась расспрашивать о размерах поместья, и даже викарию, заинтересовавшемуся часовней. Но Корделия разволновалась. Она пыталась убедить себя, что провести несколько дней в таком доме, должно быть, очень интересно и другой возможности у нее не будет, потому что даже дом Гонорины не шел ни в какое сравнение с Веверли.

Но, увы, все казалось ей еще одной шуткой, которую решила сыграть с ней судьба. Вид поместья Себастьяна был еще одним напоминанием о том, кто она и кто – он.

Через несколько минут, когда они подъехали к парадному входу и увидели всю семью, вышедшую им навстречу, сердце у нее заныло.

Лорда Кента она узнала сразу – он стоял, опершись на костыли. Но четыре девушки ее озадачили. Три из них, должно быть, сестры Себастьяна, значит, четвертая – Джудит. Леди Джудит, поправила себя Корделия.

Понаблюдав за Себастьяном, Корделия смогла бы понять, какая именно Джудит, но ей не хотелось смотреть, как он встретится со своей невестой, так что она решила попробовать догадаться сама.

Это оказалось несложно, потому что, когда карета остановилась, три сестры окружили Себастьяна, шумно радуясь его приезду. Им было на вид от тринадцати до восемнадцати, и они были довольно хорошенькие.

Четвертая девушка стояла в стороне, мило улыбаясь. Корделия с трудом сдержала стон. Так вот она, леди Джудит. Себастьян говорил, что ей недавно исполнилось двадцать, но выглядела леди Джудит взрослее. Ничего удивительного, что Себастьян женится на ней. Она типичная английская красавица: с белокурыми локонами, нежной кожей и небесно-голубыми глазами.

Себастьян кивнул ей, подтверждая тем самым догадку Корделии.

– Надеюсь, эти три озорницы не слишком тебя донимали в мое отсутствие.

– С возвращением домой, Себастьян, – сказала леди Джудит, подходя к нему. Корделия позавидовала плавной грации ее движений. Себастьян взял леди Джудит за руки и поцеловал ее в щеку.

Это был формальный поцелуй, но у Корделии сжалось сердце. Господи, как же ей выдержать эти несколько дней!

– Тебе следовало бы волноваться о том, как я с ними справлялся, – сухо заметил Ричард.

Себастьян повернулся к брату, стоявшему поодаль.

– Думаю, тебе это неплохо удавалось. – Себастьян посмотрел на Ричарда с одобрением. – Ты выглядишь намного лучше, чем до моего отъезда.

Лорд Кент рассмеялся.

– Меня тут холили и лелеяли сестрички… и Джудит тоже, разумеется, когда навещала нас. И мне это шло только на пользу.

Корделия с любопытством рассматривала лорда Кента. Сразу было видно, что они с Себастьяном братья. Они были оба стройные и высокие, оба не носили париков. Лорд Кент имел, как и его брат, привлекательную внешность, но красота его была более спокойной, в его чертах не было той необузданной, дикой прелести, как у Себастьяна. И глаза у лорда Кента были карие. Правда, он казался бледным.

Но был вовсе не так бледен, как ожидала Корделия. На самом деле он выглядел достаточно неплохо для человека, решившего себя уморить. Она заметила его больные ноги, но, по-видимому, хромота не слишком мешала ему передвигаться, потому что он стоял на лестнице вместе со всеми. Если бы не бледность и не хромота, его никак нельзя было назвать больным.

Уж не лгал ли Себастьян, когда рассказывал о том, в каком бедственном положении его брат? Нет, решила она, взглянув на Себастьяна, который явно был удивлен тому, что нашел брата в относительном порядке.

Лорд Кент кивнул в сторону стоявших поодаль Гонорины, Корделии и викария.

– Может, ты нас представишь или так и будешь стоять и пялиться на меня, словно у меня рога выросли?

Себастьян улыбнулся. Сначала он представил своих сестер – Белинду, Маргарет и Кэтрин, а потом – лорда Кента и леди Джудит.

Взяв викария за руку, Себастьян подвел его к брату.

– Это тот самый преподобный Шалстоун, о котором ты мне столько рассказывал. – Он кивнул в сторону Гонорины. – А это миссис Бердсли, невеста викария. – Помолчав, словно собираясь с духом, он добавил: – Молодая девушка – это дочь преподобного Шалстоуна, Корделия.

Было видно, как изменилось лицо лорда Кента, когда Себастьян представлял Корделию. Было видно, что он не в восторге.

– Великолепное семейство, – сказал он с холодком. – Боюсь, мы не ожидали, что викарий приедет не один, и не подготовились должным об-разом.

– Но мы немедленно исправим свою ошибку, – сказала старшая из сестер, Белинда. – Пойду распоряжусь. – Она взбежала по ступеням, потом остановилась, повернула назад и бросилась на шею к Себастьяну. – Как мы рады, что ты наконец дома, Себастьян! На этот раз не исчезай так внезапно! – И она ушла в дом.

Корделия чувствовала на себе взгляд лорда Кента. Подняв на него глаза, она увидела, что рассматривает он ее с неодобрением. И тут она вспомнила, что Себастьян говорил о том, что к женщинам лорд Кент относится настороженно, вспомнила, что он отказался знакомиться с ее сочинениями, когда в своем письме викарий предложил ему это.

Внезапно лорд Кент улыбнулся, его милая улыбка напомнила ей улыбку Себастьяна, и она подумала, уж не ошиблась ли, решив, что она ему не понравилась.

– Прошу вас, входите, – сказал он, указывая на дом.

– Да, – подхватил Себастьян. – Что мы тут стоим на холоде?

Лорд Кент пропустил всех вперед, а сам вошел последним. Он шел за ними, легко управляясь с костылями, и бормотал:

– Мы рады, что вы приехали втроем. Надо будет распорядиться, чтобы поставили еще два прибора, поскольку мы не ожидали…

– Ты уже говорил это, – раздраженно остановил его Себастьян. – Поскольку ты явно недоумеваешь, почему мы приехали вместе с миссис Бердсли и мисс Шалстоун, я объясню тебе. Вполне естественно, что мисс Шалстоун захотела сопровождать отца, но, кроме того, нам просто необходима ее помощь. У преподобного Шалстоуна болят суставы, так что он не может сейчас играть на клавесине, и мисс Шалстоун играет за него. Мы думали, что, возможно, Гендель захочет, чтобы ему исполнили сочинения викария, и поэтому решили, что будет лучше, если она поедет с нами. Миссис Бердсли поехала в качестве компаньонки мисс Шалстоун.

– Я рада, что вы приехали все вместе, – раздался чей-то нежный голос.

Корделия удивилась, поняв, что говорила леди Джудит. Улыбнувшись Корделии, леди Джудит продолжала:

– Как прекрасно, что вы играете. Видите ли, мисс Шалстоун, сама я под угрозой смерти не смогу сесть за инструмент.

– И сестры мои ничуть не лучше, – добавил Себастьян. – Мы все, кроме Ричарда, совершенно не музыкальны. У Ричарда абсолютный слух, и мы все просто сводим его с ума. Пение Белинды его раздражает, Маргарет он зовет «руки-крюки», потому что она никак не может справиться со спинетом, а Кэтрин… – Он возвел очи к небу. – Даже я не могу слышать, как Кэтрин терзает клавесин.

– Противный, противный Себастьян! – со смехом возмутилась Кэтрин. Она была самой хорошенькой из сестер и больше других была похожа на братьев. Глаза у нее сверкали, как у Себастьяна, а на лице была такая же улыбка.

– Видите, как я отвечаю на вашу сердечную встречу, – сказал Себастьян в ответ на обиженные реплики Кэтрин и Маргарет. Они уже вошли в холл, и слуги помогали им освободиться от шляп, накидок и плащей. – Скоро вы будете винить меня в том, что я так же циничен, как Ричард.

– Они не будут. Они считают, что ты можешь по воде ходить, аки поcуху, – проворчал лорд Кент, стараясь скрыть улыбку. – И все потому, что не ты их поучаешь изо дня в день. Розгами грозить приходится мне, поэтому меня они и называют циником.

– И ты прекрасно знаешь, что вполне заслуженно, – заметил Себастьян.

– Поучает – слишком мягко сказано, – вставила Кэтрин. – Разве так говорят про человека, который готов руки выкрутить, стоит только взять на спинете неверную ноту.

Корделия с изумлением следила за их веселой перебранкой. Слова их казались ей резкими, но было видно, что все четверо шутят. Видно, в семье было принято подтрунивать друг над другом. Наверное, в больших семьях такое часто встречается, решила она.

– Уверяю вас, лорду Кенту не придется выкручивать руки моей дочери, – сказал викарий, улыбнувшись Корделии. – Скажите им, лорд Веверли. Она ведь играет ангельски, не правда ли?

– Совершенно с вами согласен, – ответил Себастьян. – Ты обязательно должен ее услышать, Ричард. Думаю, даже ангелы не могут играть столь прекрасно.

Себастьян с Корделией не смотрели друг на друга, но она словно кожей ощущала его присутствие. И комплимент его был для нее приятнее любых слов, которые сказали бы ей его брат или сестры.

Маргарет, младшая из сестер, низенькая и полная и совсем не похожая на братьев, сказала:

– Мы обязательно устроим концерт… но только после обеда. – Она ухватила Себастьяна под руку. – Джудит, разумеется, остается, и мы устроим грандиозный обед! Как только Ричард получил записку, он велел повару приготовить все твои любимые блюда. Пирог с голубятиной, и цукаты, и…

Но слова ее потонули в общем хоре. Кэтрин спрашивала у Гонорины, как прошло путешествие, Ричард отдавал приказы слугам, Джудит справлялась о здоровье викария.

Предоставленная самой себе, Корделия рассматривала холл. Полы были выложены мрамором, на стенах – фрески. Огромную главную лестницу украшали чугунные решетки.

Она вздохнула. Кенты могли показаться обычной семьей, но это было далеко не так. У них были богатство, власть, связи, и все это они воспринимали как должное. Бывали порой и трудные времена, но сейчас благодаря Себастьяну положение их выправилось, а связей с обществом, к которому она не принадлежала и которого не знала, они не теряли никогда.

Их сословие всегда господствует над ее. Так было и так будет. И она не должна забывать об этом.

И ее мрачные размышления стали еще мрачнее, когда прелестная доброжелательная леди Джудит пригласила всех в столовую. Она еще не принадлежала к семье Кент, но это не имело значения. Она принадлежала к их кругу. И всегда будет чувствовать себя с ними легко и свободно.

Корделия даже не могла испытывать к ней ненависти, леди Джудит была так же мила, как и все остальные, хоть и была соперницей Корделии и писаной красавицей. Из нее получится великолепная герцогиня.

Корделия вздохнула. Ну и пусть. Леди Джудит, по крайней мере, не придется беспокоиться, не завел ли Себастьян любовницу на стороне. Потому что после того, что она увидела здесь, Корделия ни за что не согласится стать его любовницей.

Ведь одно дело, когда отдаешь кому-то свою музыку, и совсем другое – когда отдаешь сердце.

19

Себастьян, сидевший во главе стола, пристально разглядывал Ричарда. Что-то в нем изменилось. И дело было не только в явно улучшившемся здоровье. Это был совсем не тот близкий к отчаянию человек, с которым Себастьян расстался несколько недель назад. Теперешний Ричард был целеустремлен и решителен. Куда подевались неуверенность, меланхолия?

Возможно, Ричард возлагал большие надежды на благополучное разрешение проблем, думал Себастьян, замечая, как оживлен Ричард, как радостно он улыбается.

Но почему-то Себастьян был уверен, что дело не в этом. Почему-то Ричард не выказывал того нетерпения, с которым уговаривал Себастьяна отправляться за викарием. Себастьян думал, что сразу же по приезде Ричард потащит викария в музыкальный салон – побеседовать. Но Ричард спокойно сидел и наслаждался трапезой.

