КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 590289 томов
Объем библиотеки - 894 Гб.
Всего авторов - 235069
Пользователей - 108057

Впечатления

Витовт про Стопичев: Цикл романов "Белогор". Компиляция. Книги 1-4 (Боевое фэнтези)

Прекрасный рассказчик Алексей Стопичев. Последовательный, хорошо продуманный мир и действия в нём, как и главный герой, вызывающий у читателя доверие и симпатию. Если и есть не стыковки, то совсем немного и это не вызывает огорчения и досады. На мой суд достойный цикл из огромного вороха о попаданцах в магический мир. Было бы неплохо продолжи автор писать и далее, но что-то останавливает автора потому как кроме этого цикла ничего нет в

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Форчунов: Охотник 04М (СИ) (Боевая фантастика)

Читать интересно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Калашников: Лоханка (Альтернативная история)

Мне понравилась книга.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Перумов: Душа Бога. Том 2 (Боевая фантастика)

Непонятно. На Литресе в тегах стоит «черновик», а на https://author.today/work/94084 про черновик ничего не указано.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Осадчий: От Гавайев до Трансвааля (Альтернативная история)

неплохая серия, но первые две книги поинтереснее будут...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Тейлор: Небесная Река (Эпическая фантастика)

первая книга в серии заблокирована. значит скоро и эту 4-ю заблокируют. успеваем скачать

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про серию Сказки народов России. По мультфильмам студии «Пилот»

Серия "На заре времен" задумана как своеобразная антология произведений о далёком прошлом человечества. Это книги о нашей Земле. О том, что было до нас. До нас - умных и цивилизованных. Наших предков на каждом шагу подстерегали опасности, но их мир завораживает. Каждая книга этого комплекта приоткрывает нам щелочку в дверном проеме времени. Давайте заглянем туда… Вернее "в тогда". Каждый том серии представляет собой сборник нескольких

подробнее ...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Лили (Том 2) [Патриция Гэфни] (fb2) читать онлайн

- Лили (Том 2) (и.с. Кружево) 424 Кб, 230с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Патриция Гэфни

Настройки текста:



Патриция ГЭФНИ ЛИЛИ (Том 2)

Часть вторая ХОЗЯИН (продолжение)

Глава 15

Лунный свет был слишком ярок. Небо и глинистая земля, скалы и море смотрели на него с неумолимой ясностью, от них некуда было деться. А ведь он бежал из дома в поисках темноты, тщетно надеясь, что она поглотит его вместе с его мыслями. Но было так светло, что в мертвенном свете, сквозь редкие облака, обволакивающие, но не закрывающие белый глаз луны, он мог отчетливо разглядеть линии своей ладони. Он ускорил шаги, отходя все дальше от дома, в надежде очистить разум хотя бы движением, если уж в благословенной тьме ему было отказано. Замкнув слух для любых звуков, кроме собственного дыхания, он повернул в сторону от ступеней, вырубленных в скале, и направился вверх по каменистой дорожке, ведущей к лесу и озеру.

Воды озера в эту ночь были неподвижны, как стекло, и казались непроглядно-черными. Только со стороны моря доносился отдаленный шум прибоя. Он решил искупаться, чтобы хоть немного развеяться, и начал было раздеваться, да так и застыл на полдороге. Куртка, сброшенная с одного плеча, криво повисла у него за спиной. Он вспомнил. Вон там, за полосой песка тянулась цепь черных валунов, где он застал ее и отрезал ей путь два с лишним месяца назад. Она стеснялась своей наготы, а вот он, ни секунды не раздумывая, не постеснялся воспользоваться ее неловкостью и беспомощным положением. В тот раз он не посчитался с ее чувствами, видя перед собой лишь тело – гладкое, волнующее, блестящее от воды. Он рассудил (сознательно или бессознательно – это не имело значения), что, раз она служанка, ее тело принадлежит ему по праву и этим правом он может воспользоваться хотя бы однажды. Он даже упомянул тогда в шутку о droit du seigneur. Влечение к ней, влечение к женщине вообще само по себе показалось ему чудом, настолько невероятным, что он пошел бы на все, лишь бы завладеть ею. В ту минуту неистовая сила желания послужила в его глазах достаточным оправданием для любых средств, любых действий, ведущих к достижению цели. Когда она оказала сопротивление, он поспешно решил, что ей просто хочется продать себя подороже и что, немного поторговавшись, ее можно купить. До конца своих дней ему не забыть, какой взгляд она бросила на него, когда он попытался дать ей денег.

Здесь тоже было слишком светло. Он опять натянул куртку и, увязая башмаками в глубоком песке, поспешил прочь от озера, а оказавшись вновь на каменной дорожке, бросился к парку, привлеченный возможностью затеряться в темной тишине, царившей под сенью деревьев. Дубы, лиственницы, лесной орех окружили его со всех сторон, закрыв наконец луну. Он замедлил шаги, ощущая сильное биение сердца в груди, и принялся полным ртом вдыхать черный ночной воздух. Где-то вдалеке, то ли призывая подругу, то ли выслеживая дичь, заухал филин. Запах мха и влажной земли был сильнее соленого привкуса ветра с моря. Он сбился с тропинки и напролом, сквозь колючие заросли куманики выбрался на подъездную аллею. Опять эта проклятая луна! Но тут хоть не рискуешь свернуть себе шею. Наклонив голову, сунув руки в карманы куртки и ни о чем не думая, он направился к воротам.

Но стоило ему прислониться к каменному столбу, как на него нахлынули воспоминания о той ночи, когда он вернулся домой с раной в плече и лошадь сбросила его наземь, в сущности, на том самом месте, где он сейчас стоял. Он изо всех сил гнал от себя эти воспоминания, но безуспешно. Его тело помнило прикосновение ее теплых рук, помогавших ему опереться об этот самый столб. Ее мокрые волосы пахли свежестью дождя, в ярких сполохах молнии ее громадные глаза светились тревогой за него. Она поставила в стойло его лошадь и спрятала его одежду только потому, что он ее об этом попросил. А когда таможенники пришли его допрашивать, она солгала ради него.

А потом.., потом она отдалась ему, переступив через себя, предав свои понятия о чести и порядочности, которые он счел несущественными. Как ни в чем не бывало он предложил ей двадцать фунтов.

Оторвавшись от столба, он пошел по аллее обратно к дому, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. Но двери его памяти уже распахнулись настежь, воспоминания хлынули толпой, и очень скоро худшее из них, то самое, которого он всеми силами пытался избежать, обрушилось на него подобно удару палицы. Он увидел Лили, застывшую в дверях библиотеки. Измученная, оборванная и растрепанная, она отчаянно боролась со страхом и с собственной гордостью. “Говорю же вам, она ударила Лауди. Ударила до крови. Вы посмотрите на это сквозь пальцы?"

Он пообещал ей поговорить с экономкой, но слова не сдержал. Как раз в это время вернулся Клей, и на радостях он забыл. Таким образом он развязал руки миссис Хау в отношении Лили, предоставил ей свободу действий.

Впереди показался свет из коттеджа Кобба. Который же теперь час? На этот счет у него не было ни малейшего понятия. Свернув с аллеи, он направился по короткой дорожке, ведущей к домику управляющего, и, недолго думая, постучал в дверь.

Кобб открыл тотчас же. Он был полностью одет. Невозможно было догадаться, чем он занимался до прихода хозяина. За его спиной Дэвон не заметил ни остатков ужина, ни книги, ни рабочих инструментов. В коттедже царил тот же безупречный и безликий порядок, что и в кабинете Кобба в хозяйском доме.

– Входите, – предложил он после минутного замешательства.

Чернобородое лицо управляющего было ему так хорошо знакомо, что Дэвон немного успокоился.

– Артур, – сказал он и вошел, наклонив голову, чтобы не задеть низкой притолоки. – Я пришел спросить о миссис Хау. Что вы о ней знаете?

– Что я о ней знаю?

Следующие слова дались Дэвону нелегко, но он попытался сохранить самообладание.

– Она избила.., одну из служанок. Вы знаете Лили Траблфилд?

– Да, я знаю, кто она такая. Избила, говорите? А за что?

– Ни за что! – Он едва удержался от желания трахнуть кулаком по оштукатуренной стене. – Хау и Трэйер избили девушку ни за что ни про что, по надуманному обвинению в непослушании. Насколько мне известно, это скорее всего не первый случай. Я хочу сказать, что до нее были и другие. Что вам об этом известно?

– Ничего.

– Но что-то же вы должны знать!

– Я ничего не знаю! – упрямо возразил Кобб. – Хау заправляет всем домом, не спрашивая советов ни у меня, ни у кого еще. Дело это не мое, я и не вмешиваюсь.

Дэвона передернуло: он с отвращением услыхал в словах Кобба отголоски собственного равнодушия и нежелания во что-либо вникать, но ему хватило честности не попрекать управляющего за свои прегрешения.

– Я вышвырнул ее вон вместе с Трэйером. Хочу, чтобы вы знали об этом.

Кобб растерянно уставился на него, не зная, что сказать.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – эхом отозвался Кобб и, стоя в дверях, взглядом проводил хозяина, уходящего по дорожке, пока его не поглотила тьма.

Остаток ночи хозяин Даркстоуна провел в библиотеке, целенаправленно и методично напиваясь. Начал он с рома, но желанное опьянение все никак не приходило. Когда в небе на востоке проступили первые краски рассвета, он перешел на коньяк и почувствовал, что тиски рассудка начинают понемногу разжиматься, отпуская сознание на волю. Тело отяжелело и стало неподвижным. Ему казалось, что никогда раньше он не ощущал такой свинцовой усталости. Пришло утро. Растянувшись на длинном диване в библиотеке и с благодарностью ощущая приближение блаженного забытья, он наконец уснул.

* * *

Проснувшись, он почувствовал, что все его тело затекло и покрылось испариной, в голове шевелились ускользающие бессвязные обрывки какого-то страшного сна. Дрожащими руками он налил себе полный бокал коньяку и поднес к губам, но тут взбунтовался желудок. Пришлось осторожно поставить бокал на стол.

Когда Клей обнаружил брата, тот лежал, мрачно уставившись в одну точку.

– Ты жутко выглядишь, – заметил он напрямик. Дэвон откашлялся, чтобы задать вопрос.

– Как там… – Он передумал и задал другой:

– Где Кобб?

– Кобб? Думаю, у себя в кабинете. – Клей заглянул прямо в суровое и мрачное лицо старшего брата. – Лили все так же, – ответил он на невысказанный вопрос. – Пенрой приходил рано утром. Он считает, что запястье вывихнуто, но перелома нет. Он опять отворил ей кровь и натер шею и грудь спиртом с морской солью. Она отдыхает.

Дэвон повернулся к нему спиной.

– Одна из служанок, ее зовут Лауди, просидела с нею всю ночь, а сейчас при ней дежурит другая. Пенрой сказал, что заглянет завтра.

– Прекрасно, – кивнул Дэвон.

Наступило молчание.

– Обед готов. Ты не хочешь поесть?

– Нет. Мне надо выйти.

Выглянув через балконную дверь на террасу, Дэвон впервые заметил, что идет дождь. С моря поднимался холодный, липкий туман.

– Мне надо… – Он не мог придумать себе занятия. – Проедусь верхом.

И он вышел во двор прямо под затяжной послеполуденный дождь, оставив младшего брата в полном замешательстве. Остаток дня Дэвон провел в седле на самых отдаленных фермах, нанося визиты арендаторам по незначительным делам, с которыми обычно вполне справлялся Кобб, и вернулся домой, когда было уже темно. Он вошел в дом через служебный вход и направился прямо в кухню. Служанка, занятая чисткой кухонного горшка (он понятия не имел, как ее звать), едва не уронила его, завидев хозяина. Не говоря ни слова, Дэвон прошел в буфетную, нашел там остатки ужина – холодный суп, пирог с голубями и ватрушку со смородиной – и съел их стоя, запив все кружкой эля.

Дождь шел весь день, не переставая, он продрог, намокшая одежда прилипала к телу. Надо было вымыться, побриться, переодеться. Дэвон остановился у подножия лестницы, положив руку на столбик перил орехового дерева и вглядываясь в темноту. Стоит ему подняться, и он не пойдет в свою комнату, а направится прямиком в спальню Лили. Но Дэвон не хотел даже думать об этом: наложенное им на себя наказание еще не закончилось.

Поэтому он вернулся в библиотеку и, сняв мокрую рубашку, закутался в лежавший на диване мягкий плед. Коньяк показался ему божественным на вкус и легко прошел в горло. Усевшись за стол, Дэвон открыл один из своих гроссбухов и надел очки в стальной оправе. Дождь лил, не переставая, море ворчало и сердито шипело, накатывая на берег. Часы на камине пробили девять. Отшвырнув только что очиненное перо, он уронил голову на руки.

* * *

– Мистер Дарквелл! Сэр? Ваша светлость… Мистер Дарквелл?

Он не спал: тревожный шепот был так робок и тих, что не сразу проник в его сознание. Оторвав наконец голову от свернутых в кольцо рук, Дэвон взглянул на девушку, нерешительно переминавшуюся в дверях.

– Да, в чем дело?

Лауди подошла на полшага ближе.

– Это Лили, сэр. Я ужасно боюсь. Дэвон вскочил со стула.

– Что с ней?

– Я сказала мистеру Клейтону, как вы велели, но он тоже не знает, как быть. Велел бежать прямо к вам.

– Что с ней?!

Увидев, как он движется прямо на нее, высокий и обнаженный до пояса, шотландский плед перекинут через одно плечо, Лауди едва не пустилась наутек.

– Она все плачет и Никак не перестанет, – поспешно выложила она, прижимаясь спиной к косяку двери. – Раньше она совсем не плакала, а теперь.., ну никак не может успокоиться. Прямо не знаю, что с ней делать! Лекарь говорит, опий надо давать помаленьку. Я так и делаю, но все равно не помогает. Мне так страшно. Мистер Дар… – Она запнулась, когда Дэвон протиснулся в дверь мимо нее и бросился бегом по коридору к лестнице с развевающимся за плечами пледом.

…Всего одна свеча горела на столике у кровати. В ее слабом свете он едва различал фигуру девушки, неловко скорчившуюся в боку под грудой одеял. Сначала Дэвон ничего не слышал, но, подойдя поближе, различил неясный тихий и жалобный звук. На секунду он замер, потрясенный звучащим в ее слезах безысходным отчаянием, потом подошел ближе к постели. Ее темные волосы разметались по подушке, в лице не было ни кровинки. Она прижимала сжатую в кулачок руку к губам, чтобы заглушить рыдания. Он положил руку ей на плечо и тихонько окликнул:

– Лили!

Она открыла глаза и, увидев, кто перед нею, с трудом вытерла слезы рукавом ночной рубашки, даже попыталась сесть. Не успел он ее подхватить, как она вновь упала на бок. Ее лоб покрылся испариной. Стиснув зубы от боли, она ухватилась за подушку, пока спазм не миновал, и наконец замерла, тяжело дыша.

Дэвон ощутил волну паники, окатившую его, как кипяток. Опустившись на колени у изголовья кровати, он прошептал:

– Что с тобой, милая? Где болит?

Она не ответила. Бережно, дюйм за дюймом он отвел назад одеяло. Ее левая рука неловко торчала вбок, забинтованное запястье бессильно лежало на матраце ладонью вверх.

– Рука беспокоит?

Она по-прежнему молчала. Ночная рубашка взмокла от пота, наволочка была влажной от слез. Он вспомнил о почерневшем и вздувшемся кровоподтеке у нее под грудью.

– Бок болит?

"Пара ребер, – всплыли у него в памяти слова доктора Пенроя. – Пара ребер сломана”.

В уголках крепко зажмуренных глаз Лили опять показались слезы.

– Болит в боку, Лили? – повторил он, шепча ей прямо в лицо. – Покажи мне. Скажи, где болит.

Мокрые от слез ресницы разлепились с трудом. Она открыла глаза, но так и не взглянула на него. Прошла еще минута. Наконец Лили отпустила подушку, которую продолжала сжимать все это время, и прижала ладонь к боку. Оба они перевели дух в один и тот же миг.

Дэвон встал. На ночном столике стоял пузырек с коричневатой жидкостью, уже наполовину пустой, а рядом чашка холодного чая и нетронутый ломоть хлеба с маслом.

– Ты принимала лекарство за последние два часа? – спросил он, вновь наклонясь к ней.

Одними губами она ответила: “Да”. Дэвон выпрямился; его губы сжались в тонкую линию. Он подошел к туалетному столику у противоположной стены и вернулся к постели, нагруженный фарфоровым тазиком, полным воды, и льняной салфеткой для лица. Лили лежала, свернувшись на самом краю матраца, сесть было негде, поэтому он, чтобы ее не беспокоить, сбросил с себя сапоги и забрался на постель позади нее. По ее телу пробежала судорога, когда он отвел назад тяжелые пряди волос, влажные от пота, и обтер смоченной салфеткой ее лицо и шею, а потом и руки, насколько позволяли длинные рукава ночной рубашки, стараясь, однако, не задеть поврежденного запястья. Склонившись над нею, Дэвон расстегнул перед рубашки и прижал мягкую ткань к ее груди, чувствуя, как исходящий от ее тела жар стремительно проникает сквозь влажную поверхность.

– Так лучше?

Ее губы шевельнулись. Как ему показалось, ответ был утвердительным. Он сполоснул и отжал салфетку в тазике, который поставил прямо на постель'.

– Можешь повернуться на спину? Я помогу. С его помощью, используя здоровую руку как рычаг, Лили начала поворачиваться, но на полпути подогнула колени к животу и крепко зажмурила глаза от мучительной боли. Дэвон побледнел от страха.

– Ладно, ладно, – с испугом забормотал он, обнимая ее.

С большим трудом ей удалось постепенно расслабить сведенные судорогой мускулы и завершить маневр. Наконец Лили замерла на спине, побледнев и обливаясь потом.

Усилием воли Дэвон заставил себя унять дрожь в руках и, откинув тяжелые, жаркие одеяла, принялся обтирать ей ноги. Ему стало немного легче, когда она сделала слабую попытку здоровой рукой расправить книзу сбившуюся на бедрах ночную рубашку. Если уж в такой страшный час она еще способна думать о приличиях, значит, ее раны не смертельны. Присев по-турецки в изножии кровати, он долго трудился над ее ногами, обмывая и растирая их. Ему показалось, что остановившийся от боли взгляд ее серо-зеленых глаз – единственный признак жизни на бескровном лице – немного смягчился. Порой она начинала следить за ним, слегка приподняв голову с подушки, потом опять закрывала глаза и как будто впадала в забытье. Через некоторое время ее снова начала бить лихорадка. Дэвон отставил таз, натянул ей рубашку до щиколоток и укрыл одеялом, а затем поднес к ее губам чашку холодного чая. Лили попыталась отвернуться; он стал настаивать, но, когда увидел, каких усилий стоит ей каждый глоток, поставил чашку на стол и вцепился руками себе в волосы.

– Что мне делать. Лили? – сказал он, стараясь скрыть свое отчаяние. – Я пока не могу дать тебе опия. Как я могу тебе помочь?

Девушка лишь беспомощно взглянула на него в ответ. Все было безнадежно. Вскоре она опять начала метаться на постели, подогнув колени и схватившись рукой за ребра. Он не знал, что делать. Правой рукой она дотянулась до края матраца и ухватилась за него.

– Хочешь опять на бок? – догадался Дэвон. Она с благодарностью кивнула. Поворот вновь получился очень медленным и мучительным, но в конце концов они достигли цели. Он опустился на колени возле кровати, погладил ее по щеке и поправил одеяло.

– Постарайся уснуть.

Лили покорно закрыла глаза, но сон не шел к ней. Ни в одном положении она не могла находиться долго. Дэвон двигал и поворачивал ее, время от времени принимаясь вновь обтирать влажной салфеткой истаивающее от жара тело. Ночь тянулась невыносимо долго, в конце концов боль и усталость истощили ее самообладание. Ближе к рассвету, не в силах больше терпеть молча, Лили вновь залилась тем же тихим и жалобным плачем, который встретил его по приходе.

Дэвон не мог этого вынести. Схватив флакон с настойкой опия, он плеснул немного в чай и заставил ее выпить всю чашку, а потом обогнул кровать и забрался под одеяло рядом с нею Лили попыталась взглянуть на него через плечо, но волосы упали ей на глаза. Он отвел их в сторону и устроился на боку позади нее, просунув одну руку ей под талию, а другую положив на бедро. В этих легких прикосновениях не было и намека на страсть, просто ему необходимо было ощущать ее рядом. Наконец Дэвон начал говорить.

Он рассказал ей о том, что они будут делать, когда она поправится. Приходилось ли ей бывать в Пензансе? Нет? Вот и отлично. Значит, первым долгом они отправятся именно туда. Западный ветер там такой теплый, что фуксии даже зимой вырастают высотой с деревья. В садах цветут камелии, мирт, тамариск, дрртензии. А все изгороди усыпаны диким инжиром. На болотах растут орхидеи, а вершины холмов покрыты редким красным клевером. Так и горят на солнце. А была ли она на Краю Света? Туда они тоже съездят непременно. Там находится замок короля Артура. Говорят, Тристан тоже там жил. Он покажет ей кромлехи и дольмены [1], тогда она поймет, почему корнуэльцы до сих пор верят в существование великанов. А потом они отправятся в Сент-Остель полюбоваться залежами фарфоровой глины, белыми, как лунные горы, сверкающими на солнце. А может, она хочет спуститься в его рудник? Если хочет, он се туда свозит. И еще он отвезет ее в Лизард-Пойнт и покажет ей камень-змеевик, красивый, как ее глаза, зеленый, испещренный красными и пурпурными полосами.

Дэвон говорил, пока у него не пересохло в горле, а голос не стал хриплым. Рассказывая ей о своих грандиозных планах, он тихонько поглаживал ее по плечу, по руке, доходя до изгиба бедра, и вновь поднимался кверху. С рассветом дождь внезапно прекратился, и в наступившей тишине он услыхал ее глубокое ровное дыхание. Она уснула, и Дэвон осторожно повернулся на спину, чувствуя, как бегут мурашки по левому боку, затекшему от неподвижности. Он закрыл глаза, по-прежнему легонько обнимая се за талию, боясь убрать руку хоть на минуту. Им овладела слабость, порожденная не только усталостью, но и ощущением великого облегчения. Лили поправится. Его захлестнуло чувство благодарности. Много лет ему не за что было благодарить Бога.

Но теперь час для этого настал.

* * *

Худшее было позади.

Хорошенько выспавшись. Лили обрела способность переносить боль. Настойка опия, по-прежнему принимаемая малыми порциями, стала приносить ей облегчение, хотя раньше она совершенно не помогала. На третий день девушка проспала круглые сутки. Доктор Пенрой с гордостью отметил, что ему удалось предотвратить серьезную лихорадку, но для пущей надежности решил еще раз пустить ей кровь. Дэвон запретил процедуру, возразив, что пациентка и без того слишком слаба и что кровопускание как метод лечения ему вообще не по душе. Маленький сутулый сельский лекарь вытянулся во весь рост и возмущенно осведомился, кто тут врач. Дэвон ответил, что с утра пошлет в Труро за молодым доктором Маршем. Оскорбленный доктор Пенрой покинул дом, хлопнув на прощание дверью.

Ужаснувшись предписаниям коллеги, доктор Марш прописал камфарное масло для облегчения боли в горле, и буквально через день воспаление спало, вскоре Лили смогла глотать и даже разговаривать без особого труда. Больше всего ей досаждали сломанные ребра, острая боль еще долго держалась после того, как другие повреждения зажили. И все же по прошествии пяти дней она смогла сесть, а через неделю – хотя и не без посторонней помощи – сумела медленно пройти по комнате.

Обычно ей помогала Лауди или Роза. Клей навещал ее почти каждый день, заглядывая иногда хоть на несколько минут, если на большее не было времени. Поначалу его заботливость приводила Лили в замешательство. Они были почти незнакомы, а разделявшие их общественные преграды – как реальные, так и те, в существование которых он не мог не верить, – должны были бы свести его интерес к самой поверхностной вежливости. Но она вскоре убедилась, что сочувствие Клея объясняется его природной добротой и искренним расположением к ней. Отбросив сдержанность, Лили стала с нетерпением дожидаться его визитов: ведь ему всегда удавалось ее развеселить. Увы, со свойственной ему бесшабашной живостью и чувством юмора Клей частенько заставлял ее смеяться. Это стало единственной помехой, омрачавшей их общение, поскольку смех вызывал у нее невыносимую боль.

Дэвон тоже приходил каждый день утром и вечером, точный, как часы, однако его компания не радовала Лили. События первых дней после избиения по большей части расплылись у нее в памяти темным пятном, и только воспоминание о его доброте, проявленной в самую долгую и мучительную ночь ее жизни, осталось кристально ясным и неизгладимым. Но теперь ей трудно было примирить в сознании образ этого чопорного, неулыбчивого, томительно вежливого визитера с воспоминанием о человеке, чье терпение и сострадание в последний момент удержали ее на краю, не позволив соскользнуть в бездну отчаяния. Во время своих визитов Дэвон держался холодно и отчужденно, будто они были едва знакомы. Видно было, что ему самому неловко от этих посещений, словно что-то из их общего прошлого тяготило его.

Ей нетрудно было вообразить, что именно его смущает, поэтому ежедневные визиты хозяина Даркстоуна стали для Лили столь же тягостными, сколь желанными были посещения его младшего брата. Справившись о ее здоровье, Дэвон больше не находил темы для разговора, она тоже не знала, что сказать. Но вместо того, чтобы просто встать и уйти, он продолжал сидеть, уставившись в пространство. Наконец молчание становилось нестерпимым, вызывая "у Лили неудержимое желание закричать, и тогда, пробормотав на прощание какую-нибудь дежурную любезность, он уходил.

Однажды вечером он не пришел. Опаздывает, подумала Лили, увидев, что часы показывают половину девятого. Интересно, чем он занят. Уверяя себя, что рада его отсутствию, она взбила подушки и принялась за чтение, думая, что он уже не придет, без четверти девять она закрыла книгу, заложив страницу пальцем. Кажется, это чьи-то шаги раздались в коридоре? Отчетливо слышался лишь далекий размеренный шум волн, разбивающихся о берег, да назойливое гудение мошкары за окном. Больше ничего. Лили обвела взглядом углы комнаты, погруженные в глубокую тень, и слабо освещенный белый потолок. Запах ночных цветов проникал через окно из раскинувшегося внизу сада. Она вновь перевела взгляд на страницу, но буквы расползались у нее перед глазами, как муравьи. Он не придет.

В десять вечера послышались шаги. Сердце подпрыгнуло у нее в груди. Дверь открылась, и в комнату впорхнула Лауди.

– Что это ты вся красная, как рак? – заметила она, вглядываясь в лицо подруги в неверном свете свечи. – Может, у тебя жар?

– Нет.

– Гэйлин только что о тебе справлялся, а я и говорю: Лили, мол, ведет себя молодцом, нечего тебе об ней тревожиться, а тут прихожу, и глядь – ты вся горишь, как в лихорадке.

– Никакой лихорадки у меня нет, просто я тебя так поздно не ждала, и ты меня немного напугала, вот и все.

– Ну ладно, коли так. Да, Гэйлин вот просил тебе передать.

Лили протянула руку и взяла небольшой предмет, умещавшийся на ладони, который протягивала ей Лауди.

– Что это?

Странная игрушка представляла собой два деревянных цилиндра, один из которых помещался внутри другого. Меньший цилиндрик был снабжен косо торчащей вверх ручкой.

– Это он сам выстрогал. Дерни за ручку. Лили повернула ручку, и раздался тонкий пронзительный звук, похожий на чириканье.

Лауди засмеялась и захлопала в ладоши.

– Это манок для птиц! Правда, хитрая штучка? Давай еще разок.

Лили послушалась и тоже засмеялась, но тотчас же застонала, ухватившись за бок.

– Ой, Лауди, какой чудный подарок! Просто прелесть! Скажи Гэйлину от меня спасибо. Завтра же попробую приманить птичек прямо к окну.

– Ты ему нравишься, – простодушно пояснила Лауди. – Если бы у тебя не было своего кавалера, я бы его ужас как к тебе приревновала. Лили Траблфилд.

Лили грустно улыбнулась в ответ, а Лауди принялась хлопотать вокруг нее как ни в чем не бывало.

– А ну-ка, давай выпей вот это и живо спать.

– Но я не хочу, Лауди, мне это больше не нужно.

– Это последняя порция, выпей, и дело с концом. Ну давай, в последний раз! Откройте ротик, мисс Надутые Губки! Ну вот, не так уж все и страшно!

– Тебе легко говорить!

Лили сморщилась, стараясь удержаться от тошноты, которую неизменно вызывал у нее горький привкус настойки опия. По крайней мере это конец. Она надеялась, что больше ей в жизни не придется проглотить ни капли подобной гадости.

– Угадай, какие новости!

– Какие?

– У нас новая экономка.

– Не может быть!

– А вот и может! Миссис Кармайкл, прошу любить и жаловать. Родом из Тедберна и говорит правильно, как ты. Говорят, ее нашла и прислала сестра хозяина. Приехала она только сегодня и – представляешь! – не стала нас заставлять читать молитвы после ужина! Годами помоложе Хау и вежливая, вроде незлая. Гэйлин говорит, она ничего.

– Значит, так и есть.

Веки Лили уже начали тяжелеть. Тут ей в голову пришла мысль:

– Лауди, я знаю, ты, конечно, так и не попала на методистскую проповедь в прошлое воскресенье, из-за.., того, что случилось со мной, но, может, Гэйлин один пошел?

– Ясное дело, нет! Он тоже из-за тебя чуть с ума не сошел. Хозяин послал его за доктором, вот он и решил быть под рукой на всякий случай, вдруг еще куда пошлют?

– А, вот как, – Лили взглянула вниз, на свои руки, беспокойно мнущие край простыни. – На днях мне должны прислать письмо. Прошу тебя, если письмо будет, возьми его и принеси мне, ладно?

– Ясное дело!

– Спасибо.

Лауди выжидательно подняла свои черные брови, но Лили больше ничего не сказала, и через секунду молоденькая служанка наклонилась, чтобы задуть свечу.

– Нет-нет, пусть горит!

– Да ты же все равно вот-вот уснешь!

– Знаю, но.., оставь свечу, пожалуйста. Пусть горит всю ночь.

– Ну, как знаешь. Доброй ночи, Лили.

– Доброй ночи. Ты так заботишься обо мне, Лауди. Спасибо тебе за все.

– Да ну тебя! – весело фыркнула на прощание Лауди и исчезла за дверью.

Лили опустилась на подушки и натянула простыню до подбородка. В доме было совершенно тихо, словно она оказалась его единственной обитательницей. Навалившаяся на нее дремота принесла с собой тяжкую пелену тоски и подавленности. Жестокое избиение, которому подвергла ее миссис Хау, и последовавшее за ним нападение Трэйера едва не уничтожили Лили; ей понадобились все ее силы, телесные и душевные, чтобы прийти в себя. Но даже в самые трудные минуты ей не было так тяжело, как сейчас. Да, ей бывало больно и горько, но природная жизнерадостность, казавшаяся до сих пор неистребимой, не позволяла падать духом. Всякий раз, даже в минуты крайнего отчаяния, она находила в душе силы для борьбы или хоть повод для надежды. Сперва ей помогало сочувствие Дэвона, потом его церемонные, мучительно вежливые визиты дважды в день (как ни странно, они почему-то заставляли ее забывать о существующем между ними глубоком разрыве и о том, чем этот разрыв вызван). Его посещения, краткие и раздражавшие ее, тем не менее породили в самой потаенной глубине души не выразимую словами надежду. Но сегодня он не пришел, Лили знала, что больше он никогда не придет, и теперь ей стыдно было признаться даже себе самой, в чем состояла эта тайная надежда. Теперь ей действительно ничего иного не оставалось, как дождаться выздоровления и покинуть Даркстоун-Мэнор.

Какой-то едва слышный звук заставил ее открыть глаза.

– Прости, что я тебя разбудил. Ты крепко спала?

– Нет. Я почти уснула, но еще не совсем. В темном дверном проеме Лили почти ничего не видела, кроме его рубашки, белеющей в вырезе камзола. Сама же она, оказавшись в сравнительно ярком свете свечи, почувствовала себя беззащитной, почти голой, и с тревогой спросила себя, как долго он мог стоять в дверях и следить за нею.

– Войдите, – пригласила она тихо. Дэвон вошел в комнату.

– Как ты себя чувствуешь?

– Гораздо лучше, спасибо, – ответила Лили охрипшим, не слушающимся ее голосом.

В точности такими же словами они обменивались на протяжении последних десяти дней, ни разу не изменив установленного распорядка. Лили умолкла, дожидаясь, пока ее разогнавшееся сердце не умерит свой бег, радуясь его приходу и сердясь на себя за эту радость. На нем был длинный, цвета бургундского вина камзол, белая рубашка и черные, до колен штаны для верховой езды, от него слабо пахло седельной кожей и потом, поэтому она догадалась, что он только что вернулся домой из какой-то поездки.

– Лауди сказала, что тебе нездоровится.

– Вы с ней говорили?

– Только что. Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Совершенно уверена.

Лили только-только успела подумать, что бессмысленность этого разговора превзошла все, что им довелось сказать друг другу до сих пор, как вдруг тишину разорвал пронзительный писк.

– Ой! – она подавила смешок.

Дэвон казался сбитым с толку. Лили совершенно позабыла о подарке Гэйлина Маклифа, который все еще машинально сжимала в руке. Ручку она крутанула нечаянно, просто от смущения.

– Это подарок, – объяснила она, протянув руку к свету. – От Маклифа. Он сам его сделал. Это.., чтобы подзывать птиц.

– Очень мило.

– Лауди говорит, вы наняли новую экономку, – самым светским тоном продолжала Лили, стряхнув с себя накатившую было вновь волну сонливости и твердо вознамерившись не прекращать разговор, пока только хватит сил.

– Да, – подтвердил Дэвон, откашливаясь и подходя ближе, чем обычно, прямо к краю кровати. – Некую миссис Кармайкл. Похоже, она.., знает свое дело.

Лили подумала, что в ответ на это можно было бы сказать многое, в том числе и весьма неприятное. Но она промолчала, продолжая сжимать в руке манок для птиц.

– Впрочем, то же самое можно было сказать и о миссис Хау, – заметил Дэвон, словно услыхав ее мысли. – Оказывается, деловые качества – не единственное, на что следует обращать внимание при найме людей на работу. Мне этот урок нелегко дался, и все равно.., он не освобождает меня от ответственности за тех, кто находится у меня в подчинении.

Впервые за все это время она посмотрела на него внимательно, даже пристально. Видно было, что ему неловко до крайности: он стоял, стиснув руки за спиной, яростно хмурясь и глядя куда-то ей в ноги. Ее осенило, что он пытается принести извинения. Эта мысль просто сразила Лили. Дэвон Дарквелл просит прощения! Она ощутила сильнейшее желание прийти ему на помощь.

– Не хотите ли присесть? – предложила она. Дэвон огляделся в поисках стула.

– Здесь, – уточнила Лили, разглаживая одеяло между своей ногой и краем постели.

Она почувствовала на себе его изумленный взгляд, но не подняла глаз от собственной руки, похлопывающей по кровати. Дэвон не спеша опустился.

Прошла минута, и она уже начала опасаться, что вновь наступает очередное тягостное молчание. Он сел, повернувшись боком к ней и подогнув колено. Она могла бы коснуться его, протянув руку. В поисках новой темы для разговора Лили уже решила было упомянуть о наступившей на днях необычайно прохладной погоде. Но тут Дэвон заговорил сам:

– Миссис Хау обкрадывала меня. Лили. Я узнал об этом вчера, когда стал проверять расходы на домашнее хозяйство. Она платила лавочникам малую часть того, что брала с меня, а разницу клала к себе в карман. К примеру, выставляла мне завышенный счет за питание для слуг, а сама кормила их по дешевке гнусной бурдой, как мне стало известно. Это была одна из самых выгодных ее махинаций. То же самое с припасами: мыло, постельное белье, одежда – за все это она брала с меня деньги, а потом взимала плату со слуг у меня за спиной.

Лили взглянула на него с растущим чувством облегчения. Раньше ей казалось, что ему отлично известно о жалком положении слуг и о жестокой скупости миссис Хау. Она думала, что экономка действует по его прямому указанию или, по крайней мере, с его согласия. Узнав, что это не так. Лили обрадовалась несказанно, у нее точно камень с души свалился, но в то же время ей почему-то захотелось плакать. Однако не успела она сказать ни слова, как он вновь заговорил сам, причем его лицо потемнело от гнева:

– Мне жаль, что они уехали – миссис Хау и ее ублюдочный сынок. Были бы они здесь. Богом клянусь, я бы… – Дэвон замолчал, подавив в груди какое-то рвущееся наружу чувство. – То, что произошло… – продолжал он с тяжелым вздохом, – это моя вина. Если бы я мог.., что-то изменить… – И он опять умолк.

Чувствуя, как жгучие слезы подступают к горлу, Лили заглянула в его полные горечи глаза. Угрюмые складки по углам его рта побелели от напряжения. Ей хотелось провести по ним пальцем, чтобы успокоить его.

– Не надо так говорить, – прошептала она. – Вы же ничего не знали.

– Верно. Я ничего не знал. В этом мое преступление, а не оправдание.

– Но ведь теперь все в порядке!

Ее сочувствие только подстегнуло его.

– Вовсе нет. Тебя могли убить, изнасиловать или искалечить так, что…

– Но ведь этого не случилось. А вы…

– Это могло случиться.