Не то чтобы Ричард вообще не обращал на викария внимания. Наоборот, он разговаривал с ним довольно много, но только на общие темы. Правда, Ричарду не удалось бы пообщаться с викарием за столом более тесно, потому что Белинда, не подумав, посадила гостя слишком далеко от Ричарда. Себастьян решил, что после обеда надо будет поблагодарить за это Белинду.

Но, поразмыслив, решил, что не стоит торопиться. Ведь Белинда посадила Корделию по правую руку от Ричарда.

Он взглянул на сестру, которая с улыбкой наблюдала за Ричардом. Черт бы подрал эту девчонку с ее страстью устраивать чужую личную жизнь. Она явно решила, что Корделия с ее музыкальными наклонностями – подходящая пара для Ричарда. Сестры только и думали о том, как Ричарда пристроить. Обычно Себастьян их поддерживал, но только не в данном случае!

Неважно, что ни Ричард, ни Корделия почти не обращали друг на друга внимания. Другие мужчины никогда не видели в калеке Ричарде соперника. Себастьян был не так глуп. Во всем остальном Ричард – привлекательный молодой человек, а у Корделии такое доброе сердце. Если он ей понравится, его хромота не будет ей помехой.

Черт возьми, это ему совсем не по вкусу! Он пытался уверить себя, что подозрения его глупы и Корделия, что бы она ни говорила, любит его, но его бесило, что приходится сидеть так далеко от нее и вести себя так, будто они чужие друг другу.

Когда наконец Ричард обратился к ней и она ответила ему с милой улыбкой, Себастьян машинально стиснул в кулаке вилку и со всей силы вонзил ее в кусок ростбифа. Надо поторопиться и разорвать помолвку как можно скорее, пока у Ричарда не появилось видов на Корделию.

Или у нее на Ричарда.

– Шалстоуны производят очень благоприятное впечатление, – сказала ему сидевшая рядом с ним Джудит. – И миссис Бердсли весьма приятная дама.

Он через силу улыбнулся и наклонился к ней.

– Да, с их стороны было очень любезно согласиться проделать столь долгое путешествие.

Он вновь посмотрел на Корделию и тут вдруг заметил, что Ричард смотрит на него почти с неприязнью. Отчего это, удивился Себастьян. Может, Ричард рассердился, разгадав матримониальные планы Белинды, но Себастьян-то тут при чем?

Джудит тронула Себастьяна за локоть и сказала еще что-то, и Себастьян заметил, что Ричард нахмурился еще больше.

Он взглянул на Джудит. Она подняла на него глаза, лицо ее было, как обычно, спокойно, но Себастьяну показалось, что взгляд ее был холоднее обычного.

Уж не придумывает ли он то, что ему самому хочется увидеть? Не может быть, чтобы Джудит и Ричард… Чтобы между Джудит и Ричардом…

А какое занимательное предположение! И вполне вероятное. Но как узнать наверняка? Чувства, которые могли возникнуть между Джудит и Ричардом, объяснили бы такую перемену в Ричарде, но это еще не доказательство.

Стараясь говорить как можно более беспечно, он обратился к Джудит:

– Должно быть, ты проводила здесь много времени в мое отсутствие?

Уж не показалось ли ему, что взгляд Джудит на мгновение стал виноватым?

– Конечно. – Она отвела глаза. – Я решила, что пора мне ознакомиться со своими будущими обязанностями.

– Джудит так много нам помогала, – вмешалась Маргарет, кладя себе на тарелку третий кусок пирога с голубятиной. – Она отлично разбирается в кухне, а со слугами умеет говорить гораздо лучше, чем мы с Белиндой.

– Она еще помогала Ричарду разбираться со счетами, – добавила Кэтрин. – И только ей удавалось уговорить Ричарда поесть или поспать.

Очень интересно, подумал Себастьян и посмотрел сначала на покрасневшую Джудит, потом на Ричарда. Ричард, заметив его взгляд, с вызовом вздернул подбородок, ожидая замечаний брата. Когда Ричард посмотрел на Джудит, во взгляде его читалось что-то еще – так смотрят на человека, заявляя свои права на него.

Себастьяну хотелось немедленно поверить в то, что он вообразил себе. Нет, просто он слишком долго не был дома и теперь торопится с выводами.

Но он никак не мог избавиться от мысли, что Ричард влюблен в Джудит. Конечно, если Джудит не разделяет его чувств, из этого ничего хорошего не выйдет, но она, кажется, за время, прошедшее с отъезда Себастьяна, переменилась к обоим братьям.

Если бы знать наверняка…

Ричард, глядя на Джудит и Себастьяна, думал о том же. Он с нетерпением ждал возможности понаблюдать за ними. Раньше он не обращал на них особенного внимания, потому что это его мало интересовало, но теперь от их отношений зависело столь многое… Если Джудит и Себастьян хотят быть вместе, Ричард должен оставить надежду. К несчастью своему, он никак не мог придумать причину, по которой Джудит могла не нравиться Себастьяну. Какому нормальному мужчине она не понравится? Но Ричард все же надеялся.

С тайным удовольствием он отметил, что Джудит, когда Себастьян сделал ей комплимент, не покраснела, как краснела от комплиментов Ричарда. Она казалась далекой от всего вокруг, далекой и бесстрастной, как Венера, выходящая их пены морской.

Она действительно Венера, подумал он, но она прекрасней и чище любой богини. Он отдал бы все силы, всего себя, лишь бы она была его. Но он должен быть уверен, что она хочет того же. А вдруг он неправильно понял ее поведение утром, вдруг она поцеловала его из жалости?

Жалости он не примет ни от кого, в особенности от Джудит.

– Мой отец ни за что в этом не признается, – раздался голос его соседки, прервавший его размышления, – но он весьма польщен вашей похвалой его хоралов.

Ричард с неохотой отвел взгляд от Джудит и Себастьяна и посмотрел на девушку, сидящую рядом с ним. Мисс Шалстоун хорошенькая, мрачно заметил он. Он обратил внимание на ухищрения Белинды. Как всегда, они раздражали его, но дочь викария, кажется, ничего не поняла.

Поначалу он обеспокоился, решив, что викарий привез свою дочь, чтобы она донимала его своей музыкой, но потом успокоился, поскольку за столом она вела себя совершенно ненавязчиво. И вообще девушка почему-то была грустна.

Заставив себя вспомнить, что она только что сказала, Ричард ответил:

– Ваш отец сочиняет удивительную музыку. Я не могу ею не восторгаться.

Тень улыбки пробежала по ее лицу.

– Вы были так добры в своих письмах.

Он нахмурился.

– В моих письмах? Вы что, читали мои письма вашему отцу?

Она покраснела и отвела взгляд, а он нахмурился еще больше. Если она читала его письма, то, значит, ей известно, что он отказался знакомиться с ее сочинениями.

– Я помогаю отцу с его перепиской, – ответила она. – Но вы можете не волноваться. Ваши письма были удивительно милы. По ним я поняла, что и вы очень милый человек.

Он удивленно приподнял бровь – так же, как это делал его брат.

– Милый? Вы, кажется, единственный человек, который считает меня милым.

Она улыбнулась.

– Не могу в это поверить. Вы взяли на себя смелость издавать сочинения начинающего композитора, и я думаю, что это очень благородно с вашей стороны.

«Ну вот, началось, – с ужасом подумал он. – Сейчас она попросит, чтобы я ознакомился с ее сочинениями, и мне придется придумывать какой-то предлог, чтобы избежать этого».

Но она вновь его удивила.

– Давно ли вы занимаетесь изданием музыкальных сочинений, лорд Кент?

– Пять лет. – Он улыбнулся с облегчением.

– Значит, у вас довольно молодое издательство. – Она помолчала. – И как же вам пришло в голову заняться именно этим? Или вы купили издательство забавы ради?

– Я ничего не делаю забавы ради, мисс Шалстоун, – усмехнулся он. – Мой отец, правда, любил забавы. И издательство выиграл в карты.

Ему явно удалось ее удивить, потому что она смотрела на него, широко раскрыв глаза.

– В карты?

Он кивнул.

– Себастьян вам об этом не рассказывал? – Нет. Только сказал, что отец «приобрел» издательство.

– Приобрел, правда, весьма необычным способом. Уверен, что Себастьян говорил вам, что отец – увы! – был неисправимый игрок. И тот раз был одним из немногих, когда удача сопутствовала ему.

Вспомнив тот день, когда отец объявил, что выиграл в карты издательство, вспомнил и о том, что с этим издательством стало. Печатные станки стояли, а чудесные ноты, на титульных листах которых было выведено золотыми буквами «Кент паблишинг», пылились на складе, потому что их никто не покупал.

Он обвел глазами стол и увидел, что почти все закончили трапезу. Уже подали десерт. Себастьян, наклонив голову, говорил что-то Джудит. Ричард стиснул зубы, он сказал себе, что решит этот вопрос, когда разберется с издательством. Не будет издательства – у него не будет ни малейшего шанса уговорить барона отдать дочь за него, а не за Себастьяна.

Ричард встал из-за стола и обратился к викарию:

– Остался еще десерт, но я так взволнован присутствием викария, что у меня сил нет больше ждать. Надеюсь, вы не будете возражать, преподобный Шалстоун, и согласитесь пройти в мой кабинет, чтобы обсудить в подробностях, что мы будем говорить Генделю. Остальные справятся с десертом и без нас.

Все молчали. Себастьян замер в изумлении, а мисс Шалстоун и миссис Бердсли непонятно почему побледнели. Сам викарий не мог скрыть своего удивления. Что их так поразило в его словах?

– Ну да… разумеется, милорд, – пробормотал викарий, бросив взволнованный взгляд на дочь.

– Послушай, Ричард, – вмешался Себастьян. – Может, дождемся конца обеда? Тогда мы все сможем принять участие в обсуждении. Проехав такой долгий путь до Белхама и обратно, я тоже хочу знать, что вы намереваетесь делать.

Ричард недоверчиво взглянул на брата.

– Не говори ерунды. Ты ничего не понимаешь в музыке. Так что тебе нечего обсуждать. Останься здесь и развлеки дам. Мы с викарием скоро вернемся. Нам надо только выработать стратегию.

Викарий подал знак Корделии, и та поднялась из-за стола.

Ричард с неудовольствием заметил, что она собирается их сопровождать.

– Нет-нет, мисс Шалстоун. Не утруждайте себя. Мне надо сказать вашему отцу всего несколько слов.

– Но он не может играть без меня.

Ричард с трудом сдерживался.

– Ему ничего не надо играть. Я просто хочу обсудить с ним те из его сочинений, которые больше всего понравились Генделю.

Она еще сильнее побледнела и с натужной улыбкой опустилась на стул.

– Конечно, милорд.

– Не понимаю, что дурного в том, чтобы мисс Шалстоун тоже приняла участие в обсуждении! – резко сказал Себастьян. – Позволь ей поступить так, как ей хочется.

Ричард решил, что происходит действительно нечто весьма странное. Что они так переполошились?

– Нет. – Он был непреклонен. – Мы с викарием обсудим все вдвоем. А потом, если вам будет угодно, можете засыпать его вопросами. Правда, ваши знания о музыке столь ничтожны, что вряд ли их можно принимать во внимание. – Он помолчал и добавил: – О мисс Шалстоун я не говорю.

Выйдя из-за стола, он подал жест викарию, приглашая последовать за ним. Священник встал, покраснев при этом до корней волос. Он громко хрустнул пальцами, потом взглянул на свои руки и засунул их в карманы. Неуверенно улыбнувшись Ричарду, он направился к двери.

Идя с ним по холлу, Ричард удивленно подумал, как странно, что музыкант с больными суставами хрустит пальцами. Но он прогнал от себя эту мысль и направился в кабинет вместе со столь высоко ценимым им композитором.