– Дэв…

Она запнулась, произнося его имя. У нее больше не было права называть его так. Оба замкнулись в неловком молчании, не смея взглянуть друг на друга. Но Лили не могла удержаться и робко протянула ему руку. Едва касаясь, она положила пальцы ему на запястье, просто чтобы утешить его, успокоить и немного успокоиться самой. Ее глаза закрылись сами собой, она ощутила новую черную волну подкрадывающегося сна.

– Лили, – сказал Дэвон, наклонив голову, – я не могу просить тебя о прощении. Я только хочу, чтоб ты знала, как я раскаиваюсь. Мне очень, очень жаль.

Он продолжал говорить тихим, взволнованным голосом, но, сколько она ни старалась, смысл его слов ускользал от нее все дальше и дальше. Наконец Лили решила, что надо честно предупредить его.

– Дэвон, прошу вас, не надо больше ничего говорить, я засыпаю.

– Как?

Казалось, он немного обижен.

– Лауди заставила меня выпить последнюю порцию настойки опия как раз перед вашим приходом. У меня глаза слипаются. – Это было правдой, она говорила с ним, не открывая глаз. – Не знаю почему, но чувствую, что вы ждете от меня осуждения, а не прощения. Но я не могу вас осуждать, это… – тут Лили широко зевнула, едва успев поднести руку ко рту, чтобы прикрыть зевок, – не в моей натуре. То, что случилось, конечно, ужасно, – продолжала она сонным голосом, – но теперь всему этому пришел коней. Я поправлюсь. Хорошо, что вы все поняли и что вы сожалеете… – она попыталась открыть глаза, заслышав, как он презрительно и нетерпеливо фыркнул, но не сумела, – и спасибо вам за то, что вы мне все сказали. А теперь…

Что теперь? Об этом она не имела ни малейшего понятия и не в силах, была даже думать.

– Теперь мне придется уснуть.

Ее рука разжалась, да так и осталась лежать у него на колене. Дэвон взглянул на нее со слабой улыбкой, с трудом пробивающей себе дорогу сквозь привычный для него мрак. Это была его первая улыбка за долгое время. Он взял ослабевшую руку Лили в свои, внимательно изучая загрубевшую ладонь, длинные изящные пальцы. Ему пришлось подавить смешок, когда она тихонько всхрапнула. А потом, не просыпаясь, она спрятала руку под щеку и осторожно повернулась на бок.

– Спокойной ночи, Лили, – проговорил Дэвон обычным тоном.

Ничего. Даже ресницы не дрогнули. Она крепко спала.

– Милая Лили, – прошептал он и, не удержавшись, запечатлел на ее щеке легкий поцелуй.

Еще минуту он стоял у постели, любуясь спящей девушкой, потом задул догорающую свечу и вышел, тихонько закрыв за собой дверь.

Глава 16

– Ты готова?

Лили удивленно вскинула голову:

– Нет, я… А к чему я должна быть готова? Разве мне не ведено…

– К встрече с Клеем. Я ему обещал зайти за тобой.

– Вот как.

Дэвон, щурясь, вошел в комнату. В ночной рубашке и ковровых домашних туфлях Лили сидела в пятне солнечного света перед раскрытым окном, занятая шитьем. Широченный кусок ткани горчичного цвета и непонятного назначения лежал у нее на коленях, свисая до полу и складками ложась у ног. В льющихся из окна столбах солнечного света ее волосы пламенели, а зеленые крапинки в серых глазах, обычно приглушенные, светились изумрудом. Но больше всего его ослепила ее улыбка. Он невольно улыбнулся в ответ. С полминуты оба, позабыв обо всем, смотрели друг на друга, улыбаясь и не говоря ни слова.

Лили опомнилась первая. Зардевшись от смущения, она опустила глаза и продернула наконец иголку через шов.

– Я еще не готова. Ваш брат сказал: в два часа, а мне нужно еще три минуты, чтобы покончить с этим.

– А что это?

– Капот. У меня нет капота, вот я и перешиваю этот. Подгоняю по размеру.

– Вот оно что.

Он нахмурился, глядя на состоящий из мелких стежков и под руками Лили все удлиняющийся шов.

– Как это получилось, что у тебя совсем нет своей одежды, Лили?

Ее пальцы замерли. Что она говорила на этот счет миссис Хау? Кажется, ее обокрали на какой-то ярмарке.

– Мои вещи украли как раз перед моим приездом сюда.

Слова застревали у нее в горле. Ей невыносимо было лгать Дэвону, но и рассказать ему всю правду она тоже не могла. Время еще не пришло. Торопливо орудуя иглой, Лили закончила шов, в последний раз продернула нитку в петельку, чтобы закрепить узелок, и обрезала ее ножницами.

– Готово. Что скажете?

Она расправила и подняла капот обеими руками, моля Бога, чтобы Дэвон не задавал больше вопросов.

– Это не твой цвет, – мягко возразил он. Лили улыбнулась в ответ, как ему показалось, несколько загадочно.

– Я сказал что-то смешное? Тут она откровенно рассмеялась.

– А чей же это цвет, как по-вашему? Дэвон еще раз взглянул на капот, потом перевел взгляд на Лили. Его осенило.

– Миссис Хау?

– Вот именно! Клей сказал, что я могу воспользоваться ее одеждой (она оставила все, полный гардероб!), чтобы выкроить пару вещей для себя. И вот моя первая попытка.

Лили критически осмотрела дело своих рук и решила, что неплохо постаралась, хотя насчет цвета он, конечно, был прав. Бросив на него вопросительный взгляд, она смутилась.

– Я вижу, вам не нравится.

– Да нет, ничего страшного, – Дэвон взял у нее из рук грубую хлопковую ткань и сделал вид, что рассматривает ее. – Ты отлично шьешь.

Ему была ненавистна сама мысль о том, что Лили вынуждена перешивать чьи-то безобразные обноски (а уж тем более нечто, принадлежавшее раньше миссис Хау), чтобы было что надеть. Он готов был купить ей любую одежду, любые наряды, все, что угодно. Но сперва им надо прийти к соглашению, а заводить об этом разговор пока еще рано: она еще слишком слаба.

– Все в порядке, – заверила она его, не правильно истолковав его молчание. – Меня не пугает, что эти вещи принадлежали ей, честное слово. Даже наоборот, – тут Лили улыбнулась и смущенно отвела взгляд, – уж если хотите знать всю правду, мне нравится их резать. Тут есть.., какая-то ирония, вы не находите? Даже эти шлепанцы принадлежали ей. Мне они велики на несколько миль, – она вытянула ногу вперед, чтобы показать ему, – но мне нравится их носить, тут уж ничего не поделаешь. По-вашему, это ребячество?

Дэвон усмехнулся, потом рассмеялся в голос.

– Да нет, я тебя прекрасно понимаю. Лили вспыхнула, словно он отвесил ей необычайно лестный комплимент. Он взял ее за руку.

– Ну что ж, встань, посмотрим, как он будет на тебе сидеть. Если окажется, что ты в нем тонешь, считай, что последнее слово все-таки осталось за миссис Хау.

Казалось невероятным, что он, вернее, они могут вместе, вот так запросто подшучивать над его бывшей экономкой. Но мысль об этом наполняла радостью сердце Дэвона: он понимал, что нет и не может быть более красноречивого свидетельства выздоровления Лили, как телесного, так и духовного.

Едва не наступая на подол, она встала в слишком длинной ночной рубашке с чужого плеча. Рубашка была старомодная, с высоким воротом, наглухо застегнутая и – уж конечно! – не прозрачная. И все же Лили смутилась, стоя перед ним в одной рубашке, ведь он-то был полностью одет! Глупая, напомнила она себе, он видел тебя в чем мать родила, так о чем теперь толковать? Снявши голову, по волосам не плачут! И все же…

– Ну давай, суй руки в рукава! Вот так. Лили стояла смирно, пока Дэвон расправлял капот у нее на плечах и застегивал на груди обтянутые сутажом крючки. Никакого восторга ее рукоделье у него не вызвало, но надо же было сказать ей хоть какое-то доброе слово! Он сказал единственное, что в данных обстоятельствах было правдой:

– Как раз впору.

Однако сама Лили была в восторге.

– Действительно, точно впору! Конечно, не мне об этом говорить, но сидит просто бесподобно.

Встав в позу прямо перед ним, она сделала величественный поворот, по-детски довольная собой.

"Это ты бесподобна”, – подумал Дэвон.

Он взял ее под руку и неторопливым шагом повел из комнаты в коридор.

– Клей сказал, что сегодня какой-то особый случай, а не просто мой первый выход на свежий воздух. Вы знаете, о чем речь?

– Ха! Я вижу, он решил выжать из этого случая все, что только можно.

– Из какого случая?

– Он всем рассказывает, что сегодня прощается со своей “свободой”. Завтра он начинает работать на руднике.

Они остановились на вершине лестницы. Лили приподняла подол, моля Бога, чтобы не споткнуться в своих просторных ковровых тапочках. Но не успела она сделать и шага, как Дэвон обнял ее одной рукой за плечи, а другой подхватил под колени и поднял на руки.

– Нет-нет, я могу сама, честное слово, я вполне…

– Тихо! Я рисковать не собираюсь, – отрезал он. Это было правдой, но им двигали и иные, более корыстные причины: неодолимое желание обнять ее. Она сильно исхудала за время болезни, и все же, ощутив живое, реальное прикосновение ее тела, Дэвон почувствовал, как заполняется в его душе некая пустота, о глубине которой не подозревал даже он сам.

Пока он нес Лили по лестнице и по прохладным коридорам полутемного дома, оба не проронили ни слова: волнующее молчаливое ощущение близости вытеснило тот веселый и легкомысленный обмен шутками, к которому они начали привыкать в последнее время. Дэвон остановился на пороге широкой тенистой террасы. Лили тихонько вздохнула, обхватив руками его плечи и глядя, как бьется жилка у него на шее. Если бы он хоть на дюйм повернул голову, их губы могли бы соприкоснуться. Легкий ветерок доносил из сада манящий запах роз, море что-то тихо шептало в отдалении. Выразительное молчание продолжалось. У нее мелькнула смутная мысль, что следовало бы спросить, почему они здесь стоят, но она и так знала ответ, а задать вопрос означало разрушить очарование. Больше всего на свете ей хотелось положить голову ему на плечо и прижаться губами к бьющейся жилке на шее. Или шутливо укусить его за ухо. Секунды лениво текли, сменяя друг друга, но оба они не замечали времени. Наконец Лили прошептала.

– Я, наверное, тяжелая.

Он мог бы держать ее на руках весь день и всю ночь. Всю жизнь.

– Легкая, как перышко.

Тут же спохватившись, что привел слишком банальное сравнение, Дэвон решил исправить ошибку.

– Как лилия, – сказал он, глядя на ее нежный, выразительный рот. – Прекрасная лилия на длинном стебле, белая, как твоя кожа.

Ее ответом стал долгий вздох. Его дыхание тоже участилось: Лили почувствовала, как бурно вздымается и опадает его грудь рядом с ее собственной. Желание поцеловать его было подобно шампанскому в высоком бокале, вскипающему и грозящему перелиться через край.

– Дэв, – проговорила она севшим голосом и закрыла глаза.

– Ну вы идете или нет? – раздался из-за скрывавшей их (как им казалось) ажурной решетки, увитой ломоносом и сассапарелью, капризно-веселый голос Клея. – В чем дело? С Лили все в порядке?

Дэвон что-то тихо прорычал, полностью выразив переполнявшее их с Лили общее чувство, и спустился из-под навеса террасы на вымощенную каменными плитами дорожку.

– Ну наконец-то! Я уже собирался идти вас искать. С театральным стоном Клей поставил на поднос недопитый стакан лимонада и отложил газету. Затем он спустил свои босые ноги с края ажурного садового столика из кованого железа и поднялся.

– Да я уж вижу: ты просто с ума сходил от беспокойства, не зная, куда мы подевались, – усмехнулся Дэвон Он бережно поставил Лили на ноги и пододвинул ей стул. Ни он, ни она не взглянули друг на друга, но у обоих на губах были совершенно одинаковые, едва заметные таинственные улыбки.

– Лили, вы сегодня чудесно выглядите, – галантно заметил Клей. – Какое цветущее личико, какие розочки на щеках!

– Спасибо, – ответила Лили, подумав при этом, что насчет розочек на щеках он, наверное, не соврал.

– Хотя, по правде говоря, я невысокого мнения об этом капоте. Не обижайтесь, но это не ваш стиль.

– Да, мне уже говорили. – Она сделала глубокий вздох. – Как замечательно оказаться на воздухе. Сегодня изумительный день.

– Верно! А знаете, для меня он последний. Отныне мне предстоит погружаться в беспросветный мрак источающих сырость штолен со свечой на шляпе и, подобно кроту, прокладывать тоннели в недрах земли.

Дэвон с досады закатил глаза.

– Клей вбил себе в голову, что ему придется работать рудокопом, и никак не может отрешиться от своих детских фантазий, – объяснил он Лили. – На все готов, лишь бы его пожалели.

– Понятно. – Она улыбнулась Клею через стол и спросила:

– Зачем же заниматься работой, если одна мысль о ней вам ненавистна?

– Потому что Дэв меня пилит денно и нощно! Я больше не в состоянии выносить его попреки, – живо ответил Клей и театральным жестом поднял стакан. – Давайте выпьем за мой последний день на поверхности земли, – предложил он.

Дэвон хмыкнул и налил себе в стакан лимонаду из стоявшего на столе кувшина. Одновременно он, выжидательно подняв брови, пододвинул к Лили нечто в стакане, накрытом салфеткой.

– О, нет, только не это, – простонала она, увидев, что это. – Нечестно!

В стакане было “укрепляющее” средство доктора Марша, вязкий желтоватый отвар, не менее гнусный на вкус, чем любое из зелий местной колдуньи Кэбби Дартэвеи. Лили приходилось выпивать по стакану этой гадости каждый день.

– Я знаю, Дэвон, это вы мне назло. Хотите поквитаться. Не очень-то благородно с вашей стороны.

– Как вы могли заподозрить меня в столь низком коварстве? Уверяю вас, мисс Лили, я оскорблен до глубины души.

Она засмеялась. Никогда раньше ей не приходилось видеть его в столь игривом расположении духа.

– Хорошо, что вы мне напомнили! Я провозглашаю новый тост. – Голос Клея прозвучал непривычно серьезно, и это отвлекло их друг от друга. – Я так и не успел поблагодарить вас. Лили, за то, что выходили Дэва, когда он был ранен. Это случилось по моей вине; из-за меня он впутался в эту дурацкую передрягу. Все могло закончиться очень скверно, и если этого удалось избежать, то в значительной степени благодаря вам. – Он вновь поднял стакан. – За вас. Лили. С дружеской благодарностью от всей души.

– Слушайте, слушайте! – тихо поддержал его Дэвон.

Братья выпили, а Лили так и осталась сидеть, что-то неслышно бормоча, глядя на свои руки и рассеянно двигая стакан кругами по поверхности стола.

– Тебе все-таки придется выпить, – напомнил ей Дэвон, и все трое смущенно рассмеялись.

– Ну ладно.

Лили крепко зажмурилась и осушила стакан в четыре героических глотка, передернув плечами и громко застонав от отвращения.

– Вот и умница, – ласково сказал Дэвон. У нее увлажнились глаза, но она счастливо улыбнулась в ответ, словно во второй раз за день услышав самый желанный комплимент.

Клей как зачарованный переводил взгляд с брата на Лили и обратно.

– Итак, завтра вы начинаете новую работу. Она могла бы сказать “новую жизнь”. Ей казалось немного странным, хотя и объяснимым, что ни один из них прямо не упомянул о том, чем Клей занимался раньше, до поступления на новую работу. Тем или иным образом его прежняя работа повлияла на всех троих, но чувство такта, порожденное хорошим воспитанием, не позволило им выразить свои мысли вслух.

– Стало быть, вы будете помогать мистеру Моргану? – спросила Лили.

Это был невинный вопрос, поэтому внезапно помрачневший взгляд Клея сбил ее с толку. Ей хотелось откусить себе язык.

– Да.

Односложный ответ был наполнен каким-то скрытым смыслом, разгадать который ей было не под силу. Лили бросила беспомощный взгляд на Дэвона.

– Только на первых порах, – невозмутимо пояснил он. – Клей должен выяснить, нравится ли ему эта работа. Ну а потом.., все можно устроить как-то иначе.

Лили поняла, что, сама того не желая, коснулась темы, которая ее совершенно не касалась. Она вновь принялась смущенно двигать по столу стакан. Поскольку никто больше не заговорил, ей пришлось прервать молчание:

– Можно мне немного лимонада?

Клей с явным облегчением потянулся за кувшином.

Дэвон отпустил какое-то банальное замечание, разговор опять стал общим, вскоре все трое снова повеселели. Лили наслаждалась чудесным, непривычным для нее чувством товарищества. Ее приняли в компанию. Привязанность, существовавшая между братьями, была очевидна, и возможность присоединиться к их шутливой перебранке представлялась ей редкостной привилегией. Давно уже она не чувствовала себя такой счастливой. Ей нравилось наблюдать, как они подшучивают друг над другом: их взаимопонимание выходило за рамки обычных братских чувств. Лили испытала даже нечто вроде зависти, видя, с какой легкостью Клей вызывает на лице у Дэвона веселую улыбку, но эта зависть ничуть не помешала ей радоваться необычайно приподнятому расположению духа, в котором пребывал хозяин Даркстоуна. Ей даже в голову не приходило, что ее собственное присутствие играет в этом деле какую-то роль. Она не подозревала, что Клей не меньше, чем она сама, поражен и заинтригован прекрасным настроением брата, обычно столь ему несвойственным.

– Извините. День добрый.

Дэвон взглянул на своего управляющего, остановившегося на почтительном расстоянии и мнущего в руках широкополую черную шляпу.

– Артур! – кивком приветствовал он Кобба. – Я вам нужен?

– Надо поговорить.

Дэвон отодвинул свой стул и подошел к Коббу.

Произошел короткий разговор, затем хозяин Даркстоуна вернулся к столу.

– Придется мне съездить поглядеть на коттедж Роберта Слоупса. Кобб говорит, что вчерашней ночью его жена пыталась устроить пожар.

Он взглядом пресек попытку Клея обратить все в шутку, и Лили ясно увидела, в чем состоит основная разница между братьями. Интересно, подумала она, вот если бы Клей был первенцем, стал бы он вести себя более ответственно? Или различие лежит глубже и не зависит от старшинства?

– Позаботься о Лили, – велел Дэвон брату с улыбкой, ничуть не смягчившей серьезности приказа. – Не позволяй ей переутомляться. Через пару часов я вернусь.

Когда же хозяин Даркстоуна обратил свою улыбку на нее, сердце Лили забилось учащенно. Она проводила его взглядом, любуясь его походкой и плавным, упругим покачиванием широких плеч при ходьбе, пока он не скрылся из виду вместе с мистером Коббом.

Ощутив пристальный взгляд Клея, Лили повернулась к нему, но тотчас же опустила голову, чтобы скрыть смущение. Она поняла, что позволила ему слишком многое прочитать на своем лице. Что он думает о ней – о девушке, еще недавно одетой в застиранный чепец и фартук и приносившей ему завтрак на подносе? Теперь, находясь под защитой и опекой его брата, она… Кем она должна считаться? Компаньонкой? Об этом Лили не имела понятия. Клей, наверное, удивлен этим внезапным поворотом событий до крайности, хотя вряд ли больше, чем она сама. Увидев, что он по-прежнему наблюдает за нею с веселым любопытством, Лили спросила первое, что пришло в голову:

– Каким образом мистер Кобб потерял руку? Клей удивился неожиданному вопросу, но ответил охотно:

– Это случилось очень давно, когда ему было четырнадцать лет. Отец Кобба служил управляющим у нашего отца. Мы вместе выросли в Даркстоуне, вместе играли, как братья. Когда мне было четыре, мы с Дэвом и Коббом однажды пошли туда, где нам запрещалось играть: в заброшенный оловянный рудник. Его в конце концов засыпали и сровняли с землей, но в ту пору еще можно было залезть в главную штольню, если рост позволял и любопытство тянуло. Как раз наш случай.

– Что же произошло?

– Я не очень хорошо все помню, но, в общем, я каким-то образом умудрился забраться в боковой штрек, такой узкий, что там можно было передвигаться только ползком. Крепления в нем сгнили. Я испугался и не смог сам вылезти. Дэв заполз туда, чтобы меня вытащить, и тут перекрытие начало трещать. Мы оказались в ловушке.

– А сколько лет было Дэвону?

– Десять. И тогда Кобб тоже залез туда и подпер плечами крышу, чтобы мы могли выбраться. А в последнюю секунду все обрушилось прямо на него. Руку раздробило, пришлось отнять кисть.

– Ужасно, – вздохнула Лили, вообразив, как это было. – Вы, наверное, чувствовали себя очень… – Она смущенно умолкла.

– Виноватым? Конечно, мне бы следовало… Но я был таким маленьким… Больше всех переживал Дэв.

Так и должно было быть, подумала Лили. Даже в десятилетнем возрасте он взвалил на себя бремя ответственности за несчастный случай с Коббом.

– Дэв у нас всегда был взрослым, – заметил Клей, словно прочитав ее мысли. – Даже в детстве он был серьезным не по годам и все принимал близко к сердцу, совсем как наш отец. Он все переживал глубже, чем другие люди, и уж конечно… – Клей смущенно засмеялся, – больше, чем я. И иногда страдал от этого.

– Ясно, – кивнула Лили, хотя в действительности ей мало что было ясно, а природная сдержанность не позволяла задавать вопросы.

– Вы знаете о жене Дэва?

Лили вздрогнула. Неужели у нее на лице все написано?

– Нет, я.., то есть я слыхала, что она умерла.

– Да, она умерла. Ее звали Маурой.

Клей вытянул голые ступни на сиденье стула, с которого только что встал Дэвон, откинулся назад и сложил руки на груди. На нем не было ни камзола, ни жилета, рукава рубашки были закатаны до локтей. Он выглядел в точности как праздный сельский сквайр, отдыхающий у себя дома, но Лили заметила, как напряженно сжались его губы, а в красивых голубых глазах, более светлых, чем у брата, появилось незнакомое ей серьезное выражение.

– Дэвон влюбился в нее, когда ему было двадцать три. Она была наполовину ирландкой, наполовину француженкой. Черноволосая, с очень белой кожей. Очень красивая. Она была гувернанткой старшей дочери моей сестры. Нечего и говорить, это был неподобающий брак.

– Да, конечно, – еле слышно согласилась Лили, – совсем неподобающий. Я понимаю.

– У них был тайный роман, но Дэв не мог на этом остановиться. Не знаю, в чем тут было дело, в его безумной страсти к ней или в чувстве чести, но он решил жениться на ней. Можете себе представить, что переживала вся семья.

– Наверное, это стало для них сильнейшим потрясением.

– Они были в ужасе. Отец пригрозил лишить его наследства, все старались его отговорить, даже когда Дэв узнал, что она беременна, и сказал им об этом. Словом, он твердо решился и заявил всем, что должен жениться на матери своего ребенка, и ему плевать, будь она хоть простой коровницей.

Клей взял свой стакан и отхлебнул глоток лимонада. Лили сидела совершенно неподвижно, заплетая косичками бахрому шнура, служившего поясом ее капота, и ждала.

– Он женился на ней. Отец, конечно, не лишил его наследства, это была пустая угроза. Дэв мог бы привезти ее сюда или в дом нашей матери в Девоншире, но вместо этого он на свои собственные деньги купил ферму в Дорсете и поселился там. Она была родом из Дорсета. Он думал ее порадовать.

Клей скорчил гримасу и вновь замолчал, словно воспоминания об этой истории причиняли ему боль.

– Вы можете не рассказывать, если не хотите. Он торопливо покачал головой.

– Не знаю, как они там жили, потому что Дэвон старался об этом не говорить. Родился ребенок. Его назвали Эдвардом – в честь нашего отца. А восемь месяцев спустя Маура взяла все деньги, какие были в доме, и сбежала со слугой Дэва. Один Бог знает, что ими двигало, но они прихватили с собой и ребенка.

– О Боже.

– Дэв бросился в погоню. Поиски заняли несколько недель, но в конце концов он обнаружил своего сына в Крюкерне. Ребенок, заболевший оспой, был оставлен Маурой на попечение какой-то старой женщины, чтобы она и ее любовник могли путешествовать без помех. Когда Дэвон нашел его, маленький Эдвард был уже мертв. А вскоре он отыскал и сбежавших любовников – в общей могиле для нищих в Уэймуте. Они ждали попутного корабля, чтобы отправиться во Францию, когда болезнь настигла и их.

Клей поднялся и подошел к ступеням террасы, откуда была видна глубокая синева Ла-Манша. Лили осталась на месте. Она прижала пальцы к губам и, зажмурившись, с трудом удержала подступающие слезы. Дэвон. Как ей хотелось увидеть его прямо сейчас, обнять его. Ужасный рассказ наполнил ее душу скорбью. Но, сочувствуя горю отца, потерявшего младенца-сына, она в то же время ощутила в своем сердце убийственную ледяную ненависть к женщине по имени Маура. Раньше Лили случалось иногда думать об умершей жене Дэвона, но, пока она ничего о ней не знала, эта женщина не вызывала у нее никаких иных чувств, кроме редких всплесков любопытства, смешанного с грустью. Теперь она видела Мауру совершенно отчетливо: ее черные волосы и белую кожу, ее коварную, продажную душу. Маура. Даже это имя стало для Лили ненавистным. Ей хотелось задушить эту женщину голыми руками.

Немного овладев собой и успокоившись, она встала и подошла к Клею. Его лицо было мрачно, наверное, на нем отражались те же чувства, что владели и ею.

– Спасибо, что рассказали мне.

– Сам не знаю, зачем я это сделал, – признался он, улыбнувшись одними глазами. – Может, потому, что Дэв выглядит сегодня почти счастливым.

Лили отрицательно покачала головой.

– Боюсь, вы напрасно считаете, что это моя заслуга. Но он.., дорог мне, и я вам благодарна за то, что вы рассказали мне его историю. Он.., никогда бы этого не сделал.

Они стояли бок о бок, глядя на прибой, беспокойный и высокий, как всегда во время прилива, и думая каждый о своем.

Через минуту он возобновил свой рассказ:

– Дэвон вернулся в Корнуолл и целый год жил как отшельник. Никто из нас не мог ему помочь. Он был просто недосягаем. Утешения искал только в бутылке. Ничего ужаснее этого времени я не помню, – доверчиво признался Клей, повернувшись, чтобы взглянуть в глаза Лили. – Прежде мы были так близки, а после того, как это случилось, он даже со мной не мог говорить. Мне его не хватало, – добавил он простодушно. – А потом умер наш отец. Есть в этом какая-то ирония, но именно его смерть помогла Дэву начать выздоравливать. Он наконец-то сумел выйти из своей скорлупы и взглянуть на людей. Его мир был черен, но он понял, что может в нем выжить. Это принесло нам утешение, особенно матушке, она была просто убита всем случившимся. А потом он душой и телом отдался управлению Даркстоуном. Дело было, конечно, не в деньгах: он мог бы жить по-царски до конца своих дней, не шевельнув и пальцем. Но, я думаю, ему нужна была работа, ежедневный распорядок, чтобы вернуть себе душевное равновесие.

Клей вновь улыбнулся ей, и на сей раз это была настоящая улыбка.

– Он все еще не тот брат, которого я знал с детства, но сейчас ему гораздо лучше, чем было пять лет назад. И думайте что хотите, мисс Траблфилд, но отчасти это из-за вас.

Слова прозвучали легко и просто. Клей не мог даже вообразить, какое впечатление они произвели на Лили. Она отвернулась, опасаясь, что ее лицо опять выдаст ее. Мысль о том, что она что-то значит для Дэвона, что он может быть к ней неравнодушным… Но нет, в глубине души она знала, что это невозможно. Клей просто добр и к тому же наивен. Дэвон всегда проявлял к ней совершенно определенный интерес. По крайней мере, теперь, выслушав рассказ Клея, она стала лучше понимать, что ему мешает, почему он не может увидеть в ней (или в любой другой женщине) нечто большее, чем просто временную напарницу в постели, которой утром платишь и отсылаешь ее прочь, а если уж она оказалась на редкость хороша, оставляешь при себе до конца месяца.

– Вы тоже можете думать что хотите, – ответила Лили, старательно подражая его легкомысленному тону, – но то, что Дэвон испытывает ко мне, это всего лишь приятная смесь благодарности и вины, что само по себе замечательно. Со стороны простой служанки, если у нее имеются хоть какие-то мозги в голове, было бы глупо не использовать столь блестящую возможность, как вы считаете? Если я правильно разыграю свои уарты, может, мне даже удастся заставить его разориться на новый капот. И тогда мне больше не придется выслушивать несправедливые насмешки по этому поводу.

– Вы не служанка.

Ее шутливая улыбка одеревенела, сердце на мгновение перестало биться. Не может же он знать, как обстоят дела, нет-нет, это просто невозможно!

– Если бы это было так! – проговорила Лили с легкой грустью в голосе.

– Вы прелестная юная леди, очевидно, переживающая нелегкие времена. Думаю, Дэв вряд ли сделал бы более удачный выбор, если бы увлекся какой-нибудь герцогиней.

Она не успела остановить слезы, стремительно подступившие к глазам и побежавшие по щекам. Это все из-за болезни, твердила Лили себе в оправдание. После болезни она ослабела и стала слишком чувствительной. Доброта Клея оказалась последней каплей.

Он тихонько рассмеялся и утер ей слезы, потом взял ее за руку и повел к дому.

– Хватит с вас на сегодня треволнений, мисс Лили. Отправляйтесь в постель и отдыхайте до самого вечера.

– Но я…

– Никаких возражений! К субботе вы должны быть в полной форме.

– А что будет в субботу?

– Как это “что”? Ваша первая настоящая прогулка. Пикник! Я продаю “Паучка”, разве Дэв вам не говорил? Это мой корабль. Хочу показать его вам, пока он еще мой. Вы мне поможете с ним проститься по-человечески. Он стоит в устье Фауи, ниже Лоствизиля. Что вы на это скажете?

– Ну.., я не знаю. А Дэвон поедет?

– Можете не сомневаться, непременно поедет. Неужто вы думаете, что он оставит вас со мной наедине?

– Что за глупости вы говорите, – укорила она его с улыбкой. – Да, конечно, я поеду. С радостью.

Глава 17

Лили разбудил пронзительный и жалобный крик чаек. Несколько секунд она не могла понять, где находится. Чьи-то тяжелые шаги над головой совсем сбили ее с толку. Потом она услыхала плеск волн, ощутила легкое покачивание пуховой перины, на которой лежала, и тут память вернулась к ней. Она находилась на борту “Паучка” и сейчас отдыхала в капитанской каюте.

Это была прекрасная каюта. Лишенная роскоши (для этого в ней не хватило бы места), но удивительно уютная, хотя и по-мужски скупо обставленная. Для Лили это оказалось настоящим открытием. Несмотря на все свое безграничное обаяние и бесконечную доброту по отношению к ней, “молодой хозяин” был не тем человеком, которого она могла полностью принять всерьез. Однако теперь, побывав на его корабле и выслушав его восторженный, исчерпывающий и необычайно утомительный рассказ о несравненных мореходных качествах любимого судна, Лили поняла, что ей следует пересмотреть свое мнение. Клейтон Дарквелл, как и полагалось младшему сыну владетельного дворянина, был, несомненно, безалаберным, беспечным и незрелым юным недорослем, но во всем, что касалось мореплавания, знал дело до тонкостей. Тут ему не было равных.

При этом, как истинный энтузиаст, он был проникнут фанатичной убежденностью в том, что все окружающие разделяют его увлечение.

– Я знаю, о чем вы думаете, – заявил он Лили ровно через полминуты после того, как она вышла из кареты с гербом Дарквеллов и впервые увидела “Паучка”, стоящего на якоре в живописном устье реки. – Вам кажется, что при своих малых размерах шлюп слишком перегружен оснасткой. Но именно это делает его таким быстроходным! – И он начал с жаром объяснять особенности конструкции корабля.

Лили и Дэвон обменялись насмешливыми взглядами. Наконец Клей свистнул, и над бортом шлюпа показалась чья-то голова. Человек помахал рукой. Вскоре к ним подплыла небольшая одномачтовая лодка, которую Клей назвал люгером. На веслах сидел тот самый человек, что махал им с борта, и через несколько минут все они вместе оказались на палубе “Паучка”.

Человек по имени Уайли Фолк, первый помощник Клея, последние две недели был занят “ремонтом” шлюпа. Когда Лили, ни о чем не подозревая, спросила, что за ремонт потребовался столь прекрасно оснащенному кораблю. Клей лишь загадочно подмигнул, зато Дэвон скорчил страдальческую гримасу и ответил за него:

– Сущие пустяки. Надо было устранить двойное дно и тридцатифутовый бушприт, поскольку возможные покупатели могли бы счесть подобные усовершенствования несколько экстравагантными. И к тому же незаконными.

Осмотрев корабль сверху донизу, Лили почувствовала себя смертельно уставшей. Дэвон заметил это раньше, чем она сама решилась раскрыть рот, и настоял на том, чтобы она прилегла отдохнуть в каюте Клея.

Проснувшись, Лили почувствовала себя великолепно. Но который же теперь час? Сквозь единственное круглое окошко (вроде бы оно называется иллюминатором), расположенное высоко на стене (нет, это, кажется, не стена, а.., как же се называть? Переборкой? Перегородкой?), виднелось безоблачное розоватое небо. Лили осторожно потянулась (ребра все еще побаливали, любое резкое или неосторожное движение могло причинить ей острую боль) и села. Удивительно удобная постель, совсем не такая, какую можно было ожидать на разбойничьем судне. Ей пришло в голову, что капитан “Паучка”, вероятно, время от времени принимал дам в своей каюте, на этом самом ложе. Раздался негромкий стук в дверь.

– Войдите!

Это был Дэвон. При виде его в ее душе всколыхнулось глубокое радостное чувство. Она улыбнулась ему ласковой приветственной улыбкой. Дэвон не стал наряжаться ради прощального визита на “Паучок”: на нем была его обычная темно-синяя суконная куртка и штаны до колен из оленьей кожи, но, по мнению Лили, он был красив, как никогда. Ему пришлось наклонить голову, чтобы втиснуться в низкий проем; как только он вошел, его крупное тело заполнило собою всю каюту, и она стала казаться еще меньше. В руках он держал объемистый бумажный пакет и смотрел на Лили таким взглядом, что она застеснялась.

– Привет, – робко сказала Лили. – Я только что проснулась.

– Я так и понял. Хорошо выспалась?

– Спасибо, замечательно. Который час?

– Полагаю, около шести.

– Шести! Боже мой, вы с Клеем, наверное, давно уже хотите вернуться домой. Почему же вы меня не разбудили?

– В этом нет нужды: мы решили остаться.

– Остаться?

– Переночевать. Вернемся утром. Клей решил устроить прощальный ужин на палубе, ты не возражаешь? Мы подумали, что поездка в два конца в один и тот же день может тебя еще больше утомить.

– Вовсе нет. Я…

– Понимаешь, Клею очень хочется остаться. Он говорит, что это его последняя ночь на “Паучке” и он предпочитает провести се с друзьями.

– Вот как. – Лили была глубоко растрогана тем, что Клей записал ее в число своих друзей. – В таком случае я с удовольствием останусь.

– Прекрасно.

Дэвон подошел ближе.

– Тут кое-что для тебя, Лили. Для сегодняшнего вечера, – и он положил пакет на постель рядом с нею.

– Что это?

– А вот открой и увидишь, – ответил он с таинственным видом.

Похоже, он был весьма доволен собой. Лили потрогала завязанный бантиком шпагат, которым был перетянут сверток, и улыбнулась ему. Он никогда раньше не дарил ей подарки.

– Спасибо.

– На здоровье. Тут на столике есть свечи, если тебе понадобится дополнительное освещение, – сказал Дэвон и направился к двери. – Мистер Фолк совершил чудо и устроил для нас настоящий пикник. Все уже готово. Клей просил передать, чтобы ты поторопилась – он умирает с голоду.

Лили рассмеялась.

– Я буду готова через две минуты.

Опять он поглядел на нее с загадочным видом.

– Может понадобиться чуть больше времени.

И, не сказав больше ни слова, ушел.

* * *

– Ей понравилось?

– Не знаю, я вышел прежде, чем она успела открыть.

Клей протянул брату кружку рома с лимонным соком и вновь оперся спиной о грот-мачту, любуясь закатом.

– За контрабандный ром и французские шелка, – провозгласил он, ухмыляясь.

Дэвон окинул его недоверчивым взглядом.

– За последний контрабандный ром и французские шелка. Я уверен, ты именно это хотел сказать.

– Ну, разумеется, – заверил его Клей, опустив подозрительно блеснувшие глаза.

Они выпили.

Стоял отлив; ловцы устриц прыгали с берега и расхаживали среди илистых отмелей в поисках добычи. В отдалении грациозно прошествовала цапля. Вот она остановилась и замерла, спрятав голову под крыло. Но Дэвон сидел, уставившись в одну точку, и ничего этого не видел. Он ждал только одного: появления Лили в нежно-розовом наряде из роскошного шелка с низким вырезом и длинными рукавами, с пышными, многослойными юбками, отделанными тончайшим брюссельским кружевом. Распустит ли она волосы? Если да, то красноватый закат будет посрамлен. Ах, если бы он мог припасти для нее на сегодняшний вечер еще и туфли! К примеру, французские атласные башмачки с маленьким закругленным каблучком. И еще драгоценности.