«Вот и все!» – в отчаянии подумала Корделия. За пять минут лорд Кент уничтожил плоды трудов целых двух недель. Но тут у нее мелькнула надежда: а что, если после стольких часов занятий папа справится и один! Вдруг его знаний окажется достаточно, чтобы выглядеть в глазах лорда Кента композитором!

– Корделия, – услышала она голос Себастьяна с другого конца стола и подняла голову.

Его мрачный вид свидетельствовал о том, что он не слишком надеется на то, что викарий успешно выдержит испытание без ее поддержки.

Они кивнула и поднялась со своего места.

– Только не это! – взмолилась Кэтрин. – Давайте без тайн. Ну-ка, Себастьян, объясни, что, черт возьми, здесь происходит.

– Кэтрин! – одернула ее Белинда. – Откуда такие выражения?

– От Себастьяна, разумеется. – Кэтрин, ухмыляясь, смотрела на брата, который обходил стол. – Ну пожалуйста, расскажи, что вы такое с мисс Шалстоун затеяли. По всему видно, здесь какой-то заговор.

– Не твоего ума дело, – сказал ей Себастьян, потрепав ее по щеке, и прошел мимо. – Пойдемте, Корделия.

Корделия с упавшим сердцем вышла за ним в холл. Как только дверь за ними закрылась, он взял ее под руку и отвел в сторону.

– Не удивлюсь, если Кэтрин вздумается подслушивать под дверью, – объяснил он. – Как вы думаете, ваш отец справится? – Во взгляде его читалась тревога.

– Не знаю. С тех пор, как Гонорина взялась мне помогать, он сделал значительные успехи. Думаю, ему хотелось произвести на нее впечатление. Но факт остается фактом: музыка – не его стихия. – Она горько улыбнулась. – Не думаю, что ваш брат большой любитель цитат из Писания.

– Боюсь, что нет.

Дверь столовой распахнулась, и на пороге появилась взволнованная леди Джудит.

– Себастьян, я понимаю, ты не хочешь ничего рассказывать девочкам, но мне-то ты можешь объяснить, что происходит? Вы что, решили разыграть Ричарда?

Корделию удивило то, как расстроена леди Джудит, но Себастьян, казалось, не замечал, что леди Джудит больше беспокоится о его брате, нежели о нем. Как бы то ни было, он лишь широко улыб-нулся.

– Нет, не разыграть. Не знаю, как объяснить. Видишь ли…

Больше он не успел ничего сказать, потому что дверь в дальнем углу холла с шумом распахнулась, и в холл ворвался лорд Кент.

– Себастьян! – вскричал он, несясь на своих костылях им навстречу. Добравшись до них, он резко остановился, но смотрел только на брата. – Я хочу знать, что происходит, и ты уж мне не лги, иначе я буду колотить тебя костылем по голове, пока не услышу правды.

Лицо его было искажено болью и злобой. У Корделии сжалось сердце от жалости. Она прикусила губу, удерживаясь, чтобы не заговорить. Себастьян сам должен был решить, что делать теперь, когда все провалилось.

– Что случилось? – вмешалась леди Джудит.

Лорд Кент обернулся к ней.

– Что случилось? Начнем с того, что так называемый викарий имеет весьма поверхностное представление о музыке. Он не мог вспомнить, в каком из хоралов две диатонические контртемы, а в каком в коде меняется тональность. Когда я спросил о его любимых композиторах, он перепутал Фробергера с Корелли.

Он кричал, и лицо его наливалось кровью. Наконец он бросил исполненный горечи взгляд на Себастьяна, который, казалось, окаменел.

– Кроме того, с руками у него все в порядке, а что не так – легко пройдет, если не хрустеть пальцами. Он самозванец, и Себастьяну это прекрасно известно. Что произошло? Ты не смог найти настоящего викария? Думал подсунуть своему брату черт-те кого, лишь бы он взял себя в руки? Так вот, ваш викарий студента не проведет, не говоря уж обо мне или Генделе! Знаешь, дорогой брат, на сей раз ты зашел слишком далеко со своей опекой!

«Дорогой брат» было сказано с таким сарказмом, что у Корделии сердце заныло – так ей было обидно за Себастьяна. Сам Себастьян, казалось, не мог вымолвить ни слова, но заметно было, как он страдает. За спиной лорда Кента показался викарий, и вид у него был такой жалкий, что Корделии захотелось немедленно броситься его утешать. Но прежде всего надо было все расставить на места.

– Это моя вина, лорд Кент, – тихо сказала она.

– Неужели? – голос его звенел от презрения. – Как странно – во всем виновата женщина!

– Замолчи, Ричард, – сказал наконец Себастьян. – Ты сказал все, что хотел. Теперь выслушай меня.

– Нет, позвольте мне, – прервала его Корделия. Руки у нее тряслись, поэтому она сжала их и с вызовом посмотрела на лорда Кента. – Хоралы, которые вы издавали, написала я. И письма с просьбой о публикации писала я. Мой отец их лишь подписывал.

Лорд Кент долго напряженно смотрел на нее, а потом сказал, презрительно сощурившись:

– Я вам не верю.

Себастьян разъярился.

– Именно поэтому мне и пришлось изобретать этот идиотский план. Я понимал, что ты никогда не смиришься с тем, что музыку сочиняла она. Ты… тебя настолько потрясли твои предыдущие ошибки, что ты решил, что женщины не могут сочинять эту драгоценную музыку. – Он тяжело дышал, и Корделия боялась, как бы он не ударил лорда Кента. – Уверяю тебя, музыка Корделии ангельски прекрасна, но ты настолько глуп, что никогда не признаешь ошибочность своих предубеждений.

Ричард презрительно фыркнул.

– Вижу, не одного меня хорошенькое личико может ввести в заблуждение.

Корделия рот раскрыла от удивления, а Себастьян поднял руку, сжатую в кулак.

Корделия встала между ним и лордом Кентом.

– Нет! Прекратите это, оба!

– Вас это не касается, мисс Шалстоун, – рявкнул Ричард. – Отойдите!

– Как раз меня это касается, милорд, – прошипела она, в то время как Себастьян пытался ее оттолкнуть. – Хоралы написала я, угодно вам в это поверить или нет!

Услышав яростный вопль Себастьяна, она схватила лорда Кента и развернула его лицом к себе.

– Так вы думаете, я их не сочиняла? Тогда объясните, откуда мне известно следующее: две диатонические темы – в первом из посланных мной хоралов; тональность меняется в коде последнего из посланных мной, но это есть и в двух других, опубликованных вами. И Корелли мне нравится больше, чем Фробергер потому, что у него слышен каждый инструмент в отдельности.

Он изумленно уставился на нее, а она продолжала, понизив голос:

– Еще я должна сказать, что ошиблась, считая вас джентльменом. Вы не тот лорд Кент, что писал письма. Тот был добр и умен, а в вас эти качества отсутствуют.

Выражение лица лорда Кента переменилось, но она лишь перевела дыхание и заговорила дальше:

– Я оставила свои обязанности и родной дом и отправилась в столь длительное путешествие лишь потому, что брат, который вас «опекает», умолял меня помочь вам. Я поборола гордость и была готова к тому, что похвалы за мои сочинения достанутся моему отцу, и сделала это только по просьбе вашего брата. Во время путешествия я пыталась научить отца всему, что знаю, хотя у него нет никакого слуха. Я сделала все это лишь для того, чтобы вы сказали, что я лгу.

Она уперлась руками в бока, и гнев ее был величествен.

– Что же, милорд, хоть я и сомневаюсь, что вы достойны этого обращения, сейчас, впервые за долгое время я не лгу про то, кто сочинил эти хоралы. Но раз вы так уверены в том, что я лгу, значит, вы никогда больше не будете их издавать. Наше сотрудничество закончено. Я ни строчки не напишу для черт знает кого, для того, кто поливает меня презрением.

Господи, подумала она с ужасом, до чего же довел ее лорд Кент, что она стала употреблять выражения Себастьяна! Еще несколько минут, и она начала бы ругаться как простолюдинка.

– Это все, что я хотела сказать. – Она перевела дыхание и заметила, как озадаченно смотрит на нее отец. – Пойдем, папа, надо сказать Гонорине, что мы уезжаем немедленно.

– Корделия, не следует торопиться, – начал было Себастьян, но она развернулась, не обращая на него никакого внимания, и направилась к столовой.

Но, к сожалению, на пути ее стояла леди Джудит. Она смотрела на нее встревоженно и умоляюще протягивала к ней руки.

– Прошу вас, мисс Шалстоун, подождите.

Корделия, с трудом держа себя в руках, покачала головой.

– Я должна уйти.

– Не стоит так расстраиваться из-за тех глупостей, которые наговорил Ричард. Уверяю вас, характер у него действительно дурной, но он не так неблагодарен, как может показаться.

– Простите, – заговорила Корделия, но слезы подступали к ее глазам, мешая продолжить. Господи, только бы не разреветься здесь и перед этой женщиной!

– Вы нужны ему, – мягко сказала леди Джудит, взяв Корделию за руку. – Он не хочет этого признавать, но ваши сочинения необходимы его издательству.

– Я… я не могу…

– Джудит права, – раздался за ее спиной голос лорда Кента. Чувствовалось, как он волнуется. Помолчав, словно собираясь с мыслями, он продолжил: – Прошу вас, не уезжайте из-за тех глупостей, что я наговорил.

Он старался говорить почти умоляюще, совсем не так, как несколько минут назад, но Корделия стояла в нерешительности, и плечи у нее дрожали – она по-прежнему с трудом удерживалась от слез.

– Умоляю вас, мисс Шалстоун. – Лорд Кент тяжело дышал. – Прошу вас, примите мои изви-нения.

Она медленно повернулась к нему. Правильно ли она расслышала? Прядь волос выбилась у него из хвоста, стянутого на затылке, и висела вдоль щеки, отчего он выглядел по-детски трогательно. Она вспомнила все, что рассказывал Себастьян про лорда Кента, и эти рассказы отозвались в ее добрейшем сердце. Ах, если бы она могла вырвать это глупое сердце из груди!

– Почему я должна вас прощать? – шепнула она, пытаясь побороть в себе желание простить его немедленно.

Он с трудом дышал, руки его судорожно сжимали костыли.

– Потому что Джудит права, говоря, что вы нужны мне.

В каком же он отчаянии, если признает это! Казалось, он всеми силами пытается усмирить свою гордость.

– Печально, что я лишился поддержки Генделя, – продолжал он, – но вас потерять я не могу.

Она в последний раз попыталась сопротивляться и сказала резко:

– Я решила, что вы так и не поверили в мое авторство. Ведь вы думаете, что женщины не могут сочинять музыку.

Он поморщился.

– Прошу простить меня. Я не помнил себя от гнева. Но, по правде говоря, в последнее время я пересмотрел свое отношение к женщинам. – Он взглянул в сторону леди Джудит, а потом вновь посмотрел на Корделию и слабо улыбнулся. – Кроме того, тот, кто предпочитает Корелли Фробергеру, не может быть самозванцем.

Они пристально смотрели друг на друга. Она не хотела верить внезапной перемене в нем, но он, судя по всему, искренне раскаивался. На самом деле прежде она была поражена тем, что он сразу же признал ее сочинения и издал хоралы никому не известного викария. Было бы неправильно бросить его на произвол судьбы именно сейчас, особенно после того, как он, поборов гордость, принес ей свои извинения.

– Ну же, детка, – сказал викарий, выглядывая из-за спины лорда Кента, – прости его, и хватит с этим. Мне до смерти надоело изображать из себя музыканта.

Она обвела взглядом присутствующих. Все смотрели на нее с надеждой.

– Хорошо. Кажется, вы меня убедили. – Она посмотрела Ричарду прямо в глаза. – Я принимаю ваши извинения, лорд Кент.

– И вы по-прежнему позволите мне быть вашим издателем?

Она помолчала немного и кивнула.

– Только с одним условием.

Лорд Кент устало смотрел на нее.

– И что же это за условие?

– Я хочу, чтобы на сочинениях стояло мое имя.

– Ваше имя? – переспросил он недоверчиво.

– Да. – Она глубоко вздохнула. Как устала она слыть кем-то другим. Музыку сочиняла она, и ей хотелось, чтобы это стало известно всем. – Я имею право использовать собственное имя. Если вас это не устраивает, что ж, значит, мы с вами не сможем работать вместе.

Теперь уже он обвел глазами присутствующих. Вид у него был как у быка, загнанного в угол. Ричард тряхнул головой и пробурчал нахмурившись:

– Ну хорошо. Думаю, хуже от этого уже не будет.

Она облегченно вздохнула, услышав за своей спиной радостный возглас леди Джудит.

– Положение не так безнадежно, – вмешался Себастьян. – С чего ты решил, что нет надежды на поддержку Генделя? Думаю, тебе следует, как ты и намеревался, представить Генделю автора хоралов. Возможно, в отличие от тебя, его не испугает то, что автор оказался женщиной.

Корделия едва оправилась от шока, и вот она готова была уже летать от радости. Как это произошло? Неужели Себастьян на ее стороне? Она готова была расцеловать его – ведь он сказал то, о чем сама она не осмелилась заговорить.

Лорд Кент подошел к ближайшему стулу и тяжело опустился на него, закрыв лицо руками.

– Генделю будет неважно, что автор – женщина, но он будет возмущен, узнав, что это не викарий.

Корделия смотрела на него озадаченно.

– Я полагала, что ему неизвестно, кто автор. И думала, что главное – представить ему анонимного автора хоралов.

Лорд Кент поднял на нее глаза.

– Так оно и было. Но – увы! – после отъезда Себастьяна я был окрылен надеждой. Так что, нарушив данное вам обещание держать имя композитора в секрете, сообщил Генделю, что это викарий Шалстоун из Белхама, который уже едет в Лондон.

– Черт возьми! – пробормотал Себастьян.

– Так что теперь Гендель не сможет отделаться от прежних подозрений, – продолжал лорд Кент. – Он ожидает викария, я же представлю ему кого-то еще. Он подумает, что я лгу, что снова пытаюсь его одурачить, что мне нельзя доверять. – Он стукнул кулаком по колену. – Вся каша заварилась из-за того, что я доверил одной женщине, которая выдала чужие сочинения за свои. Если я представлю Генделю мисс Шалстоун, он решит, что я взялся за старое.

– А если не представишь, тогда что? – тихо спросила леди Джудит. – Без него ты потеряешь свое издательство. Встреча с ним уже ничего не испортит.

Лорд Кент побледнел и устало взглянул на леди Джудит.

– Ты не понимаешь…

– Понимаю, Ричард, действительно понимаю. – Леди Джудит подошла к нему. – Знаю, как ты будешь унижен, если Гендель высмеет тебя публично. Но разве у тебя не хватит сил это вынести? – Она почти умоляла. – Если же ты ошибаешься и он не отвернется от тебя, ты вернешь свою репутацию. Господи, Ричард, ведь сейчас тебе нечего терять!

С изумлением смотрела Корделия на леди Джудит, которая из Мадонны превратилась в страстную Марию Магдалину. Видно, ее очень волновала судьба лорда Кента.

– Джудит права. – Себастьян подошел к брату, положил ему руку на плечо. – Терять тебе нечего. Так почему бы не попробовать?

Лорд Кент поднял глаза на Джудит, которая не сводила с него умоляющего взора. Казалось, он молча советуется с ней.

Внезапно он перевел взгляд на Корделию.

– Вы понимаете, что будет значить встреча с Генделем? Это будет все равно что войти в клетку ко льву. Он может раскритиковать вас в пух и прах. Я не могу требовать от вас этого.

Она была исполнена решимости.

– Я через многое прошла по дороге сюда, милорд. Теперь мне все равно, что будет со мной, я хочу лишь одного – признания своего авторства.

С искаженным лицом он поднялся со стула, с трудом дотянулся до валявшихся на полу костылей.

– Не знаю, – пробормотал он. – Не знаю, смогу ли я перенести отказ Генделя. Ведь Гендель такой же сплетник, как обычные люди. Его похвала может спасти меня, но его неодобрение погубит меня навсегда.

Он мрачно покачал головой.

– Мне надо все обдумать. Вы должны дать мне время на размышление.

Корделия с трудом пыталась скрыть разочарование. Она предполагала, что эту идею лорд Кент воспримет весьма неохотно. Но никогда не удается подготовиться к такому удару заранее.

– А пока что, – вмешалась Джудит, обводя взглядом разочарованные лица присутствующих, – позвольте вам сообщить, что завтра вечером в Лондоне состоится абонементный концерт, на котором будет исполняться «Мессия», новая оратория Генделя. Возможно, мисс Шалстоун будет интересно ознакомиться с одним из его последних произведений. Это может оказаться полезным при встрече с Генделем.

– Если эта встреча состоится, – заметил лорд Кент.

Леди Джудит улыбнулась сконфужено.

– Разумеется, именно это я и хотела сказать.

– Отправиться на концерт! Блестящая идея, – воскликнул Себастьян. – Уверен, мне удастся достать ложу.

Лорд Кент промолчал, и Корделия воодушевилась. Если они с лордом Кентом поедут на концерт, возможно, ей удастся уговорить его…

А может, ничего и не получится, подумала она, решив приготовиться к разочарованию заранее. Но возможность встретиться с Генделем пробудила в сердце надежду. Она не могла совладать с собой, волнение охватило ее.

«Наконец! – подумала она. – Наконец-то у меня есть шанс!»

20

Королевский театр «Ковент-Гарден» в день первого исполнения новой оратории Генделя был полон. В газетах обращались к публике с просьбой, чтобы дамы были без кринолинов, а кавалеры без сабель, чтобы не создавать лишней сутолоки, и большинство эту просьбу выполнили.

Долгое время лондонская знать не признавала Генделя из-за его верности Ганноверской династии, но тем не менее на исполнение оратории многие все же явились, желая лично удостовериться, что произведение это действительно так прекрасно, как утверждали те, кто слышал ораторию в Дублине.

Билеты на концерт были распроданы еще несколько недель назад, но Себастьяну все же удалось, пользуясь своим титулом и положением, достать четыре места в ложе. Разглядывая публику из ложи, которая была как раз напротив королевской, он позволил себе расслабиться. Слава Богу, хоть здесь ему сопутствовала удача!

Зрители переговаривались вполголоса, оркестранты настраивали инструменты. Себастьян взглянул на брата, сидевшего рядом с ним позади Корделии.

Ричард не сводил глаз с Джудит, сидевшей перед Себастьяном.

«Отличная из нас вышла парочка! – с горечью подумал Себастьян. – Ричард сохнет по Джудит, а я – по Корделии». Чепуха какая! Себастьяну захотелось размозжить кулак о стену ложи.

Было совершенно очевидно, что Ричард желал Джудит так же страстно, как Себастьян – Корделию, но Себастьян никак не мог воспользоваться создавшимся положением, ибо все они были связаны обещанием, данным барону Квимли. Кроме того, Себастьяну было неясно, какие чувства испытывает Джудит. А что, если ему просто показалось, что она неравнодушна к Ричарду? Или она просто слегка увлечена им? Себастьян не хотел ничего выяснять с ней, не переговорив с бароном, помня о том, что она никогда не шла против воли отца. Сначала ему надлежит заручиться согласием барона. Тогда Джудит сделает то, что велит отец.

К сожалению, сегодня утром, приехав в поместье барона Квимли, Себастьян узнал, что барон вынужден был уехать по срочному делу в свое другое поместье в Суффолке, оставив Джудит под присмотром своей старшей сестры.

Себастьян вздохнул и взглянул на Корделию. Ее грустное лицо напомнило о другом затруднении. За обедом викарий заявил, что намерен завтра утром отправиться обратно в Белхам. Только уговоры Корделии заставили его согласиться подождать до тех пор, пока Ричард не примет решения относительно встречи с Генделем. Но Себастьян не мог знать, как долго Корделии удастся удерживать викария. Тот был исполнен решимости вернуться в Белхам как можно скорее, «жениться и вернуться к своим делам». Когда он заявил об этом, миссис Бердсли вопросительно взглянула на Себастьяна, но он не мог дать ей никакого ответа.

Черт возьми, чего ждет от него эта женщина? Прошло всего два дня, и он ни минуты не был с Корделией наедине. Когда вернется барон, неизвестно, а Ричард все никак не принимал решения. Господи, ну как мог Себастьян уговаривать Корделию выйти за него, если он по-прежнему лишь обещает разорвать помолвку? Кроме того, она так и не признала, что хочет стать его женой.

Он не сводил с Корделии взгляда, пылавшего страстью, а она во все глаза рассматривала театр. За ним никто не наблюдал, и он позволил себе полюбоваться ее фигурой. С улыбкой заметил он жемчужные шпильки, украшавшие ее скромную прическу. Он знал, что она наотрез отказалась пудрить волосы. Ни его сестры, ни миссис Бердсли, ни Джудит не смогли ее переубедить. Корделия сказала, что пудрить волосы не станет, «это все равно что золотить воробья, и не пристало это дочери викария», и в конце концов им пришлось оставить ее в покое. Но, видно, им удалось уговорить ее на жемчужные шпильки.

Белинда и ее горничная убедили Корделию надеть расшитое манто, и в розовом атласе она никак не походила на воробышка. Даже приложи она к этому все усилия, воробей бы из нее не получился.

Кожа ее сияла белизной, шея была стройна и прекрасна, что подчеркивали забранные наверх волосы. Одним словом, выглядела она потрясающе, но, казалось, сама этого не осознавала. Джудит хоть и не похвалялась своей красотой, но выставляла ее на всеобщее обозрение, а Корделия о своей и не думала.

Он все готов был отдать, лишь бы наклониться сейчас к ней, провести рукой по изящному изгибу шеи, коснуться покатого плеча. Он запустил бы руку ей в волосы, вынул шпильки, а потом намотал бы шелковистую массу на руку, запрокинул бы Корделии голову и стал целовать в шею.

Она бы тихо вздохнула изумленно, а потом раскрыла бы свои губки и…

– Я давно хотел узнать у вас с мисс Шалстоун одну вещь, – сказал Ричард, и Себастьян вынужден был вернуться от грез к действительности.

– Да? – спросил он немного резко.

Корделия обернулась и ожидающе посмотрела на Ричарда.

– Почему вы оба решили, что викарию удастся провести меня?

Корделия покраснела, а Себастьян вздохнул.

– Вины мисс Шалстоун в этом нет. Она с самого начала убеждала меня, что мой план смешон.

Ричард нахмурился.

– Так почему же ты не стал ее слушать?

Себастьян не знал, как ответить, чтобы не ранить чувства Ричарда.

Корделия взглянула на Себастьяна и, увидев, что он молчит в нерешительности, слабо улыбнулась.

– Вы знаете своего брата лучше, чем я, лорд Кент. Он уверен, что может управлять событиями при помощи одной лишь силы воли. Думаю, он искренне верил, что, если ему удастся меня убедить, я волшебным образом сумею наделить своего отца музыкальными способностями. – Она горько усмехнулась. – Увы, мой отец настолько же немузыкален, как ваш брат самоуверен, так что мне пришлось довольно туго.

Ричард понимающе взглянул на нее.

– Насколько мне известно из собственного опыта, мисс Шалстоун, мой брат не любит мириться с отказами. Если он решил что-нибудь, его почти невозможно переубедить.

– Кажется, тебе не доставляет особого труда переубеждать меня касательно беседы с Генделем, – вскинулся Себастьян.