Нефрит и аметисты, сапфиры и аквамарины. Ей пойдут изумруды и бриллианты, конечно, тоже. Скажем, колье и браслеты на ее тонких запястьях. Мысленно он уже видел ее с золотыми серьгами в ушах и кольцами, унизывающими длинные пальцы. А в волосы, в эти чудесные, мягко вьющиеся волосы можно вплести жемчужные нити.

Услыхав на трапе ее шаги, Дэвон посреди разговора повернулся спиной к Клею, чтобы встать и предложить ей руку. Вот ее голова и плечи показались в отверстии люка. Взволнованная улыбка предвкушения чуда потухла и исчезла с его лица, он остановился как вкопанный на полпути к ней. На ней было серое канифасовое платье горничной. Дэвон сунул руки в карманы и уставился на Лили, не говоря ни слова.

Она заметила по его глазам, как он рассержен, хотя и пытается это скрыть. Клей подошел и встал рядом с братом. Лили благодарно оперлась на его протянутую руку и вышла на палубу. Односложно отвечая на чересчур оживленную болтовню Клея и тихонько потягивая мадеру из предложенного им бокала, она не отрываясь следила за Дэвоном. Через несколько минут его напряженно сдвинутые плечи расслабились, он даже сделал попытку присоединиться к общему разговору. Лили храбро придвинулась к нему поближе. Клей продолжал что-то рассказывать о своем корабле. Дэвон наконец-то взглянул ей прямо в лицо, и она воспользовалась этим, чтобы послать ему извиняющуюся улыбку в надежде, что он поймет. Его суровый взгляд смягчился, и ее сердце радостно забилось в ответ. Она с трудом удержалась от желания взять его за руку и провести пальцами по окаменевшей линии скулы, однако поверх края своего бокала послала ему пылкий взгляд, говоривший “спасибо”.

Над рекой царило затишье, теплый воздух обволакивал их. Солнце бросило на воду последний отблеск и скрылось в низких облаках на горизонте. Небо изменило цвет с золотистого на ржавый, на берегу в сосновом лесу заухал филин. Клей зажег фонарь и широким жестом пригласил их к накрытому на плоском днище перевернутого ялика ужину, состоявшему из мясного рулета и фруктового пудинга. Они съели его, сидя на ящиках от спасательного линя.

Разговор получился оживленный и беспорядочный. Он начался с вызывающего и – как догадалась Лили по выражению лица Дэвона – давно набившего оскомину заявления Клея о том, что занятие контрабандой (Клей именовал ее “свободной торговлей”) проистекает из присущего большинству людей стремления обойти закон и что даже честный человек испытывает радостное волнение и подъем духа, когда ему удается нечто в подобном роде. Клей стоял на том, что, пока проклятое правительство облагает таможенными пошлинами более тысячи видов иностранных товаров, рядовые граждане будут по-прежнему без зазрения совести нелегально ввозить в страну чай, соль, коньяк, шелк – даже игральные карты! – при малейшей возможности. Дэвон не менее горячо доказывал, что контрабанда подрывает экономику, но согласился с тем, что следует снизить таможенные сборы на спиртное, мыло и все прочее. Однако, настаивал он, сознательные граждане должны действовать в рамках закона, который, кстати, дает им такие права и свободы, какими не может похвастаться ни один другой народ в мире, и находить законные пути изменения устаревшей системы сбора налогов, акцизов и пошлин.

У ног братьев стоял бочонок, вмещавший пол-анкера [2] мармандского коньяка, о происхождении которого никто из присутствующих тактично не упомянул. Горячность Клея в споре возрастала по мере потребления Золотистого напитка. Правительство, на защиту которого встал Дэвон, он сделал мишенью насмешек, подвергнув ряду язвительных замечаний распространенное мнение о том, что беднякам следует быть более бережливыми и что они сами виноваты, если не умеют жить по средствам. Жирные старые подагрики в парламенте, говорил он, лицемерно твердят, что все дело не в бедности, а в расточительстве. И хотят исправлять нравы обездоленных путем обучения их в воскресных школах. Разумеется, заметил он с сарказмом, с одной-единственной целью: не мешать бедным гнуть спину остальные шесть дней недели. Дэвон ответил, что Клей совершенно прав, но, чтобы изменить положение, нужно дать беднякам работу, к примеру, на медных рудниках, а не раздавать им в виде милостыни доходы от контрабанды.

Лили слушала как зачарованная. Никогда раньше ей не приходилось присутствовать при политическом споре между людьми, имевшими реальное влияние на ход событий в государстве. Ее отец весьма условно считал себя вигом [3], да и то лишь потому, что консерваторам он доверял еще меньше. Сидя тихо, почти не участвуя в разговоре, она тем не менее не ощущала себя посторонней. Было совершенно очевидно, что даже в пылу спора братья не забывают о ней. К тому же она не сомневалась, что на деле они куда ближе к согласию, чем могло показаться со стороны, и занимают противоположные позиции по любому поводу просто из любви к спору.

Спина у нее немного заныла. Едва разговор зашел о телесных, духовных и умственных недостатках членов королевской семьи, она извинилась и встала, чтобы полюбоваться луной и звездами. С берега, из-за гряды утесов, послышался унылый и тревожный крик козодоя.

Машинально кивая в ответ на слова Клея, Дэвон не сводил с нее глаз. Глядя на усыпанное звездами небо, Лили стояла на самом краю мерцающего светового круга, очерченного желтоватым огнем фонаря. Даже в поношенном холщовом платье она была прекрасна. Для него это не было новостью: он знал, что она прекрасна, с той самой минуты, как впервые ее увидел. Но раньше он всячески остерегался ее очарования и даже ставил его в вину Лили, стараясь видеть в ней лишь волнующее его женское тело. Что же изменилось? Теперь он знал, какая она. Вопреки своей собственной воле, да и (в этом Дэвон не сомневался) вопреки ее воле тоже, он начал ее понимать. Помимо прекрасного лица, эта девушка обладала добрым и благородным сердцем. Теперь от нее уже нельзя было запросто отмахнуться, как от женщины, недостойной доверия. Слишком много раз она доказала ему обратное. Продолжать по-прежнему сопротивляться ее чарам можно было только из трусости. К тому же он ведь не собирался на ней жениться! Каковы бы ни были последствия их романа, на сей раз он не потеряет все. Такое могло случиться только раз в жизни. С ним это уже случилось, стало быть, больше опасаться нечего. А она была неотразима.

– Ну что ж, – чересчур бодрым голосом произнес Клей, – мне пора.

Лили удивленно обернулась.

– Куда вы собрались?

– Да я пообещал Уайли, что мы с ним сегодня отпразднуем окончание нашей веселой жизни.

– Но…

– В Лоствизиле есть один погребок, где мы с моей командой провели немало счастливых часов.

– Вам действительно необходимо уйти? – ошеломленно переспросила Лили.

Клей бросил лукавый взгляд на Дэвона.

– О, да, мы договорились уже несколько недель назад. Представляете, капитан и его помощник устраивают веселые поминки по добрым старым временам. – Он прошел на левый борт и ловким прыжком перебросил ноги через край, приземлившись точно на веревочный трап. – Доброй ночи вам обоим. Благодаря вам я провел чудесный вечер. Увидимся утром.

Его голова исчезла за бортом. Минуту спустя они услыхали скрип весел в уключинах и плеск воды. Потом наступила тишина.

Клей нарочно оставил их одних! Лили была потрясена. И Дэвон тоже знал все заранее. Она попятилась к борту, глядя, как он медленно подходит к ней.

Он подошел так близко, что даже в бледном свете луны она смогла различить бирюзовый цвет его глаз.

– Как вы думаете, он действительно сможет все это оставить? – стараясь оттянуть время, спросила Лили не совсем твердым голосом, и описала рукой широкую дугу, охватившую и “Паучка”, и реку, и небо.

Но Дэвон не желал говорить о Клее.

– Не знаю, – ответил он. – Почему ты не надела платье, Лили?

Она заглянула ему в лицо, ища признаков гнева, но они окончательно исчезли.

– А зачем вы мне его принесли? – задала она встречный вопрос.

– Чтобы ты улыбнулась. Она улыбнулась.

– Других соображений не было? Он прекрасно понял, что она имеет в виду, и ответил правдиво:

– Я хочу заботиться о тебе.

– Правда? А зачем? Несколько недель назад вы хотели от меня избавиться. Вы предложили мне денег. Вы больше не хотели меня видеть.

Слова Лили ранили Дэвона до глубины души. Интересно, ей самой так же больно, как и ему? Но она не бросала ему обвинений, в ее голосе, звучавшем горестно и печально, не было ожесточенности. И опять он ответил честно:

– Я не знаю, что изменилось.

Но Лили ему не поверила. В разговоре с Клеем она сама назвала его новое отношение к себе “приятной смесью благодарности и вины”. Теперь, когда ей стала известна его история, недоверие Дэвона уже не казалось Лили таким убийственным, как раньше, но тем не менее оно заставляло ее страдать.

– Вы предлагаете мне стать вашей любовницей? Ее прямота покоробила Дэвона, но ему все-таки стало легче.

– Да.

– Я отказываюсь. Я никогда не отдам вам свое тело в обмен на деньги, или красивое платье, или крышу над головой. – Стараясь унять дрожь, Лили взглянула ему прямо в глаза и для храбрости ухватилась рукой за рукав его куртки. Ее голос, так твердо звучавший вначале, перешел на шепот:

– Я отдам его вам просто так. Даром.

Она вовсе не это хотела сказать, мало того, еще минуту назад она даже не думала об этом. Но она любила его. Поняв, что любит. Лили почувствовала боль, потому что вместе с пониманием к ней пришла уверенность, что Дэвон заставит ее страдать. Однако сейчас это не имело значения. Она полюбила его уже давно и не сомневалась, что полюбила навсегда.

Дэвон стоял молча. Она поднесла его руку к губам и поцеловала пальцы. Видно было, как он борется с собой, как пытается справиться с недоверием, и на мгновение Лили пронзила острая ненависть к женщине, которая сделала его таким.

– Дэв, – прошептала она, обнимая его и целуя в губы, – любовь моя. Все так просто.

Дэвон, отстранив ее от себя, заглянул ей в глаза. Взгляд этих ясных серых глаз, такой нежный и такой серьезный, сказал ему, что все ее слова – чистая правда.. Прядь ее волос, подхваченная ночным бризом, защекотала ему щеку, лаская и дразня. Желание вспыхнуло мучительно и неумолимо, но он поцеловал ее со всей нежностью, на какую был способен. Ее губы, подобные влажному шелку, смягчились и раскрылись перед ним. Когда его язык проник внутрь и коснулся ее языка, по телу Лили волной пробежала мучительная дрожь.

– Тебе холодно, дорогая?

Она улыбнулась с закрытыми глазами.

– Нет, но я чувствую себя так… – и она выразила свое состояние тихим стоном, искренним и безыскусно-чувственным.

Дэвон крепче сжал одной рукой се талию и обвел указательным пальцем контуры ее рта, очарованный нежной и бесстрашной улыбкой. Прижавшись лбом к ее лбу, он еле слышно прошептал:

– Я так хочу тебя. Лили, что просто теряю голову. Дрожь возобновилась. Она ухватилась за его плечи и прижалась к нему, ощущая стук сердца – его или свой собственный, сказать было трудно. Подняв руки, она наконец обняла его за шею. Они снова поцеловались. У обоих одновременно перехватило дыхание, тела напряглись, обуревавшая их жажда была так велика, что губ уже не хватало для насыщения.

– Может, спустимся в спальню, – прошептала она, задыхаясь.

– В каюту, – поправил он хрипло. – Тут темно, не споткнись на лестнице.

– На трапе, – в тон ему напомнила Лили. Они спустились, держась за руки. В каюте Клея стояла непроглядная тьма.

– Стой тут, – велел Дэвон, оставив ее в дверях. Послышался глухой удар и шипящий от боли вздох, но ожидаемого проклятья не последовало, вместо него из темноты раздался смех, и звук этого смеха согрел ее. Потом раздался звон кремня об огниво: Дэвон зажег свечу. Поставив ее в подсвечник, вделанный в крышку стола, он от первой свечи зажег вторую и перенес ее на тумбочку рядом с постелью.

Лили затрепетала, когда он подошел к ней. Дэвон взял ее за руки и поцеловал их по очереди, сперва тыльную часть, потом ладони. Большим пальцем он провел по ее ладони: ощущение оказалось таким волнующим, что у нее участилось дыхание.

– Тебе понравилось платье? – спросил он шепотом, касаясь языком бьющейся жилки у нее на запястье.

Лили взглянула через его плечо на платье, лежавшее на постели, там, где она его оставила, вновь аккуратно упаковав.

– О, Дэв, оно такое красивое!

– Последний трофей Клея. Я сказал ему, что хочу подобрать что-нибудь для тебя, и он послал Фолка в один из тайников, где они хранят свою добычу. Но знаешь.., зря я все это затеял…

– Вовсе нет…

– ..потому что оно тебе ни к чему. Совершенно неважно, что на тебе надето. В этом платье или в любом другом, ты все равно останешься прекраснейшей женщиной из всех, кого я когда-либо знал.

Ей хотелось плакать. Она поднесла руки к его лицу и коснулась его. Ее пальцы скользнули ниже, к круто очерченной челюсти, к сильному подбородку, к могучей шее. Его лицо, горящее желанием, выглядело беззащитным, и это редкостное выражение наполнило сердце Лили невыразимой нежностью. Она почувствовала, как он вынимает шпильки из ее волос, и через минуту они упали ей на плечи. Она знала, что не станет его останавливать, что уступит ему во всем, и поэтому ощущала такую слабость, что руки и ноги перестали ее слушаться. Они вновь поцеловались, Лили прижалась к нему всем телом, просунув руки под полы его куртки, чтобы коснуться его спины и широких плеч. Дэвон целовал ее так, что колени у нее неудержимо задрожали, а разум растворился в сладком вине соблазна.

– С другой стороны… – прошептал Дэвон и вновь принялся ее целовать.

Лили, видимо, что-то упустила: что было с одной стороны, раз речь уже зашла о другой? Но спрашивать не хотелось.

Последовало долгое молчание, затем Дэвон сделал вторую попытку.

– С другой стороны, – выговорил он наконец, – как я имел возможность убедиться воочию, ты гораздо красивее вообще без платья.

Лили вздохнула и отодвинулась от него. Напряженно улыбаясь, она замерла в полной неподвижности, пока он расшнуровывал на ней корсаж и снимал платье с плеч. За платьем последовала сорочка, и вскоре ее груди обнажились. Он окинул их взглядом, вполне стоившим самой страстной ласки: Лили почувствовала, как соски твердеют и набухают от одного его взгляда. Затем он коснулся их, и она вздрогнула, как от электрического разряда.

– Ты тоже, – шепнула она, расстегивая на нем рубашку. – Как я могла убедиться раньше.

В мгновение оба они разделись догола. Дэвон протянул руку, чтобы закрыть дверь. Лили улыбнулась, ибо тишина на борту “Паучка”, нарушаемая лишь их собственными вздохами и тихим шепотом, свидетельствовала о том, что, кроме них двоих, на шлюпе никого нет. Но когда он бережно взял ее за плечи и придвинул спиной к двери, она поняла, что его беспокоит вовсе не уединенность.

Дэвон провел руками вверх и вниз по ее телу, погладил живот и, приподняв груди одну за другой, провел языком по шелковистой, молочно-бслой коже. Тихий нежный стон, исторгнутый из ее груди, стал ему наградой. Он наклонился ниже и прижался губами к тому месту под правой грудью, где все еще виднелся кровоподтек.

– Тут еще немного больно, да, Лили?

– Нет-нет! Почти не болит.

Мысль о том, что из-за ее увечий они могут не закончить то, что начали, заставила се замереть.

– Но немножко все-таки болит, – уточнил Дэвон, выпрямляясь. – Придется действовать очень осторожно.

– О, да, – согласилась Лили, облегченно переводя дух и наполняясь радостным предвкушением, – будем действовать очень-очень осторожно.

Она провела руками от его талии к обнаженному торсу, глядя, как в глубине его глаз разгорается темное пламя. Что-то горячее и твердое уперлось ей в живот. Ощутив жаркую и упругую пульсацию, Лили поняла, что для них обоих нет пути назад.

– Раскрой себя. Лили, раскрой для меня, – прошептал он, прижимаясь губами к ее шее.

Она повиновалась и ахнула, ощутив первое легкое прикосновение его пальцев. Свободной рукой он откинул ее голову назад и накрыл ее жаждущий поцелуя рот своими губами. Глубинная ласка его пальцев, проникших в ее лоно, заставила Лили жалобно застонать. Дэвон установил медленный чередующийся ритм проникновения, действуя одновременно пальцами и языком. Очень скоро она начала задыхаться, не в силах перевести дух. Стремительно поднимаясь все выше и выше, се наполняла яростная и неудержимая радость. Лили полностью отдалась этому чувству, потому что уверяла Дэвону, да и выбора у нес не было. Тихонько прошептав его имя, она сдалась.

Он не мог насытиться ею. Ее влажный и чувственный рот был сладок, а се естество отзывалось на движение его пальцев сильным и страстным биением в самой горячей своей глубине. И вот – все произошло удивительно быстро – Лили вдруг подалась назад и откинула голову. Ее глаза, горящие страстью, завораживали Дэвона. Ее взор не отрывался от его лица даже в тот момент, когда эта страсть разрешилась последним безудержным взрывом сокровенного трепета. Он поцеловал се еще раз, растягивая наслаждение до немыслимого предела. Когда все кончилось, Лили тихонько вскрикнула и, содрогаясь, уронила голову ему на грудь.

Долгое время они не двигались. Лили с закрытыми глазами слушала его мерное сердцебиение, отдававшееся ей в щеку, и чувствовала, как ее собственное сердце переполняется любовью. “Я люблю тебя”, – говорила она Дэвону всем своим существом, всем телом, но только не языком: последние остатки инстинкта самосохранения не позволяли ей произнести эти слова вслух. Где-то в отдаленном уголке ее сердца затаилась печаль. Но предаваться сожалениям было уже поздно, человек, которого она любила, держал ее в объятиях, и биение его сердца звучало у нее в ушах. Лили крепче обхватила его руками и прижалась губами к его груди.

Какое-то время спустя она вновь почувствовала его руку. Лили замерла, не дыша. Дэвон безошибочно нашел ее потайное место, и один из его пальцев начал едва ощутимую, словно касание крыльев мотылька, невыносимо дразнящую игру. Возбудить ее оказалось для него делом необычайно легким.

– О, Дэвон, – зачарованно прошептала Лили.

Но для Дэвона не все было так просто, боль желания превратилась в невыносимую пытку. Даже ее кожа источала волшебство: к какому бы месту он ни прикоснулся, всюду оживала чарующая магия.

– Откинься назад. Лили. Немного – только плечи. Держись за меня.

Она сделала все, как он велел. Ее ягодицы были мягкими и в то же время упругими, а главное, в точности умещались у него в ладонях. Он притянул ее к себе и согнул колени. Плавно и гладко их тела слились воедино.

Не двигаясь, стараясь дышать как можно тише, они взглянули друг на друга. Он сдавил в ладонях ее раскинутые в стороны руки, проникая в нее и вновь выскальзывая в медленном, упоительном ритме, желанном для обоих.

Закрыв глаза, сама не зная, что говорит, Лили тихо лепетала: “Да, да, да…"

Дэвон поцеловал ее, но поцелуй вышел коротким: ему не удавалось сосредоточиться.

– Обними меня за шею, дорогая. Она сделала, как он ей велел, и он поднял ее, подхватив снизу и все еще прижимая к двери.

– Обхвати меня ногами.

Лили повиновалась. Тогда Дэвон повернулся кругом и подошел, держа ее на весу, к массивному письменному столу Клея, стоявшему в углу. Он пододвинул ногой гордость его брата, нелегально вывезенное из Франции, богато украшенное позолотой итальянское кресло.

– Посмотрим, будет ли нам здесь хорошо, – пробормотал Дэвон и опустился в кресло.

Он мог бы и не говорить ей, что надо отвести согнутые в коленях ноги назад и оседлать его; Лили догадалась об этом сама. Но ей нравилось слушать, как он командует. “Интересно, все мужчины такие разговорчивые?” – промелькнуло у нее в голове. Его говорливость придавала ей смелости. Она наклонилась и поцеловала его, чтобы скрыть лицо, а потом прошептала, не отрываясь от его губ:

– Мне нравится ощущать тебя внутри. Все как будто тает.

Он провел губами по ее шее, потом по груди.

– Откинься назад.

Его голос перешел в глухой гортанный шепот. Когда она повиновалась, он взял ее напряженный сосок в рот и стал с жадностью посасывать, как неутоленный младенец.

И опять Лили ахнула, ухватившись за его плечи.

– Я никогда этого не делала ни с кем до тебя! Ты мне веришь?

– Да! – тотчас же откликнулся Дэвон. Могло ли это быть правдой? Ему было все равно. Он крепко обхватил бедра девушки и заставил ее подняться выше над собой, упиваясь ее абсолютной беспомощностью и полнотой своего обладания ею. Но вот ее пальцы вплелись ему в волосы, едва касаясь его губ, она наградила его нежнейшим, легчайшим поцелуем, и се влажное дыхание показалось ему божественным нектаром. Он весь отдался во власть этой пьянящей неги, он больше не принадлежал себе.

Лили откинулась назад, и они опять зачарованно уставились в глаза друг другу, словно чего-то ожидая. Дэвон чуть сдвинулся в кресле, так что Лили почти лежала на нем. В таком положении она едва доставала ногами до пола. Она уперлась локтями ему в грудь и сама задала новый ритм их общей скачке. Никогда прежде ей не приходилось не то что испытывать, но даже воображать нечто подобное: безумную смесь обладания и покорности, могущества и самозабвения. Наконец потребность удовлетворения, острая, жгучая, нестерпимая, возобладала над нею.

– Дэвон, я не могу.., не могу!…

"Удержаться”, – хотела она сказать, но Дэвон подумал, что она имеет в виду нечто противоположное. Он сжал ее бедра и задвигался в бешеном яростном ритме, тяжело дыша и нанося раз за разом глубоко проникающие удары. Внезапно Лили что-то выкрикнула, громко и бессвязно, и содрогнулась. Дэвон чувствовал, как неудержимый, долго не стихающий трепет сотрясает се беспомощное тело, пока наконец она не обмякла и не упала без сил ему на грудь. Он сжимал ее крепко (слишком крепко, он это знал, но ничего не мог с собой поделать), больше не сдерживаясь и продолжая наносить удар за ударом. Казалось, этому не будет конца. Когда освобождение все-таки пришло, Дэвон тоже почувствовал себя совершенно обессиленным.

– Лили, – позвал он негромко, – милая, все хорошо, да?

Пряди ее волос прилипли к его влажной от пота щеке. Ему еле удалось поднять руку и дотронуться до ее плеча, для этого потребовалось неимоверное усилие. Лили все еще дрожала.

– Я сделал тебе больно, скажи?

Лили попыталась выпрямиться и заглянуть ему в лицо, но у нее не хватило сил. Ей удалось лишь повернуть голову, склоненную на его плечо, настолько, чтобы она могла произнести:

– Я не знаю, я ничего не понимаю. По правде говоря, мне все равно.

Из груди Дэвона, подобно далекому грому, вырвался глубокий вздох облегчения. Сквозь ее волосы, застилавшие ему глаза, он любовался соблазнительным зрелищем: ее раскинутыми ногами и округлыми, мягкими, словно светящимися матовым светом грудями. Чуть сдвинувшись в кресле, он попытался заставить ее сильнее сжать ноги. Она тотчас же поняла и крепко обхватила его бедрами. Но ощущение оказалось слишком волнующим: Дэвон издал хриплый крик, в котором смешались агония и экстаз, и Лили ослабила давление, тихонько смеясь. Оба глубоко вздохнули, гладя и лаская друг друга.

– Надо лечь в постель, – едва слышно проговорил Дэвон.

– Да, наверное. Но мне нравится это кресло. Мне его будет не хватать.

– А мы будем его навещать.

Лили с улыбкой посмотрела на Дэвона – Правда?

– Угу. И часто.

Лили осторожно повела плечами.

– Как ты, Лили? – Дэвон бережно провел рукой по ее коже там, где на ребрах был синяк, и заглянул ей в лицо.

Она ответила правдиво:

– Никогда в жизни мне не было так хорошо. Мне нравится то, что мы делаем, Дэвон. С тобой я чувствую себя…

– Как?

– Я таких слов не знаю. Восхитительно.

– Это ты восхитительна.

– Бесподобно.

– Это ты бесподобна. Лили счастливо рассмеялась.

– Изумительно! Неописуемо! Прекрасно!

– Все это относится к тебе.

Она расцеловала его, не веря его комплиментам, но чувствуя себя бесконечно счастливой.

Наконец они нашли в себе силы перебраться на постель и улеглись на ней, обнявшись и слушая плеск воды за бортом. Время шло незаметно, а может, и вовсе остановилось. Лили хотелось поговорить, описать свои новые ощущения, возникшие благодаря ему. Ей хотелось рассказать ему правду о себе, а больше всего – сказать, что она его любит. Однако только что обретенное доверие Дэвона было слишком хрупким, если она заговорит, оно может исчезнуть. Нет, этого ей не вынести. Лучше уж молчание. Даже обман – не слишком высокая плата за счастье. Власти над будущим у нее не было: за прошедшие несколько месяцев Лили хорошо усвоила этот урок. Сегодня, в эту ночь, в эту минуту она была счастлива. Остальное не имело значения.

Поутру Лили очнулась с трудом, постепенно освобождаясь от сновидения, которого потом не смогла вспомнить, зная лишь, что оно было прекрасным. Она согнула колено, потом протянула руку к середине постели, ища Дэвона, и, даже не открывая глаз, поняла, что его нет, потому что место, где он заснул, было холодным. Последние остатки чудесного сна улетучились.

Она села в постели и сразу увидела его. Дэвон стоял спиной к ней, глядя в иллюминатор. Высокий, прямой и неподвижный. Полностью одетый.

Лили ощутила тошноту, волной подкатившую к горлу. При страшном воспоминании о другом угре, однажды заставшем их вместе, сердце у нее застучало молотом, а ладони стали липкими от испарины.

– Дэв? – прошептала она.

Он обернулся, и его лицо подтвердило ее худшие опасения. Больше Лили не могла произнести ни слова.

Итак, она наконец проснулась. Дэвон сжал руки в кулаки в карманах куртки и прислонился к стене, удержавшись от порыва подойти поближе. Лучи солнца позолотили ее голые плечи и зажгли огнем спутанную гриву темно-рыжих волос. Не отрывая глаз, он следил, как она прикрывает скрещенными руками обнаженную грудь, а на ее бледных щеках проступают багровые пятна. Ее невыразимая прелесть проникала ему прямо в душу. Где взять сил, чтобы это вынести? Отвернувшись, Дэвон сказал:

– Уже поздно. Одевайся. – Даже в собственных ушах его голос прозвучал слишком резко. – Клей скоро вернется, – добавил он помягче, но все еще не глядя на нее.

Все причиняло ей страдание. Лили попыталась задержать дыхание, но ее сердце билось по-прежнему, разнося вместе с кровью глубоко проникающую, беспощадную боль, отравлявшую горьким ядом каждую частичку ее тела. Горло перехватило спазмом, но она все-таки сумела задать вопрос:

– Что с тобой случилось?

– Ничего. О чем ты говоришь? Уже поздно…

– Не надо, прошу тебя.

Тут ему пришлось взглянуть на нее. За пеленой непролитых слез Дэвон увидел бесконечное страдание в ее глазах и отшатнулся. Горечь прошла и по его венам, отравляя кровь и обжигая, как кислота. Презрение к самому себе, к собственной трусости заставило его мучительно покраснеть. Пришлось опять отвернуться от Лили.

– Тебе было хорошо, Дэвон? Тебе хорошо со мной? Скажи мне, потому что я ничего не могу понять.

Он не мог ответить. Ему оставалось только ждать приступа спасительного гнева. Зачем она его мучает? Он такой, какой есть, ей никогда его не изменить. Никогда.

Лили смотрела на его застывшие, окаменевшие плечи, пока силы не оставили ее. Она уронила голову. Проще всего было бы заплакать, но вскоре она поняла, что ее любовь сильнее гордости.

Дэвон услыхал шелест простыней, потом скрип канатов корабельной койки. Когда он обернулся и посмотрел на нее, вид ее обнаженной красоты вытеснил у него из головы все, что он собирался сказать.

– Ох, Лили, – пробормотал он с невеселой улыбкой. – Это нечестно.

Не обращая внимания на его слова, не слушая собственного внутреннего голоса, твердившего ей: “Ты дура”. Лили подошла к нему, заставила его вытащить из кармана руку, стиснутую в кулак, и сжала ее в своих ладонях.

– Не делай этого, Дэв. Я знаю, чего ты боишься, но меня бояться не надо. Клянусь, я никогда, никогда не причиню тебе зла.

Он грязно выругался.

Крепче сжав его руку, она сказала то, что давно хотела сказать:

– Я люблю тебя.

Он слышал, но не захотел понять.

– В таком случае мне тебя жаль. Ее губы задрожали, но она изо всех сил старалась не потерять самообладания.

– Не говори так, – продолжал Дэвон уже мягче, чувствуя, как его обдаст горячей волной. – Я не хочу этого слышать.

Лили дернула его за руку.

– Ты не можешь мне приказать не любить тебя! И не смей больше оставлять меня одну, Дэвон, я этого не позволю.

Он видел, как напряжен каждый ее мускул, как дрожит каждая жилочка. Даже ее кожа выглядела хрупкой, вот-вот готовой порваться, словно слишком туго натянутая тонкая ткань.

– Дорогая моя, у меня и в мыслях не было заставлять тебя страдать. Но того, чего ты ждешь, я дать не в силах. Во мне нет этого. Если хочешь, мы могли бы договориться, прийти к соглашению, которое мы оба…

– Замолчи! Я еще вчера сказала тебе, что не хочу никакого соглашения.

– Но тогда…

– Мы можем дать друг другу счастье, Дэв. Хотя бы ненадолго. Неужели ты этого не понимаешь? Не чувствуешь?

Он обхватил ее лицо ладонями и сжал так сильно, что ей стало больно. Но Лили не шевельнулась и не отвела глаз.

– Я люблю тебя. Ты для меня – все. В моем сердце никогда не будет места для другого. – Увидав в его глазах гнев, испуг и потрясение, она выдержала этот взгляд. – Я никогда сознательно не причиню тебе зла. Я – это я, Лили, а не кто-то другой. И я люблю тебя всей душой.

– Но мне не нужна твоя любовь.

– Нужна или нет, это не важно. Я отдаю ее тебе. И ничего не требую взамен.

Дэвон хотел оттолкнуть ее, отказаться от ненужного дара, но никак не мог заставить себя разжать руки. Огонь жег его изнутри, и это причиняло ему мучительную боль потому, что внутри у него зияла незаживающая рана.

– Ты не нужна мне, – повторил он шепотом, упрямо качая головой. – Ты не нужна мне, Лили.

– Жаль, – выдохнула она и, покачав головой, сама удивилась тому, как спокойно звучит ее голос. Только без слез! Что бы ни случилось, она не должна плакать.

– Ты просто дура.

– Несомненно. Я же люблю тебя.

Дэвон опять выругался, проклиная не ее, а все то, что случилось в его жизни, потом, отбросив всякие мысли, грубо и яростно привлек ее к себе.

– Ты об этом пожалеешь, – пробормотал он, прижимаясь лицом к ее спутанным, сладко пахнущим волосам.

О, да, Лили это знала. Но она так любила его, что не обиделась и даже восприняла с благодарностью такое предупреждение. Она затаила дыхание и замерла, потому что Дэвон сжимал ее слишком сильно, настолько сильно, что ей стало трудно дышать. Он это заметил и тотчас же ослабил свои объятия. Лили ощутила его губы у себя на виске и глубоко вздохнула.

– Я должна рассказать тебе свою историю, – сказала она, – тихонько поглаживая его по спине медленными успокаивающими движениями. – Мне очень многое нужно тебе рассказать.

И опять Дэвон выругался.

Лили оцепенела, полагая, что он не желает ее слушать. Но тут и до ее ушей донеслось негромкое постукивание, а потом трение дерева о дерево. Клей вернулся.

– Вот черт! – тихо пробормотала она. Он откинулся назад, чтобы взглянуть на нее. Лили не плакала, но ее прекрасное лицо было переполнено волнением. Как избавить ее от себя? Бежать? Но куда? Как? Серьезный взгляд ее чистых серо-зеленых глаз светился любовью, в нем были и печаль, и сила, и боль, и затаенное, стоическое ожидание. Она все знала, все понимала заранее. Что бы ни случилось, ему до конца дней своих не забыть этот взгляд. Устало и нежно Дэвон поцеловал ее в губы, словно обещая: “Я постараюсь”. И на этот раз мысленно данное обещание прозвучало всерьез.

Топот ног на трапе заставил их отпрянуть друг от друга. Раздался торопливый стук в дверь. Дэвон машинально загородил Лили и сделал это как раз вовремя. Не успели они произнести и слова, как дверь открылась и на пороге возникла фигура Клея. Лили в немом изумлении смотрела на него из-за плеча Дэвона.

– Черт тебя побери, Клей!

– Прошу меня простить, – смущенно воскликнул Клей, не двигаясь, впрочем, с места. Напротив, он весело улыбнулся им, и в его глазах загорелось любопытство. Он даже приподнялся на цыпочках, пытаясь заглянуть за плечо брату. – Я что, пришел слишком рано? Уже почти десять, я был уверен, что вы уже встали.

– А ну-ка пошел отсюда к чертям собачьим! В голосе Дэвона звучала скорее досада, чем злость, и Лили удивленно отметила про себя, что испытывает те же чувства. Она не ощущала и тени смущения, что бесконечно удивило ее.

– Иду, иду. Я только хотел предупредить тебя, Дэв, что Трэйера Хау видели в окрестностях. Он хромает с костылем под мышкой, но при этом отпускает любопытные угрозы против тебя, а также против Лили и меня, что совсем уж глупо, так как я тут вообще ни при чем. И Лили, разумеется, тоже, – добавил он. – Как бы то ни было, я решил тебя предупредить на случай, если надумаешь его арестовать. Может, мне подняться на палубу и подождать вас там?

– Отличная мысль.

– Ладно. Доброе утро. Лили. Прелестно выглядишь. По крайней мере то, что мне видно, выглядит просто…

– Вон!

– Уже бегу!

Он весело подмигнул и закрыл за собою дверь. Дэвон обратился было к Лили, но вновь быстро повернулся, когда дверь опять распахнулась.

– Может, позавтракаем в деревне? Уайли с утра немного не в себе и не припас ничего…

– Вон отсюда, черт тебя дери! Убирайся!

– Что-то мы сегодня с утра не в духе, а? Клей засмеялся и снова закрыл дверь. Вскоре они услыхали его шаги, поднимающиеся по трапу. Дэвон обернулся к Лили.

– Болван, – пробормотал он, не сумев, однако, скрыть веселой искорки в глазах за сердитой гримасой. Лицо Лили побелело, как простыня.

– Что случилось? – бросился к ней Дэвон. – Лили, он тебя не видел, это просто…

– Дело не в этом.

Она знала, что ведет себя глупо, но ничего не могла с собой поделать. Когда руки Дэвона обвились вокруг нее. Лили прижалась к нему всем телом.

– Что, что случилось? – Тепло ее кожи воспламенило его кровь, но он сдержался, стараясь успокоить ее. – В чем дело? Скажи мне, любовь моя, – добавил Дэвон, видя, что она по-прежнему не отвечает.

– Мне страшно.

– Почему? Чего ты боишься? Лили знала, что он не успокоится, пока она не скажет ему.

– Трэйера.

– Ну уж нет!

Чтобы развеять ее страхи и убедить, что она в безопасности, Дэвон обнял ее покрепче и осторожно прижался к ней всем телом.

– Он тебя и пальцем не тронет. Я не позволю.

– Клей сказал, что ты можешь его арестовать. Это правда?

– Разумеется! Если он посмеет остаться где-то поблизости, его поймают, и я посажу его в тюрьму.

– Но если… Разве ты можешь его посадить?

– Запросто. Я же окружной судья [4]. Местный констебль уже предупрежден о его возможном появлении, и, если Трэйер подойдет к тебе ближе, чем на милю, его арестуют. Я передам его выездной сессии Бодминского суда. Богом клянусь, Лили, я добьюсь, чтобы его повесили.

Сперва она оцепенела, а потом ослабела и безжизненно повисла у него на руках.

– Лили?

Ее плечи тряслись, ему показалось, что она плачет.

– Дорогая, – прошептал он и отклонился, чтобы заглянуть ей в лицо.

Нет, она не плакала. Напротив, она смеялась. Но в се смехе слышались горечь и даже легкая истерическая нотка, встревожившая его.

– Так ты судья? – переспросила Лили.

– В нашем округе. Так что ты в безопасности, милая.

– В безопасности. О, Дэв!

Она покачала головой. Ее улыбка была пронизана сожалением.

– Лили, в чем дело?

– Ни в чем. Обними меня.

Лили заставила его обнять себя покрепче, и тепло его тела помогло ей успокоиться. Они поцеловались. Впоследствии Дэвон так и позабыл спросить, что она хотела рассказать ему о себе. Долгое время он совсем не вспоминал об этом.

Глава 18

Для Лили началась новая жизнь, представлявшая собой изматывающую нервы смесь радости и опасений, восторга и душевных мук. Она была счастлива, потому что Дэвон был ее любовником; но одновременно из-за этого проистекали и ее страдания. Их отношения становились простыми и ясными только по ночам. Кем она была для него, кем он был для нее… Когда их тела сплетались в объятиях, это не имело значения. Они были любовниками, и в эти часы их плоть, души и сердца пребывали в полной гармонии.