Ричард нахмурился.

– Возможно, здесь я просто более дальновиден и лучше тебя понимаю, когда спешить не надо.

Себастьян сдержался и не стал возражать. Перечить Ричарду нет никакого смысла. Загнанный в угол, он становится упрям как осел. И все же, как надоело нянчиться с младшим братом, беспокоиться о его слабом здоровье. Сейчас здоровье у Ричарда совсем не слабое, поэтому его ворчливость и упрямство раздражают еще больше. Ожидание убивало Себастьяна, он никогда не любил ждать, а сейчас промедление грозило ему потерей Корделии.

Он взглянул на нее. С самого приезда в театр она теребила в руках сумочку, где лежали ноты ее хоралов. Несмотря на то, что Ричард был иного мнения, она пришла, подготовившись к встрече, объясняя, что, если встреча эта произойдет случайно, ей хочется быть во всеоружии.

Но по ее поникшему виду Себастьян понял, что слова Ричарда лишили ее последней надежды. Она печально опустила сумочку на пол возле своих ног, и ему захотелось немедленно утешить ее, сказать, что готовилась она не зря, но он понимал, что не стоит заставлять ее надеяться безосновательно. Он мысленно обругал своего братца и перевел взгляд на Джудит, чтобы его сострадание к Корделии не слишком бросалось в глаза.

Джудит первая решила нарушить неловкое молчание.

– Говорят, сегодня Его Величество намеревается посетить театр, – сказала она с приятной улыбкой.

– Будем надеяться, что этого будет достаточно, чтобы заставить возмущенных умолкнуть, – пробормотал Ричард.

– Возмущенных? – нахмурилась Корделия.

– Увы, да! – грустно кивнула Джудит. – Некоторые наиболее набожные люди разгневаны тем, что оратория, сочинение сакральное, будет исполняться на театре. Одному небу известно, зачем Гендель настоял на этом. К чему ему нападки знати и оскорбленных священнослужителей?

Ричард был с ней совершенно согласен.

– Некоторые церковники были против сегодняшнего концерта. Они заявили, что театр – место для светских развлечений, а во время Великого поста это святотатство. Генделю с трудом удалось добиться, чтобы все прошло, как задумано. – Глаза у него потемнели. – А каково ваше мнение, мисс Шалстоун? Вы ведь дочь священника, должно быть, подобные вещи вас тоже задевают?

Себастьян заметил, что на губах ее мелькнула улыбка.

– Мне кажется, что поклоняться Господу в театре не могут лишь те, кто смотрит в театре и менее возвышенные представления, так что вряд ли можно всерьез прислушиваться к их мнению. Кроме того, почему они считают, что исполнение божественной музыки в театре может ее унизить? Наоборот, божественная музыка может лишь облагородить театр.

– Весьма разумный ответ, мисс Шалстоун, – заметила Джудит со смущенной улыбкой.

Себастьян подумал о том, что оказался прав, сказав Корделии, что они с Джудит отлично поладят. Корделия была менее сдержанна, чем Джудит, но обе они в важных вопросах умели быть терпимыми.

Как и говорила Джудит, вскоре появился сам король. Он уселся в резное кресло, а вокруг него суетилась свита. Через несколько секунд все присутствующие заметили его прибытие и стали радостно перешептываться, кивая на королевскую ложу.

Ричард показал Его Величество Корделии, но его персона мало ее заинтересовала. Гораздо больше она разволновалась, когда на сцену вышел Гендель. Раздались вежливые аплодисменты, и Корделия, вытянувшись вперед, уже не сводила глаз со сцены.

Гендель вскинул руки, и зал затих. Корделия замерла в ожидании. Исполняли симфонию, и Себастьян следил за каждым ее движением, желая увидеть, какое впечатление произведет на нее музыка. Наверное, ни в Белхаме, ни даже в Йорке не доводилось ей присутствовать на столь великолепном концерте.

Мелодия набирала силу, музыка захватила весь зал, и он заметил, как загорелись ее глаза, как она кивает головой в такт музыке. Губы ее были чуть приоткрыты, лицо пылало почти так, как когда он целовал ее, и он почти готов был ревновать ее к музыке.

Но он не мог винить ее в том, как она наслаждалась. Музыка была подобна драгоценному покрывалу, переливающемуся золочеными шелковыми нитями. Да и он сам неожиданно увлекся нежным пением скрипок, внезапными всплесками труб, торжественными звуками органа. Сколько же удовольствия, должно быть, находила в этом Корделия, которая раньше слышала лишь свой старенький клавесин да дребезжащий белхамский орган. Да, она права – музыка способна облагородить театр. Закрыв глаза, он легко мог представить себя в соборе Святого Павла, а не в «Ковент-Гардене».

И вот вступил хор. Корделия слушала завороженно. Когда хор запел: «Слава, слава Господня», лицо ее стало торжественно-серьезным. Оркестр очаровал ее, но хор – хор просто ошеломил. Она раскачивалась всем телом, губы ее шептали знакомые слова псалма, улыбка так сияла, что он мог лишь восторгаться ею.

Да, надо признать, что разница между этим хором и белхамским была огромна. Но, наверное, дело не только в этом. Потому что вид у нее был такой, словно она пребывала на небесах. Глаза ее сияли в свете тысяч свечей подобно драгоценным камням, дыхание учащалось вместе с темпом музыки. Если бы он мог дотронуться до нее, получить хоть долю ее наслаждения, он тоже смог бы узреть небеса.

Вдруг она вскрикнула, услышав неожиданный ритм, и Ричард наклонился к ней, собираясь сказать что-то, но Себастьян удержал его за руку и покачал головой. Он понимал, что ей не хочется сейчас ни с кем говорить, и он желал, чтобы ничто не прерывало ее восторга.

Этот концерт был его подарком ей, он купался в лучах ее наслаждения, хоть и не мог соучаствовать в нем. Радость ее облегчала боль его сердца по поводу того, что он разрушил ее будущее. Откинувшись в кресле, он ловил каждый миг ее счастья.

Прошел час, печальные арии сменялись торжественными хорами, затем наступил перерыв. Едва Гендель покинул сцену, все разом заговорили, но Себастьян видел, что еще минуту Корделия сидела не шевелясь, а потом словно пробудилась ото сна. К его огромному удовольствию, обратилась она не к Ричарду и даже не к Джудит, а к нему.

– Правда, это великолепно? – шепнула она восторженно. – Разве слышали вы когда-либо нечто подобное?

– Да, великолепно, – хрипло согласился с ней Себастьян, думая более о ее улыбке, нежели о музыке. Тут он почувствовал на себе пристальный взгляд Ричарда и добавил, умерив пыл: – Думаю, и вы ничего подобного раньше не слышали.

На сей раз она одарила улыбкой всех.

– Нет, никогда! Думаю, даже отец оценил бы эту музыку. А Гонорина просто была бы в восторге. Надо обязательно взять их в следующий раз с собой… – Она запнулась, и улыбка ее угасла. – Я… я думаю, это произойдет в наш следующий приезд в Лондон.

«Скорее, если это будет зависеть от меня!» – подумал Себастьян, жалея о том, что не может произнести этих слов вслух.

Но тут Ричард стал делиться собственными впечатлениями, и скоро они с Корделией углубились в анализ музыкальных тонкостей. Их увлеченной беседы он вынести не мог.

– Пойду подышу свежим воздухом, – буркнул он Джудит, вставая с места.

Она улыбнулась и тоже поднялась.

– Я пойду с тобой, если ты не против. Думаю, еще несколько часов мы не сможем принимать участия в общей беседе.

Когда они шли по душному коридору за ложами, она раскрыла веер и, помахивая им, искоса взглянула на него.

– Мисс Шалстоун очень мила.

Себастьяна насторожило ее замечание. Что побудило ее сказать это? Или она просто поддерживает беседу?

– Да. И к тому же талантлива. – Он старался говорить равнодушно.

Джудит помолчала и сказала наконец:

– Знаешь, мне кажется, что, несмотря на драматическое начало знакомства, они с Ричардом все же поладили.

На сей раз напряжение, с которым она говорила, было очевидно, и Себастьян вздохнул про себя с облегчением. Джудит ревнует, а это хороший знак, тем более что ревность эта – к Ричарду.

Он решил проверить верность своего предположения.

– Думаю, да. Тебе я могу сказать, что буду весьма рад, если Ричард найдет наконец милую девушку и устроит свою жизнь.

Лихорадочно обмахиваясь веером, она спросила:

– Считаешь, они могут подойти друг другу?

Он не мог решить, что ответить, потом подумал, что помучил ее достаточно.

– Наверное, это неважно. Она же скоро возвращается в Белхам. – Джудит молчала, и он продолжил: – Вообще-то нет, не думаю. Мисс Шалстоун слишком независимая, Ричарду она не подойдет. Ему нужна женщина, которая будет заботиться о нем и во всем с ним соглашаться, хотя бы для виду. Ричарду нужно больше внимания, чем, на мой взгляд, могла бы ему уделять мисс Шалстоун.

Джудит остановилась и взглянула на него прищурившись. На долю секунды ему показалось, что она готова признаться в своих чувствах. И еще показалось, что она догадалась о его. Он с трудом удержался, чтобы не заговорить самому, но до разговора с бароном Квимли он вынужден был молчать.

Джудит отвела глаза, разговор не состоялся. Они заговорили о его поместье и о том, чем она занималась, пока его не было. Это была милая дружеская беседа, но он думал о том, что теперь, после встречи с Корделией, ему нужно было от женщины нечто большее.

Когда они с Джудит вернулись в ложу, оркестранты вновь настраивали инструменты, а Ричард продолжал беседовать с Корделией.

Ричард поднял голову и хмуро смотрел, как они усаживаются на места.

– Вы могли хотя бы предупредить, что уходите.

– А я думала, что ты нашего отсутствия даже не заметил, – возразила тотчас Джудит.

Себастьян улыбнулся. Чертовски обидно, что у него так мало времени. Еще неделька, и ему даже не пришлось бы объясняться с бароном Квимли. К тому времени Джудит, не вынеся мук ревности, сама умоляла бы его расторгнуть помолвку.

Музыка отвлекла его от размышлений, но он снова не обращал внимания на оркестр. Внимание его было сосредоточено на Корделии, к ней был прикован его взгляд. И снова она погрузилась в музыку, растворилась в ней. Она отбивала ритм веером и кивала головой. Время от времени она удивленно распахивала глаза, а порой прикрывала их мечтательно. Ему казалось, что он готов наблюдать за ней бесконечно.

В какой-то момент она взяла лежавшую у ее ног сумочку, достала ноты и стала что-то записывать карандашом. Сосредоточенно нахмурившись, она делала пометки на полях, потом замирала, прислушиваясь, и вновь продолжала писать. Наконец успокоенно убрала ноты и поставила сумочку на место.

Прошло почти три четверти часа, ария закончилась, и оркестр заиграл такое радостное вступление, что даже Себастьян заслушался. Фаготы и виолончели выделывали невозможные трели, и им вторили гобои и скрипки. Он внимал им в восхищении, подавшись вперед. И тут хор грянул «Аллилуйя». Сердце его замерло, звуки стаккато – величественные, возвышенные – заполонили зал.

Он никогда не слышал ничего подобного.

Себастьян взглянул на Корделию, и то, что он увидел, поразило его так же сильно, как сама музыка. Слезы лились по ее щекам. Лицо ее светилось чистейшей радостью, она поднялась в трансе, словно следуя голосу хора и звукам фаготов и труб. Прозвучало «Правь, Господь Вседержитель», «Аллилуйя» раздалось в ответ, и литавры грянули торжественно. Себастьян вдруг понял, что не только они с Корделией не могут совладать с охватившим их восторгом, во всем зале зрители не сводили со сцены горящих глаз.

Внезапно встали с мест люди в соседних ложах, встали и сидевшие в партере. У Себастьяна мелькнула безумная мысль, что это Корделия своим откликом завела публику, словно и все остальные так же, как и он, следили за ее реакцией.

Наконец он догадался, почему зал встал. В ложе напротив поднялся с места Георг Второй, и лицо его также было исполнено благоговения. Зрители лишь последовали примеру короля, и торжественная фуга словно парила над залом.

«Царь царей» пел хор, а потом, выше – «Владыка владык», и наконец, снова «Царь царей» зазвенели сопрано на невероятной – небесной – ноте.

И тут Себастьян понял, что имела в виду Корделия, говоря о том, что надо искать «самый радостный псалом в душе своей». Впервые в жизни он воспринимал музыку не разумом, она проникла в самые потаенные уголки сердца. Впервые он ощутил славу творения, почувствовал его тайну. Он никогда не размышлял много о Боге, но сейчас ему казалось, что на кратчайший миг он узрел Господа во всей Его силе и величии.

Ему хотелось поделиться с Корделией своим озарением. Он взглянул на ее залитое слезами лицо, на сияющие глаза, и тотчас понял, что сделает все ради нее. Если ему дано будет разделить с ней свою жизнь, он отдаст ей все, что имеет.

«Она должна встретиться с Генделем, – поклялся он. – Плевать на Ричарда с его осторожностью. Плевать на Джудит с ее страхами. Сегодня Корделия будет говорить с Генделем. Клянусь, я сделаю все, чтобы она получила то, что заслужила».

И она будет принадлежать ему, неважно, что барон в отсутствии, что обязательства перед Джудит удерживают его. Сегодня, – думал он, глядя, как она плачет, забыв обо всем. Музыка царила вокруг, заполоняя зал почти языческой радостью.

«Сегодня Корделия будет моей. Сегодня – и навсегда!»


Корделия, обессилевшая и счастливая, опустилась в кресло, когда хор замолк. Начался следующий перерыв, но она и не заметила этого. Сердце ее стучало в груди, чудные видения переполняли ее. Она вздохнула и с трудом пошевелила онемевшими пальцами. Никогда она не слышала такой восхитительной музыки. Страдания последних двух недель почти искуплялись восторгом, который она испытала.

Обернувшись, она стала искать взглядом Себастьяна, чтобы удостовериться в том, что хор, так взволновавший ее, доставил ему не меньшее удовольствие, но в ложе его не было. Она в недоумении уставилась на его опустевшее кресло, но тут лорд Кент стал делиться с ней собственными впечатлениями. Она так увлеклась беседой, что не заметила, как долго Себастьян отсутствовал, и, только вновь обернувшись к его креслу после окончания перерыва, увидела, что он на месте и разговаривает с леди Джудит.

Когда оркестр заиграл вновь, в ложу вошел посыльный и передал Себастьяну записку. Корделия удивленно заметила, что, прочитав ее, он довольно улыбнулся. Он заметил ее взгляд и улыбнулся еще шире. На мгновение их глаза встретились. Он смотрел иначе, чем раньше, и во взгляде его читалась страсть столь очевидная, что она пробудила в Корделии ответное желание. Казалось, он понимает ее удовольствие и разделяет его. Улыбка его обещала невообразимое. Она обещала ей его, Себастьяна, и Корделия поняла это сразу же.

Это мгновение было только для них двоих – нежное и упоительное. Она отвела глаза, и чувства, пробудившиеся в ней, заставили ее немедленно забыть и о посыльном, и о записке. Как он может делать с ней такое? Неужели ей никогда не избавиться от тоски по нему, от этой невозможной любви?

Она старалась забыть о боли, найти утешение в музыке, но постоянно чувствовала на себе его взгляд, ловивший каждое ее движение. Странно, но это лишь увеличивало удовольствие, потому что через музыку она чувствовала свою связь с ним, ту связь, которой желала столь страстно.

Оратория закончилась неожиданно быстро, закончилось фугой, и «Аминь», пропетый хором, был словно соткан из невесомых шелковых нитей. Гендель вышел на поклон, и зал взорвался оглушительными аплодисментами.

Она аплодировала с тем же рвением, что и остальные, и у нее перехватило дыхание от восторга. Она никогда не забудет этот вечер и человека, который подарил ей его. Если бы она могла хоть как-то отблагодарить Себастьяна… Но что она могла сделать кроме того, чтобы удовлетворить его просьбу прийти к нему в Лондоне. А на это она согласиться не могла, потому что, сделав это, она стала бы его рабой навеки.

Кроме того, с тоской подумала она, со вчерашнего дня он даже не искал способа остаться с ней наедине. Похоже, он и думать забыл о своем требовании. Возможно, он испытывал к ней какие-то чувства, но, встретившись с семьей и невестой, решил забыть о том, что было.

Но какими глазами смотрел он на нее…

Гендель ушел со сцены, зрители стали вставать со своих мест и переговариваться, и Корделия заставила себя выбросить из головы ненужные мысли.

Лорд Кент устало вздохнул.

– Может быть, подождем немного, пока толпа схлынет?

– Мы еще не уходим, – заявил вдруг Себастьян.

Все обернулись на него.

– Почему? – спросила леди Джудит.

Отвечая, Себастьян смотрел на Корделию.

– Я собираюсь представить мисс Шалстоун Генделю.

У Корделии кровь застучала в висках. Неужели лорд Кент переменил свое решение?

Нет, это явно было не так. Лорд Кент с каменным лицом встал с кресла.

– Что, черт подери, ты хочешь этим сказать?

Леди Джудит смотрела то на Себастьяна, то на лорда Кента, а Корделия в волнении так сжала веер, что он хрустнул. Не мог же Себастьян пойти против желания брата!

Себастьян улыбнулся ей, потом повернулся к возмущенному Ричарду.

– Именно то, что сказал. Мисс Шалстоун многое претерпела от нас с тобой, и я решил, что настало время предоставить ей ту возможность, о которой она мечтала.

Лорд Кент вцепился рукой в спинку кресла.

– О чем ты? Неужели ты мог так поступить, не посоветовавшись со мной?

– Почему?

– Потому что издательство мое и речь идет о моих делах и о моем будущем! – Голос лорда Кента звенел от негодования. Неужели все должно происходить тогда и как тебе угодно? Тебя что, ни капли не волнует мое мнение?

Себастьян поднялся с места.

– Черт возьми, я дал тебе два дня, а ты так и не решил, что будешь делать! А тем временем отец Корделии собирается уезжать, издательство твое висит на волоске! Я не могу заставлять ее ждать! Речь идет и о ее будущем. И она имеет право знать свою судьбу.

Корделия затаила дыхание. Она была глубоко тронута его заботой и все же удивлялась тому, как он защищает ее в присутствии своей невесты. Она мечтала о том, на чем настаивал Себастьян, и все же понимала гнев лорда Кента.

– А что, если я воспротивлюсь этому? – спросил разъяренный лорд Кент.

– Можешь поступать как хочешь, – ответил Себастьян. – Но я уже послал Генделю записку с просьбой о встрече, и он согласился принять нас… сегодня вечером.

Лорд Кент с такой силой сжал спинку кресла, что костяшки его пальцев побелели.

– Сегодня вечером?

– Да. – Себастьян понизил голос. – Ты можешь не ходить с нами. Если ты не пойдешь, я скажу ему, что, узнав правду о мисс Шалстоун, ты отказал ей в своей поддержке. Я объясню ему, что представляю ее по своей собственной инициативе, а ты отказался заниматься ею и ее сочинениями.

– Но ты не оставляешь мне возможности выбора! – воскликнул лорд Кент. – Ведь в таком случае я лишусь ее сочинений!

Себастьян вселил в нее надежду, и Корделия поняла, что должна высказать свое мнение.

– Но, лорд Кент, ведь если вы, как и обещали, издадите мои сочинения под моим именем, Гендель все равно об этом узнает. Полагаю, лорд Веверли хотел указать вам на то, что вы делаете выбор, уклоняясь от него.

Себастьян согласно кивнул.

– Не принимая решения, ты ведешь себя неблагородно по отношению к мисс Шалстоун, так что определись наконец, как ты намерен поступать с ней и с ее сочинениями. Иди с нами и прими огонь на себя или отправляйся домой, но, Христа ради, сделай наконец выбор!

Лорд Кент стиснул зубы и взглянул сначала на леди Джудит, безмолвно наблюдавшую за происходящим, а затем на брата. Глаза его были зло прищурены.

– Ну хорошо! Вы меня вынудили – я иду с вами.

Корделия вздохнула с облегчением, и Себастьян довольно улыбнулся.

Но лорд Кент еще не договорил.

– И больше я не позволю тебе вмешиваться в мои дела, Себастьян. Это последний раз, когда ты решаешь за меня. – Он смотрел холодно и отчужденно. – Я уеду из Веверли как можно скорее и буду жить в Лондоне, пока ты не вернешься в Индию. После сегодняшнего я не желаю иметь с тобой ничего общего.

Заявление лорда Кента было неожиданностью для всех и в особенности для Себастьяна, который, правда, довольно быстро пришел в себя и ответил сдержанно:

– Как тебе будет угодно, Ричард.

– Не говорите так! – воскликнула Корделия, хватая лорда Кента за руку. – Лорд Кент, ведь вы не хотели этого сказать! Я не допущу этого! Мне не нужна встреча с Генделем, если из-за этого вы готовы рассориться с братом.

– Он знает, что это правильно, – отрезал Себастьян. – Знает и поэтому злится.

Ричард мрачно взглянул на него.

– Мне надоело, что ты за меня все решаешь.

– Прекратите это, вы оба! – В голосе леди Джудит слышалась тревога. – Вы ведете себя… как дети! – И молодые люди взглянули на нее с изумлением – она никогда раньше не позволяла себе подобных высказываний.

Она покраснела и, гордо вздернув подбородок, обратилась к лорду Кенту.

– Ты прекрасно понимаешь, что Себастьян прав. Неблагородно оставлять мисс Шалстоун в неизвестности. Так почему не покончить с этим делом немедленно? Прошу тебя, Ричард. И не надо говорить глупостей и бежать из собственного дома.

Лорд Кент поджал губы. Казалось, он готов был полезть в драку. Потом он устало взглянул на пустеющий зал.

– Так вы все против меня. – Он бросил на леди Джудит обиженный взгляд, но она лишь повела плечами. И он наконец смягчился. – Ну ладно, раз вы этого так хотите, давайте встретимся с Генделем сегодня.

И, подхватив костыли, он вышел из ложи. Себастьян хотел было взять под руку Корделию, но вовремя опомнился и предложил руку леди Джудит. Корделия с тяжелым сердцем последовала за ними. Она заметила, что лорд Кент не взял назад своих слов касательно отъезда из Веверли. Она вовсе не желала такого развития событий, но была бессильна что-либо исправить. Как верно сказал лорд Кент, уж если Себастьян принял решение, он от него не отступится.

Да она и не хотела, чтобы он менял решение. Себастьян прав – лорду Кенту пора определиться. Хотелось только, чтобы он поступил правильно.

У Корделии разболелась голова от напряжения и волнения. От этого разговора зависит столь многое. Сейчас она встретится с великим человеком, у нее появилась уникальная возможность заявить о себе, и она не может, не должна опозориться.

Корделия стиснула в руках сумочку. Надо говорить лишь правду. Если он ей не поверит, хуже уже не будет. Она могла лишь надеяться, что и лорду Кенту не будет хуже.

Композитор ожидал их в артистической. Музыканты большей частью разошлись, зрители – тоже, так что в театре было довольно тихо.

При их появлении Гендель встал. Корделия заметила, что он снял туфли и греет руки у огня. Это немного ее успокоило – это напомнило ей отца, отдыхающего после долгой службы. Он тоже при первой же возможности снимал обувь.