Но Лили чувствовала, что Дэвон в затруднении, он не знает, какое место отвести ей в своей жизни. Как и он, она сама не знала, в чем состоит ее новая роль. Она сказала ему, что не желает никакого “соглашения”, но как еще можно было назвать ту жизнь, что ей приходилось вести? Ведь она ела его хлеб и спала под его крышей, не платя ему ничем, кроме собственного тела!

Пока она была не в силах работать после болезни, ее безделье еще можно было как-то оправдать. Однако она выздоровела, и теперь ничто не мешало ей заняться работой по дому, только вот Дэвон едва не впадал в буйство при одном упоминании об этом. За неимением лучшего Лили пришлось взять на себя роль домашней портнихи. Она обшивала весь дом, включая хозяина и всю его многочисленную дворню, но это не облегчало мучительной тяжести, томившей ее душу. Целыми сутками она сидела в четырех стенах, ела прямо в спальне и почти не выходила наружу, занятая своим бесконечным рукоделием. В тех редких случаях, когда они встречались днем. Лили не знала, как ей обращаться к Дэвону, он же бывал с нею неизменно вежлив, но несколько замкнут и скован. Его отчужденность больно ранила ее и укрепляла в решимости держаться от него подальше.., пока не наступала ночь. Тогда он опять приходил к ней и делал ее своей.

Как-то раз ей пришла в голову мысль вновь перебраться к Лауди в каморку на чердаке. Ответ Дэвона можно было с легкостью предсказать заранее: он отказался обсуждать и категорически запретил ей даже думать об этом. Но что за игру он с ней ведет? – спрашивала себя Лили. Самообольщаться было не в ее натуре. Хотя Дэвон больше не возвращался к мысли о денежном вознаграждении в обмен на ее милости, суть дела от этого не менялась. Лили прекрасно понимала значение слова “содержанка”. Лицемерие тоже было ей чуждо. Если в скором будущем положение не изменится, ей придется либо покинуть Даркстоун, либо смириться с тем, что – отвергнув поначалу подобное предложение с благородным негодованием – она в конце концов все-таки стала его любовницей.

Где же выход? Иногда ей казалось, что все наладится, если она наберется смелости и расскажет ему всю правду о себе. Ей хватило проницательности почувствовать, что его нежелание вступать в более близкие отношения с нею лишь отчасти связано с тем, что он видит в ней девушку из простонародья. Да, Дэвон все еще слепо и безрассудно верил, что женщины такого рода, женщины, подобные Мауре, по природе своей корыстны и бессердечны, что они используют мужчин, чтобы вырваться из своего окружения и подняться по общественной лестнице. Но неужели что-то на самом деле изменится, если она расскажет ему, что она дворянского рода, образованная, бедная, но порядочная девушка, что совсем не так давно она сама нанимала слуг? Лили полагала, что нет. Предубеждение Дэвона лежало глубже и Касалось всех женщин без исключения. Чем сильнее они затрагивали его чувства, тем скорее он стремился от них убежать.

К тому же она не могла сказать ему правду. Он же был окружным судьей! Какая злая шутка. Вполне возможно, что ее все еще разыскивают за кражу и нанесение телесных повреждений, а ее угораздило влюбиться в человека, который по долгу службы был бы обязан ее арестовать, если бы узнал об этом. До сих пор Лили не подозревала, что у Всевышнего столь извращенное чувство юмора.

Поэтому ей ничего иного не оставалось, как ждать. Может быть, скоро от кузена Сомса придет письмо с прощением. Или Дэвон влюбится в нее по-настоящему. Быть может, и то и другое случится прежде, чем его укоренившееся предубеждение разрушит хрупкую связь, возникшую между ними, или прежде, чем стыд вынудит ее покинуть Даркстоун.

…Стоял ненастный августовский день, мелкий, затяжной дождик, подхваченный теплым ветром, хлестал по стене дома, когда Лили вдруг услыхала цокот копыт и звон упряжи на усыпанной гравием подъездной аллее у себя под окном. Кареты редко появлялись в Даркстоуне: иногда в экипаже приезжал Фрэнсис Морган, но больше, пожалуй, никто. Устав от многочасового сидения за работой, Лили поднялась, отложила шитье и подошла к окну, чтобы взглянуть, кто приехал.

Это был не Фрэнсис Морган. На черной лакированной дверце экипажа красовался герб виконта Сэндауна, однако сам экипаж она, безусловно, видела впервые. Ливрейный лакей соскочил с запяток, распахнул дверцу и опустил складную лесенку. Показалась высокая, худощавая, уже довольно пожилая дама. Спускалась она с осторожностью, глядя себе под ноги, однако, достигнув благополучно земли, обернулась, чтобы дождаться своей спутницы. Тут Лили рассмотрела ее лицо и сразу догадалась, кто она такая, хотя никогда не видела ее раньше. Это была мать Дэвона, вдовствующая виконтесса Сэндаун.

И это означало, что невысокая, изящная молодая дама с темно-каштановыми волосами, вышедшая из кареты следом за нею, была не кем иным, как леди Алисией Фэйрфакс из Фэйрфакс-Хауза. Где, по словам камеристки леди Алисии, врезавшимся в память Лили, в один прекрасный день должно было состояться бракосочетание “между вашим хозяином и моей хозяйкой”.

Обе женщины скрылись из виду. Лили прижалась щекой к оконному стеклу, чувствуя, как холод проникает ей прямо в душу. Ревность уже была знакома ей, и сейчас она вновь безошибочно распознала острую, как бритва, боль, которую ни с чем невозможно было спутать. Лили стало стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. Единственным утешением ей могло бы послужить то, что Алисию Фэйрфакс никак нельзя было назвать красавицей, но подобное соображение даже не пришло в голову Лили. Алисия Фэйрфакс выглядела как настоящая леди с головы до ног, она держалась королевой и, несомненно, стала бы Дэвону Дарквеллу идеальной женой.

Дрожа, как в ознобе. Лили отошла от окна и села на край кровати, а потом легла, не раздеваясь, и натянула на себя одеяло. Черная тоска охватила ее, проникая до самых костей, подобно сырому туману. Прошло время. День был сумрачный, весь песок в ее часах давно вытек вниз, она понятия не имела, который теперь час. Вдруг в коридоре послышались шаги и женские голоса, а потом звук закрываемых дверей. Опять наступила тишина. Лили села в постели. Боже милостивый, неужели они остаются ночевать? На этом этаже? Чуть ли не в соседней комнате?

Она встала и принялась ходить взад-вперед. Когда за окном совершенно стемнело, пришлось зажечь свечи. Каждый случайный звук заставлял ее замирать и спрашивать себя, откуда он доносится и что означает. Горничная принесла ей холодный ужин на подносе, и Лили огромным усилием воли заставила себя удержаться от расспросов. Вечер тянулся бесконечно. Иногда ей удавалось расслышать доносившийся снизу смех. Напряжение все росло. Она вымылась и надела ночную рубашку. Неподвижно лежа в постели и уставившись в темноту широко раскрытыми глазами, Лили ощущала такое отвращение к себе, что ей хотелось провалиться сквозь землю. Ее тело стало чужим, руки и ноги одеревенели. Опять в коридоре раздались шаги, чьи-то голоса негромко желали друг другу спокойной ночи. Она ждала, не двигаясь, затаив дыхание, умирая от беспокойства.

Он не пришел. Впервые с незабываемой ночи на “Паучке” Дэвон не пришел к ней.

Луна показалась ненадолго в ее окне, и вновь комната погрузилась в темноту. Тишина стояла полнейшая: не было слышно даже моря Лили встала и вновь принялась бродить по комнате, но вскоре, сама не понимая, что делает, оказалась в коридоре. Неслышно ступая босыми ногами, она прокралась к спальне Дэвона, без стука открыла дверь и вошла.

Он не услыхал ни звука, но догадался, что она здесь, и сел на постели. Она предстала перед ним смутно белеющим пятном на фоне двери, бледная и бесплотная, как привидение. В течение нескольких бесконечных минут они смотрели друг на друга через всю комнату. Чем дольше затягивалось молчание, тем сильнее росло в нем ощущение чего-то непоправимо ускользающего сквозь пальцы. Но он не мог заговорить. Он не знал слов, которые могли бы ему помочь.

– Бедный Дэв, – сказала Лили. Ее голос звучал тихо и как будто отдельно от тела. – Ты не знаешь, куда меня девать, верно? Как неловко получилось: твоя невеста и твоя любовница под одной крышей с тобой в одно и то же время! Ты, наверное, чувствуешь себя…

Он выругался и соскочил с постели, и все слова замерли у нее в горле. Краем глаза Лили заметила, что он все еще одет, и это ее немного утешило: по крайней мере, он не завалился спать как ни в чем не бывало.

– Чего тебе нужно от меня. Лили? – грозно спросил Дэвон, нависая над нею.

Саднящая хрипота его голоса заставила ее предположить, что (хоть это и казалось невероятным), возможно, он страдает не меньше, чем она. Эта мысль придала Лили смелости прикоснуться к нему, легонько положить руку ему на грудь.

– Я хочу, чтобы ты любил меня. Весь его гнев сразу улетучился. Он обнял ее обеими руками и прижался лицом к ее волосам.

– Я люблю тебя. Бог свидетель, люблю, сколько могу.

Ее возмутила оговорка, а еще больше сопротивление, мучительное нежелание, прозвучавшее в его голосе, словно признание в любви было для него равносильно смерти.

– Ты женишься на мне? – прошептала она, понятия не имея, что за безумие на нее снизошло, как у нее хватило смелости задать такой вопрос.

Его тело как будто одеревенело, он медленно высвободился. Уже понимая, что битва проиграна. Лили возблагодарила Бога за то, что темнота скрывает его лицо.

– Просто скажи “нет”. Ради всего святого, избавь меня от своей жалости.

– Послушай…

– Нет! – Она решительно оттолкнула его. – Ты не хочешь, потому что я была твоей служанкой. Отчасти дело в этом, не так ли? Кем же я должна была быть, чтобы ты мог на мне жениться? Какое приданое мне следовало тебе предложить?

– Лили, ради Бога…

– Может быть, если бы я была швеей? Или модисткой? Нет? Только знатной дамой, на меньшее ты не согласен!

Теперь Дэвон был рассержен не меньше, чем она сама. Он схватил ее за плечо и грубо встряхнул.

– Сколько тысяч фунтов в год, Дэвон? Двадцать?

Тридцать?

– Будь ты проклята, Лили!

– А если бы я была гувернанткой? – Она уже перешла на крик. – Уж тогда бы ты точно на мне не женился, верно? Даже если бы ты меня любил, я слишком сильно напоминала бы тебе твою жену, твою незабвенную Мауру, женщину, которая сделала тебя таким! Но я не похожа на нее, Дэвон. Я – это я, Лили, и я…

Он яростно оттолкнул ее, и она сильно ударилась плечом о дверь. Шуму было больше, чем боли, но обоих потряс сам поступок: он впервые поднял на нее руку. Дэвон отвернулся и отошел к окну. Оказаться от нее на расстоянии – все равно что сказать, что он ей больше ничем не угрожает.

– Ты не понимаешь. Я вовсе не хочу причинить тебе боль. Лили, если бы я мог…

Щелчок засова заставил его обернуться. Она ушла. У него перехватило дыхание. В наступившей тишине Дэвон ясно расслышал, как закрылась дверь ее спальни: негромко, но решительно. Он выждал еще несколько томительных секунд и наконец услыхал, как в замке поворачивается ключ.

* * *

– Хватит деловых разговоров на сегодняшний вечер, – объявила леди Элизабет Дарквелл. – Мы с Алисией уезжаем рано утром, после нашего отъезда успеете наговориться всласть о подаче заявок и ценах на руду. Но пока мы здесь, извольте вести светскую беседу.

– Да, матушка, – пробубнил Клей, послав сухую улыбку брату.

– А что значит “подача заявок”? – поинтересовалась леди Алисия. – Объясните мне, что это такое, Дэв, а потом можете вернуться к светской беседе. Вернее, начать ее.

– Это аукцион. Представители компаний по переработке меди делают заявки на партии руды, которую управляющие рудниками выставляют на продажу. Человек, выставивший самую большую партию, избирается председателем. На этот раз наш рудник добыл самую большую партию, и…

– ..и Дэв считает, что я слишком глуп, чтобы быть председателем.

– Клей, ради…

– Прошу прощения, не глуп, а неопытен. Дэвон с досадой покачал головой.

– До сих пор ты всего лишь раз присутствовал на аукционе, не так ли? А Фрэнсис посещал их годами!

Я только хотел сказать, что дело это непростое, вот и все. Цена на медь упала, в прошлом месяце давали всего шестьдесят один фунт за тонну, но иногда продавцам удастся договориться и выработать общую стратегию, чтобы помешать покупателям сбивать цену еще ниже. Вы с Фрэнсисом…

– Дэвон!

Он сконфужснно прервал себя на полуслове.

– Я увлекся. Извините, матушка. Позвоню, чтобы подали чай.

Дернув за шнур, Дэвон попытался вернуться к светской беседе, хотя мысли его витали далеко. Неприязнь Клея к Фрэнсису Моргану не сводилась к мелкой зависти. Он знал, что она коренится гораздо глубже, но никак не мог понять ее первопричины. Дэвон знал Фрэнсиса уже десять лет; они вместе учились в Оксфорде и переписывались, окончив курс, когда Дэвон вернулся в Корнуолл, а Фрэнсис в Ланкашир. Поэтому когда Дэвон решил возобновить работы на руднике и стал подыскивать управляющего, ему сразу пришло в голову, что тут нужен такой толковый и одаренный человек, как Фрэнсис. К тому же его университетский приятель был небогат и жил доходами от скромной адвокатской практики в Манчестере. Предложение было сделано и принято, так как вполне устраивало обоих. С годами Фрэнсис показал себя отличным управляющим и с лихвой оправдал все надежды, которые возлагал на него Дэвон. В последнее время между ними зашел даже разговор о партнерстве, самый, впрочем, предварительный и неопределенный, однако теперь, когда на сцене появился Клей, подобным планам, видимо, не суждено было сбыться.

Алисия что-то говорила, обращаясь к нему, она хотела показать ему кольца со змеевиком, купленные в Миллионе. Где же сейчас Лили? Наверное, у себя в комнате, сидит, согнувшись в три погибели, над своим проклятым рукоделием. Он не видел ее с прошлой ночи, но думал о ней почти неотступно. “Бедный Дэв”, – сказала она ему. Алисия вложила ему в руку одно из колец, указывая на вытянутые полосами красные вкрапления на камне. Они оба склонились над кольцом, почти касаясь друг друга головами, и он услышал тонкий розовый запах ее духов. Лили никогда не пользовалась духами, но иногда от нее пахло цветами. А сколько оттенков пламени было в ее волосах! Казалось, они светятся и живут собственной жизнью, как по волшебству. И еще ему нравился ее рот. Он так аккуратно, почти застенчиво приоткрывался, когда она говорила. Зато в улыбке уголки ее прелестных губ нежно изгибались кверху. Нет, ее улыбку нельзя было назвать скупой. А как она умела взглянуть на него сквозь ресницы, когда улыбалась! Но когда она плакала, кончик носа у нее краснел, а серо-зеленые глаза расплывались… И тогда у него сердце разрывалось, глядя на нее. Наверное, она плакала из-за него прошлой ночью. Дэвон прислушивался, лежа в постели, и боялся услышать ее плач. Но бессонная ночь миновала, а он так ничего и не услышал, кроме обычных ночных звуков старого дома. “Лили, – думал он, – ну что мне с тобой делать?” Вдруг по затылку у него прошел холодок. Дэвон поднял голову и увидел, что она стоит перед ним, протягивая Алисии чашку чая.

Кольцо выскользнуло из его пальцев и с тихим стуком упало на ковер. Он был так ошеломлен, что даже не шевельнулся. Молчаливая и проворная. Лили грациозно наклонилась и подняла кольцо. На мгновение она застыла, словно изучая камень, а потом подала ему. Дэвон машинально протянул руку, и она положила кольцо ему на ладонь, не коснувшись его руки и пальцем. Их глаза встретились, но ее лицо было замкнутым, он ничего не смог прочесть.

– Дэвон, я с тобой говорю. Хочешь чаю? – окликнула его леди Элизабет.

– Нет, – еле выговорил он.

– Клей?

– Да, пожалуйста.

Чувствуя, как в груди медленно разгорается бессильный гнев, Дэвон следил за тем, как Лили взяла из рук его матери еще одну чашку с блюдцем и отнесла ее Клею на другой конец гостиной. На ней было все то же серое канифасовое платье и застиранный фартук, волосы она спрятала под хорошо знакомый ему ветхий чепец. Клей смутился и попытался перехватить ее взгляд, пока она подавала ему чай, но она присела в изящном (издевательском, подумал Дэвон) поклоне и тотчас же отвернулась. Алисия в это время с жаром рассказывала ему какую-то забавную историю, и Дэвон едва услышал, как Лили негромко спросила у его матери:

– Еще что-нибудь, миледи?

Леди Элизабет ответила “нет”. Лили поклонилась и вышла из комнаты.

– Джимми был ошарашен и заявил Жюстине, представляете себе, Дэвон, заявил на глазах у всей компании (ваша матушка была там и может все подтвердить), что если он еще хоть раз услышит от своей жены подобные речи, то без всяких колебаний спустит с нее шкуру! Конечно, никто ему не поверил. Джимми Линч! Вы можете такое вообразить? Он же мухи не обидит! К тому же Жюстина такая кроткая овечка! Ну разве это было не уморительно? – обратилась она за поддержкой к леди Элизабет.

– Совершенно уморительно, – рассеянно подтвердила ее светлость, переводя озабоченный взгляд с одного сына на другого.

Клей мрачно уставился в свою чашку, а Дэвон ни на минуту не отвел глаз от дверей с тех пор, как за ними скрылась хорошенькая, немного бледная горничная.

– Кстати, Жюстина шлет привет вам обоим, – добавила леди Элизабет. – Ты ведь ее помнишь, не правда ли, Дэв? Клей, безусловно, ее помнит. Такая хорошенькая, с золотистыми волосами, все мы думали, что она выйдет замуж за Тома Рена, но потом Джимми…

– Извините.

Ни на кого не глядя, Дэвон Поднялся и направился к двери.

– Дэв? Что случилось? Он остановился на пороге.

– Ничего, матушка, я… – Что же ей сказать? – Я забыл передать Коббу кое-что важное. Сейчас вернусь.

Три пары глаз удивленно проводили его, пока он выходил из комнаты.

Ее не было в кухне. Судомойка взглянула на него с ужасом, но поклялась, что не видела ее. Повинуясь инстинкту, Дэвон бросился по L-образному коридору мимо комнаты новой экономки и вверх по осыпающимся каменным ступеням в пустой двор, находившийся сбоку от дома. Лили стояла спиной к нему у сарая с садовым инвентарем. Бесшумно ступая по влажной от дождя земле, он оказался в десяти футах от нее, прежде чем она услыхала его шаги. Даже после этого она не обернулась. Охваченный яростью, Дэвон в четыре шага пересек разделявшее их пространство и, схватив за плечо, развернул ее лицом к себе.

Но весь его гнев исчез, а горькие упреки замерли на устах, когда она, запоздало вскинув руки, попыталась закрыть мокрые от слез щеки и полные отчаяния глаза. Лили старалась отвернуться, но он удержал ее.

– Это была ошибка, – всхлипывала она, – не надо было…

Ей пришлось замолчать, рыдания душили ее, она закрыла лицо руками.

Что ему оставалось делать, как не обнять ее? Лили заговорила снова:

– Прости. Не знаю, что на меня нашло, зачем я это сделала… Я была сердита, обижена, я думала, что если…

– Тише, тише, это не имеет значения.

Это и в самом деле больше не имело значения.

– Она такая.., безупречная… Я только все испортила… Теперь, когда я се увидела…

И опять Лили зашлась в безудержном плаче, упираясь стиснутыми кулаками ему в грудь, чтобы не дать обнять себя.

До него не сразу дошло, что она имеет в виду Алисию. Вот и вчера ночью она тоже говорила о ней.

– Лили, Алисия никогда не была моей невестой.

– Ну, значит, будет.

– Нет, она…

– Или кто-то другой вроде нее. Кто-нибудь когда-нибудь непременно будет. Это правда, и ты это знаешь. – Она оттолкнула его и вырвалась из его объятий. – Я должна уехать, Дэв. Я этого не вынесу.

Действуя по наитию, он вновь схватил ее, на сей раз уже не стараясь быть бережным.

– Никуда ты не уедешь. Не серди меня. Лили, не говори глупостей.

Он привлек ее к себе, обхватив изо всех сил. Она не воспротивилась. Боль была невыносимой, но уйти от него было бы во сто крат больнее. Как ей расстаться с ним? Никогда его больше не видеть, не обнять.., как это пережить? Пусть это малодушно с ее стороны, но она не могла его оставить. Пока еще нет. Легче вырвать у себя сердце.

Лили не могла еще раз сказать “я люблю тебя”: это признание было слишком болезненным для них обоих.

Дэвон не мог дать ей никакой надежды. Они долго стояли, прижавшись друг к другу и не говоря ни слова. Оба не знали, что им дальше делать.

Глава 19

Элизабет и Алисия уехали. Лили услыхала рано утром, как отъезжает карета, но на этот раз не встала, чтобы взглянуть на нее из окна. Целый день она провела в тоске, не выходя из комнаты. Дэвон так и не пришел.

К вечеру разыгралась буря. Южный ветер задувал с моря, штормовыми порывами обрушиваясь на берег. Он трепал ее волосы и вздувал платье колоколом вокруг колен. Погода как раз подходящая для принятия решений, подумала Лили, стоя у подножия вырубленных в скале ступеней и глядя, как прилив захватывает последнюю пядь сухого песка у ее ног. Она была одна, позади нее высилась скала, впереди простиралось только море и небо над ним. Лили уже знала, что будет делать, но ей хотелось в последний раз продумать все до мелочей. В прошлом необдуманные поступки приносили ей одни лишь неприятности, но несколько жестоких уроков, преподнесенных жизнью, заставили се понять, что она не может себе позволить действовать сгоряча.

Она решила рассказать Дэвону, кто она такая, объяснить, что она будет и чего не будет делать, а потом принять любые возможные последствия, хотя это было и нелегко. Конечно, ему приятно будет узнать, что она на самом деле не служанка, но Лили понимала, что одного этого вряд ли будет достаточно, чтобы заставить его переменить свое мнение насчет женитьбы на ней. Однако она твердо решила, что больше не будет его любовницей. Ей было отлично известно (хотя в последнее время она старалась об этом не думать), что любовница, в сущности, ничем не отличается от разборчивой шлюхи.

Что же ей в таком случае делать? Куда идти? Она полагала, что к этому времени Сомс уже должен был бы ей ответить: письмо к нему было отправлено больше месяца назад. Если он откажется ее принять, придется искать какое-то другое место, где она могла бы, живя очень скромно, дождаться своего двадцать первого дня рождения, до которого оставалось еще девять месяцев, и получить оставленное ей крошечное наследство. Согласится ли Дэвон одолжить ей денег? Если да, то неужели она их возьмет, хотя бы на условиях займа? Возможно, но она предпочла бы полный разрыв раз и навсегда.

Ветер швырнул ей в лицо соленые брызги. Лили пришлось обеими руками уцепиться за перила, чтобы не потерять равновесия. “Какая же я лгунья!” – подумала она в отчаянии. Если Дэвон предложит ей кров и содержание в обмен на ее тело, неужели у нее хватит мужества отказаться? Как ни унизительно в этом признаться, но скорее всего она не в силах будет отклонить его предложение и уехать. Она любит его так сильно, что согласна стать его шлюхой, и пусть окружающие думают что хотят.

Лили устала от неотвязных и бесплодных раздумий. Что толку терзаться, воображая все возможные последствия, когда она еще ничего не сделала? Сперва она расскажет ему, кто она такая и почему ей пришлось убежать из Лайма, а уж потом посмотрит, что он ей на это ответит. Она была уверена (настолько, что решила рискнуть) по крайней мере в одном: Дэвон не прикажет ее арестовать. Пусть он окружной судья, но был же случай, когда он сам нарушил закон, чтобы защитить брата. Он, как никто, должен понимать, что при определенных обстоятельствах, когда невозможно опровергнуть ложное обвинение, а соблюдение закона влечет за собой большую несправедливость, чем его нарушение, лучше и мудрее закрыть глаза на букву закона и действовать, исходя из здравого смысла. В самом худшем случае он просто велит ей убираться на все четыре стороны, и тогда (если не считать сердечных потерь) она просто окажется в том же положении, что и в день своего приезда в Даркстоун.

Лили расправила плечи. Она приняла решение. Дэвон поехал на собрание владельцев рудников в Труро и должен был вернуться домой поздно, но она собиралась его дождаться. Пожалуй, она посидит с Клеем в библиотеке. Может быть. Клею удастся ее развеселить. Повернувшись спиной к ветру, Лили начала подниматься по крутым ступеням к дому.

* * *

Дэвон распахнул створчатое окно, которое с обеих сторон сторожили портреты первого и второго виконтов Сэндаунов в золоченых рамах. Порыв ветра дунул ему прямо в лицо. Он закрыл глаза и вдохнул прохладный, влажный воздух с привкусом соли в надежде, что это прояснит его мысли. Под действием морского ветра написанное на плотной бумаге письмо у него в руке уже стало походить на увядший капустный лист. Дэвон вновь перечитал короткое послание, сложил его и сунул в карман. Через минуту он возобновил свое хождение взад-вперед.

Второй этаж в Даркстоуне соединялся галереей с западной башней. Это был длинный коридор с высоким потолком, отделанный панелями каштанового дерева и увешанный бесчисленными темными портретами покойных Дарквеллов, украшавшими каждый простенок между окнами. Немногочисленная мебель стояла по углам, а застланный ковром пол был специально оставлен совершенно свободным, чтобы дать возможность хозяину прогуливаться, когда погода не позволяла совершать моцион на свежем воздухе. Сегодня был не тот случай, и все же Дэвон пришел сюда, рано вернувшись из Труро. Ему было все равно где ходить. Он был слишком погружен в свои мысли.

Все его мысли занимала, разумеется, Лили. Ему казалось, что со дня их первой встречи он вообще мало о чем думал, кроме Лили Траблфилд, но в последнее время мысль о ней преследовала его неотступно. Дэвон понимал, что она ждет от него какого-то решения, разъяснения своих намерений, но, увы, между тем, чего хотел он, и тем, чего хотела она, лежала бездонная пропасть. Он хотел быть с нею рядом, наслаждаться ее телом и дарить наслаждение ей; она же хотела, чтобы он связал себя словом и чувством. Но у него больше не осталось чувств. Все они давно уже перегорели Дэвону было ничуть не легче от того, что он прекрасно понимал, что именно мешает ему найти для Лили место в своей жизни и в своем сердце. Маура умерла пять лет назад, но он ничего не забыл. С необычайной ясностью ему вспоминалась овладевшая им вначале неистовая страсть, неукротимое желание обладать ею, переросшее в настоящую одержимость. Столь же отчетливым было воспоминание о жестоком, губительном разочаровании, об охватившем его мучительном стыде и отвращении к себе, когда он узнал, что женщина, сумевшая пробудить в нем такое страстное и трепетное чувство, на поверку оказалась двуличной и продажной тварью. Она сбежала с его управляющим. Они украли его деньги и его ребенка. Деньги оставили при себе, а ребенка выбросили за ненадобностью, когда он стал для них обузой. Дэвон почувствовал, как старая боль поднимается в нем с прежней силой, разъедая ему внутренности словно кислотой, и усилием воли прогнал воспоминание о том, как нашел Эдварда, своего младенца-сына, мертвым в коттедже какой-то старухи. Подобные мысли вели к черному, бездонному отчаянию. Слишком много раз ему приходилось путешествовать по этой дороге.

Все это не имело никакого отношения к Лили, лихорадочно твердил он себе. Рассудочной частью ума он в это верил, знал, что это правда, должно быть правдой. Но что-то темное и нерассуждающее, скрытое в самой глубине его души, так и незажившее и ничего не забывшее, начинало беспокойно ворочаться под поверхностью. Перед его мысленным взором всплыл образ Алисии Фэйрфакс. Он увидел ее спокойное лицо и добрые глаза. Алисия была настоящей леди до мозга костей. Она, безусловно, стала бы ему верной женой, в этом можно было не сомневаться. На нес можно было положиться. С ней было бы не страшно. Неужели он именно этого хочет? Неужели вся его жизнь свелась к этому?

Несколько месяцев назад Дэвон без колебаний и сожалений ответил бы “да”. Но потом ему повстречалась Лили, и все его благоразумные, устоявшиеся и правильные представления о жизни обрушились, как сгнившие стропила. Он обращался с нею жестоко, оскорблял и третировал ее, сделал все, что было в его силах, чтобы устранить ее из своей жизни и держать только в постели. Но, несмотря на все его усилия, победа осталась за нею. Вопреки его собственной воле она возродила его, разрушила столь искусно возведенные им вокруг себя преграды и показала ему иное будущее: непредсказуемое, зато полное любви, радости и веселья. Обороняясь, он пытался уверить себя, что ничего к ней не испытывает, кроме обычного влечения. Это само по себе казалось чудом, так как в течение пяти лет женщины служили ему всего лишь вспомогательным средством, необходимым для безрадостного и нечастого удослетворения своих мужских потребностей. Мысль о том, что можно испытать настоящую страсть, представлялась ему странной и пугающей. А уж о чем-то большем, чем просто страсть, даже подумать было жутко.

Безрассудный страх сидел в нем до сих пор. Они с Лили, казалось бы, пришли к пониманию, но в чем оно? Он сказал, что любит ее, но правда ли это? Да, он беспрестанно думал о ней. Это любовь? С нею он чувствовал себя счастливым. Это и есть любовь?

Дэвон остановился и, прислонившись к стене рядом с парадным портретом своей прабабки, нащупал рукой в кармане письмо от маркизы Фроум. Ее светлость извещала его о том, что никогда не слыхала о Лили Траблфилд и уж тем более не нанимала ее к себе в служанки. Она с прискорбием вынуждена признать, что по нынешним временам очень трудно стало находить честных слуг, с каждым годом положение становится все хуже и хуже, очевидно, и лорд Сэндаун стал жертвой обмана. Под конец маркиза выражала надежду, что обман не пошел дальше фальшивой рекомендации и что мисс Траблфилд ничего у него не украла, кроме доверия.

Удивительно было лишь то, что письмо его ничуть не удивило. Дэвон с самого начала знал, что Лили выдает себя за другую. Его это не волновало, ведь его интерес к Лили был вполне определенным и строго ограниченным: все, чего он хотел, это соблазнить ее. А потом он просто позабыл обо всем: забыл про фальшивый ирландский акцент, которым она воспользовалась, чтобы получить место, про то, что она слишком хорошо образована и воспитана, чтобы быть простой служанкой, про то, как упорно она уклонялась от расспросов о своем прошлом, прибегая иногда к откровенной лжи. И теперь ему казалось по меньшей мере забавным, что она требует от него полной откровенности (“Я – это я, Лили, я никогда не причиню тебе зла!”) и в то же время сама явно чего-то недоговаривает.

Но все это не имело значения. Лили что-то от него скрывала; он полагал, что она расскажет ему о себе, когда сочтет нужным. И даже сейчас его не особенно интересовало, о чем именно пойдет речь. Главное – решить, что с ней делать.

Он вновь зашагал взад-вперед. Какой-то звук – неужели выстрел? – заставил его замереть. Дэвону показалось, что он донесся снизу. Разумеется, это не выстрел. Но что же тогда? Возможно, ставень, хлопнувший по стене дома. Ветер был достаточно силен. Однако хлопок вышел что-то уж слишком громким и звонким. Теперь дом опять затих, слышались лишь завывания ветра. Дэвон вспомнил, что, когда сам он вернулся из Труро, Клей был в библиотеке: в последний раз проверял весовые данные медной руды перед завтрашней подачей заявок. Неторопливо спускаясь по лестнице, Дэвон отметил, что пламя свечей в настенных бра колеблется. Откуда-то поступал сквозняк. С моря надвигался шторм.

– Клей? – позвал Дэвон, оказавшись в коридоре и увидев свет лампы, льющийся из дверей библиотеки. Он вошел внутрь. Клея в комнате не было, но двери, ведущие на террасу, оказались распахнутыми настежь. Теперь понятно, откуда прозвучал “выстрел”. Черт бы побрал Клея, какого дьявола он не закрыл двери? Бумаги со стола разлетелись по всей комнате. Дэвон немного удивился, заметив на столе сундучок с кассой: обычно Клей держал его запертым в нижнем ящике. Он бросился к балконным дверям и закрыл их.

Клея он увидел, когда повернулся спиной к дверям. Его младший брат лежал на полу лицом вниз по другую сторону от письменного стола. Волосы вымокли и потемнели от крови, рубашка тоже.

Дэвон подбежал к нему с криком: “Клей!”, коснулся его трясущимися руками, потом бережно повернул яйцом к себе. Маленькая черная ранка зияла высоко на лбу над правой бровью у самой линии волос. Широко раскрытые голубые глаза остекленели и смотрели в никуда. Он был мертв.

С отчаянным криком Дэвон прижался лбом к груди Клея и крепко зажмурил глаза, пока его пальцы нащупывали застежки на рубашке. “Нет, нет, нет!” – бессмысленно твердил он и наконец умолк, когда первое потрясение сменилось ужасом.

Но тут он почувствовал что-то.., грудь Клея еле заметно вздымалась. Дэвон вскинул голову.

– Клей! – заорал он.

Никакого ответа. Вновь прижав ухо к груди брата, теснее, еще теснее, Дэвон наконец различил слабый, трепещущий звук, такой тихий, что он с ужасом решил, будто ему почудилось, пока звук не повторился.

Он вскочил и бросился к двери, криком подзывая Стрингера. Никто не появился, и Дэвон, не переставая кричать, выскочил в коридор и помчался к служебной лестнице. Стрингер показался из-под арки. Он был без камзола и на ходу застегивал жилет.

– Доставьте сюда доктора! Пошлите Маклифа… В Клея стреляли. Он ранен в голову, истекает кровью. Доставьте Пенроя из Тревита, это ближе. Скорее!

Застыв на месте. Стрингер заморгал от неожиданности. Внезапно из-за его спины вынырнул Кобб, и Дэвон облегченно перевел дух.

– В Клея стреляли. Рана тяжелая. Пошлите Маклифа за доктором Пенроем.

Не говоря ни слова, Кобб повернулся и побежал к входным дверям.

Дэвон приказал Стрингеру принести одеяла, а сам бросился назад в библиотеку. Клей был бледен, как сама смерть, глаза по-прежнему смотрели в никуда. Подавляя в груди наихудшие опасения, Дэвон опустился на колени рядом с братом, осторожно нащупал его запястье и вдруг заметил, что Клей сжимает в пальцах перо. Под его рукой лежал листок бумаги. На листке косо, расплывчато, точно паучьей лапой, были нацарапаны два слова: “Лили стреляла”. Дальше перо сорвалось, прочертив неровную линию с черной чернильной кляксой на конце.

"Лили стреляла”. В глазах у него помутилось. Он яростно заморгал, чтобы прояснить зрение, но слова на листке не изменились. Черным по белому, ясно, недвусмысленно и неумолимо: “Лили стреляла”, Послышались шаги Стрингера. Дрожащими пальцами Дэвон скомкал листок и, повернувшись боком к суетящемуся дворецкому, сунул его в карман. На мгновение он словно оглох и ослеп. Но Стрингер от волнения уронил одеяла, и беспомощность старика заставила Дэвона взять себя в руки.

Они укрыли и укутали Клея теплым шерстяным пледом. Дэвон опять взял его запястье и нащупал еле заметный нитевидный пульс, после чего его собственное сердце забилось ровнее.

Вернулся Кобб. Дэвон остался на месте, держа Клея за руку, не отрывая глаз от его лица. Неподвижный взгляд Клея тревожил его. Содрогаясь от отвращения, Дэвон закрыл ему глаза пальцами. Кобб сказал что-то, но он не расслышал. Клей лежал совершенно неподвижно, а сам Дэвон, чувствуя, что дрожит, как от сильного холода, попросил Стрингера разжечь камин. В коридоре столпились слуги, он слышал, как они шепчутся. Хозяин вдруг поднялся на ноги.

– Побудьте с ним, не оставляйте его, – приказал он Коббу и, схватив трехглавый подсвечник, вышел.

Он не думал, что найдет ее в спальне, но все-таки направился туда и замер, не дойдя до середины комнаты, когда в колеблющемся пламени свечей тускло блеснул лежавший открытым на постели небольшой сундучок, обитый жестью. Дэвон медленно подошел поближе. Из-под уложенной в сундучок одежды выглядывал уголок бумажного листа. Он сдвинул одежду в сторону и уставился на четыре аккуратные пачки двадцатифунтовых банкнот.

* * *

Лили увидела Дэвона, направлявшегося к ней, в ту самую минуту, когда сама она преодолевала последние ступени крутого подъема. Сердце у нее в груди запрыгало в хорошо знакомом, радостном и тревожном танце, она улыбнулась в предвкушении встречи. Он вернулся рано – как это кстати! Им предстоял серьезный разговор, в исходе которого она вовсе не была уверена, но все ее тревоги померкли перед внезапно вспыхнувшей радостью при виде него. Ветер разогнал облака, на несколько секунд показалась луна. В ее водянистом свете Лили разглядела его лицо. Ее улыбка дрогнула.