Но отец ее никогда не выглядел столь внушительно. Гендель был невысокого роста, но выглядел еще величественнее, чем со сцены. Он был в шелковом камзоле и жилете и в напудренном парике. Полнота его, казалось, лишь подчеркивает мощь его таланта.

– Мы благодарны вам, сэр, за то, что вы любезно согласились принять нас, – сказал Себастьян с поклоном. – Я лорд Веверли, а это – леди Джудит Квимли. Моего брата вы, разумеется, знаете.

– Да, я знаком с лордом Кентом, – сказал Гендель с сильным немецким акцентом и поклонился в ответ. – Для меня большая честь, что ваша светлость посетил мой концерт. Понравилась ли вам оратория?

– Это было великолепно, – сказал Себастьян с улыбкой.

– Мне никогда не доводилось слышать столь возвышенной музыки, – неожиданно для себя вступила в разговор Корделия и замолчала в смущении, вспомнив, что ее еще не представили.

Гендель обернулся к Корделии и, подойдя, поцеловал ей руку.

– А это что за божественное создание?

Рука Корделии, которую держал Гендель, дрожала, она взглянула на Себастьяна, который в свою очередь посмотрел на лорда Кента.

– Это мисс Корделия Шалстоун, сэр, – сказал тот.

– Рад с вами познакомиться, мисс Шалстоун, – сказал Гендель, отпуская ее руку. И добавил, сосредоточенно сдвинув брови: – Шалстоун? Кажется, я где-то слышал это имя.

Лорд Кент оперся на костыли.

– Ее отец – тот самый викарий, о котором я вам рассказывал.

Гендель радостно улыбнулся.

– Ах да, тот самый замечательный викарий! Его музыка просто удивительна! – И он повернулся к лорду Кенту. – А где же он? Почему он не пришел?

Лорд Кент промолчал и лишь посмотрел выразительно на Корделию, явно желая, чтобы она сама сообщила Генделю правду. Что ж, он прав, она виновница обмана, ей и расплачиваться.

Собравшись с духом, Корделия сказала:

– Мой отец не пришел, сэр, потому… потому что хоралы, которые лорд Кент издал анонимно, сочинил не он. – Она перевела дыхание. – Их сочинила я.

Гендель изменился в лице.

– Я не понимаю. – Он повернулся к лорду Кенту. – Что все это значит?

Лорд Кент выдавил из себя улыбку.

– Когда я сообщил вам, что автор хоралов – викарий Шалстоун, я думал, что это действительно так. Все они были подписаны его именем. Но вчера, когда Шалстоуны прибыли в Лондон, мне стало известно, что на самом деле они были сочинены его дочерью. И она перед вами.

Гендель взглянул на нее.

– О Господи, – пробормотал Гендель, разглядывая Корделию. На лице его было написано недоверие, и он холодно сказал ей: – Позвольте мне сказать, мадам, что я ожидал иного.

Корделии было неуютно под его взглядом.

– Я… я понимаю, сэр. Я не должна была подписывать свои сочинения именем отца, но он настоял на этом, потому что боялся, что, если я поставлю свое имя, это… повредит мне. Женщин-композиторов обычно всерьез не принимают.

Он задумался на мгновение, потом вопросительно взглянул на нее.

– Вам очень хотелось стать композитором?

Она облизнула пересохшие от волнения губы и кивнула.

– Очень. Музыке учила меня мать, но мне всегда хотелось сочинять самой, а не играть чужие произведения.

Себастьян и лорд Кент стояли неподвижно, не сводя глаз с Генделя. Даже леди Джудит была взволнована. Корделии казалось, что сердце ее готово выпрыгнуть из груди. Под его изучающим взглядом она чувствовала себя совершенно незащищенной, у нее было ощущение, что он может читать ее мысли. Ей вдруг страстно захотелось бежать прочь, бежать до того, как он назовет ее шарлатанкой и выгонит с позором.

Взгляд его упал на ее сумочку.

– Что у вас там?

Дрожащими пальцами она раскрыла сумочку.

– Мои сочинения, сэр. Все, что я написала.

– Покажите мне один из хоралов, последний.

Она вытащила ноты с новым хоралом, которым она очень гордилась, и протянула ему.

Он изучал ноты молча, время от времени напевая себе под нос. Потом поднял глаза.

– Вы слишком часто удваиваете третьи, – ворчливо заметил он, – лучше удваивать пятые.

Она не сразу смогла ответить.

– Я… я… Конечно, вы правы, сэр. Боюсь, мне часто приходится удваивать третьи, потому что в нашем хоре теноры слишком слабы.

Он махнул рукой.

– Да, из-за этих певцов столько хлопот. Даже мне пришлось изменить некоторые арии в оратории, потому что солист не мог их вытянуть. От певцов одни неприятности, не правда ли?

Она кивнула, с трудом осознавая, что он говорит с ней как с равной.

– А почему именно хоралы? – вдруг спросил он. – Это что, лучшее, на что вы способны?

Она напряглась. Самое трудное было впереди.

– Я сочиняла и другое, например, пару прелюдий. Но, поскольку я дочь викария, разумнее было работать над тем, что может исполнять хор во время службы. – Она помолчала, потом смело взглянула на него. – Домашние обязанности не оставляют мне времени для более серьезных сочинений, таких, как оратория. Но мне очень хотелось бы поработать над большим произведением.

Он нахмурился.

– Ах да, домашние обязанности. Сочиняющая женщина живет не так, как сочиняющий мужчина. Это ведь мешает вашей работе, не так ли? Если вы действительно хотите сочинять…

– Я действительно хочу сочинять, – перебила она его. – Но у меня есть обязанности, которыми я не могу пренебречь. И именно то, что у меня так мало времени, заставляет меня особенно серьезно относиться к занятиям музыкой. Я не могу позволить себе перебирать возможные аранжировки, как это делаете вы, а должна сразу же выбрать лучшую. – Она опустила глаза. – Но вы правы, слишком много трудностей встает на моем пути. Я никогда не могла бы сочинить такое великолепное произведение, как «Мессия». – Она говорила истово. – Могу себе представить, как долго вы над ним работали и сколько слез пролили.

В глазах его блеснуло нечто, он слегка улыбнулся.

– И слез, и крови… и много чего другого было пролито. Толпа права, рассказывая это про нас, композиторов.

Он сказал «про нас». Сердце ее бешено колотилось, она взглянула на него, но лицо его было непроницаемо.

– Расскажите-ка мне подробнее про свои хоралы, – буркнул он и указал на диван и стулья, стоявшие у стены.

Корделия посмотрела на лорда Кента, и тот кивнул. Глаза леди Джудит сияли, а Себастьян подбадривающе улыбнулся ей, когда они стали рассаживаться. В комнате было довольно прохладно, но Корделия не замечала этого, потому что кровь стучала у нее в висках и прилила к лицу.

Ей было очень трудно сосредоточиться на вопросах, которые задавал Гендель. Присев на краешек стула, она незаметно обтерла вспотевшие ладони об юбки, чтобы не выдать свое волнение. Гендель решил устроить ей проверку, выяснить, насколько она разбирается в музыке. Но ответы ее, видимо, пришлись ему по вкусу, она немного успокоилась и даже осмелилась сама задать несколько вопросов про ораторию.

Прошло около получаса, и Гендель сказал вдруг:

– Вы – новичок, мисс Шалстоун, но новичок талантливый. Рад был с вами побеседовать. Желаю вам успехов на вашем поприще.

Это было слишком похоже на завершение беседы, и Корделия забеспокоилась.

– Благодарю вас, сэр. – Она натянуто улыбнулась. – Встреча с вами так много для меня значит.

Он кивнул и встал.

– К сожалению, я слишком устал и вынужден вас покинуть. Прошу меня простить.

Все остальные тоже встали, озадаченные столь внезапным завершением разговора.

Лорд Кент откашлялся и сказал:

– Извините, сэр, но значит ли это, что вы согласны позволить мне издать одну из ваших ораторий?

– Вы должны понять, что поставили меня в довольно трудное положение, – сказал Гендель, избегая смотреть на лорда Кента.

Корделия затаила дыхание.

– Как так? – не сдержался Себастьян.

Гендель пожал плечами.

– Ничего не изменилось, ваша светлость. После того печального происшествия, когда молодая дама выдала чужую музыку за свою, я не могу поддерживать предприятие вашего брата. Моя судьба зависит от настроений английской знати. Я не могу рисковать своей репутацией.

Лицо лорда Кента исказилось от ярости.

– Но вы сказали, что, если я познакомлю вас с викарием…

– Да. – Акцент Генделя стал более заметен. – Но вы не познакомили меня с викарием. Мне совершенно ясно, что изданные вами сочинения написаны мисс Шалстоун, но другим – нет.

– Другим? Кому другим? – возмутился лорд Кент. – Сочинения были изданы анонимно. Кому какое дело, что композитор – женщина, если ее поддержим мы с вами?

Гендель со вздохом покачал головой.

– Вы мне рассказали про викария. Я рассказал кому-то еще, и буду выглядеть полным дураком, если признаю свою ошибку. Кроме того, вспомнят про ваши прошлые прегрешения. Будут говорить: «Лорд Кент нашел новую возлюбленную». И еще: «У кого на сей раз он украл музыку?»

Увидев, как напряглась Корделия, он добавил другим тоном:

– Я знаю правду, но в Лондоне столько злых языков, что правда мало кого волнует. Я сам в довольно неустойчивом положении, и сейчас, когда признание возвращается ко мне, не могу рисковать своей репутацией.

Он ласково улыбнулся Корделии.

– Разумеется, я не буду вам мешать. Продолжайте издавать ее сочинения, если вам это нравится. Со временем люди оценят их по достоинству… если только под ними будет стоять имя викария.

У нее упало сердце. Несмотря на его резкую манеру, после разговора с Генделем она была уверена, что он примет ее сторону.

Себастьян сделал шаг вперед.

– Если вы сейчас не поможете ему, сэр, Ричард не сможет издавать ее сочинения. Вам что, хочется, чтобы ее карьера на этом закончилась? Вы назвали ее талантливым новичком и сами же закрываете для нее дальнейший путь. Как сможет она продолжать, как сможет работать серьезно, если у нее не будет издателя?

Гендель пристально посмотрел на Корделию.

– Лорд Кент ваш единственный издатель?

Она кивнула.

Гендель задумался.

– Тогда вам следует обратиться к моему издателю Джону Уолшу. Возможно, он согласится напечатать несколько ваших сочинений, если я попрошу его об этом. Вы сможете издать их под своим именем, и никто не будет знать, что вы были связаны с лордом Кентом. Только в этом случае я смогу вам помочь.

Она онемела, услышав его предложение. Работать с издателем Генделя! Об этом она не смела даже мечтать! Гендель предлагал ей то, на что она даже не надеялась!

И тут она почувствовала на себе взгляд Себастьяна. Лорд Кент смотрел в сторону, а леди Джудит ожидала ее ответа затаив дыхание.

И тут она поняла, что не может предать их. Без лорда Кента она никогда ничего не добилась бы. И Себастьян… Она не смогла бы глядеть ему в глаза, если бы бросила его брата на произвол судьбы.

Слезы застилали ей глаза.

– Мне очень жаль, сэр. Благодарю вас за великодушное предложение, но я не могу оставить лорда Кента лишь из-за того, что для него наступили трудные времена.

К ее изумлению, Себастьян покачал головой.

– Корделия, подумайте хотя бы…

– Нет! – поспешно ответила она. Она была уже причиной одной ссоры между Себастьяном и его братом и не хотела другой. – Благодарю вас, лорд Веверли, за вашу заботу, но я должна так поступить. Я не имею права принимать предложение мистера Генделя, как бы великодушно оно ни было.

Гендель смотрел на нее с интересом.