– Что случилось? – спросила она, когда он остановился перед нею. – Что-то не так?

Сумрак опять сгустился, Лили не смогла разглядеть выражение его лица, но поняла, что произошло нечто ужасное. Напряженность его позы была заметна даже в полумраке.

– Дэв, в чем дело? Что слу… Ой! – вскрикнула она скорее от удивления, чем от боли, когда он поймал ее руку и рывком подтянул к себе, другой рукой схватив за плечо.

Его голос глухим рычанием прозвучал у нее в ушах, его зубы были оскалены в звериной гримасе. Чувствовалось, что он охвачен необъяснимой яростью и сдерживается с великим трудом.

– Ты не ждала меня домой так рано, верно?

– Что? Нет, я… Дэвон? Мне больно! Лили запнулась, когда он встряхнул ее так, что лязгнули зубы, и потащил к дому.

Она ковыляла за ним, спотыкаясь, стараясь оторвать его пальцы от своей онемевшей руки, но они сжались, как стальные тиски.

– Перестань, зачем ты это делаешь? Прекрати, мне же больно! Дэвон!

На ступенях террасы Лили упала и расшибла колено. Дэвон даже не оглянулся и не замедлил шага, только вздернул ее кверху; ей пришлось вскарабкаться по ступеням и хромая бежать за ним, чтобы не отстать.

– Что случилось? – плача, спросила она. – Что ты делаешь?

Дэвон не ответил, в его лице читалась лишь неукротимая ярость. Обогнув угол дома, он подтащил ее к парадным дверям, втолкнул внутрь и волоком потянул вверх по лестнице. Лили с размаху налетела на перила, ребра ей ножом пронзила боль. Оглушенная, не в силах вздохнуть, она упала на колени. Он с проклятьем заставил ее подняться на ноги и опять повлек за собой.

Когда они добрались до дверей ее комнаты, Дэвон толкнул Лили внутрь. Его лицо заставило ее дрогнуть, стиснутые кулаки наводили ужас.

– Не понимаю, в чем ты меня обвиняешь! – вскричала она, держась за бок. – Скажи мне, что случилось?

Ее показная невинность привела Дэвона в бешенство. Он рыча подскочил к ней и схватил ее за волосы.

– Я бы дал тебе денег. Убийца, подлая сука, не надо было стрелять в Клея!

Вся кровь отхлынула от лица Лили.

– О Боже, Дэв! Клей? – еле выговорила она дрожащим голосом. – В него стреляли? Он ранен?

Тело Дэвона горело огнем. Ему пришлось опустить руки, столь велик был соблазн выдрать ее волосы с корнем.

Лили ощутила волну панического ужаса. Было ясно видно, что он едва сдерживается, одно неверное движение или слово, и его безумие могло выплеснуться через край. Тщательно подбирая слова, стараясь говорить очень спокойно, она сказала:

– Дэвон, пожалуйста, послушай меня. Я не стреляла в Клея. Тут какая-то ошибка. Почему ты решил, что это я?

– Вот почему.

Проследив за его безумным взглядом, она увидела деньги. Много денег.

– Но я не…

– Твое настоящее имя?

– Трихарн, – ответила она тотчас же. – Я Лили Трихарн. Я из Лайм-Риджиса. Мои родители умерли, но мой опекун хотел, чтобы я вышла замуж за его сына, а я н-н-не могла…

Она начала заикаться, когда он сделал угрожающий шаг по направлению к ней.

– Это правда! – борясь с начинающейся истерикой, воскликнула Лили и выставила руки перед собой, как щит. – Я убежала, потому что он обвинил меня в краже, я его оттолкнула, и он ударился, а я испугалась, что он умрет…

Услыхав свои собственные слова, она пришла в отчаяние.

– О Господи! Я встретила в Чарде миссис Хау и заговорила с ней… Дэвон, послушай меня! Я сегодня хотела тебе все рассказать!

Она плакала и никак не могла остановиться. Ее рассказ звучал дико и неубедительно даже в ее собственных ушах.

– Я не знаю, откуда эти деньги! Я бы ни за что на свете не причинила зла Клею! Прошу тебя, поверь, я собиралась все тебе рассказать, а потом уйти, если бы ты мне велел.

– Заткнись.

Он схватил ее за плечи и швырнул об стену. Она ударилась головой и вскрикнула от боли. Он еле сдерживал себя, чтобы не избить ее.

– Прошу тебя, умоляю, ты должен мне поверить, – захлебываясь рыданиями, повторяла Лили.

Сама себе удивляясь, она ощущала, как под охватившим ее смертным страхом в душе пробуждается глубокое сострадание. Неужели Клей мертв? Несмотря на жестокость Дэвона, ей хотелось его утешить, смягчить мучительную боль, сквозь ярость проступавшую в его глазах.

– Умоляю тебя, не делай этого, – прошептала она. – Позволь мне помочь тебе. Клянусь честью, Дэв, я не стреляла в Клея. Послушай…

Он схватил ее за плечи и резко подтянул к своему лицу с оскаленными зубами, как у дикого зверя.

– Если Клей умрет, я позабочусь, чтобы тебя повесили. Если он выживет. Богом клянусь, я убью тебя сам. И пожалуй, для тебя было бы лучше, если бы он умер Яростным толчком он вновь отбросил ее к стене, вытащил из замка ключ, закрыл за собой дверь и запер ее снаружи* * *

– Боюсь, я не смогу вас обнадежить. – Доктор Пенрой стащил с пояса заляпанное кровью полотенце, служившее ему фартуком, и вытер кровь с рук. – Я вынул пулю и остановил кровотечение, но шансы на выживание невелики, я бы сказал, весьма невелики. Даже если каким-то чудом ему удастся выжить, он никогда не будет прежним. Пуля повредила мозг.

Лорд Сэндаун ничего не ответил, и доктор даже подумал, что он не слыхал ни слова.

– Мне очень жаль. Больше я ничего сделать не в силах, по крайней мере сегодня. Я вернусь утром.

Доктор рукавом вытер пот со лба, мысленно спрашивая себя, удобно ли будет обратиться к его светлости с просьбой о глотке коньяка.

– Советую вам оставить его здесь, на диване, ни в коем случае не надо его тревожить и переносить. Кутайте его теплее, согревайте. Вам, конечно, не удастся заставить его что-то съесть, но попробуйте давать ему питье.

Полнейшая неподвижность лорда Сэндауна начала действовать на нервы бедному лекарю.

– Можете обратиться к Маршу, если хотите, я не возражаю, – добавил он, стараясь не выказывать обиды. – Но, смею заметить, он скажет вам то же, что и я. Мне очень жаль, – повторил доктор Пенрой.

Прошла минута. Пожелтевшими от нюхательного табака пальцами врач поправил парик и подошел на шаг ближе к виконту, неподвижно стоявшему в дверях библиотеки.

– Простите, с вами все в порядке? Вы меня слышите?

– Да, – последовал негромкий ответ. – Убирайтесь.

Пенрой оскорбленно выпрямился и открыл было рот для достойного ответа, но тотчас же закрыл его, увидев неистовую ярость в глазах Дэвона Дарквелла, как будто светившихся в полутьме.

– Вы расстроены, – проговорил доктор, – это естественно. Сейчас я вас покину и вернусь завтра утром. Спокойной ночи.

Он вернулся в комнату за своим саквояжем, бросил взгляд на укрытую пледом фигуру, неподвижно простертую на диване, и безнадежно покачал головой, после чего вышел через балконные двери на террасу.

Дэвон дождался, пока двери за врачом закрылись, затем вошел в библиотеку. Подойдя к дивану, он попытался услышать дыхание Клея, но до него доносились лишь вздохи ветра. Он подошел еще ближе. Пенрой забинтовал голову Клея. Точно вспышка молнии, Дэвона ослепило воспоминание о зияющей и сочащейся кровью черной ране. Он опустился на колени, чувствуя, что силы покидают его. До сих пор он держался на ногах лишь усилием воли, и теперь ее запасы были исчерпаны. Он сжал в руках безжизненную руку Клея. По щекам – впервые с тех пор, как пять лет назад он взял на руки окоченевшее тельце сына, – горячим потоком покатились слезы.

– Не умирай.

Дэвон крепче стиснул руку Клея, словно тот мог ответить на пожатие. Смерть нависла над ним подобно чудовищу, раскрывшему пасть. Вот она, все ближе и ближе.

– Не уходи.

Страх перед утратой и одиночеством, засасывающий, как болото, заставил его задрожать. Зачем она стреляла в Клея, зачем? Чудовищная несправедливость и бессмысленность преступления пробудила в его сердце первобытную жажду мщения, ему казалось, что он горит на костре. Внезапно Дэвон почувствовал чью-то руку у себя на плече и, подняв голову, увидел стоящего над ним Кобба. Чернобородое лицо управляющего было мрачно. Прижавшись на мгновение губами к бескровным пальцам Клея, Дэвон с трудом поднялся на ноги.

Рукой, лишенной кисти, Кобб прижимал к груди стакан коньяка. Теперь он взял его правой рукой и протянул хозяину.

– Может, он и не умрет, – проговорил управляющий. – Доктор сказал, шанс у него есть.

– Вот именно. Только шанс. Дэвон поднес стакан к губам и вновь опустил, не выпив ни капли.

– Парень он крепкий.

– Да.

Кобб тяжело вздохнул и отвел взгляд от дивана.

– Хотите, я отвезу весточку вашей матушке? Если отправлюсь прямо сейчас, буду в Уизсридже к…

– Нет. Спасибо, но, думаю, пока еще рано. Подождем до завтра. Может.., что-нибудь прояснится к завтрашнему дню.

Кобб кивнул.

– Вам бы надо отдохнуть. Миссис Кармайкл может с ним посидеть. Она говорит, что была сиделкой, знает толк в таких вещах.

Хозяин ничего не ответил.

– Я могу еще что-то для вас сделать?

Дэвон молча глядел на него целую минуту. Вот сейчас надо было послать Кобба в Труро за констеблем. Лили запрут в камере, пока окружной судья, то есть сам Дэвон, не передаст ее выездному суду. Два месяца до заседания суда она просидит в тюрьме Бодмин, и ее осудят. Ее вина не вызывает сомнений. Потом ее повесят. Она умрет.

Именно этого он и хотел. Только этого он и хотел. Кобб стоял в ожидании, переминаясь с ноги на ногу. Дэвон представил себе, как петля затягивается на шее Лили, как ее глаза широко раскрываются от ужаса. Он вспомнил ту ночь, когда нашел ее в комнате на чердаке, избитую, изломанную, вспомнил, как ему хотелось взять себе всю ее боль, потому что она была дорога ему. Вспомнил, как добр был с нею Клей. Деньги в оловянном сундучке. Опустошенный, уставленный в никуда взгляд Клея. Записку в его руке.

– Сэр?

Он в три глотка осушил стакан коньяку.

– Нет-нет, ничего. Передайте миссис Кармайкл, чтобы пришла посидеть с Клеем.

Дэвон отдал Коббу пустой стакан. Он принял решение. Нет, он не станет ее арестовывать. По причинам, неясным для него самого, он не мог этого сделать.

Она имела власть над ним. Не любовь, с этим было покончено, но ее власть была по-прежнему сильна, и теперь она за это заплатит. Если Клей умрет, возможно, он убьет ее, этого он пока не знал. Но если Клей выживет… Да, как он сам ей сказал, пожалуй, для нее было бы лучше, чтобы Клей умер.

Дэвон вышел, оставив Кобба, и решительно направился к лестнице.

Он медленно повернул ключ в замке, со злорадной улыбкой воображая ее страх, и столь же медленно распахнул дверь. Пусто. Ее не было в комнате. Но это невозможно, должно быть, она прячется. Эта мысль пришлась ему по вкусу, злобная улыбка стала еще шире. Он вошел, надеясь, что она прячется под кроватью. Так приятно будет выволакивать ее оттуда за волосы, слушая ее вопли и мольбы о пощаде. Он пощадит ее так же, как она пощадила Клея.

Но ее не было под кроватью! Ну, значит, за занавесками. Дрожит небось от ужаса, моля Бога, чтобы он… Дэвон увидал осколки стекла на полу под окном и подошел к нему, оцепенев. В окне зияла огромная дыра. Она взломала переплет! Нет! Не могла же она прыгнуть! Она бы разбилась насмерть! Схватившись за раму и даже не замечая боли от впившихся в ладони осколков, он высунулся из окна и с пятнадцатифутовой высоты [5] глянул вниз на темную, обсаженную кустарником аллею.

Ничего.

Дэвон стремительно повернулся, рыча, как зверь, и стараясь подавить в душе болезненное облегчение. На полпути к двери в глаза ему бросился обитый жестью сундучок, все еще стоявший на постели. Деньги по-прежнему лежали сверху, в точности, как он их оставил. А может, чего-то не хватает? Но почему она не взяла все?

В два шага Дэвон пересек комнату, стрелой слетел по лестнице и выбежал из дома. Огибая дом по направлению к конюшне, он столкнулся с Коббом.

– Не знаю, что это может означать, но думаю, вам следует знать, – начал управляющий, задыхаясь от бега.

– Что?

– Девушка по имени Лили сбежала. Конюх дал ей лошадь.

Испуская бессвязные ругательства, Дэвон оттолкнул Кобба и бросился к конюшне.

Маклиф выходил из чулана, где хранилась упряжь, держа в руках порванную уздечку. Он замер, увидев хозяина, бегущего ему навстречу с налитыми кровью глазами. Лицо конюха слилось цветом с его ярко-рыжими волосами, уздечка выскользнула из его пальцев. Он отступил к проходу между стойлами, в конце которого находилась задняя дверь, но больше не успел сделать ни шагу. Дэвон настиг его громадным прыжком и швырнул об дверь стойла. Запертая внутри кобыла испуганно заржала и забила копытами по дощатой перегородке.

– Где она?

– Не знаю!

Дэвон ударил его в зубы. Маклиф упал, но тотчас же вскочил и бросился к дверям. Сделав подсечку, Дэвон заставил его растянуться на земле. Маленький и ловкий конюх снова вскочил и сделал два шага к свободе, но хозяин схватил его за ворот рубахи и потащил назад.

– Где она?

– Она убежала! Испугалась! Сказала, что вы ее убьете!

– Куда?

– Не знаю!

Тыльной стороной руки он ударил Маклифа по лицу; сила удара отбросила маленького шотландца в сторону и заставила пролететь пару футов над усыпанным соломой полом. Не успел он подняться, как Дэвон подхватил и ударил его еще раз. На этот раз Маклиф стукнулся спиной о дверь своей собственной комнатенки и упал внутрь. Дэвон последовал за ним и, навалившись сверху, схватил его за горло.

Маклиф заколотил кулаками по его груди и животу, но Дэвон не ощутил ударов. Кровь стучала у него в ушах, словно его самого душили, ослепленный яростью, он ничего кругом не видел, ни о чем не помнил. Кто-то что-то кричал ему, но слова отдавались у него в ушах бессмысленным воем. Кто-то потянул его за волосы, потом ударил по голове. Скрежеща зубами, он еще сильнее сжал горло конюха. Что-то тяжелое обрушилось ему на затылок, и он рухнул лицом вперед, кипя от гнева, борясь с тошнотой и внезапно навалившейся тьмой, но тут же заставил себя подняться и вновь нашел горло Маклифа немеющими пальцами, когда новый удар, оглушающий и тяжкий, свалил его набок.

Это Кобб навалился на него, всем телом прижимая к земле. Дэвон от души выругался, но сразу замолчал и попытался вырваться, увидев, как Маклиф, задыхаясь и утирая кровь с лица, еле разогнувшись, поднялся на ноги и поплелся к двери. Дэвон сделал отчаянную попытку стряхнуть с себя Кобба, но получил за это коленом в живот. Дыхание пресеклось, и он согнулся пополам.

Немного придя в себя и отдышавшись, Дэвон поднялся на ноги и прислонился к стене. Тошнота вернулась; он дотронулся пальцами до затылка и нащупал что-то влажное и липкое: кровь. Неподалеку на полу валялись вилы.

Кобб лежал на боку, зажав изувеченную руку между колен.

– Извините, – проговорил он, задыхаясь. – Вы бы его убили. Мне пришлось вас остановить.

Волосы управляющего были всклокочены, лицо, там, где его не скрывала густейшая черная борода, пошло красными пятнами.

Дэвон промолчал.

– Я сейчас съезжу в Труро за констеблем.

– Зачем?

Кобб удивленно поднял голову.

– Эта девушка… Ведь это она стреляла в Клея? Она сбежала, значит…

– Оставьте это мне, Кобб. Никому ни слова. Кобб встал. Его грубоватое лицо потемнело от гнева и недоумения. Здоровая рука сжалась в кулак.

– Но ее надо найти!

– Я сам ее найду.

– И наказать!

Жуткая улыбка показалась на мертвенно-бледном, осунувшемся лице Дэвона.

– Не беспокойтесь, Артур, – ответил он – Я ее накажу.

Его голос звучал отрывисто, придавая словам подобие кровавой клятвы.

Глава 20

– Ax вот ты где, Лили. Теперь тебе лучше?

– Да, кузен, гораздо лучше, спасибо. У меня просто вдруг закружилась голова. Думаю, это все от волнения.

– Ну, разумеется. Ты выглядишь просто очаровательно, – добавил Роджер Сомс, обнажая в фальшивой улыбке все свои квадратные зубы Какой лгун! Она выглядела ужасно и отлично что знала, она даже успела сказать об этом вслух своему бледному отражению в зеркале спальни всего пять минут назад. Однако по причинам, которых ей, видимо, так и не суждено понять, ее кузен не менее охотно, чем она сама, готов был закрывать глаза на очевидное и делать вид, что все в порядке. Интересно, какого был мнения обо всем этом Льюис, мельком подумала Лили. По всей видимости, ее нареченный был человеком молчаливым (а с нею особенно), что бы он ни думал о намерении своего папаши их поженить, для нее это навсегда останется неразрешимой загадкой.

– Вы уже знакомы с мистером и миссис Блейни? – осведомился Сомс, представляя ее богато разодетой паре средних лет.

Оба приветствовали ее, пряча за вежливыми улыбками снедавшее их жадное любопытство. Что за странное сборище, повторила про себя Лили не то в третий, не то уже в четвертый раз, улыбаясь в ответ чете Блейни со всем дружелюбием, на какое была способна. На взгляд Лили, гости, собравшиеся на “неофициальный” предсвадебный прием в новом доме кузена Сомса, представляли собой весьма причудливую и любопытную смесь бомонда и провинциальности, а также мирского и церковного. Мистер Блейни, как выяснилось, был банкиром. Зато мистер Маккомас, с которым она познакомилась как раз перед тем, как волна дурноты заставила ее пробормотать какое-то невнятное извинение и скрыться в своей комнате, оказался проповедником, таким же, как Сомс, учеником мистера Уэзли. Были среди гостей и другие проповедники.

Дом Сомса тоже оказался совсем не таким, каким она его себе представляла, когда появилась здесь три недели назад. Новый кирпичный двухэтажный дом в форме буквы L с прекрасным садом, разбитым на заднем дворе, выглядел чрезвычайно величественно и импозантно, ничем не напоминая убогое жилище смиренного священнослужителя, бродячего проповедника, грозящего прихожанам вечным проклятьем за грехи.

Именно в саду, среди цветочных клумб, подстриженных кустов и фруктовых деревьев, был устроен прием накануне свадьбы. И слава Богу, подумала Лили: сегодня вечером она бы не выдержала духоты и тесноты домашней вечеринки, а ведь завтра, после венчания, предстоит еще более грандиозное празднество.

Сам Сомс представлялся еще большей загадкой, чем его “скромная обитель”. Он был священнослужителем, предводителем весьма внушительного “стада” грешников, чьи души старался спасти с поистине невероятным упорством, но Лили не могла себя заставить принять его всерьез. За фасадом показного благолепия из всех щелей выпирала суетность. По мере знакомства со своим кузеном Лили все больше убеждалась в том, что лишь одно ценнейшее качество позволяет ему претендовать на роль духовного наставника: его удивительный голос, поистине неотразимый инструмент, которым он искусно пользовался. Даже при обычном разговоре она поражалась богатству оттенков и необыкновенной выразительности этого голоса. Ей нетрудно было вообразить, как грешники падают на колени, заслышав его громовой клич, а успевшие раскаяться плачут от радости, слушая сладкоречивые описания счастья и покоя, которые ожидают их в Божьем раю.

Лили заметила Льюиса на другом конце дорожки; они чинно раскланялись. Ее жених еще больше, чем его отец, походил на сурового и неумолимого представителя духовенства. При разговоре с Льюисом ей иногда приходила в голову дикая фантазия, будто мысленным взором он видит языки адского пламени у нее за плечом. И ей стало немного не по себе, когда она поняла, что прямо сейчас он направляется к ней с явным намерением вступить в разговор – Лили, – начал ,он с легким поклоном.

– Льюис, – ответила Лили. – Хорошо проводите время?

Его густые брови удивленно приподнялись, словно вопрос показался ему неуместным или даже неподобающим.

– А вы?

– О, да.

– Я рад. Но вы, должно быть, голодны. Идемте, моя мать уже приглашала к столу.

Извинившись перед кузеном Сомсом и супругами Блейни, Лили последовала за Льюисом к расставленным под стеной дома длинным столам, где миссис Сомс с помощью слуг приготовила настоящее пиршество. Тут были горячие мясные пироги, холодный язык и куропатки, сладкие торты и бланманже, сбитые сливки и фрукты, вина и пунш. Лили едва могла заставить себя взглянуть на все эти лакомства, не то что попробовать что-то съесть. Но Льюис уже положил еды ей на тарелку, и, чтобы ему угодить, она принялась ковырять ее вилкой, делая вид, что ест. Как это мило с его стороны – проявлять такую заботу о ней, виновато подумала Лили, ведь сам он вот уже два дня постится, готовясь к бракосочетанию. С бессильной и усталой горечью она наблюдала за этим человеком, которого не любила и почти не знала, но за которого на следующее утро ей предстояло выйти замуж. Он был по-настоящему набожным, и это вызывало у нее смешанные чувства. По крайней мере, он не был лицемером и ханжой, как его отец, но разве она сможет стать ему хорошей женой? Что за совместная жизнь их ожидает?

Вчера вечером Льюис поделился с нею своей мечтой, своим “видением”, как он это называл. Господь, по его словам, повелел ему отправляться в Уэльс, чтобы проповедовать Евангелие бедным угольщикам. Столь мрачные планы привели Лили в тихий ужас, но ей ничего иного не оставалось, как промолчать. Охваченная безразличием и подавленная происшедшим с ней, она совершенно утратила волю к сопротивлению и, если бы Льюис заявил ей, что Бог повелел ему бить китов в Северном море, покорно последовала бы за ним и попыталась бы стать хорошей женой китобою. Ей было все равно. Ей все стало безразлично с того самого вечера, когда Дэвон швырнул ее о стену и заявил, что она стреляла в его брата.

Лили взяла лошадь и ровно столько денег, чтобы хватило на проезд в дилижансе до Лайм-Риджиса. На протяжении всего этого кошмарного путешествия она каждую минуту ожидала, что он вот-вот подъедет и схватит ее, а потом убьет, изувечит или по крайней мере арестует. В Лайме миссис Траблфилд дала ей приют и сообщила, что уже переправила в Корнуолл письмо для Лили. Из Эксетера? Да. Так Лили узнала, что письмо от Сомса. Она тотчас же написала ему снова, объяснив, что разминулась с его письмом, не будет ли он так любезен написать еще раз? Во втором письме она еще раз повторила, что сожалеет о случившемся и благодарит Бога за его выздоровление. И если он может от всего сердца простить ее, если каким-то чудом Льюис все еще испытывает к ней хоть каплю привязанности, она почтет за честь стать его женой.

Сомс ответил с обратной почтой. Все прощено и забыто, приезжай немедленно. Он даже приложил к письму денег на проезд в почтовой карете С тех пор прошло три недели. Церковное оглашение состоялось, венчание было назначено на следующий день. Поначалу устроенная Сомсом спешка удивила и даже испугала Лили, но очень скоро она сообразила, что ей это только на руку. Планы Сомса идеально отвечали ее собственным тайным нуждам. Вернее, ее единственной нужде: дать отца ребенку, которого она носила под сердцем.

– Вы хорошо себя чувствуете, дорогая?

– Да, благодарю вас, миссис Сомс, со мной все в порядке.

Жена Сомса Руфь, молчаливая и запуганная маленькая женщина, открывала рот крайне редко, а после каждой произнесенной фразы отворачивалась или опускала глаза, чтобы скрыть какое-то необъяснимое смущение. Лили обменялась с будущей свекровью едва ли десятком слов, с тех пор как приехала. Сомс обращался с нею как со служанкой: бесцеремонно отдавал приказы и тотчас же забывал о ее существовании. Однако, несмотря на свою застенчивость и постоянное тиранство мужа, Руфь не оставляла без внимания Лили, и Лили была ей за это благодарна. Она как раз начала благодарить миссис Сомс за праздник и за чудесное угощение, когда к ним подошел Сомс, ведя за собой незнакомого господина.

– Лили, Льюис, можно вас на минутку? Давайте зайдем в дом, – Сомс так и светился радостной улыбкой.

Отказаться от приглашения было невежливо, и они направились к дому.

– Это мистер Уитт, – представил Сомс своего спутника. – У него с собой кое-какие бумаги, которые вам нужно подписать… Вы же знаете, что за народ эти адвокаты: вечно с бумагами. Это простая формальность. Одна минута – и можете возвращаться к гостям.

– Что за бумаги, отец? – спросил Льюис, как только они оказались в кабинете Сомса, просторном, обшитом дубовыми панелями помещении, заставленном книгами, от которых еще пахло типографской краской, и украшенном (весьма странный выбор для священнослужителя, подумала Лили) гравюрами со сценами охоты.

– Простая формальность, – повторил Сомс. – Переуступка прав на приданое.

– Приданое? – Лили едва не рассмеялась. – Но у меня ничего нет.

– Ну.., не то чтобы совсем ничего, – Сомс вкрадчиво улыбнулся. – Да, я знаю, говорить почти что не о чем, но мистер Уитт рекомендует нам все дела, даже мелкие, держать в порядке.

Лили бросила взгляд на тощего, как спичка, стряпчего в седом парике, который в эту минуту как раз раскладывал бумаги на письменном столе Сомса. Она всегда была уверена, что муж приобретает все права на имущество жены в момент бракосочетания и что никаких особых документов для этого не требуется. Должно быть, мистер Уитт – настоящий крючкотвор. Взяв у него из рук перо, она написала на бумаге свое имя. Льюис расписался ниже.

Сомс предложил тост.

– За счастливую пару! – провозгласил он, раздав всем, кроме Льюиса, по рюмочке портвейна (своему трезвеннику-сыну он протянул стакан ячменного отвара). – Да наградит вас Господь долгой и счастливой совместной жизнью, и пусть ваши дети вырастают вокруг вас подобно оливковым ветвям.

Лили побледнела, но все-таки сумела проглотить вино, не поперхнувшись.

Пора было вновь присоединяться к гостям, но когда Льюис учтиво посторонился, чтобы пропустить ее под арку, ведущую во двор, Лили замешкалась. В последние дни она постоянно чувствовала себя усталой, а в эту минуту ощутила полный упадок сил. Все это, конечно, из-за вина. Разыгрывать дальше роль счастливой невесты в нелепом свадебном спектакле стало ей не под силу.

– Льюис, – тихонько проговорила она, коснувшись его рукава, – вы не станете возражать, если я лягу пораньше? Ваши родители устроили чудесный праздник, это было так мило с их стороны, но.., я немножко устала. Все это предсвадебное волнение сказалось на моих нервах, а мне хотелось бы хорошо выглядеть завтра.

– Разумеется, – ответил он без тени колебания или сожаления и проводил ее до лестницы на второй этаж.

У подножия лестницы Льюис остановился, но, когда Лили, пожелав ему доброй ночи, уже собиралась подняться, вдруг взял ее за руку.

– Лили, – начал он угрюмо.

– Да? – спросила Лили, пораженная до глубины души.

– Послушание является первой обязанностью женщины перед мужем.

Она тихонько кивнула, стараясь придумать какой-нибудь достойный ответ.

– Я наблюдал за вами сегодня вечером, – продолжал Льюис, не дожидаясь ответа. – Ваша манеры и речь слишком свободны, они могут быть неверно истолкованы. Впредь вам придется сдерживать свое поведение при общении с представителями противоположного пола У Лили от удивления открылся рот.

– Но у меня и в мыслях не было ничего неподобающего, Льюис, уверяю вас.

– В этом я не сомневаюсь; но я говорю о впечатлении, а не о намерении. Моему отцу было даровано видение свыше о том, что нам с вами суждено пожениться. В наших глазах этот брак может выглядеть странным, даже неуместным, но это не имеет значения. Таково веление Всевышнего, наш долг – принять волю Его со смирением и благодарностью. – Он крепче сжал ее руку и пригвоздил к месту суровым взглядом. – Вам суждено стать моей женой. Лили. Под моим попечением и терпеливым руководством вы станете такой, какой желает видеть вас Господь.

Это прозвучало почти угрожающе. Лили распрямила плечи, подавив внутреннюю дрожь. По крайней мере в одном можно теперь не сомневаться Льюис питал к ней не больше нежных чувств, чем она к нему. Она одарила его храброй и решительной улыбкой.

– Я постараюсь стать вам хорошей женой, – искренне пообещала Лили. – Буду всеми силами помогать вам на жизненном пути, который вы для себя избрали. Надеюсь, в один прекрасный день вы сможете мною гордиться.

Его суровое выражение несколько смягчилось.

– Я тоже на это надеюсь, – произнес Льюис и, наклонившись, едва коснулся губами ее лба. Первый поцелуй вышел очень сухим и чопорным. – Спите хорошо. Я пришлю вам наверх горничную.

Он ушел. Лили проводила глазами его высокую, суров? выпрямленную громоздкую фигуру, спрашивая себя, что бы он стал делать, если бы узнал о ребенке. При одной мысли об этом ладони у нее стали липкими от пота. Лучше уж не думать. Цепляясь за перила, она с трудом взобралась по лестнице и свернула в коридор, ведущий к ее спальне.

Комната была маленькая, но удобная, вся мебель новая. Не зажигая свечи, Лили сразу же прошла к дверям, выходившим на крохотный балкончик, который казался ей лучшим местом во всей комнате. Слава Богу, он выходил не во двор, так что говор и смех вечеринки, продолжавшейся как ни в чем не бывало в отсутствие невесты, доносились до нее лишь в виде отдаленного гула. Сомс выстроил свой дом на самой окраине старинного города с кафедральным собором, поэтому городской суеты здесь тоже не было слышно. Яркая сентябрьская луна поднималась над вершинами платанов, росших по ту сторону от дороги. Где-то среди деревьев заухала сова. В этот вечер, как и во все предыдущие со дня ее бегства из Даркстоуна, Лили бессознательно отметила про себя, что ей чего-то не хватает. Как и всегда, она сразу же вспомнила, чего именно: шума моря. Вот так, наверное, тревожится новорожденный младенец, не слыша привычного сердцебиения матери.

Лили с трудом перевела дух. Ей многого не хватало, обо многом приходилось сожалеть. Чтобы как-то продержаться и пережить мрачное настоящее, она подавляла мысли о прошлом и не заглядывала в будущее дальше чем на день. Раз ей удалось дожить до сегодняшнего дня, стало быть, надо и дальше продолжать в том же духе, не пытаясь ничего улучшить: от добра добра не ищут. За окном опять глухо и страшно закричала сова. Лили уронила голову на руки и разрыдалась.

За спиной у нее раздался легкий стук и скрип открываемой двери. Она торопливо вытерла слезы рукавом платья и, обернувшись, увидела стоявшую у постели горничную. Та пришла помочь ей раздеться.

Лили разделась молча. У нее не было сил на болтовню, хотя горничная по имени Эбби казалась явно удивленной тем, что молодой госпоже совершенно нечего сказать накануне свадьбы. Пожелав друг другу спокойной ночи, они расстались: девушка ушла, а Лили села перед туалетным столиком, чтобы расчесать волосы. И опять зеркало не польстило ей. Она почти испугалась собственного отражения: на чересчур бледном лице слишком ясно проступало глубоко скрываемое горе. Но больше плакать нельзя: это признак слабости и глупости, да и легче от слез не становится. Однако ее гнула к земле ноша сожаления и вины, а в утешение оставалась лишь мысль о том, что в одном она не солгала Льюису: она будет ему хорошей женой. Чего бы ей это ни стоило, на всю оставшуюся жизнь Лили намеревалась стать такой, какой он хочет ее видеть. Мысль о личном счастье представлялась ей сейчас до смешного несущественной. Все происходящее является наказанием Божьим за ее грех: ведь она отдалась человеку, который никогда ее не любил. Если не произойдет ничего более страшного, – если наказание затронет только ее одну, можно считать, что ей повезло.

Лили бессильно опустила руку и склонила голову, глядя на щетку, которую продолжала машинально сжимать в кулаке. Ее вновь охватило внезапное ощущение пустоты; не в силах больше плакать, она устало закрыла глаза. Что делать? Ей было так одиноко! Все от усталости, твердила она себе. Она расстроена и переутомлена, вот почему так трудно удержаться от воспоминаний о Дэвоне. Не о последнем вечере, конечно, – о, это было неописуемо, невыносимо, – но от других воспоминаний. О том, что их связывало. Сама не зная почему, Лили вспомнила о ночном купании в Пиратском пруду, когда он подошел к ней сзади, а она стояла вся мокрая, дрожащая и смущенная до слез. Это было ужасное воспоминание, и все же оно неизменно вызывало у нее сладкую дрожь тайного волнения. Но почему оно посетило ее именно сейчас? Лили ничего не могла с собой поделать: в ушах у нее отчетливо звучал его низкий, волнующий голос, ей живо вспомнилось, как он сдвинул в сторону ее волосы, по которым стекала вода, как его теплые пальцы легко коснулись ее кожи. Такая острая тоска охватила Лили при этом воспоминании, что горло свело судорогой.

И вдруг у нее перехватило дух. Легчайшее прикосновение к затылку заставило ее в ужасе вскинуть голову. Широкая ладонь зажала ей рот, заглушив испуганный крик.

Они смотрели друг на друга в зеркало. Грудь Лили судорожно вздымалась, ей никак не удавалось перевести дух. Он осторожно убрал руку, зажимавшую ей рот, другой рукой продолжая за волосы удерживать ее на месте. “Она изменилась”, – думал Дэвон, хотя и не мог определить, в чем именно. Он уже отметил это раньше, прячась в тени деревьев и наблюдая, как она движется среди гостей, а потом с балкона, глядя, как она раздевается. Она была прекрасна, как всегда, даже больше, чем раньше, но в ней появилась какая-то незнакомая ему ранее хрупкость, осторожность и томность в движениях. Может, это следствие какого-то горя? Его пальцы крепче ухватили ее за волосы: он вспомнил, что ему дела нет до ее переживаний; нет и не будет никогда.

– Тебя не слишком утомило веселье последователей преподобного Уэзли, дорогая?

Она судорожно сглотнула, и Дэвон проследил за движением ее горла сверху вниз, до самой линии наглухо застегнутого капота. Свободной рукой он принялся небрежно расстегивать его до самой талии. Лили не воспротивилась. Она сидела, словно окаменев, с широко распахнутыми глазами и полуоткрытым ртом, не в силах вымолвить ни слова от страха.

– Не хочешь поздороваться со мной. Лили? – спросил Дэвон, не сводя глаз с ее бурно вздымающейся груди. – Разве ты по мне не скучала? Я по тебе ужасно соскучился – Он стянул капот с ее плеч, отметив про себя, что она дышит с трудом, но по-прежнему не двигается. – Какое счастье, что прыжок из окна не нанес вреда твоему здоровью, милая. Я так тревожился о тебе!

С этими словами Дэвон дернул за ленточку, которой был стяну! вырез ночной рубашки. Серо-зеленые глаза потемнели. Наконец-то Лили вышла из оцепенения Она вскочила и попыталась вырваться, но он все еще держал ее за волосы и теперь нескромным, грубым жестом привлек к себе. Ее глаза наполнились слезами Сохраняя невозмутимость, он осторожно вытер их пальцами и попутно отметил, что под глазами у нее появились похожие на синяки темные круги.

– Какое печальное лицо! – проговорил Дэвон, нахмурившись, и провел пальцами по ее щекам и губам.

– Зачем ты пришел? – с трудом произнесла Лили – Как зачем? Ясное дело, чтобы повидаться с тобой! Пожелать тебе счастья накануне свадьбы. Хотя, должен признаться, мудрость твоего выбора недоступна для моего понимания. Впрочем, я давно отказался от попытки понять женщин.

– Отпусти меня.

В ответ его руки еще крепче сжались, но лишь на мгновение. К вящему изумлению Лили, он тут же отпустил ее. Она сразу же попятилась, стремясь отойти от него подальше, безуспешно пытаясь хоть что-то прочесть в его лице. Дэвон оглядел комнату, презрительным взглядом охватив заурядность обстановки. Лили с ужасом проследила за ним, когда он прошел к постели и сел, скрестив ноги в сапогах и глядя на нее с холодной улыбкой. Ей страшно было задать вопрос, но и ждать больше было невозможно.

– Клей, – спросила она едва слышно, – как он? Улыбка осталась на месте, теперь она казалась неестественно бесстрастной.

– Он выжил, – ответил Дэвон безо всякого выражения.

Лили опустила голову, закрыла глаза и молча возблагодарила Бога.

– Но он потерял память, – продолжал Дэвон – Он не помнит, кто в него стрелял. Она вскинула голову.

– Я этого не делала.

Его странная деревянная улыбка не изменилась.

– Я долго думала об этом, – продолжала Лили, не в силах остановиться. – Мне кажется, это дело рук Трэйера. Помнишь, он грозился тебе отомстить?

– Трэйер? Что ж, вполне возможно. Наверное, это был он.

Но он ей не поверил, Лили слышала это в его голосе, видела по глазам.

– Как ты меня нашел? – спросила она упавшим шепотом.

– Это было нетрудно. Я открыл письмо твоего почтенного опекуна, переправленное в Даркстоун.

– Но…

– Затем я съездил в Лайм-Риджис, где милейшая миссис… Траблфилд, не так ли? Удивительно знакомое имя! Так вот, я пригрозил ей и заставил сообщить, куда ты направилась.

Лили поежилась. Мысль о его неукротимой настойчивости заставила ее похолодеть.

– Прошу тебя…

Она умоляюще подняла руку и вновь бессильно уронила ее, сознавая, что просить его о чем-либо бесполезно. Вместо этого Лили спросила:

– Что ты собираешься делать?

– Я? Ровным счетом ничего. – Его глаза полыхнули неукротимой злобой, вселившей в нее ужас. – А вот тебе кое-что сделать придется.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу от тебя лишь одного. Лили. В сущности, я всегда только этого и хотел.

Дэвон поднялся, и Лили выпрямилась, обхватив себя руками. Он не спеша подошел к ней, взглядом пригвоздив ее к месту. Она побледнела от страха и лишь героическим усилием заставила себя сохранить самообладание. Дэвон легко, почти рассеянно погладил Лили по плечу.

– Я хочу с тобой переспать.

Ее ресницы затрепетали, но она промолчала.

– Только сегодня, – пояснил он, небрежно проводя пальцем у нее под подбородком. – В последний раз. Ради старой дружбы.

– Нет, – прошептала она в ужасе.

– Нет? – переспросил Дэвон, прижимая палец к ее губам. – О, извини, я забыл тебя предупредить о том, что намерен сделать в случае отказа. Я прикажу тебя арестовать.

Кровь прилила к ее щекам и вновь отхлынула. Лили стала еще бледнее, чем прежде, прекрасные серо-зеленые глаза округлились. На мгновение решимость изменила Дэвону.

– Дэв…

Молящий шепот привел его в чувство и напомнил 6 намеченной цели.

– Ты же знаешь, я могу это сделать. Тебя запрут в тюрьме, любовь моя. Ты просидишь там до ноябрьской судебной сессии, потом тебя осудят. Клей не помнит, кто в него стрелял, но довольно будет и его записки.

– Записки?

– Тебя повесят, – кратко пояснил он, устав ходить вокруг да около.

Она отступила на шаг. Его холодный, отчужденный взгляд пронзил ее насквозь.

– Понятно.

Лили плотнее закуталась в капот и наклонила голову, обдумывая его условия, повторяя про себя его жестокие слова. Потом она подумала о ребенке.

– А если я соглашусь…

– Я тебя отпущу.

Подняв голову, Лили прочла в его пристальном взгляде беспощадный приговор. Ее собственное решение далось ей не без борьбы: ее дух еще не был сломлен, и Дэвон это понял. Но через минуту она ответила, по-прежнему шепотом – Ладно, Дэв. Твоя взяла.

Не давая себе времени задуматься, чтобы не струсить, Лили сбросила капот на пол Лицо Дэвона помрачнело еще больше. Приняв это за вызов. Лили скрестила руки и, подхватив рубашку на бедрах, стащила ее через голову. На секунду она застыла со смятой рубашкой в руках, потом бросила ее на пол. Но ее голос, когда она заговорила, дрогнул.

– Где ты хочешь меня взять? В постели?

Дэвон с трудом перевел взгляд на ее лицо. “Ей кажется, что это игра, – подумал он, – что я только притворяюсь и в конце концов сжалюсь над нею”.

– Да, в постели, – ответил он тихо. Секунды шли. Лили не двигалась, и ему пришлось повторить:

– В постели.

Он зачарованно следил, как при каждом судорожном вздохе сокращаются мышцы ее гладкого живота. Наконец она повернулась и направилась к кровати. Ее волосы горели (издали казалось, что полспины охвачено дымным пламенем), а кожа ослепляла белизной. Лили немного наклонилась и провела руками по постели. Легкого движения мышц на бедрах и ягодицах оказалось довольно, чтобы у него захватило дух. С природной грацией, так хорошо и мучительно ему знакомой, она забралась в постель и села посредине, ожидая его.

– Ложись, – приказал он охрипшим голосом.

Ее тонкие ноздри раздулись, но она повиновалась.

– Да-да, на спину. Вот так сойдет. Он подошел ближе.

– А теперь раскинь руки и ноги. Лили, покажи, как ты меня приветствуешь.

Она отвернула лицо к стене и после минутного колебания раскинула руки широко в стороны. Дэвон ждал.

– Лили?

Он заметил, как по ее телу проходит сперва едва заметная, потом все более сильная и явная судорога, как в пламени свечи по той щеке, что была ему видна, катится, сверкая серебром, слеза.

Что-то дрогнуло у него внутри, как будто слезы, катившиеся из ее глаз, были теми самыми слезами, которые он так долго удерживал в себе, и теперь, когда они наконец пролились, наступило облегчение. На ходу снимая камзол и жилет, вытаскивая рубашку из брюк, Дэвон подошел к кровати и сел рядом с нею. Упершись согнутым коленом в изгиб ее талии, он положил руку ей на бедро. Лили вздрогнула. Дэвон наклонил голову и слегка коснулся губами нежной белой кожи чуть выше колена. Она испустила тяжелый вздох и, согнув в локте одну руку, закрыла ею лицо. Дэвон окликнул ее по имени и одновременно обеими руками развел в стороны ее ноги, медленно, но решительно, не допуская сопротивления. Опять мускулы ее живота сократились и отвердели. Он провел ладонью у нее между ног, затем повторил поглаживание еще и еще раз, прежде чем его рука вторглась в ее лоно.

Лили судорожно глотнула воздух и повернулась к нему лицом, все еще вытянув одну руку в сторону. Он увидел, как она открывает рот, чтобы произнести его имя, и заставил ее замолчать, проникнув пальцами глубоко внутрь ее лона. Ее глаза крепко зажмурились, а голова вновь откинулась на подушку.

– Не надо, – прошептала она в отчаянии. – Дэв, ради всего святого…

– Замолчи, Лили.

Продолжая медленно погружать пальцы в ее плоть, он стал внимательно вглядываться в лицо Лили. Она подтянула колено к животу и слегка выгнула спину, мужественно и упорно сопротивляясь соблазну. Дэвон выжидал. Наконец все ее мышцы напряглись, а руки сжались в кулаки. Тогда он склонился к ее груди и взял в рот твердый сосок. Она судорожно вцепилась руками в спину Дэвона, пока он ласкал ее грудь и упорным, неумолимым движением гладил там, где она была беззащитна. Лили больше не двигалась, не издавала ни звука, но пальцы Дэвона почувствовали ее сильные ритмичные содрогания.

Постепенно они стали затихать, пока не превратились в слабый, прерывистый трепет. Дэвон хотел видеть ее лицо, но Лили упорно отворачивалась. Ее груди порозовели и стали влажными от его поцелуев. Он взглянул на свою руку, все еще зажатую у нее между ног, и вновь принялся ласкать ее легким, но настойчивым движением большого пальца. Она дернулась, и его поглаживание стало еще более нежным. Лили положила руку поверх его руки и остановила его движение.

Взглянув на него, она увидала на его лице взволнованное и сосредоточенное выражение, но больше ничего прочесть не смогла. Горе и страх приковали ее к месту. В том, что он только что сделал, не было ни любви, ни нежности. Но и жестокости тоже не было. Нечто среднее, подумала она в отчаянии. Он хотел, чтобы она чувствовала себя сломленной. Лили окликнула его, ощущая потребность в какой-то иной связи, помимо простого слияния двух тел. Его лицо не изменилось, он не ответил.

– Дэв, – повторила она шепотом, – ты веришь, что я тебя люблю?

Что-то промелькнуло в его глазах. Лили принялась пристально вглядываться в него, отчаянно стараясь понять. Внезапно Дэвон вскочил на ноги. Она затаила дух, ожидая чего угодно. Он начал снимать с себя сапоги, а затем штаны и рубашку.

Лили села в постели и выпрямилась, ее лицо стало пепельно-серым.

– Не надо. Не делай этого. Это нехорошо, пожалуйста, не надо.

Вид его обнаженного, сильного, возбужденного тела наполнил ее душу слепым, нерассуждающим страхом. Но не успела она шевельнуться, как он схватил ее за плечи и повалил на постель, накрыв своим мощным телом. Лили почувствовала, как он коленом раздвигает ей ноги.

– Прошу тебя! Умоляю, нам надо поговорить, ты .

– Я сюда не разговаривать пришел.

В полном отчаянии Лили ощутила его мужскую плоть, стремительно входящую в нее. К ее удивлению, глубоко проникнув внутрь, он замер. Нет, это только передышка. Она попыталась коснуться его лица – Господи, если бы только ей удалось дотянуться до него! – но Дэвон отвел ее запястья назад и прижал их к подушке.

– Дэв…

– Ничего не говори.

Он начал двигаться, возбуждая ее чувственностью Неторопливых, нарочито затянутых движений. До чего же естественно она отозвалась! Лили стало стыдно собственной слабости, она даже сделала попытку высвободиться, но безуспешно. Опять ее глаза наполнились слезами. Дэвон осушил их языком, но, когда она шевельнула головой, чтобы его поцеловать, отвернулся. Его движения участились, в глазах светилась мрачная решимость. Лили поняла, чего он добивается, и сказала:

– Я не могу.

– Можешь.

Он обнял ее, отпустив ее запястья; наконец ей было позволено дотронуться до него, до его пылающей кожи и прохладных гладких волос. Теперь уже его тело задрожало в ответ на ее прикосновение, когда она принялась проводить ладонями по твердым, словно окаменевшим в напряжении мускулам его спины. Лили умирала от желания его поцеловать. Ее пальцы скользнули по выступающим, туго обтянутым кожей скулам и крепко стиснутым челюстям, потом, не отрывая от него глаз, она притянула к себе его голову и обвела языком контур его губ. Дэвон, захлебываясь, втянул в себя воздух, его дрожь усилилась. И все же он ждал, что она первая потеряет голову, пока он сам еще владеет собой. Ему было важно, кто одержит победу. Поняв это, Лили втайне улыбнулась. В этой игре она могла взять верх.

Она незаметно подвинулась и подтянула колени к животу, заставив Дэвона переместиться чуть выше, после чего обхватила его ногами за бедра и принялась неторопливо покачиваться взад-вперед. Этому гибельному искусству он когда-то научил ее сам, а теперь оказался у нее в плену. Его лицо пряталось у нее в волосах, но ей вроде бы удалось расслышать, как он заскрипел зубами. Страстная и терпеливая. Лили отдавала ему себя, словно бросая вызов, будто спрашивая, посмеет ли он на этот раз отвергнуть ее дар. Она точно угадала тот миг, когда его сопротивление начало слабеть. Дэвон поднял голову; в долю секунды ей удалось различить в горящем страстью взоре усталость и глубоко запрятанное неизбывное страдание. Ее сердце сжалось. Обхватив ладонями любимое лицо, она прижалась губами к его губам. Он замер, потом задрожал, и вдруг его рот наконец раскрылся в ответном поцелуе, полном страстной нежности, на которую Лили уже не смела надеяться. В ту минуту, когда напряжение достигло наивысшей точки, Дэвон вновь поднял голову, чтобы испустить низкий, хриплый крик. Его тело сотрясалось в неистовых схватках освобождения, а Лили с готовностью, с радостью принимала их в себя, защищая и баюкая его, как дитя, пока буря не утихла. Обессилев и тяжело дыша, он распластался в ее объятиях, но, ощущая тяжесть его тела, Лили так и не смогла понять, доволен ли он или испытывает досаду оттого, что победа ему не досталась.

И она не могла спросить. Язык всегда был ее врагом, но Лили почувствовала, что особенно опасен он стал сейчас. Она стала тихонько гладить его влажную от испарины кожу, наслаждаясь дарованной ей минутой покоя. Ее любовь была сильна, как никогда. Но если она скажет об этом, он ей не поверит, а она была готова на все, лишь бы обнимать его по-прежнему. Тихонько, незаметно, тайно Лили прижалась к нему грудью и животом: ее одолевало желание сказать ему о ребенке. Но так как сказать было нельзя, она начала плакать.

Ощутив ее слезы у себя на щеке, Дэвон приподнялся на локте, чтобы взглянуть на нее. Никогда ему не удавалось сохранить спокойствие при виде ее слез. Сам себе поражаясь, он проговорил – Не надо, Лили, не плачь. Все хорошо. Он отодвинулся и лег на бок рядом с нею. Лили вытерла глаза простыней, решительно намереваясь положить конец этим безвольным слезам, но чувства, которые ей хотелось поглубже загнать внутрь, вышли наружу против ее воли, потому что в следующую секунду, неожиданно для себя самой, она сказала:

– Я люблю тебя, Дэв. Клянусь тебе, это правда. Прошла минута. Дэвон поднял руку и неловко, как будто неумело погладил ее по плечу.

– И я тебя люблю Задержав дыхание, она повернулась, чтобы взглянуть на него Ею глаза были опущены, словно избегали ее взгляда.

– Но ты должна выйти замуж за Льюиса, – грустным, усталым голосом продолжал Дэвон. – Желаю тебе счастья с ним. Может, он и неплохой малый. Его отец богат, и это тоже не во вред. Впрочем, ты и без меня это знаешь.

Все, что еще уцелело от сердца Лили, в эту минуту разбилось на кусочки.

– Ты будешь меня помнить? – прошептала она, закрыв глаза.

– О, да. И ты меня тоже не забудешь. Что-то в его голосе заставило ее замереть Его пальцы принялись лениво чертить какие-то рисунки у нее на груди. Немного погодя он накрыл ее рот своим, положив конец разговорам, и опять, несмотря на глубокое спокойствие, охватившее ее тело, пробудил в ней страсть. На этот раз Дэвон повернул ее спиной к себе, овладел ею сзади и снова, с неумолимым терпением и упорством довел до экстаза. Измученная, подавленная, она наконец заснула, но посреди ночи его настойчивые, шарящие руки разбудили ее вновь. Свечи выгорели, в комнате стало темно и холодно. Не в силах больше ни говорить, ни даже плакать. Лили вытерпела его странные, мучительные ласки в молчании. Когда она проснулась, Дэвона рядом уже не было.

Глава 21

– “…Жена не властна над своим телом, но муж; и жена неверующая освящается мужем верующим, иначе дети ваши были бы нечисты, а теперь они святы”.

Лили закрыла глаза, не пытаясь вникнуть в смысл загадочного послания святого Павла к коринфянам и следуя лишь за приподнятыми интонациями великолепного голоса Сомса. Сильный, звучный, проникающий прямо в душу и одновременно взлетающий до немыслимых высот, этот голос наполнял громадную гостиную с высоким потолком до самых отдаленных уголков. В помещении было особенно гулко, потому что мебель вынесли, чтобы вместить около сотни гостей, теснившихся среди богато расписанных фресками стен Их лица казались Лили смутными, смазанными пятнами Она различала только устремленные на нее глаза и благодарила Бога за тонкую вуаль, венчавшую ее голову: ведь если бы гости могли увидеть ее лицо, они бы испугались, как испугалась несколькими минутами ранее жена Сомса, когда вошла в комнату Лили, чтобы предупредить ее, что все в сборе.

– Дорогая, да вы больны О Господи, Роджер не захочет откладывать церемонию – засуетилась миссис Сомс, ломая руки Лили пришлось призвать на помощь нею силу воли, чтобы успокоить добрую женщину и убедить ее, что она не больна, а лишь взволнована и что, разумеется, нет нужды откладывать венчание. Но сейчас она вновь ощутила прилив тошноты и теснее прижала к животу молитвенник, врученный ей Льюисом. Все-таки надо было заставить себя хоть что-нибудь проглотить во время завтрака, рассеянно подумала Лили. А что, если она упадет в обморок?

– “Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем”, – гремел Сомс, сверкая квадратными и белыми, как могильные плиты, зубами.

У Лили началась дрожь в коленях, на мгновение она представила себе, как легко было бы соскользнуть (Я пол прямо сейчас, у всех на глазах. Господи, что она тут делает, зачем выходит замуж за Льюиса Сомса? Не в этом ли и состоит грех, извращение, предумышленное преступление против природы? Вся ее душа восставала против этого, а разгоревшаяся в груди битва лишала ее последних физических сил. Она все еще чувствовала себя разбитой и опустошенной после мучительной ночи, проведенной с Дэвоном, однако мысль о том, что отныне ей придется добровольно отдавать свое тело законному супругу, представлялась Лили поистине омерзительным глумлением над природой.

– “Посему оставит человек отца своего и мать и удалится к жене своей, и будут двое одна плоть”.

Выбора у нее не было. Пусть это глумление над Природой, но для нее это был вопрос выживания, не больше и не меньше. Помимо замужества, перед нею было два пути: работный дом или проституция. Чтобы не выходить замуж за Льюиса, она могла бы выбрать один из них , если бы не ребенок. Оставалось одно: покориться, не думать ни о чем, пусть все идет своим чередом. Главное, не падать в обморок К счастью, она чувствовала рядом крепкое плечо Льюиса, хотя даже не замечала, что опирается на него. Сомс захлопнул молитвенник и обратился к своим “дорогим друзьям” с напоминанием о том, по какому поводу они все здесь собрались.

Это не конец света, это свадьба, повторяла она себе, бракосочетание с хорошим, порядочным человеком. Вот он взял ее за руку – наверное, отец велел ему, а она пропустила это мимо ушей. Взглянув на громадные пальцы Льюиса с квадратными ногтями, в которых утонула ее рука, Лили попыталась вообразить, как он будет прикасаться к ней в порыве страсти, и все у нее внутри сжалось. Пусть это грех, но она вспомнила о руках Дэвона, касавшихся ее прошлой ночью. Да, даже прошлой ночью, несмотря на гнев и боль, они обрели несколько мгновении истинной нежности, блеснувших среди беспросветных мучений, и не важно, что это произошло против его воли. Но он ее не любит, он сам, можно сказать, передал ее Льюису с рук на руки, без тени сожаления “Желаю тебе счастья с ним”, – вот как он сказал Его сердце навеки останется для нее загадкой за семью печатями, она никогда его больше не увидит.

Сомс продолжал рассуждать о том, что брак есть неразрывный союз, освященный словом Божьим и молитвою, торжественный обет, провозглашенный Христом, согласно словам апостола Марка, нерасторжимым, ибо “что Бог сочетал, того человек да не разлучит”, развод же равносилен прелюбодеянию. При этих словах Лили почудилось, что пронзительный взгляд серых глаз кузена Роджера проникает через скрывающую ее лицо вуаль прямо ей в сердце, в ее порочную и развратную душу “Покорись, – приказала она себе, – не думай ни о чем, просто делай, что велят. Сделай это ради ребенка” Ее ладонь, зажатая в руке Льюиса, взмокла от пота, но в то же время ее сотрясал озноб В ушах у нее зазвенело, отчаяние охватило ее Господи, похоже, она сейчас все-таки лишится чувств.

Но это не звон, сообразила Лили несколько секунд спустя, это гул голосов, перешептывание, нарастающий, все более взволнованный ропот. Но это же невозможно: неужели она сошла с ума? А может, это они сошли с ума? Как они смеют разговаривать? Неужели Сомс сказал что-то скандальное? “За отсутствием каких-либо препятствий .” – вот последнее, что ей запомнилось. Лили оглянулась на Льюиса, но он казался не менее озадаченным, чем она сама. Сомс умолк и, нахмурившись, стал вглядываться поверх их голов. Жених и невеста обернулись разом, по-прежнему держась за руки. Толпа позади них начала расступаться посредине, словно давая дорогу вновь прибывшему.

За секунду до того, как она его увидела. Лили догадалась, что это Дэвон Первым ее откликом был чистый, нерассуждающий восторг. Ее лицо под вуалью преобразилось, она едва сдержала радостный смех Он здесь, он пришел! Он спасет ее! Он был одет, как подобало торжественному случаю, во все черное, на нем даже был парик Неужели он был здесь все это время под видом гостя на свадьбе? Понимая, что приветствовал” его сейчас широкой восторженной улыбкой было бы совершенно неприлично. Лили не откинула вуаль. Она заметила, что он скользнул взглядом по их с Льюисом сомкнутым рукам, и попыталась высвободить свою, однако Льюис держал ее, как тисками – Мне известно о препятствии к заключению брака, – объявил Дэвон.

Его голос звучал небрежно, почти лениво, но тем не менее достиг ушей каждого из присутствующих на церемонии. Однако эта напускная небрежность не могла обмануть Лили; она видела страстную решимость в его глазах и ощутила ответную вспышку в своем сердце. “О, мой любимый'” – мысленно окликнула она его. На щеке у него билась жилка, и ей показалось, что это он ее услышал и посылает ответный знак – По крайней мере, мне бы это показалось препятствием, будь я сейчас на месте счастливого жениха.

– Кто вы такой? – возмутился Сомс. – Что вам здесь нужно?

– Я Дэвон Дарквелл, виконт Сэндаун, и мне известна причина, по которой юный Льюис мог бы не пожелать навек связать себя священными узами брака с этой женщиной. Хотите узнать, в чем суть?

В гостиной наступила мертвая тишина. На этот раз даже Сомс лишился дара речи. В конце концов за него ответил Льюис:

– Говорите побыстрее, что вам известно, и оставьте нас, сэр. Вас здесь никто не знает.

– Это не совсем верно, мой друг. Кое-кто из присутствующих меня знает. Прекрасно знает.

Его голос все еще звучал с прежним спокойствием, но легкая презрительная усмешка, появившаяся у него на губах, когда он произнес последние слова, заставила Лили встревожиться.

– Но вы просили меня быть кратким. Охотно исполняю вашу просьбу: поверьте, мне не меньше, чем вам, хочется поскорее покончить с этим неприглядным делом. Как по-вашему, сэр, вы женитесь на девственнице?

Все ахнули. Льюис еще крепче стиснул руку Лили; ей стало больно, но она возблагодарила Бога, потому что физическая боль на миг заглушила сердечную муку, разорвавшую ей грудь, когда все ее глупые мечты и надежды рухнули. Дэвон пришел не спасти ее, а погубить. Перед ее мысленным взором, подобно вспышке молнии, осветившей картину землетрясения, мгновенно промелькнуло все то, что должно было последовать, потом вновь наступила тьма.

– Да как вы смеете? – взревел Сомс. Его выразительный голос зазвенел от возмущения. – По какому праву вы врываетесь сюда со своими грязными намеками?

– Пусть он говорит, отец, – тихо возразил Льюис, и взволнованный ропот любопытных вновь постепенно утих.

Дэвон насмешливо выгнул бровь.

– Благодарю, – проговорил он с издевательским поклоном. – Итак, я буду краток. Исходя из предположения, что – подобно большинству мужчин – вам Вряд ли захочется в свою первую брачную ночь отведать кем-то уже надкушенное яблочко, думаю, вам будет небезынтересно узнать, что ваша нареченная – не та, кем кажется на вид. Ни в малейшей степени, если уж хотите знать. Я знаком с этой леди всего несколько месяцев и поэтому о более далеком прошлом говорить не могу. Но смею вас заверить, что еще четыре недели назад она была моей любовницей.

Сомс вышел из себя.

– Сэр! – прогремел он, подняв руку и величественным жестом указывая Дэвону на дверь. – Немедленно покиньте мой дом, иначе я прикажу вышвырнуть вас вон. Клянусь Богом, сэр, я…

– У вас есть доказательства? – перебил его Льюис.

– Увы, нет. Впрочем, могу поведать вам об одном из ее недавних похождений. Совсем недавних. Собственно говоря, я имею в виду вчерашнюю ночь.

По толпе гостей пронесся гул взволнованных восклицаний. Льюис выпустил руку Лили в тот самый миг, когда ей больше всего нужна была поддержка. Она покачнулась. Поддержка, – несомненно, временная – пришла с неожиданной стороны: Сомс крепко подхватил ее под локоть и помог удержаться на ногах. Обхватив себя руками, Лили сосредоточила все свои душевные силы на том, чтобы не потерять сознания. Это было бы слишком просто.

– Сожалею, что приходится сообщать вам об этом, – продолжал Дэвон все тем же странным, наигранно-доверительным тоном, – но лучше уж узнать правду сейчас, чем потом, когда будет слишком поздно, не так ли? Дело в том, что прошлой ночью я возлежал с вашей невестой в вашей собственной постели. То есть не то чтобы в вашей собственной, но.., вы меня понимаете. Я имел ее раза три или четыре, сейчас уже точно не припомню, а на рассвете покинул комнату, воспользовавшись весьма удобным, хотя и тесноватым балконом. – Он улыбнулся и как бы мимоходом заметил:

– Если вы все же решите на ней жениться, ради вашего собственного спокойствия рекомендую начать новую жизнь в комнате, лишенной балкона.

– Лжец! – заревел Сомс.

– Отнюдь нет. Хотите, я опишу вам эту комнату? Небольшая, скудно меблированная; розовый ковер с цветочным рисунком. Белые стены, потолок простой, без лепнины. Честно говоря, лучше всего мне запомнилась кровать: дубовая, с балдахином и резным изголовьем. Ситцевое покрывало, рисунок розовый с голубым, в цветочек, если не ошибаюсь. Вы все еще мне не верите? Погодите, я чуть было не забыл. – Он сунул руку в карман жилета и вытащил что-то белое. – Прошу! Подвязка леди! Я собственноручно освободил ее от этой детали туалета. Можете убедиться, на подвязке имеются ее инициалы.

Рука Сомса безжизненно упала, лишив ее последней опоры.

"Теперь я совсем одна”, – подумала Лили.

Что ж, по крайней мере, это конец, хуже быть уже не может. Она достигла дна.

Льюис повернулся к ней:

– Это правда. Лили? Хоть слово из этого правда? Вы знаете этого человека? Он…

– Разумеется, это не правда, – вмешался Сомс, опомнившись и встав между ними. – Этот человек – лжец и скорее всего самозванец. Лили – наша родственница, дочь моего кузена. Я служитель Господа, Он благословил меня даром читать в людских сердцах, и я говорю вам: сердце этой женщины чисто. Неужели вы думаете, что я смог бы обвенчать своего сына с обыкновенной уличной дрянью? – В голосе Сомса звучала фанатичная убежденность. – Мы не верим вашей лжи, сэр. Немедленно покиньте мой дом. Венчание будет продолжено, как только эта честная девушка подтвердит нам, что она невинна. Мы поверим ей на слово. – Лили, – прогремел он, обратив на нее самоуверенный взгляд, – мы ждем от тебя правды. Скажи нам, знаешь ли ты этого человека?

– ; Да, я его знаю.

При других обстоятельствах выражение, появившееся на лице Сомса, вероятно показалось бы ей комичным, настолько явным было его запоздалое стремление задать вопрос иначе. Собрав воедино остатки сил. Лили отвернулась от Сомса и заглянула прямо в потрясенное лицо Льюиса, дрожащей рукой стащив с головы вуаль.

– Все, что он говорит, – правда. Я была его любовницей. Простите меня, Льюис, я не хотела причинить вам боль. Я хотела стать вам хорошей женой…

Она умолкла, когда Льюис, зарычав, оттолкнул ее. Руки у него тряслись от еле сдерживаемой ярости. Он повернулся к ней спиной.

Его отец тотчас же поспешил отвести его в сторону. Их тихий, напряженный разговор никому не был слышен, так как теперь уже вся гостиная гудела, словно потревоженный улей: гости все более громко и возбужденно выражали свое негодование. Лили настолько остро чувствовала на себе их жадные взгляды, будто ее выставили напоказ голой, но ни на кого из них не смотрела. Она не отрывала глаз от лица Дэвона. Даже в ту минуту, когда Льюис, прервав отчаянные увещевания Сомса, объявил, что венчание отменяется, она не могла отвести взгляд, хотя жестокое торжество в глазах Дэвона убивало ее.

Постепенно до нее дошло, что гостиная пустеет. Вдруг Лили почувствовала, как кто-то легонько тронул ее за руку, и, обернувшись, увидала рядом с собою Руфь Сомс. Бедная маленькая женщина смотрела на нее в таком замешательстве, что Лили невольно протянула к ней руку и прошептала: “Простите меня”. Огорченно покачав головой, Руфь открыла было рот для ответа, но Лили так и не суждено было узнать, что она хотела сказать, потому что Льюис решительно оттолкнул их друг от друга, и миссис Сомс, боявшаяся сына не меньше, чем мужа, вышла молча из комнаты.

Прекрасно понимая, что с Льюисом объясняться бесполезно. Лили решила просто ждать. Этим утром, надевая красивый светло-зеленый свадебный наряд, она выглянула в окно и отметила, что погода стоит как по заказу: солнце светит ярко, на небе ни облачка. Теперь же, ничуть не удивившись, она увидала сквозь высокие окна гостиной, что небо потемнело, а внезапно поднявшийся ветер подхватывает и гонит тучами опавшую листву. По иронии судьбы погода переменилась, чтобы должным образом отметить крушение ее свадебных планов.

Льюис судорожно сжимал и разжимал кулаки. Повернувшись спиной к Дэвону, он прошипел ей в лицо:

– Лили Трихарн, вы обесчестили мой дом и покрыли мою семью позором. Покиньте этот дом, отныне вы для нас мертвы. Но знайте: гнев Божий обрушится на вас и покарает. Его суд скор и справедлив. Вон, шлюха! Грязная, блудливая сука…

В глубине души она не верила, что он ее ударит, хотя он потрясал кулаками у самого ее лица, и все же перевела дух с облегчением, когда Дэвон схватил его за воротник и оттащил назад, прервав гневную тираду.

– Погоди, свояк, а разве для меня у тебя не найдется слов обличения? Не очень-то это справедливо с твоей стороны, старина Льюис! Девице как-никак нужен напарник, чтобы быть грязной, блуддивой сукой… А может, папаша позабыл тебе про это растолковать?

– Негодяй! Дьявольское отродье! Убирайтесь из моего дома оба! Эй, что вы делаете? Стойте! Прекратите, я вам говорю…

Толкая в грудь, Дэвон заставил Льюиса задом отступить к дверям.

– Уходи, Льюис, – сказал он тихо. – Через две минуты я уйду. Но пойми, дружище, сперва мне надо переговорить с Лили.

– Нет, вы…

– Две минуты, – и, сопроводив свои слова энергичным толчком, Дэвон закрыл дверь у него перед носом.

Лили взглянула на крошечный диванчик-визави – единственное место для того, чтобы присесть, оставленное в гостиной, видимо, для кого-то из пожилых гостей. Но он стоял у окна на другом конце комнаты, куда ей было не добраться, не рискуя упасть по дороге, поэтому она отошла назад и прислонилась спиной к стене, обшитой дубовой панелью в человеческий рост. С видом победителя Дэвон не спеша двинулся к ней, засунув руки в карманы. Она знала, что этот легкомысленно-веселый вид является лишь маской, на самом деле в его поступках никогда не было ничего легкомысленного. Он остановился перед нею и оперся рукой о стену. Лили ощутила исходящую от него угрозу, но не испугалась. Ей больше нечего было бояться.

– Извини, что так вышло со свадьбой, – бросил он, улыбаясь с фальшивым участием. – Но насчет Льюиса я был не прав: он законченный болван, и слава Богу, что ты от него избавилась. Так что ты теперь будешь делать, а?

Лили промолчала.

– Я полагаю, так или иначе, ты выкарабкаешься. Гадюки живучи.

Не гордость, а оцепенение удержало ее от слез. Смотреть на него было мучением, но она хотела знать ответ. Проглотив ком в горле, Лили сумела произнести единственное слово:

– Зачем?

Постепенно выражение его лица изменилось. Коварная ухмылка сменилась лютой ненавистью, под которой угадывалось глубоко затаенное горе.

– Клей, – ответил он глухо. – Ему не лучше. Лили. Наверное, сейчас он уже мертв. Я сидел возле него целый месяц, но он так и не очнулся. Доктора говорят, что он безнадежен. – Дэвон что-то вытащил из кармана и протянул ей. – И это ты его убила.

Лили развернула истертый листок. Колени у нее подогнулись, она с трудом удержалась на ногах, опершись о стену всем телом, и бессильно уронила руки. Глаза закрылись сами собой, гул в ушах превратился в оглушительный рев. “Лили стреляла”. Кровь отхлынула от ее лица, она выглядела так, словно уже была мертва. Но дурнота прошла. Лили не упала в обморок – даже в этой милости ей было отказано. Придя в себя, она сложила руки на животе, словно хотела защитить свое дитя, и облизнула пересохшие губы.

– Почему же ты просто не убил меня? – прошептала она.

Дэвон наклонился ближе к ней, и Лили поняла, что он не расслышал. Боль в горле мешала ей говорить, но она повторила свои слова.

– Я хотел. Все еще хочу. Но так даже лучше. Лили больше не могла на него смотреть и догадалась, что он уходит, лишь услыхав его шаги, заглушенные ковром. Секунду спустя дверь открылась с легким щелчком, а потом она поняла, что осталась одна. Медленно, плавно, Лили соскользнула на пол.

Она обхватила колени руками и стала покачиваться, борясь с тошнотой, которую вызывал у нее приторный и неотвязный запах цветов. В доме царила зловещая тишина. Прижавшись щекой к колену, Лили слышала, как стучит кровь у нее в ушах, как она пульсирует в запястьях. Внутри ее еще одно маленькое сердечко билось, как испуганная птичка, внутри ее была другая жизнь, хрупкая, беспомощная, невинная. Отныне ее долг, ее последний и единственный долг – спасти ребенка. Поэтому Лили отринула мысли о самоубийстве. И только поэтому, дав себе лишь несколько кратких минут отдыха, она поднялась на ноги и в тихом, лишенном каких-либо мыслей полузабытьи, осторожно ступая, вышла из гостиной.

В доме было так тихо, что он казался покинутым, но Лили знала, что это не так. Она остановилась у подножия лестницы и заглянула в темный пролет. Вчера вечером на этом самом месте Льюис сделал ей выговор за то, что она слишком развязно ведет себя с мужчинами. В горле у нее поднялся истерический смех, и ей пришлось зажать рот рукой, чтобы удержать его. Чего от нее теперь ждут: чтобы она просто ушла, не сказав ни слова? Лили крикнула: “Прощайте!” – в гулкую пустоту, поражаясь тому, как сильно и звонко прозвучал ее голос, пересекла холл и вышла через парадную дверь.

Ветер швырнул ей в лицо песок, смешанный с золой, как только она переступила порог. Ее взгляд тотчас же упал на скомканный тряпичный сверток, лежавший у подножия невысокого крыльца. Подойдя ближе, она узнала свое старое платье, то самое, что было на ней три недели назад, в день приезда. Лили наклонилась и подняла сверток с платьем, сразу нащупав внутри свои старые грубые башмаки. Прижимая сверток к груди, она оглянулась на фасад дома. Черные пятна окон казались пустыми глазницами, но их вид не обманул Лили: она чувствовала, как ее пожирают чьи-то жадные любопытные взгляды. Она равнодушно отвернулась и побрела по дорожке, спотыкаясь на комьях засохшей грязи в своих нарядных свадебных туфельках на высоких каблучках. Первые тяжелые капли дождя упали на дорогу. Сама того не зная, Лили шла прямо к Дартмурским торфяным болотам.

Глава 22

В болотах есть нечто скрыто враждебное. Они кажутся необитаемыми, они вообще не похожи на землю. Бурые торфяники, укрытые мхами и папоротниками, расстилаются сколько хватает глаз, лишь изредка чередуясь с выходящими на поверхность голыми гранитными глыбами. На бездревесных, покрытых кустарниками пространствах болот во множестве водятся гадюки, но птицы почти не вьют здесь своих гнезд. Угрюмая неподвижность наводит тоску, горизонт безрадостен даже в самый солнечный день. Однако чаще всего торфяные болота укрыты туманом. Завидев его, путник невольно испытывает желание повернуть назад, выбраться туда, где воздух чист. Если в Дартмурские болота забредает лошадь, ее находят стоящей неподвижно и трясущейся от страха.

Холодным сентябрьским днем, когда липкий туман белыми полосами стелился над мрачной низиной, старая женщина ехала на тележке, в которую был впряжен ослик, по дороге, известной лишь ей одной. Звали ее Меро. Рядом с нею на досках телеги сидел громадный черный пес.

– Вниз! – приказала старуха, и пес послушно спрыгнул на землю.

В этот день тележка была нагружена больше обычного, и старый ослик с трудом втаскивал ее даже на самые невысокие холмы. Пес трусил рядом по каменистой пустоши. Как только дорога опять стала ровной, он ловко вскочил на свое привычное место.

Меро застегнула на горле пуговицу своего верхнего одеяния. Это был порыжелый от старости мужской сюртук, служивший ей салопом.

– Холодает, – заметила она, заворачиваясь в него поплотнее, – а у девочки даже шали нет. Все еще спит, а?

Пес по имени Габриэль насторожил уши, услыхав вопрос.