– Вы человек преданный. Прекрасно. Мне остается лишь сожалеть о том, что обстоятельства складываются подобным образом. – Он повернулся к лорду Кенту. – Простите меня. Желаю вам всяческих успехов.

Потом он снова взглянул на нее.

– Оставьте мне хотя бы ноты одной вашей вещицы. Я хочу показать ее своему другу. Чтобы он знал, что потерял. Кто знает, если лорд Кент оставит издательское дело…

Она колебалась, и Себастьян сам взял у нее из рук сумочку, достал из нее ноты и протянул их Генделю.

– Не это, – воскликнула она, заметив, что это именно тот лист, на котором она делала заметки во время концерта.

Но было уже поздно. Гендель увидел ноты и стал вчитываться в них внимательно, мрачнея все больше и больше.

– Что это такое? – спросил он, тыча в ноты пальцем.

– Это… это записи, которые я делала во время исполнения оратории. – Она задержала дыхание. Только бы он не подумал, что она хотела украсть его музыку.

Он смотрел на ее торопливые записи.

– Вы переменили это на хор.

Она кивнула.

– Простите мою наглость, сэр, но мне показалось, что хор здесь более уместен.

Ей хотелось бежать от тяжелого взгляда Генделя, но после всего, что произошло, она не могла не злиться. Даже если она хотела сделать для себя аранжировку его музыки, ему до этого какое дело? Он и не узнал бы об этом, если бы Себастьян не дал ему наугад именно этот лист. Какое право имел Гендель так на нее смотреть, особенно после того, как отказался помочь лорду Кенту?

Она сложила руки на груди и сказала, забыв про осторожность:

– Вы же знаете, сэр, что за народ мы, композиторы. Мы любим потешить себя новыми аранжировками. Но, уверяю вас, у меня и в мыслях не было воровать вашу музыку. – Вздернув подбородок, она добавила самоуверенно: – Если вам будет угодно, можете воспользоваться моим вариантом.

Он удивленно взглянул на нее, но она не стала дожидаться его ответа. Ей надоело доказывать всем, на что она способна. Пусть думает, что ему будет угодно. Он мужчина и все равно поступит так, как пожелает.

Поэтому, собрав остатки гордости, она повернулась и вышла из комнаты.

21

Все сидевшие в карете, направлявшейся в Веверли, хранили молчание. После встречи с Генделем никто не проронил ни слова. Да и о чем говорить, думала Корделия.

Она боялась поднять глаза на своих спутников, боялась увидеть их расстроенные лица. Она сделала все, что могла, и все же чувствовала себя виноватой. Быть может, объясни она Генделю, как помог ей лорд Кент… Или скажи она ему…

Нет, все было бы бесполезно, уверяла она себя. Гендель заботился лишь о своем будущем; что станет с ней или с лордом Кентом, его не волновало. И разве она имела право винить его в этом?

– Ты хочешь сразу же отправиться домой? – спросил лорд Кент леди Джудит.

Его вопрос оторвал леди Джудит от горьких мыслей.

– Нет. Мы же обещали всем, что вернемся к позднему ужину и расскажем про концерт. Мне не хочется их разочаровывать.

– Я не чувствую в себе сил улыбаться и веселить присутствующих, притворяясь, будто все в порядке. Ведь издательству моему конец, – буркнул лорд Кент.

Леди Джудит не стала обращать на его ворчание внимания и повернулась к Корделии.

– А вы, мисс Шалстоун, будете ужинать?

Как бы ей хотелось отказаться! Но отец и Гонорина должны услышать всю историю.

– Наверное, да.

Себастьян молчал, но она чувствовала на себе его взгляд. Она вдруг подумала о том, что ничто уже не задерживает ее в Лондоне. Отец и Гонорина ждут, что она уедет вместе с ними; что ж, завтра – прекрасный день для отъезда.

Эта мысль терзала ее сердце. И грусть ее не уменьшилась при виде всей компании, встречавшей их на пороге дома с нетерпеливыми вопросами. Она избегала смотреть на Гонорину, и подруга ее сразу же догадалась, что что-то не так. Она не стала мучить ее расспросами, а просто обняла за талию и притянула к себе.

Все направились в столовую, но Себастьян пошел к лестнице.

Леди Джудит остановилась и повернулась к нему.

– Куда ты, Себастьян? Ты что, не пойдешь с нами? Даже твой брат изъявил желание поужинать со всеми.

Себастьян покачал головой.

– Я присоединюсь к вам позже. – Он загадочно посмотрел на Корделию. – Мне надо заняться кое-какими делами у себя в кабинете.

Леди Джудит пожала плечами и проследовала за девочками в столовую, а Корделия разочарованно взглянула на Себастьяна. Это ее последний вечер, а он даже не хочет провести его с ней. Она с трудом сдержала слезы. Наверняка он расстроился из-за того, что ей не удалось уговорить Генделя. Корделия вздохнула. Что ж, с этим она ничего не может поделать.

Ужин прошел напряженно. Слава Богу, леди Джудит сама вела беседу и смогла рассказать о том, что произошло, никого в этом не виня. Но это не принесло Корделии облегчения. Она страдала из-за отсутствия Себастьяна и осуждала себя за это.

Подали вторую перемену блюд, и тут в гостиную вошел мальчик-слуга, тихо подошел к Корделии и передал ей записку. Прочитав ее, она некоторое время смотрела на листок, не веря своим глазам.

«Приходи! – было написано размашистым мужским почерком. Она никогда не видела почерка Себастьяна, но сразу поняла, что записка от него. – Я буду ждать тебя в своем кабинете. Нам надо поговорить».

Мальчик вышел сразу же, так что у нее даже не было возможности послать с ним отказ. Корделия смяла в руке записку.

Она обвела глазами присутствующих. Заметили ли они, что мальчик передал ей записку? Кажется, нет. Все наперебой расспрашивали Ричарда о том, что случилось в театре. Самое мудрое, что она могла сделать, – это остаться за столом.

«Приходи!»

Это слово жгло ей сердце. Он написал: «Нам надо поговорить», но только ли это имел он в виду? Если он хочет предложить ей свою любовь, она должна отказать ему, иначе грош цена ее решениям. Если он снова начнет уговаривать ее стать его любовницей, она – увы! – согласится, а это будет непростительным шагом.

Но ей так хотелось в последний раз увидеться с ним наедине. Нет, ей надо пойти хотя бы затем, чтобы сказать ему, чтобы он оставил свои домогания, иначе он будет преследовать ее до самого ее отъезда. Не дай Бог, он проникнет ночью в ее спальню! Что ж, она должна увидеть его и положить конец этой истории.

И, не раздумывая дольше, она поднялась из-за стола.

– Прошу… прошу меня извинить. – Все обернулись к ней. – Оказывается, я слишком устала. Пожалуй, мне лучше лечь пораньше.

«Обратного пути нет», – подумала она, торопливо выходя из столовой. Она могла еще подняться в свою комнату и действительно лечь спать, но знала, что не сделает этого. Боялась она лишь того, что кто-то может обратить внимание на то, что за ужином нет их обоих – ее и Себастьяна.

Чтобы убедиться, что за ней никто не последовал, она подождала некоторое время у двери столовой. Ведь Гонорина вполне могла догадаться, куда она отправилась. Но никто не вышел, и она немного успокоилась. Слава Богу, ее уход никому не показался подозрительным.

И она пошла вверх по лестнице.

На самом деле обстоятельства ее ухода заметил один человек – Джудит. Когда в комнату вошел мальчик с запиской, Джудит как раз смотрела на мисс Шалстоун, слушая лишь вполуха, как Ричард излагает собравшимся свою версию вечерних событий.

И теперь Джудит хотелось узнать, не связан ли внезапный уход мисс Шалстоун с этой запиской. Кто же мог послать ей записку, думала Джудит, глядя на Ричарда и пытаясь понять, заметил он что-нибудь или нет.

Но, взглянув на его расстроенное лицо, послушав, с какой горечью рассказывает он о встрече с Генделем, она тотчас забыла о таинственном уходе мисс Шалстоун.

С тоской смотрела она на его изможденное лицо. Что же им с Ричардом теперь делать?

Месяц назад ее вполне устраивала ее участь. Себастьян прекрасный человек, они знакомы с детства. Она всегда думала, что лучшего мужа и желать нельзя. Но, когда Ричард поцеловал ее, все переменилось.

На самом деле все переменилось еще раньше, когда она поняла, как ему плохо. Раньше он был для нее просто Ричардом, человеком, на чью поддержку и совет она могла рассчитывать. Но вот стало понятно, что он может и не пережить потери своего издательства, и ее охватила непонятная паника. Из-за этого она и проводила так много времени в Веверли после отъезда Себастьяна.

Вчера, сказав Ричарду, что не может идти против воли отца и поэтому не откажется выйти замуж за Себастьяна, она даже представить себе не могла, что почувствует, увидев Себастьяна снова. Теперь она прекрасно понимала, что не может стать его женой, а мечтает лишь о Ричарде. Но, к сожалению, сегодняшние события и упрямство Ричарда положили конец ее надеждам. Теперь, понимая, что у него нет ничего, а брат его может дать ей все, он ни за что на ней не женится.

Она вздохнула. Даже если бы он решился сделать ей предложение, отец не дал бы своего согласия. Как убедить отца, что из брака с Себастьяном ничего хорошего не выйдет! Да никак – ведь Себастьян самый богатый и знатный из ее кавалеров, к тому же герцог. Отец ни за что не прислушается к ее возражениям! А о браке с Ричардом против воли отца нечего даже мечтать.

И тут ей в голову пришла новая идея. А что, если удастся уговорить Себастьяна расторгнуть помолвку? Ведь после поездки в Белхам он переменился к ней. Сейчас его заботят не столько планы относительно их свадьбы, сколько дела мисс Шалстоун!

И тут она припомнила все события сегодняшнего вечера: как Себастьян говорил о том, что мисс Шалстоун не подходит Ричарду, как не сводил с мисс Шалстоун глаз, как яростно защищал ее право на встречу с Генделем…

Мисс Шалстоун вышла после того, как получила записку, и Себастьян был единственным, кого не было за столом. Сердце Джудит забилось быстрее. Неужели это возможно? Неужели мисс Шалстоун и Себастьян…

Извинившись, она вышла из комнаты и пошла искать мальчика, принесшего записку. Нескольких осторожных вопросов было достаточно, чтобы убедиться, что записку действительно послал Себастьян из своего кабинета.

Она задумалась. Дело здесь нечисто, иначе Себастьян обратился бы к мисс Шалстоун прямо при всех перед ужином. Или мисс Шалстоун, получив записку, сказала бы во всеуслышание, куда именно она направляется.

Она хлопнула в ладоши. Нет, это было бы слишком хорошо! Если сейчас Себастьян с мисс Шалстоун разговаривают наедине, ей надо лишь случайно застать их обнимающимися или целующимися. Тогда никто не сможет винить ее в том, что она расторгла помолвку! Никто, даже отец!

Но тут она нахмурилась. Подобная ситуация была бы слишком неловкой. Ей пришлось бы притворяться рассерженной, ругаться с Себастьяном. Нет, подобные сцены не для нее.

Кроме того, разорвать помолвку – это только полдела, надо быть уверенной в том, что Ричард сделает ей предложение. При его теперешнем положении он может и не решиться…

Внезапно ее осенило. Вот как надо поступить! Она взглянула на второй этаж, туда, где находился кабинет Ричарда, и довольно кивнула головой.

Да, это должно получиться, думала она, расхаживая по холлу. Надо дать Себастьяну и мисс Шалстоун еще немного времени и тогда уже приводить план в исполнение.

И, загадочно улыбаясь, она вернулась в столовую.


Себастьян ходил из угла в угол по кабинету. Что скажет он Корделии, когда она придет? Если он сразу же заявит, что любит ее и хочет на ней жениться, она снова о