– Что она делала в Боуви-Трэйси, хотела бы я знать? Вот уж не место для девушки в шелковом платье! Проклятые мальчишки – рассыпались, как горох, едва завидев тебя, верно, Гэйб? Хе-хе-хе! Ну, слава Богу, нам теперь целую вечность не надо туда возвращаться, запасов До самой весны хватит, если повезет. Ты-то, конечно, положил глаз на курочку? – Старуха повела плечом в сторону небольшой проволочной клетки, стоявшей позади нее на полу тележки. – Ну признавайся, поганец! Но ты ее не трожь, будь хорошим мальчиком. Вот яйца – хоть все забирай, мне-то что? Мне они не нужны. Меня больше интересует другая птичка. А ну-ка давай опять вниз, – приказала она.

И в самом деле, тележка вновь покатила в гору. Габриэль покорно спрыгнул. Немного погодя Меро принялась напевать.

Туман то сгущался, то вновь редел. Когда он поднимался, можно было видеть небо с налезающими друг на друга тяжелыми кучевыми облаками, висящими так низко, что до них, казалось, можно было дотянуться рукой. Лили рассеянно следила за облаками, воображая, что это разбредающееся невесть куда стадо овец. Ей было неудобно лежать на джутовом мешке, набитом какими-то угловатыми предметами, и она беспокойно заворочалась. Справа от нее лежал еще один большой мешок, от него скверно пахло. Разбудивший ее голос зазвучал вновь. Высокий, тонкий, слегка надтреснутый, он распевал:


Господь, возьми меня к себе,

Укрой в своих руках…


Повернув голову, Лили заглянула сквозь ячейки металлической сетки в яркие, как бусинки, немигающие глаза курицы. Потом она приподнялась на локте и оглянулась назад. В двух футах от ее лица, все загораживая собою, высилась черная спина громадной собаки. Лили не заметила курицы, когда, падая с ног, забралась в повозку, но хорошо запомнила собаку, чье грозное присутствие спасло ее от стайки мальчишек, набросившихся на нее посреди какой-то безымянной деревушки, куда она забрела… Когда же это было? Босоногие, грязные, низкорослые, поначалу они лишь кривлялись и обзывали ее, но потом принялись кидаться камнями и комьями земли. Громадный черный пес подбежал к ней и пошел с нею рядом, скаля длинные, ослепительно белые клыки. Ее мучители разбежались кто куда, как цыплята, завидевшие кошку.

Пронзительное пение смолкло. Лили услыхала позади себя какое-то движение, и тот же голос произнес:

– Ага, проснулась! Как тебя зовут?

Лили повернулась, щурясь в полумраке, чтобы лучше разглядеть костистый профиль старухи в темном сюртуке, державшей в узловатых руках вожжи.

– Лили Трихарн.

Старуха кивнула. Несколько минут прошло в молчании. Потом Лили робко спросила.

– А куда мы едем?

– Мы с Габриэлем едем домой, – ответила старая женщина, слегка повернув голову. – Меня зовут Меро, – добавила она, не дожидаясь вопроса. – У тебя есть родственники, Лили Трихарн?

– Нет.

– Друзья?

– Нет.

– Что же ты будешь делать?

Лили покачала головой и, лишь сообразив, что старуха больше на нее не смотрит, ответила вслух:

– Я не знаю. Ничего не могу придумать.

– Если тебя поймает приходский констебль – сразу упечет в работный дом. Тебе надо где-то жить, нельзя кочевать с места на место.

Лили опустила голову на грудь.

– Работать можешь?

– Да, работать я могу.

– Мне нужна помощница. Платить я не могу, мне это не по карману, но стол и крышу над головой могу предложить.

Лили глубоко вздохнула.

– Я беременна.

Наступило долгое, очень долгое молчание. Она вновь опустилась на джутовый мешок и закрыла глаза, ни о чем не думая.

– Все равно оставайся. Я живу на болоте. Будешь помогать мне в работе, пока сможешь.

Лили сквозь слезы бросила полный благодарности взгляд на серое, затянутое облаками небо.

* * *

Прошло много времени, прежде чем запряженная осликом повозка наконец остановилась. Лили с трудом слезла на землю: все тело у нее затекло. Безлунная ночь была непроглядно темна.

– Осторожно, – предупредила старуха, когда Лили наткнулась в темноте на некое громоздкое препятствие, не то дерево, не то высокий камень.

Ей смутно показалось, что вокруг высится множество других, столь же непонятных предметов, но ее лихорадило, и она решила, что это шутки разыгравшегося воображения. Меро взяла ее под руку и провела сквозь лабиринт темных силуэтов к двери маленького домика. Внутри было еще более сыро, холодно и темно, чем снаружи.

– Ты умеешь разжигать торф, Лили?

– Да.

– Очаг прямо у твоих ног, а вон и ящик с торфом. Я скоро вернусь.

– Но я хочу помочь разгрузить ваши вещи, ваши.., мешки.

– Ничего, пусть подождут до утра.

– Ну тогда.., распрячь ослика.

– Хватит с тебя на сегодня, девочка, ты на ногах не стоишь. Разведи огонь и живо в постель.

И не успела Лили сказать “спасибо”, как Меро растворилась в темном дверном проеме.

Никогда раньше ей не приходилось разжигать торф, она сказала, что умеет, только чтобы угодить своей новой благодетельнице. Когда глаза привыкли к темноте. Лили различила возле открытого каменного очага аккуратно сложенные стопками торфяные брикеты, но для растопки, видимо, служил лишь лежавший в ящике трут. Он, кажется, загорается сам? Лили положила на очаг четыре тяжелых брикета, напоминавших огромные куски хозяйственного мыла. С трутом пришлось повозиться, но после долгих стараний ей удалось высечь искру. Торф сразу же занялся и разгорелся, как по волшебству. Через минуту в очаге весело пылал огонь. Правда, запах оказался сильным и въедливым, он напомнил Лили о копченом беконе.

"Живо в постель”, – сказала ей Меро перед уходом. Постелью, вероятно, служил тростниковый тюфяк на земляном полу. Но это означает, что ей придется занять хозяйскую постель или по крайней мере ее половину! Неужели здесь нет другого спального места? Лили оглядела крошечную комнату, и у нее перехватило дух от изумления. Стена! Задняя стена светилась, сверкала, искрилась, поблескивала и переливалась, отражая золотисто-алое пламя очага мириадами крошечных призм, покрывавших всю поверхность от пола до потолка. Простояв целую минуту в безмолвном восхищении, Лили подошла поближе и остановилась в одном шаге от подмигивающей разноцветными огоньками поверхности. Это были осколки стекла, зеркального и простого, а также маленькие кусочки блестящего металла, вмурованные в штукатурку или глину или что-то другое, из чего была сделана стена. Как бы то ни было, они создавали фантастический эффект переливающегося, застывшего на месте фейерверка.

Лили обернулась на звук открывающейся двери. Вошла Меро, неся курицу в клетке и мешок за плечами. Она шла, потупив взгляд, и не подняла глаз, пока не опустила свою ношу на пол и не расставила припасы на полке, встроенной в нижнюю часть грубо сколоченного сооружения, служившего, как догадалась Лили, кухонным столом. Впервые у нее появилась возможность рассмотреть свою хозяйку при относительно ярком освещении. Меро можно было дать и пятьдесят, и семьдесят. Высокая, угловатая, костлявая, она двигалась медленно, но не по-старушечьи свободно. Ее лицо, темное, как дубленая кожа, избороздили глубокие морщины. Коротко остриженные седые волосы прилегали к голове подобно шлему. Нос у нее был как у настоящей колдуньи – загнутый и заостренный книзу, а маленький, тонкогубый рот обнажал в улыбке немало дыр на месте выпавших зубов. Но карие глаза своей кротостью напоминали взор Богородицы. Вот она взглянула на Лили, и та была поражена, увидев во взгляде старой женщины застенчивое ожидание. Меро хотела знать, что она скажет о доме, вернее, о стене, сообразила Лили.

Она беспомощно развела руками.

– Это выглядит.., просто сказочно!

Старческое лицо Меро преобразилось, просияв щербатой улыбкой. Лили увидела в нем столько доброты, что ее хватило бы на отпущение всех грехов, на прощение любых человеческих слабостей и безумств. Слезы хлынули у нее из глаз сами собой, безо всякой видимой причины.

– Я устала, – пробормотала она в виде извинения, смущенно вытирая щеки.

– Когда ты ела в последний раз? Лили задумалась.

– Позавчера – Присядь, дитя. Вымойся и обсушись, вон вода в кувшине, да забирайся под одеяло. Я приготовлю чай.

Лили сделала, что было ведено, радуясь возможности наконец-то выбраться из промокшего шелкового платья и белья, сбросить туфли и чулки. Она вымылась у огня, вытерлась ситцевой тряпицей, служившей полотенцем, и голышом забралась под одеяла на шуршащий тростниковый тюфяк, который Меро успела подтащить поближе к очагу. Кто-то заскребся в дверь: старуха открыла ее и впустила Габриэля. Бесстрастно оглядев Лили, он сделал перед очагом два небольших ритуальных круга и наконец улегся с довольным зевком.

Меро протянула ей чашку чая и горку теплых овсяных лепешек на тарелке, а потом и сама устало опустилась на тюфяк рядом с Лили. Та быстро подвинулась, уступая хозяйке ту половину постели, что была ближе к огню.

– Нельзя тебе спать нагишом, замерзнешь. Ты шить умеешь?

Задавая вопросы, Меро стянула через голову свое черное платье и аккуратно сложила его в виде подушки. Под платьем на ней была шерстяная фуфайка и панталоны.

– Да, я умею шить.

– Вот и хорошо. Сошьешь себе ночную рубашку из бумазеи, что я прикупила в Боуви. Лили склонила голову.

– Вы так добры ко мне.

Вместо ответа Меро с шумом втянула в себя чай.

– Вы живете одна?

– Нет, – ответила старуха, удивившись вопросу, – у меня есть Гэйб и Патер.

– Патер?

– Ослик. А теперь еще и курочка. Как мы ее назовем?

Лили ничего не приходило в голову.

– И потом у меня есть моя работа.

Она протянула овсяную лепешку Габриэлю; он подхватил ее и принялся задумчиво жевать, не сводя глаз с Лили.

– Вы давно здесь живете? – спросила Лили, с трудом подавив усталый зевок.

– Довольно давно.

На полу в изголовье постели стояла небольшая шкатулка, обильно украшенная камешками и морскими ракушками. Меро вынула из нее короткую глиняную трубку и кожаный кисет. Глядя, как она набивает трубку табаком, Лили заметила, что руки у нее слегка дрожат. Меро разожгла трубку, прикурив от длинной соломинки, которую сунула концом в огонь, и вскоре запах табака смешался с густым духом торфа.

Лили опустилась щекой на свои сложенные руки. У нее оставался еще один, последний вопрос, но она не знала, как ею задать, опасаясь обидеть Меро.

– А вы.., вам.., когда-нибудь бывает одиноко?

Старая женщина удивленно повернула голову. Ее лицо было в глубокой тени, Лили различала только две блестящие точки: это огонь отражался в ее глазах. Но даже в темноте ей показалось, что Меро погрустнела.

– Одиноко? – повторила она своим добрым, по-детски тонким голосом. – Но разве мне может быть одиноко, если я никогда не бываю одна? – Протянув руку, она ласково погладила Лили по щеке загрубевшими морщинистыми пальцами, – Спи, ярочка моя.

Лили закрыла глаза и незаметно уснула, слушая, как Меро распевает высоким надтреснутым сопрано:


Средь зелени полей за Ним иду,

Рука моя дрожит в Его руке…


Проснувшись, она оказалась одна. Мысли о Дэвоне теснились у нее в голове, наверное, он ей снился, но наяву Лили ничего не могла вспомнить и была рада этому. Она села и вновь подивилась чуду задней стены, в которой сейчас видела свое смутное отражение. Освещенное бледным светом, проникавшим в полуоткрытую дверь, оно показалось ей настолько нелепым и забавным, что Лили едва не улыбнулась. Торопливо натянув на себя одежду, она вышла из дома.

И остолбенела. В десяти шагах от нее стоял великан. Напрягшись всем телом. Лили уже готова была бежать и даже открыла рот, чтобы закричать, но через миг поняла, что он не настоящий, вернее, не живой, так как он был вполне реален. Не человек и не зверь, скорее некое одушевленное полурастительное существо. Она подошла ближе и с изумлением обнаружила, что зеленый великан отнюдь не одинок: его окружали другие – дюжины других! – расставленные по двору вокруг него. Некоторые напоминали растительного человека, хотя стояли в других позах, но были среди этих фигур совы и черепахи, большегрудые женщины и кошки, кролики и рыбы, а еще гигантские шары, причудливые тотемы и какие-то совсем непонятные существа и предметы, суть и назначение которых были известны лишь тому, кто их создал. Неужели Меро?

Чтобы вылепить голову растительного великана (восемь футов от земли), Меро, вероятно, приходилось вставать на стол или на телегу. Подойдя поближе, Лили увидела, что он сделан в основном из земли. И эта земля плодоносила! Зеленые побеги и пучки жесткой болотной травы пробивались где попало из его тела, придавая великану неподражаемо съедобный вид. Лица у него не было, а вот выражение, безусловно, было, однако Лили не смогла бы объяснить на словах, что оно означало, к тому же она подумала, что ее восприятие может зависеть от ее настроения. Сейчас великан казался чудаковатым, но в другое время, возможно, он ее испугает.

Она услыхала яростный кашель, доносившийся откуда-то справа, и, осторожно прокладывая себе дорогу среди морских звезд, русалок и раскинувших крылья птиц, нашла наконец Меро, вытиравшую рот носовым платком. Старуха бросила на Лили такой же робкий, застенчивый взгляд исподлобья, что и вчера, когда ждала ее отзыва о своей великолепной стене, усыпанной стеклышками.

На этот раз Лили постаралась более тщательно подобрать слова.

– Я не знала, что вы имели в виду вчера, когда говорили о своей “работе”. Теперь я понимаю. Оказывается, вы – художница.

Сморщенные темные щеки окрасились в цвет бургундского вина, вспыхнула щербатая улыбка, а добрые карие глаза засияли от удовольствия. Лили улыбнулась в ответ, догадавшись, что сказала именно то, что нужно.

– Ты хорошо выспалась, – отметила Меро, как будто желая переменить тему. – Как ты себя чувствуешь?

Лили взглянула на небо: судя по положению солнца, наступила уже вторая половина утра.

– Никогда в жизни не вставала так поздно, – удивленно ответила она.

– Почему бы тебе не сварить нам чаю? На сковороде еще остались корки от овсяных лепешек, принеси и их тоже. Люблю завтракать на воздухе, когда погода хорошая.

– Хорошо. – Но Лили не хотелось уходить. – Из чего.., сделаны ваши скульптуры? – спросила она.

Та, над которой Меро трудилась в эту минуту, формой отдаленно напоминала лошадь и имела жесткий проволочный каркас. Увидев его, Лили невольно задумалась о судьбе куриной клетки. У ног Меро стояло корыто с каким-то густым коричневатым месивом. Она аккуратно наносила его горстями на металлический каркас.

– Это похоже на смесь глины с соломой и.., перьями. Меро опять довольно улыбнулась.

– Так оно и есть, – подтвердила она. – Да, и еще куриный помет. Прекрасное вяжущее средство.

У Лили открылся от удивления рот, а Меро, сидевшая на корточках возле своей новой лошади, бросила на нее вопросительный взгляд снизу вверх.

– Я принесу чай, – покраснев, пробормотала Лили и поспешила прочь.

На дороге к дому ее начал разбирать смех. После скудного завтрака и краткого отдыха на одеяле, расстеленном прямо на земле под негреющим сентябрьским солнцем. Лили поинтересовалась, в чем будут состоять ее обязанности. Прежде всего она должна будет замешивать в корыте и приносить Меро материал для лепки статуй. Старуха пожаловалась, что ей самой в последнее время стало не под силу перетаскивать эту смесь, во всяком случае, не в тех количествах, что ей требовались. Работала она не покладая рук и при Ясной погоде могла закончить скульптуру средних размеров в три-четыре дня. Больше всего на свете Меро ненавидела ненастье, но, увы, на болотах дождливых дней выпадало куда больше, чем ясных. Свою зеркальную стену она начала строить прошлой зимой просто от отчаяния, когда непогода надолго заперла ее в доме. Остаток дня ушел на то, чтобы объяснить Лили, как и в каких пропорциях смешивать глину с остальными компонентами. Оказалось, что процедура не так проста, как могло показаться на первый взгляд.

Вся остальная работа была чисто домашней прибирать в доме, готовить еду, чинить и штопать убогий запас одежды. Задача заключалась в том, чтобы избавить Меро от житейских забот, дать ей возможность все свое время посвящать творчеству, ее истинному призванию, которому она отдавалась всей душой.

Все это вполне устраивало Лили, ей нравилось, что жизнь вошла в колею. Больше всего на свете она жаждала покоя – для себя и для ребенка, а обрести его можно было лишь одним способом, перестать думать о Дэвоне. Все ее силы уходили на достижение этой цели, и оказалось, что в конце концов это не так уж и трудно. Всякому живому существу свойственно избегать боли – это так же естественно, как отдернуть руку от огня. Раньше ее приводила в отчаяние мысль о том, что Дэвон мог заподозрить ее в воровстве. Потом она на горьком опыте узнала, что бывают вещи куда более страшные. Его убежденность в том, что она могла выстрелить в Клея, убила что-то у нее в душе, уничтожила ее надежду, ее веру в будущее. Каким коварным, с далеко идущими последствиями оказалось избранное им для нее наказание! Как точно он понял, что арестовать ее или даже убить собственными руками было бы почти избавлением. Но вот заставить ее прожить остаток жизни в одиночестве, помня о том, что он с нею сделал и как он ее ненавидит, – да, это был поистине Страшный суд.

В дневное время женщины мало говорили друг с другом. Если день стоял ясный, Лили, выполнив всю работу по дому, садилась во дворе и наблюдала, как продвигается дело у Меро. Габриэль садился рядом с нею – большой, тихий и важный. “Гэйб не каждого жалует”, – как-то раз одобрительно заметила Меро, и Лили почувствовала себя глубоко польщенной. Ей нравилось его крупное, сильное, прекрасно сложенное тело, его длинный хвост, который никогда не бывал радостно задранным или виновато опущенным. О состоянии его духа можно было только гадать. Порой на мощном лбу Габриэля собирались морщины, словно он пребывал в глубоком раздумье, в другое время его длинный язык вываливался из пасти, как у самого обычного, ленивого, даже глуповатого пса. Но было у него свойство, совершенно необычное для собаки: Габриэль умел смотреть ей в глаза так, что Лили первая отводила взгляд. Иногда он начинал напряженно всматриваться во что-то у нее за спиной, как будто видел некое чудо.

По вечерам в домике, освещенном лишь огнем очага, Меро садилась на единственный самодельный стул, а Лили усаживалась у ее ног на полу, подложив под себя вдвое сложенный джутовый мешок. Стоял ноябрь, стало сыро и по-настоящему холодно. Как-то вечером Лили трудилась над своим свадебным платьем, уже во второй раз выпуская его в швах. Беременность становилась все заметнее (по ее подсчетам, шел уже четвертый месяц), но ей никак не удавалось набрать веса, положенного а ее состоянии Лили понимала, что она слишком мало ест. Меро не прикасалась к мясу (“Все равно что зарезать друга!” – говорила она), поэтому их рацион состоял из овсяных лепешек, картофеля, яблок, ячменной каши и яиц, которыми время от времени награждала их курица, названная – из-за своего непредсказуемого нрава – Ненадежной.

– Я не всегда здесь жила, – вдруг сказала Меро, нарушив привычное дружеское молчание. – Когда-то у меня были муж и сын. Теперь их нет.

Лили сидела тихо, как мышка. Между ними установился молчаливый уговор, нерушимый, как догмат веры: никогда не расспрашивать друг друга о прошлом.

– Когда их не стало, все ушло, все.., перевернулось. Там, где я жила, люди стали говорить, что я умом тронулась. Может, оно и так, только сами они, по-моему, тронулись еще больше: стали обходить меня справа, старались не встречаться глазами. Такая глупость!

– Они решили, что вы – ведьма!

– Вот именно. Раскури мне трубку, Лили.

– Но от табака вы кашляете!

Меро взглянула на нее с мягким упреком. Лили со вздохом потянулась за трубкой, набила ее табаком, приминая, как учила Меро, зажгла и сама затянулась несколько раз, чтобы получше разгорелась.

– Ведьма знает, как навести порчу.

– Я в этот вздор не верю, – презрительно поморщилась Лили.

– Не веришь? – Меро удивленно выдохнула облачко дыма. – Но ведь это правда! Ведьма может тебя сглазить, сделать так, чтобы твоя корова издохла или овощи на огороде засохли. Или хворь какую-нибудь на тебя наслать.

– Они.., обвиняли вас в этом?

– Да, к тому дело свелось.

Лили отложила шитье и подняла взгляд. Огонь бросал резкие и неровные отсветы на угловатые черты старой женщины, придавая им нечто зловещее.

– Что произошло? – тихо спросила Лили. Меро молча попыхивала трубкой, тонкие губы мерно втягивались и вытягивались. Наконец она заговорила:

– Если на тебя навели порчу, есть только одно средство: пустить кровь сглазившей тебя ведьме.

Лили похолодела. Меро опять умолкла, но ее молчание лишь усиливало леденящий душу страх. Жуткое видение промелькнуло в мозгу у Лили, ей стало дурно. Чтобы немного успокоиться и утешить свою спасительницу, она обняла обеими руками тощие лодыжки Меро и положила голову ей на колени. На мгновение старуха удивленно замерла, а потом принялась гладить волосы Лили дрожащей костлявой рукой. Глаза Лили закрылись, она сонно прошептала:

– Моя мать умерла, когда мне было десять. Габриэль зарычал во сне. Брикет торфа с треском разломился пополам, рассыпав тучу искр.

– Человек, которого ты любишь… – вдруг заговорила Меро.

Лили отпрянула.

– Я не люблю его.

Она ни разу не упомянула о Дэвоне, словом не обмолвилась, но ее почему-то совсем не удивило, что Меро все знает.

– Человек, которого ты любишь, – терпеливо повторила старуха, – может опять причинить тебе боль. Но ты имеешь власть над ним, о которой не догадываешься. Ты можешь его уничтожить.

– Что вы хотите сказать?

– Будь умницей, ярочка моя. Из мести ничего не стоит делать в этой жизни. Ты принесешь больше горя себе, чем своему врагу.

– Не понимаю, о чем вы. Молчание.

– Луну видела? – вдруг спросила Меро.

– Да, я ее видела.

– Красное облако закрыло ее, красное, как кровь. Завтра мы должны оставить дар.

– Дар?

– У колодца.

Больше она за весь вечер ничего не сказала. Позже обе женщины разделись и легли в постель.

* * *

Дар, о котором говорила Меро, оказался статуэткой, женской фигуркой, вырезанной из дерева. Старуха объяснила, что в колодце – так она называла мутную лужу позади двух столбов, сложенных из покрытых лишайником и мхом камней, – обитает богиня. Лили взмолилась, чтобы дар пришелся богине по вкусу: она знала, сколько долгих вечеров трудились над ним старые, изуродованные ревматизмом руки Меро. По дороге обратно они несколько раз присаживались передохнуть на покрытой болотной травой кочке, чтобы дать Меро отдышаться. Габриэль бежал впереди, обнюхивая лисьи следы и кроличьи норки. Несмотря на возраст, у Меро была легкая, раскованная походка, и Лили нравилось наблюдать, как она неторопливым, величественным движением высоко вскидывает ногу при каждом шаге.

Пока они шли, Меро рассказывала о других богах и о священных местах, в которых они обитали. Феи, эльфы, души умерших гнездятся повсюду, сказала она, – в скалах и колодцах, на деревьях и вершинах холмов, даже под камнями. Лили слушала в немом изумлении: раньше она думала, что Меро христианка. Они остановились у высокого, покрытого лишайниками каменного столба, стоявшего на небольшом возвышении. На столбе не было никакой надписи, его верхушку давно уже унесло время. Лили взглянула на него в задумчивости, невольно ощутив величие фаллического символа.

– А здесь живет какой-нибудь бог? – полушутя спросила она.

– Да, конечно, очень могучий. А вон там – еще один, – Меро указала на стоящее за холмом расщепленное грозой дерево, обугленное, узловатое, словно скрюченное болью.

С этого вечера Меро начала рассказывать Лили о мире духов. Таинственные существа обитали повсюду и прятались в самых простых вещах: в воде, в холмах и пригорках, в камнях и утесах. Для Меро они были так же реальны, как для Лили – их земные обиталища. В большинстве своем они были настроены благожелательно или по крайней мере равнодушно, но некоторые были враждебны, а очень немногие – по-настоящему злы. Их приходилось постоянно задабривать. Это было дело всей жизни – непростое, хлопотное, обставленное многочисленными сложностями и тонкими нюансами, которые Лили даже не пыталась осмыслить. Пребывая в полузабытьи и даже в состоянии некоторого отупения, она просто поверила словам Меро. Старухины фантастические представления о реальности устраивали ее точно так же, как любые другие.

С течением времени разумные, заложенные обществом основы в сознании Лили еще больше расшатались: коричневые, серые и тускло-зеленые тона окружавших ее болот стали воздействовать на ее воображение. Ей стало казаться, что в поникших ветвях искривленного зимними ветрами деревца действительно таится жизнь. Признаки чьего-то таинственного существования она находила и в тяжелых камнях, уложенных кругом на холме в трехстах шагах к северу от дома Меро. Даже облака, медленно передвигавшиеся по холодному свинцово-серому небу, жили своей жизнью: грубой, тяжкой и безрадостной. Куда бы она ни бросила взгляд, все кругом оживало. Старой Меро эта бестелесная жизнь казалась естественной и даже ничем особенным не примечательной. Лили же видела в ней смутную, необъяснимую, но явственно ощутимую угрозу.

Как-то раз, когда они лежали на тростниковом ложе, глядя на танец последних язычков угасающего огня в стеклянной стене, Меро рассказала Лили, где она хочет быть похороненной.

– Под каменным кругом на холме, и пусть у меня в головах и в ногах лежат волшебные камни, те, что сейчас у колодца. Помнишь столбы, сложенные из камней? Возьми те, что на самом верху. Придется тебе встать на телегу, чтобы их снять.

Лили похолодела от внезапного предчувствия.

– Прошу вас, не надо так говорить, – взмолилась она. – Мне страшно.

Меро взяла ее за руку под одеялом.

– Почему, ярочка моя? – прошептала она в ответ, – Не надо бояться. Смерть – это всего лишь середина долгой, долгой жизни.

Настал декабрь, а с ним пришли и жестокие холода. Меро совсем замучил кашель. У нее оставалось все меньше сил для работы, да и световой день становился все короче. В эти дни она трудилась над особой скульптурой, которая требовала более тщательной отделки, чем все предыдущие; по непонятным причинам в работе Меро стала проявляться несвойственная ей прежде и встревожившая Лили лихорадочная торопливость. Однажды Меро задержалась допоздна. Она упорно продолжала трудиться на ледяном декабрьском ветру, хотя солнце давно уже село. Лили несколько раз звала ее издалека (Меро не подпускала ее близко к своему творению, утверждая, что готовит сюрприз), но безуспешно. Наконец старуха бросила на землю вымазанные глиной перчатки и поплелась к дому.

Лили встретила ее во дворе.

– Пойду принесу корыто, – предложила она, но Меро ее остановила.

– Нет, оставь, пусть замерзнет. Все кончено. Дело сделано. Помоги мне добраться до дому, Лили, меня ноги не держат.

Лили в тревоге обхватила тощие плечи старухи и довела ее до двери. В ту же ночь у Меро началось кровохарканье, наутро она не смогла подняться с постели.

Глава 23

Три недели, гоня перед собою снег, задувал ураганный ветер Вокруг дома намело сугробы, хотя земля оставалась голой. С крыши над дверью свисали сосульки, вода в ведре, стоявшем снаружи, превратилась в кусок льда По низкому небу ползли черные тучи Как-то вечером из них пошел град, косо ударивший по стене лома. Сальная свеча задымила и стала оплывать. Лили поправила ее, прислушиваясь к яростному вою бури, сотрясавшей стропила и срывавшей солому с крыши. Поплотнее запахнувшись в ветхую серую шаль Меро, она опустилась на колени перед тростниковым ложем – Пить хотите?

Глаза старухи были закрыты, Лили не знала, спит ли она, но тревожить ее не хотела Однако Меро вдруг открыла глаза и, сонно улыбаясь, заметила:

– Ветер крепчает.

– Вам холодно?

– Мне всегда холодно.

Лили хотела подняться и подбросить торфа в очаг, но Меро взяла ее за руку и удержала.

– Не надо, – сказала она с удивительной твердостью. – Торфа мало, я же тебе говорила.

– Значит, я пойду и принесу еще, – упрямо возразила Лили, осторожно высвобождая руку из ослабевших старческих пальцев Она встала и, подойдя к огню, взбила тлеющий торф кочергой, а потом прибавила еще два брикета из тающей на глазах стопки возле очага. Они сразу разгорелись, и Лили закрыла глаза, наслаждаясь струящимся жаром, согревшим ее холодные щеки и замерзший кончик носа, но через несколько секунд отодвинулась в сторону, чтобы не заслонять очаг от Меро, уже успевшей снова заснуть. Лили опустилась на стул и стала прислушиваться к обезумевшим завываниям ветра.

– Лили? Лили?

Она встрепенулась, сама не заметив, как уснула. От неудобной позы у нее затекла шея.

– Как вы себя чувствуете?

– Тебе придется сходить за Патером, дитя мое.

– Да-да, конечно. За Патером? Вы хотите, чтобы я привела его сюда? В дом?

– Ну да. А не то он околеет там на ветру.

– Хорошо, я его приведу. Не беспокойтесь. Вам что-нибудь нужно?

Меро покачала головой и вновь впала в беспокойное забытье.

Габриэль поднялся со своего места у очага и побрел к двери, потягиваясь и разминая ноги.

– Пойдешь со мной, Гэйб? Ну идем. – Лили сняла с крючка старый сюртук Меро и закутала голову шалью. Оттащив в сторону тяжелый мешок с ячменной мукой, подпиравший дверь, чтобы не распахнулась от ветра, она низко наклонила голову и вышла за порог.

Порыв ледяного ветра едва не сбил ее с ног, швырнув в лицо пригоршню колючего снега. Лили сгорбилась и, кутаясь в одежду, отправилась следом за Габриэлем сквозь лабиринт покрытых инеем скульптур. Запорошенные снегом, они напоминали призраков, застывших в ненастном сумраке, взывающих о возмездии. Проходя мимо них. Лили вообразила, что они страдают от холода не меньше, чем она сама, чем Патер и Габриэль, но они были лишены голосов и не могли позвать на помощь. Как всегда, она остановилась перед последней статуей, которую Меро закончила в тот самый день, когда болезнь свалила ее с ног. С одного боку статую завалило снегом, но все равно она была хорошо видна: мать, баюкающая дитя. Сама Лили. Смогла бы она узнать себя в грубо вылепленной фигуре, если бы не знала заранее, что статуя изображает ее самое? Вероятно, нет. И все же нечто неуловимое в ее облике – может быть, стоицизм? – казалось Лили знакомым. Как бы то ни было, скульптура всякий раз трогала ее до слез, до горьких слез, смешанных со страхом и чувством невосполнимой утраты. Протянув руку, она коснулась пальцами заиндевевшего плеча женщины, своего плеча, а потом – крошечной головки младенца. Габриэль вдруг залаял и испугал ее. Она отвернулась, обхватив себя руками, и последовала за ним к пристройке позади дома, служившей стойлом Патеру.

Сначала у нее мелькнула дикая мысль: будто втайне от нее Меро успела каким-то непостижимым образом создать еще одну статую: скульптурный портрет Патера. Догадавшись об ужасной правде. Лили с трудом заставила себя подойти поближе. Ослик стоял на четырех ногах, грациозно изогнув длинную шею и склонив голову, словно намереваясь щипать снег своими бархатистыми губами Иней превратил его косматую шкуру в сверкающее белое руно. Длинные, красиво загнутые ресницы обледенели и были опущены, ослик выглядел сонным и умиротворенным. Но пар не шел из крупных мягких ноздрей, тощие ребра не двигались. Патер превратился в ледяную статую.

Меро все еще спала. Лили разворошила огонь и вновь опустилась на колени возле постели. Лицо старой женщины страшно исхудало и казалось почти лишенным плоти, под дряблой кожей, как щепки, выпирали кости. Но больше всего Лили напугала ее смертельная бледность. Взяв Меро за руку, она стала растирать костлявые пальцы, чтобы их согреть. Старуха открыла глаза и взглянула на нее так, словно видела впервые. Панический страх сковал душу Лили, ее охватило ужасное предчувствие полного одиночества.

– Патер умер, – сказала она и ужаснулась своим словам: ведь по дороге к дому она решила солгать. – Простате, – прошептала Лили, и ее глаза наполнились слезами, – это все я виновата.

Меро не стала плакать.

– Вечно ты думаешь, что это ты во всем виновата, – ласково упрекнула она Лили и погладила ее по руке. – Неужели ты не понимаешь, что Патеру теперь хорошо? – Длинные исхудалые пальцы легли на живот Лили. – Как бы я хотела его увидеть…

– Кого?

– Ребенка, – ответила Меро, поглаживая живот Лили. – Милого младенца. – Она послала Лили на редкость ясный взгляд. – Ребенок – это дар. Он замыкает круг. Круг, Лили.

– Он будет жить, Меро? С ним все будет в порядке?

Лили в ужасе умолкла. Никогда раньше она не осмеливалась задавать вопросы о будущем, хотя суеверная часть ее души была твердо убеждена, что Меро умеет его предсказывать. И теперь ей оставалось лишь сожалеть о своем вопросе, потому что неблагоприятный ответ мог бы ее убить.

Но Меро сказала лишь: “Это от тебя зависит, ярочка моя", – и устало закрыла глаза. Ее рука упала, она вновь заснула.

Ночь тянулась бесконечно. К огорчению Лили, Меро вот уже два дня отказывалась принимать твердую пищу: все ее питание свелось к паре ложек картофельного пюре и жидкой ячменной каши, да и то когда Лили уж очень настаивала. Она охотно свернула бы шею Ненадежной, чтобы приготовить питательный бульон, но прекрасно знала, что скажет на это Меро. У нее были связаны руки. На много миль вокруг не было ни доктора, ни даже соседа, к которому она могла бы обратиться за помощью.

– Неужели вы не знаете рецепта какой-нибудь микстуры или снадобья? – в отчаянии, почти сердито спросила Лили.

Меро только посмеялась над нею.

– Значит, ты тоже веришь, что я – ведьма, – заметила она с упреком. – Нет, Лили, я не знаю никаких микстур и чудодейственных снадобий. Оставь меня, дитя, мне ничего не нужно.

Взбесившийся ветер терзал домик всю ночь напролет. Лили начала видеть в нем одушевленного врага, готовящего гибель ей и тем, кто находился под ее защитой. Она принялась успокаивать Габриеля, когда его разбудил особенно яростный порыв бури, потрясший дом до основания, но, в сущности, слова утешения были обращены к ней самой Сохранить в доме тепло стало невозможно: жестокий холод проникал во все щели. Когда последний брикет торфа из стопки у очага превратился в дым. Лили накинула старый сюртук Меро и вышла из дому за новой порцией. Меро хранила торф у стены дома под нависающим скатом крыши, защищавшим его от дождя. Впервые Лили с ужасом заметила, как истощился запас топлива. Меро не раз говорила ей, что торф надо экономить, но она не слушалась, не могла послушаться, потому что холод был неумолимо жесток, а Лили не хотела, чтобы ее друзья страдали. Подавив в сердце страх, она доверху наполнила корзину тяжелыми брикетами и поспешила вернуться внутрь.

К утру ветер стих. У Лили все тело ныло от долгого сидения на неудобном стуле, и она решила лечь на тростниковом тюфяке рядом с Меро. Ее разбудила какая-то особенная тишина. С минуту она лежала в молчании, не понимая, что переменилось, и вдруг в ужасе села, склонившись над совершенно неподвижной фигурой, простертой на тюфяке рядом с нею. Прижав кулак к губам, чтобы подавить стон отчаяния, Лили наконец заметила, как Меро с трудом втянула в себя воздух и хрипло выдохнула. Слезы облегчения хлынули из глаз Лили прямо на стиснутые руки Меро, плечи у нее неудержимо затряслись, а все тело обмякло. Ей хотелось наплакаться всласть, но вместо этого она встала и вновь развела погасший огонь.

Несмотря на затишье, холод заметно усилился. Весь день Лили растирала руки и ноги Меро, стараясь ее согреть. Сама же Меро то погружалась в сон, то грезила наяву, вспоминая о чем-то давно ушедшем Болей у нее не было, и за это Лили ежечасно благодарила Бога. Порой у Меро наступали минуты полного просветления, драгоценные для Лили, старавшейся всеми силами подавить растущий страх перед одиночеством.

– Ярочка моя, – сказала Меро ближе к вечеру, остановив руку Лили, обтиравшую ей лицо смоченным в воде полотенцем, – ты не сможешь здесь оставаться, когда меня не станет. Возьми с собой Габриэля и уходи.

Лили показалось, что чьи-то ледяные пальцы сжали ее сердце.

– Не покидайте меня, – прошептала она.

– Я тебя никогда не покину. Меро улыбнулась так ласково и простодушно, что Лили захотелось плакать.

– Прости того, кто так тебя обидел. Лили наклонилась ниже в полной уверенности, что ослышалась.

– Смягчи свое сердце и будь терпелива. Подожди, дай ему увидеть, какая ты на самом деле.

– О чем вы говорите? Я не понимаю. Я никогда его больше не увижу…

– Будь великодушна, Лили, прости ею, хоть он и наделал глупостей. Что толку в гордом одиночестве? Отринь свою гордыню, дитя мое, и ты будешь счастлива.

Габриэль поднялся в своем уголке у очага, потянулся и подошел к ним. Присев на задние лапы, он уставился на свою хозяйку, а она обвила рукой одну из его мощных передних лап и улыбнулась.

– Ты о ней позаботишься, верно, Гэйб? Габриэль открыл пасть и зевнул.

– Не отходи от него. Лили, а то заблудишься. Слышишь меня? Ты заблудишься.

– Я не заблужусь.

– Прощай, я больше не смогу с тобой говорить. Но я всегда буду рядом.

– Меро! Меро!

Но старая женщина опять впала в забытье. В ту ночь, задремав на стуле, Лили внезапно проснулась и мгновенно нашла глазами Меро в дымном полумраке. Старуха тянулась к ней, опираясь на локоть и простирая вперед руку. Лили вскочила и, бросившись на колени рядом с Меро, взяла ее за руку. Холодные пальцы старухи сжали ее ладонь, словно передавая жизненно важное послание. Ни одна из женщин не сказала ни слова. Сердце Лили разрывалось от горя, но она не заплакала Не отрывая взгляда, она следила, как медленно угасает сияющая нежность в глазах ее дорогой спутницы. Меро как будто удалялась, уходила все дальше и дальше, а Лили в отчаянии все крепче сжимала ее пальцы, стараясь удержать. Но вот глаза старой женщины затянулись молочно-белой пеленой. Тонкая, прозрачная преграда стала непроходимой. Меро ушла навсегда.

* * *

– Прости меня, прости, – в отчаянии твердила Лили, прижимая ладони к сырой земле. – Я не смогла поднять волшебные камни. Я старалась, но не сумела. Я боялась за ребенка. О, Меро, прости меня.

Рыдания разрывали ей грудь. Впервые с тех пор, как осталась одна Лили позволила себе заплакать.

Рытье могилы заняло весь вчерашний день, и в конце концов ей удалось отрыть лишь очень неглубокую продолговатую ямку в магическом круге, сложенном из камней. Всю ночь она просидела рядом с покойницей, устроив нечто вроде бдения, а в это утро похоронила ее, обрядив в лучшее платье и завернув в одеяла. Поначалу Лили опасалась, что из-за ребенка вообще не сможет похоронить Меро в каменном круге, но это оказалось делом даже слишком простым: истаявшее перед смертью тело старухи стало почти невесомым. А вот волшебные камни были неподъемно тяжелыми, без помощи Патера Лили не смогла их поднять. И ей было горько, что желание Меро так и осталось неисполненным: она дала слово и не сдержала.

Лили откинулась назад и села возле могилы, утирая слезы тыльной стороной перепачканной в земле руки. Какую молитву ей прочитать? Ни одна из тех, что были ей известны, не годилась для данного случая. Поэтому она запела гимн, один из тех, что часто напевала Меро. Собственное пение вызвало у Лили слезы и истерический смех: ведь ее голос был едва ли не на октаву ниже, чем у ее покойной подруги. В середине песни подошел Габриэль и сел, тесно прижавшись к ней. Лили с благодарностью обвила рукой его сильную шею. Когда она закончила пение гимна, они еще какое-то время вместе просидели на могиле.

– Прощай, я люблю тебя, – прошептала Лили. Холод, немного отступивший за прошедшие двое суток, вернулся с ледяным ветром. Пошел снег с дождем, стало темнеть. Лили с трудом поднялась на ноги. Ей до смерти не хотелось уходить, не хотелось покидать Меро, но она чувствовала, что замерзает.

– Прощай, – повторила Лили. Она отступила на шаг, на два шага, потом повернулась и не разбирая дороги побрела вниз по холму.

На следующий день ударил сильный мороз. Болотный край изменился и стал как будто еще более враждебным к Лили. Она почти не отходила от дома. Все вокруг изменилось до неузнаваемости. То, что было земным и привычным, куда-то исчезло, а то, что осталось, приобрело какую-то новую, грозную реальность, от которой, с чувством роковой неизбежности думала Лили, невозможно было спастись или спрятаться. Может быть, истинный смысл наказания, придуманного для нее Дэвоном, в том, чтобы свести ее с ума? Эта мысль ужаснула ее и в то же время показалась интригующе занятной. Иногда за стеной оцепенения, возведенной ею между собой и воспоминаниями о нем, она ощущала жаркое дыхание неистовой, слепящей ярости.

Она перестала спать по ночам и до самого утра просиживала у очага, поддерживая огонь, потому что, если он погаснет, боялась на самом деле лишиться рассудка, а днем спала, свернувшись тесным клубочком на тростниковом тюфяке. В голову сами собой приходили дикие и опасные мысли; ей становилось страшно. Как умела Меро находить покой и видеть дружескую расположенность в обычных земных предметах, тех самых, что предвещали ей, Лили, угрозу и гибель? Она не могла этого понять. Ей казалось, что какая-то неведомая, враждебная сила довлеет над нею и держит ее в своей власти. Разум больше не слушался ее, с каждым днем становилось все труднее воспринимать самые простые житейские предметы в их обычном виде. Трава, торф, деревья, камни – все приобрело второе “я”, таинственное, неуловимое, шепчущее, злобное. Габриэль стал последним звеном, которое связывало ее с реальностью. Он ходил за нею неотступно, сидел возле нее, наблюдал; иногда ей начинало казаться, что это Меро на нее смотрит его невозмутимыми темными глазами Но его молчаливого присутствия было недостаточно, чтобы ее успокоить. По ее приблизительным подсчетам, январь перевалил за середину. Если это так, значит, она на шестом месяце. Запасов еды ей хватило бы до весны, но топливо подходило к концу. Меро велела ей уходить, но она никак не решалась. Однако настал день, когда Лили вышла во двор, с трудом очнувшись от кошмарного сна, и вдруг увидала злобную угрозу в стоящих вокруг дома статуях. А ведь это были прекрасные статуи Меро! В тот вечер она решила, что пора уходить.

На следующий день Лили собрала в мешок столько еды, сколько могла унести, и натянула на себя всю имевшуюся под рукой одежду.

– Идем, Габриэль, – окликнула она пса, замершего в дверях. – Пошли!

Пес не двинулся с места, ей пришлось вернуться и сесть перед ним на корточки.

– Нам надо идти, – тихонько объяснила Лили, погладив его по громадному шишковатому лбу. – Все хорошо, мы ее не бросаем, она с нами. Ну пошли, будь умницей.

Она выпрямилась и Пошла прочь от дома, но, оглянувшись, увидала, что он все еще стоит на прежнем месте.

– Идем, Габриэль! Пришлось опять вернуться.

– А ну иди сюда!

Стараясь, чтобы ее голос звучал сердито, Лили поставила на землю мешок с провизией и хлопнула в ладоши. Пес лишь бросил на нее терпеливый и мудрый взгляд.

Она заговорила с ним строго, терпеливо объясняя, почему им необходимо уйти, но, увидев, что он стоит как вкопанный, начала угрожать.

– Я тебя побью, если сейчас же не пойдешь – закричала Лили, но сразу опомнилась и подумала, что Габриэлю ее угроза, наверное, показалась столь же по-детски глупой, как и ей самой. Испустив стон отчаяния, она вновь подошла к собаке.

– Пойдем, Гэйб, прошу тебя, – принялась она умолять, наклонившись и заглядывая ему в глаза. – Нам надо уйти, а не то мы замерзнем. Ты мне нужен. Ну как, идем? – Лили отошла на несколько шагов. – Прошу тебя, – уговаривала она, протянув к нему руки.

Габриэль отвернул голову вправо, на миг ей показалось, что он смотрит на нее с отвращением. Прошла еще минута, и вот наконец он оторвал от земли задние лапы, встряхнулся, шумно хлопая длинными ушами, и рысцой последовал за нею.

Через час Лили заблудилась. К дому Меро она добралась из Боуви-Трэйси, то есть с востока, но на этом ее познания заканчивались. Не было ни дороги, ни тропинки, день стоял ненастный, водянистый, солнечный свет едва пробивался из-за серых туч. Как Меро находила дорогу? И спросить было не у кого, вокруг ни души. Она отшатнулась, едва не наступив на мертвого барсука, которого поначалу не заметила. Мешок был слишком тяжел, не стоило его так нагружать, у Лили заболела спина. Габриэль шел за нею следом, вместо того чтобы указывать дорогу. Когда она оборачивалась и взглядывала на него, он замирал на месте, глядя на нее с надеждой, словно ждал, что она вот-вот опомнится и повернет назад. , Еще через час начался дождь. Солнце скрылось, уже нельзя было отличить восток от запада. В низинах стал собираться туман, плотный и белый, как молоко. По мере того как Лили шла вперед, он все больше густел. Земля стала чавкать и проваливаться под ногами; ею овладел настоящий страх. Она чувствовала, что идет в гору, но куда при этом продвигается, не могла бы сказать. Вдруг неожиданно показалась скала; камень был белее тумана и торчал из грубой болотной растительности, как голый череп. Лили нашла расщелину, достаточно широкую, чтобы втиснуться в нее и укрыться от ветра.

Увы, от дождя щель в скале не спасала. Очень скоро Лили вымокла насквозь. Туман окружал ее со всех сторон непроницаемой стеной. У нее не было сил ждать, пока он рассеется, это сводило ее с ума, и в конце концов она не выдержала. Выбравшись из расщелины в скале, она начала осторожно спускаться по молочному морю.

– Куда идти, Габриэль? – спросила Лили в полной безнадежности.

Она вновь оказалась в низине. Туман поднялся немного, впереди расстилалась земля, казавшаяся более зеленой и ровной. Лили вскинула мешок повыше и направилась вперед.

Скоро выяснилось, что это было ошибкой. Ей следовало насторожиться, ощутив под ногами чавкающий и колеблющийся дерн, но Лили ничего не знала о болотных топях. Только что она шла по твердой земле, а в следующую секунду провалилась по колена, чувствуя, что ноги увязли в жидкой грязи, и вытащить их невозможно. Она закричала, прижимая к груди мешок с провиантом. Позади нее возбужденно залаял Габриэль. Топь простиралась насколько хватал глаз – зеленая, как горох, и курящаяся, как горячий пудинг. С каждой минутой Лили погружалась все глубже. В конце концов ей удалось выбраться, откинувшись назад и медленно вытаскивая ноги, чтобы не дать трясине засосать себя.

Она подобрала палку, чтобы пробовать землю на прочность, но опасность таилась повсюду, а самым коварным ее врагом был туман. Ничего не видя впереди себя, Лили попадала в трясину раз за разом, пока наконец не расплакалась в безнадежном отчаянии и ужасе. Найдя кусочек твердой земли, она села и решила тут умереть, потому что топь окружала ее со всех сторон. Туман же то редел, то снова густел, чтобы окончательно ее запутать. Лили понимала, что ей не выиграть эту игру в прятки. Она опустила голову на колени и разрыдалась.

Влажный фыркающий нос защекотал ей шею; стало еще холоднее. Лили подняла голову. Габриэль сел рядом, глядя на нее с прежним, доводящим до безумия терпением.

– Почему ты мне не помогаешь? – заплакала Лили. – Меро сказала, что ты не дашь мне заблудиться! О, Гэйб!

Она обняла его могучую шею и склонила к нему голову, ей хотелось, чтобы кто-то поплакал вместе с нею. Но пес высвободился и отступил на шаг. Лили возмущенно вскинула голову и заглянула в бездонную глубину его глаз.

– В чем дело? Ты отведешь меня в безопасное место? Я тебе не верю!

Он терпеливо ждал, вытянув хвост и поглядывая на нее явно снисходительно. Лили пробормотала ругательство (настоящее непристойное ругательство!) и поднялась на ноги.

– Ну давай, веди… Ах ты… – и она запнулась, устыдившись себя самой.

Габриэль вывел ее из трясины. Лили поверить не могла, пока не прошла больше мили по обычному, чуть всхлипывающему под ногами мху. Но куда он ее ведет? Внезапно туман рассеялся без следа, как будто вся планета мигом вынырнула из облаков. Зато пошел град, забарабанивший по широким листьям папоротников. Колючий ветер пробирал ее до костей. Они прошли мимо пруда, серого, как свинец, мрачного и унылого под мокрым снегом. Она увидала обглоданные кости мертвого ягненка и клочки шерсти, раскиданные вокруг воронами. Чуть дальше из торфа торчал мертво скалящийся овечий череп. Габриэль уверенно трусил впереди, опустив голову к земле. Когда Лили отставала, он останавливался и ждал ее. Под ногами все чаще лгали попадаться гранитные обломки, затрудняя и без того нелегкий путь. Она споткнулась в третий раз, упала, больно ударившись руками и коленями, и решила больше не подниматься.

Габриэль вернулся к ней и стал ждать. Лили подула на свои содранные и окровавленные ладони, потом обхватила живот и принялась качаться из стороны в сторону. Вся ее одежда промокла насквозь; она чувствовала, что замерзает.

– Куда мы идем? – Голос прозвучал жалко даже в ее, собственных ушах.

– Габриэль уставился в пространство. Лили все еще сжимала в руках мешок с продовольствием, хотя большая его часть была безнадежно испорчена болотной водой.

– Ты проголодался?

Она открыла мешок и вытащила содержимое, предлагая его собаке. Габриэль посмотрел на еду и отвернулся.

– Я тоже нет, – со вздохом призналась Лили.

Неподалеку стояло низкорослое деревце, склонившееся на фоне зимнего неба как воплощение грусти. Сгущались вечерние сумерки. Еле распрямляя затекшие ноги, Лили поднялась с земли и, оставив мешок с едой на месте, вновь последовала за Габриэлем.

Позже (она и сама не могла бы сказать насколько) вдали показалось что-то похожее на дом. Ее ноги были словно налиты свинцом, все тело ныло в изнеможении, но Лили ускорила шаг. Подойдя немного ближе, она пошла медленнее, потом замерла на месте и разразилась истерическим смехом. Этот безумный хохот испугал ее самое, но остановиться она не могла. Габриэль оглянулся и весело оскалил зубы. Они стояли перед домиком Меро.

Озарение пришло к Лили, пока она разводила огонь.

Ее неудержимо сотрясал озноб, и она опустилась на колени у очага, едва не касаясь пламени замерзшими пальцами. От вымокшей насквозь одежды пошел пар. Что же ей делать дальше? Лили казалось, что выбор у нее невелик: умереть сейчас или продлить агонию. Она малодушно выбрала первый путь.

Торф в очаге догорал, и Лили решила перенести в дом весь оставшийся запас. Работа затянулась, она даже подумала, что не справится. Но наконец дело было сделано: на каменном ложе очага, испуская горьковатый въедливый запах, выросла целая гора темных торфяных брикетов. Ее план состоял в том, чтобы сжечь их все сразу в одном огромном погребальном костре, а когда костер догорит дотла, просто закрыть глаза и послать весь мир к чертям.

Она пододвинула стул Меро ближе к очагу и помешала огонь кочергой, потом вскипятила себе чаю. Габриэль, кряхтя, растянулся на полу рядом с нею и положил голову на лапы. Лили рассеянно почесала его за ухом, а другой рукой стала поглаживать себе живот.

– Прости меня, дитя, – сказала она вслух. – Я думала, мы можем спастись. Но мы хоть уйдем все вместе, и Меро не будет так одинока. Ты не виноват, Габриэль, я сама во всем виновата. Прощаю тебя за то, что привел меня назад. Мне бы следовало догадаться и не ходить за тобой. Но теперь это уже не важно. Все хорошо.

Лили говорила не правду, ей хотелось, чтобы ее ребенок жил. Ее голова откинулась назад, слезы неудержимо потекли по лицу, затуманивая пламя очага. Незаметно для себя она уснула и проснулась от того, что ей стало жарко. Ничего удивительного, подумала Лили, на мне столько всего надето! Она сняла часть одежды и подложила еще торфа в огонь, нагрела горшок ячменной каши и съела ее стоя. Насытившись, она отдала остатки Габриэлю, приготовила еще одну чашку чая и присела.

В полночь Лили проснулась вся в поту от жара и, подойдя к двери, приоткрыла ее. В комнату ворвался свежий ветер, немного остудивший ее пылающее лицо. На черном безлунном небе сверкали звезды. Габриэль, Тяжело дыша, проскользнул мимо нее и выбежал во двор. Скульптуры Меро застыли в темноте, как привидения. Лили неохотно закрыла дверь и вернулась к очагу. Чтобы добавить торфа. Опять она положила в огонь столько брикетов, сколько очаг мог вместить. Горка торфа таяла быстрее, чем она ожидала: больше половины уже выгорело. Вот и отлично. Если ей повезет, к утру топливо кончится. Устав от сидения на стуле, Лили легла на тростниковый тюфяк, который отодвинула Подальше от очага, и стала следить за игрой пламени на зеркальной стене, пока у нее не заслезились глаза.

Ей приснилось, что она горит. Языки пламени в мгновение ока охватили ее, они сдирали с нее плоть слой за слоем, ее тело таяло, становясь все меньше и меньше, пока от самой Лили ничего не осталось, кроме ребенка. Крошечный, голенький, но неуязвимый для огня, он парил в воздухе на том месте, где раньше был ее живот. У него было лицо Дэвона. А ее самой больше не было, она исчезла. Как странно, откуда же тогда она так ясно слышит настойчиво зовущий ее голос Меро?

– Проснись, Лили, – твердил этот голос прямо ей в ухо. – Проснись.

Она открыла глаза.

Домик пылал. Деревянная полка сгорела дотла, печная труба скрылась за сплошной стеной пламени. У нее на глазах огонь шипящей желтой дугой перекинулся на низенькую стопку торфа на полу у очага, и та сразу же вспыхнула. Не успела Лили подняться на ноги, как все вокруг превратилось в ревущий огненный ад. Воздуха не осталось. Из последних сил она закричала. Но нет, нет, напомнила она себе, зеркальная стена лишь отражает происходящее, значит, путь еще не отрезан, огонь не окружил ее со всех сторон Лили вскочила и, шатаясь, попыталась пробраться к двери. Пылающие клочья соломы посыпались на нее сверху, обжигая волосы и одежду. Она нашла дверь, но упала на колени, схватившись за веревку, служившую ручкой, и прижалась лбом к разогретому пожаром земляному полу. Ее легкие заполнились угарным духом пожара, в голову пришла мысль об огненном погребении. Почему бы и нет? Но снаружи отчаянно лаял Габриэль, а ей становилось все труднее дышать. Распахнув дверь, Лили выползла наружу и вдохнула чистый холодный воздух.

Этот воздух, ворвавшийся через открытую дверь, взбил пламя еще выше и превратил дом в пылающую печь Жар заставил ее отступить Широко расставив ноги, Габриэль завыл на потрескивающий, рассыпающийся искрами огонь. Зажав руками уши. Лили закричала вместе с ним. Ей хотелось слиться воедино с первобытным хаосом, вступить в союз воздуха и огня, земли и воды. Ничего не слыша, кроме адского рева пламени, она повернулась навстречу темноте и холоду и вдруг увидала приближавшуюся к ней неясную фигуру. Смерть, подумала Лили и выпрямилась, закрыв руками живот. Новый панический вопль вырвался из ее груди, когда она различила в отсветах огня, что это не смерть, а человек Она теряла сознание, кровь шумела у нее в голове, перед глазами плыл туман И вот.., вот он уже совсем рядом. Дэвон это был он, Дэвон. Лили ухнула в обмороке прямо ему на руки.

Часть третья ДАР

Глава 24

Она была вся в лохмотьях, и от них сильно разило торфом. Никогда в жизни ему не приходилось видеть столько тряпья. Дэвон уложил ее на безопасном расстоянии от охваченного огнем дома. При этом он бросил опасливый взгляд на застывшее в нескольких шагах черное чудовище и даже тихонько попытался его успокоить, но пес лишь подошел поближе и вновь застыл, явно настороже.

– Все в порядке, я друг. Я – друг Лили. “Вранье, – подумал он. – Трусливая, презренная ложь”. И все же звук ее имени возымел действие мгновенно: пес присел на задние лапы, а его оскал стал куда более дружелюбным.

Лицо Лили, раскрасневшееся от огня, сильно исхудало, черты заострились. Может быть, она больна? Ему казалось, что она всего лишь потеряла сознание, но ее неподвижность испугала его. Дэвон начал слой за слоем снимать с нее лохмотья и вдруг замер, не дыша, когда из-под груды тряпья показался мягкий холмик ее живота, обтянутый грубой домотканой холстиной. Ошеломленный, он никак не мог поверить своим глазам, не мог осмыслить того, что видел. Протянув руку, Дэвон коснулся ее. Его пальцы одеревенели от напряжения, и поначалу он ничего не ощутил, но постепенно, по мере того как напряжение слабело, истинное значение увиденного стало доходить до него. Он закрыл глаза и принялся осторожно проводить ладонью по ее животу, чувствуя, как его сердце переполняется непереносимо острым переживанием, настолько сильным, что ему захотелось плакать.

– Лили, – сказал он.

Она очнулась. Ее взгляд был затуманен, лицо полно недоумения.

– Я нашел тебя. Лили. Я уже почти отчаялся. Что-то промелькнуло в ее глазах. Дэвон надеялся, что она его узнает, безмолвно молил о прощении, мысль об искуплении вины осветила все черные уголки его души. Вдруг Лили распахнула руки, и они обнялись.

Темно-рыжие волосы, подсвеченные все еще бушевавшим у нее за спиной пожаром, растрепались и стояли копной. Дэвон зарылся в них лицом и крепко прижал ее к себе, весь дрожа, ощущая на губах соленый вкус своих собственных слез.

– Дорогая, – шептал он, баюкая ее, – слава Богу, слава Богу!

– Ему хотелось взглянуть ей в лицо, но не было сил выпустить ее из объятий. – Я искал тебя повсюду. Повсюду! Если бы я не увидел пожар, то никогда бы тебя не нашел. Слава Богу, Лили?

Наконец он отпустил ее и начал рассказывать по порядку, хотя это было и нелегко: Дэвон торопился и захлебывался словами.

– Сначала я пошел в дом Сомса. Он отказался со мной разговаривать, но его жена подошла ко мне на пороге, когда я уже собирался уходить, и сказала, что видела, как ты ушла из города в западном направлении.

Он умолк, вспоминая, как миссис Сомс бочком, словно краб, подобралась к нему в полутемном холле, схватила его за рукав и испуганно прошептала: “Они выбросили на улицу ее одежду!” При этом воспоминании ему стало не по себе, и он решил избавить Лили от некоторых подробностей.

– Я искал тебя много недель, но никак не мог найти. И только несколько дней назад – не помню точно когда – маленький мальчик из Боуви-Трэйси сказал мне, что прошлой осенью видел леди с рыжими волосами. Она уехала с колдуньей, живущей на болотах, у которой пес – настоящий дьявол.

Лили ничего не ответила, а разобрать, что означает выражение ее лица, Дэвон не мог из-за темноты.

– С тобой все в порядке, дорогая? Ты хорошо себя чувствуешь? Ребенок…

Она оттолкнула его протянутую руку и торопливо поднялась на ноги, неловко оскальзываясь и спотыкаясь. Дэвон тоже вскочил и подхватил ее.

– Осторожно, любовь моя, ты не…

– Клей умер?

Ее голос ледяным клинком пронзил его сердце: никогда раньше ему не приходилось слышать такого холодного, бесстрастного тона.

– Нет-нет, – поспешил он успокоить ее, – Клей выздоровел. Он все еще слаб, не такой, как был, но доктора говорят, что он поправится.

Лили отвернулась и взглянула на огонь, а Дэвон начал с беспокойством разглядывать ее исхудалый профиль. Она казалась такой странной!

– Кто жил здесь с тобой. Лили? Ты была одна? Он оглянулся на лабиринт покрытых инеем, причудливо поблескивающих в зареве пожара статуй, окружавший их со всех сторон. Ее пес по-прежнему стоял рядом с нею, как часовой, настороженный и невозмутимый. Во все стороны от пожарища летели искры, описывая кривые, прежде чем угаснуть с шипением на промерзшей земле.

– Лили, с тобой все в порядке? Дэвон сделал шаг к ней, но она отступила вместе с собакой.

– Мне холодно, – прошептала Лили, обхватив себя руками.

Он тотчас же сбросил свой теплый черный плащ и окутал ее плечи.

– Мы поедем домой завтра, – прошептал Дэвон. Он прижался щекой к ее щеке. Она вздрогнула. Дэвон подумал, что от холода.

Огонь стал угасать. В радиусе шести футов вокруг дома земля оттаяла из-за сильного жара. Дэвон отвел Лили на теплый и чистый участок и помог ей снова сесть. Ему хотелось опять прикоснуться к ней, но она держалась так прямо и напряженно, что он не осмелился.

– Поговори со мной, Лили. Что с тобой случилось? Расскажи мне, как ты жила все это время. Ты была совсем одна?

Она не отвечала.

– Лили!

Она легла на бок спиной к нему, свернувшись клубочком и сцепив руки под подбородком.

Она устала, твердил он себе, может быть, она даже больна, и ей, конечно, нужен отдых. Они поговорят завтра. Он склонился над нею, пытаясь заглянуть ей в лицо. Тени причудливо играли на ее бледных щеках и заострившейся, но все еще изящной линии подбородка. Прошло несколько минут. Может, она уснула? Дэвон поежился и опустился на землю рядом с Лили, прижавшись грудью к ее округленной спине, ища ее тепла. Его рука естественным жестом потянулась и обхватила ее живот. Он стал думать о ребенке. Своем ребенке. Он и сам не мог разобрать, что чувствует, помимо тревоги за Лили и за младенца. И все-таки где-то в самой потаенной глубине его души робко зашевелилась радость: слабенький, пугливый ночной зверек, опасливо прячущийся от света. По привычке Дэвон отнесся к этому ощущению с недоверием. Но Лили ждет от него ребенка! Он вдруг почувствовал, что взлетает, отрывается от земли. Если бы все это сбылось, если бы он мог Сохранить Лили и ребенка…

Вот только что он мог дать взамен? В его скудном Существовании не было ничего, что можно было предложить в обмен на столь бесценные дары. И все же… Лили уже столько раз его прощала! Дэвон боялся чего-то просить, боялся надеяться, но ничего с собой поделать не мог. Уж, казалось бы, в чем он никак не мог себя упрекнуть, так это в избытке веры в будущее, однако в этот час ему хотелось отбросить все возможные опасения и просто радоваться свершившемуся чуду. В течение долгих месяцев он жил как в бреду, не в силах выйти за пределы терзавшего его кошмара. Теперь Кошмар кончился: теперь он мог защитить ее. Она была здесь, здесь, в его объятиях. Ее нежный профиль смягчал грубую жестокость окружающего пейзажа. Ее тонкое плечо, упиравшееся ему в грудь, тихонько вздымалось и опадало в такт ее дыханию, пахнущие дымом Волосы щекотали ему лицо. А завтра они вместе поедут домой.

Дэвон заснул. Когда он проснулся. Лили сидела рядом на коленях и наблюдала за ним. Зимний рассвет низко висел над болотами, свинцово-серый и враждебный. Дэвон протянул руку, чтобы прикоснуться к ней, но она отклонилась.

– Вы можете кое-что сделать для меня? Он сел.

– Да. Как ты себя чувствуешь, Лили?

– Я хочу, чтобы вы передвинули камни. – Она поднялась на ноги и попятилась прочь от него. – Вам понадобится ваша лошадь.

Дэвон протер глаза и почесал заросшую щетиной щеку. Потом встал и последовал за нею.

* * *

– Сюда, – сказала она, указывая рукой.

Дэвон снял с тележки вторую тяжелую глыбу и перенес ее на обложенную осколками гранита могилу в центре круга, образованного камнями поменьше. Следуя указаниям Лили, он положил камень, выпрямился и отряхнул ладони от земли. Лили молча повернулась к нему спиной и направилась к почерневшему и все еще курившемуся вдалеке месту пожарища. Дэвону ничего другого не оставалось, как, стиснув зубы, отправиться за нею следом.

Чья это могила? Зачем нужны громоздкие гранитные валуны, которые ему пришлось тащить от зловонной лужи за полмили отсюда? Кто выстроил этот безумный парад птиц, зверей, великанов и русалок вокруг сгоревшего домика? Лили отказывалась отвечать, и он наконец перестал спрашивать.

Она ждала его у подножия холма. Его черный плащ доставал ей до щиколоток, делая ее похожей на маленькую беременную летучую мышь. Дэвон вздрогнул, увидев скульптуру, возле которой остановилась Лили. Статуя изображала мать и дитя; женщина фигурой напоминала Лили – ту Лили, какой она была до беременности, – и было что-то в ее осанке, в лишенном черт лице, не оставлявшее сомнений в том, кто послужил для нее моделью. Глядя на ребенка, которого женщина держала в руках, он ощутил замешательство и растерянность.

– Зачем вы меня искали? Зачем приехали сюда? – вдруг спросила Лили все тем же лишенным всякого выражения голосом.

– Зачем? – Он так долго хотел сказать ей об этом! – Потому что я люблю тебя.

С коротким негодующим восклицанием она повернулась спиной и зажала уши ладонями.

Дэвон пришел в ужас. Сперва он даже оцепенел, но йотом обошел ее кругом, чтобы заглянуть ей в лицо. Лили медленно опустила руки. Ее тонкие запястья тряслись, глаза выглядели слепыми, словно она смотрела внутрь, а не наружу. Дэвон заговорил, стараясь, чтобы его голос звучал ровно:

– – Послушай меня, Лили. Теперь я знаю, что не ты стреляла в Клея. Ни за что на свете ты не причинила бы ему вреда. Я…

– Откуда вы знаете?

– Я просто знаю.

– Откуда? Он отвел глаза.

– Я пришел в себя.

– Вы лжете.

Откуда она могла знать?

– Нет, это правда.

– Клей что-то вспомнил?

– Нет, – на сей раз он ответил честно, – Клей ничего не помнит. Клянусь тебе, это я опомнился, я пришел в себя. У меня открылись глаза.

– Лжец.

Дэвон отшатнулся.

– Тебе станет легче, если я скажу, что сожалею о том, что сделал? Я не говорил этого раньше, потому что знал, что это не…

– Вы дадите мне денег?

– Что?

Она повторила вопрос – хотя он прекрасно расслышал и в первый раз – по-прежнему чужим, бесцветным голосом.

– Но зачем? – ласково спросил Дэвон.

– Чтобы я могла уехать. Чтобы я могла жить. Холодок пробежал у него по спине, а волосы на голове шевельнулись.

– Лили.., дорогая…

Его голос звучал отрывисто и сердито, но при этом он бережно обнял брата, помог ему встать на ноги и проводил в библиотеку. Как только Клей устроился на диване, Дэвон подошел к буфету и вытащил бутылку виски Налив себе выпить, он повернулся в ожидании отповеди со стороны Клея, столь же предсказуемой в последние дни, как наступление понедельника вслед за воскресеньем.

– Н-н-неужели это и в-в-вправду помогает? – заикаясь, спросил Клей, указывая на стакан.

– Представь себе.

Дэвон поднес к губам стакан с янтарной жидкостью, вдохнул ее терпкий аромат и отхлебнул глоток. Плечи у него невольно содрогнулись, а на глазах выступили слезы. Нет, это ни капельки не помогало, но он привык, а ничего другого просто не было.

– Посмотри, что Мак… Маклиф мне подарил, Дэв.

– Что это?

– Конь. Он сам его вы-вырезал. Это Тэмер, видишь? Гэйлин говорит, р-раз уж мне не-нельзя на нем ездить, то уж смо-смотреть-то можно!

Дэвон выдавил из себя улыбку. Маклиф вернулся месяц назад. Покинув Даркстоун, он нашел работу на оловянном руднике неподалеку от Лискерда. Извиняться перед конюхом было мучительно и неловко, но Дэвон прошел через это, а Маклиф рад был вновь вернуться к работе с лошадьми.

Клей откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Дэвон забеспокоился:

– Как ты себя чувствуешь? Тебе нехорошо?

– Нет, я в порядке. Немного у-устал.

– Ты слишком долго сидел на террасе. Давай я отведу тебя наверх.

Клей отмахнулся от него.

– Какой у Лили срок.., м-м-м… – трудное слово далось ему не сразу, – ..беременности?

Дэвон аккуратно поставил полупустой стакан на стол.

– Не знаю. Она не хочет мне говорить. Лили вообще не хотела с ним разговаривать, но самым верным способом заставить ее замкнуться во враждебном молчании служила любая – прямая, косвенная, вкрадчивая или откровенная, без обиняков – попытка расспросить ее о ребенке, которого она носила под сердцем. Ради ее спокойствия Дэвон давно, уже несколько недель назад, отказался от каких бы то ни было расспросов. Но она страшно исхудала, и он не ног не тревожиться о ней.

– Тебе несладко, – тихо заметил Клей. – Но в каком-то смысле, знаешь… – он замолчал, на сей раз не в поисках нужного слова, а потому что хотел пощадить чувства брата.

Дэвон так и понял.

– Это то, чего я заслуживаю? – язвительно осведомился он.

Клей лишь улыбнулся и пожал плечами в ответ.

– Какая свежая мысль! Но постарайся понять: мне она тоже приходила в голову уже не раз, так что я сыт ею по горло.

– Верно. Но я все-таки не п-п-понимаю, как ты мог во-о-образить хоть на секунду, что Лили могла в меня вы.., вы-выстрелить? Это же…

– Черт побери! – в голосе Дэвона зазвучала тихая, еле сдерживаемая ярость. – Была записка. Клей, она лежала прямо под твоей рукой. Ее сундук был полон денег. Я думал, ты умираешь… О, дьявол, ни о чем я не думал, я действовал!

Он закрыл глаза и прижался лбом к оконному стеклу. Все это были не причины, а оправдания. Сколько раз он терзался сознанием чудовищной глупости того, что натворил!

– Матушка скоро п-п-приедет.

Дэвон опустошил стакан и повернулся к брату.

– Да.

– Из-з-звини, я опять з-з-забыл день.

– В пятницу.

– Верно. Алисия т-т-тоже приедет, правда?

– Да.

– Вот и хорошо.

Улыбка Клея вызвала у него ответную улыбку.

– Да, это хорошо. Будет на кого переложить несносную обязанность быть тебе нянькой. Клей криво усмехнулся.

– Из Алисии вы-выйдет отличная нянька. Уж к-ку-да лучше тебя. Она х-хорошенькая, чего о тебе не скажешь, и не будет на меня ры-рычать. – Его выражение стало серьезным. – Дэв?

– К твоим услугам.

– Хочешь, я.., поговорю с Лили? По…пробую? Дэвон невесело рассмеялся.

– И что же ты скажешь?

– Ну.., не знаю.

–Может, что-то п-п-п…

– Придет в голову?

– Придет в голову. Что-нибудь умное и.., ну.., уб-бедительное.

– Ценю твою заботу. Но не думаю, что из этого выйдет толк.

– Но ведь это не повредит, верно? Я т-т-только попробую.

Может, и не повредит, думал Дэвон, но и не поможет. Все равно что вливать лекарство в глотку мертвецу. “Я с ней поговорю”, – твердо решил Клей.

Глава 25

– И как ты не сопреешь в такую жару, а, Лили? Апрель на дворе, а ты сидишь у огня, согнувшись в три погибели, как старая ведьма!

С этими словами Лауди развернула над матрацем чистую простыню и принялась подтыкать ее по углам.

– Гэйлин говорит, с тех пор, как ты поселилась в домике мистера Кобба, сюда перетаскали больше дров, чем пошло на обогрев всего Даркстоуна. Тебе бы выходить почаще во двор, что ты сидишь тут, как сова? Да я у вас днем, а не ночью, чтоб все тебя видели.

Она искоса бросила взгляд на Лили, но та не ответила и не подняла глаз от шитья.

– Умом тронулась, вот что я вам скажу, – пробормотала Лауди себе под нос, расстилая шерстяное одеяло поверх простыни и взбивая подушку. – Да и отощала, ну просто мешок с костями, смотреть страшно.

Габриэль поднялся со своего места рядом с креслом Лили, потянулся и неспеша направился к двери.

– Вон даже пес одурел от жары! Лауди, ворча, подошла к дверям и опустилась на корточки перед Габриэлем.

– Ух ты, красавчик, – замурлыкала она и погладила его по лбу.

Габриэль вежливо моргнул и отвернулся.

– Да уж, дело известное, только на хозяйку ты и смотришь, больше ни на кого не глядишь! Вот у кого сердце верное, благослови его Господь!

Распрямившись, она открыла дверь, и Габриэль выбежал наружу.

– Ну, что там у нас еще осталось? Подмести да пыль вытереть, – сама себе ответила Лауди и подошла поближе к камину. – А ну-ка, покажи, что ты сегодня шьешь? Дай глянуть! Ой, какой крошечный чепчик, вот здорово! Чтоб мне сгореть! Эта малютка еще не родилась, а одежек у нее – больше, чем у королевы!

Лили нарушила молчание:

– Это мальчик.

Ободренная результатами своих маневров, Лауди живо возразила:

– А вот и нет! Миссис Кармайкл говорит, что будет девочка, а уж она-то знает толк в таких вещах.

– Нет, будет мальчик, – покачала головой Лили и вернулась к своему шитью.

Лауди встала, подбоченившись.

– Все? Больше тебе нечего сказать? За весь злосчастный день? Тьфу на тебя. Лили, что ты с собой делаешь? Сидишь тут в четырех стенах, как зачумленная, ешь одна, ни с кем ни словечка, даже со мной поговорить не хочешь! Да ты тут зачахнешь! А знаешь, что про тебя говорят? Что ты нос задираешь и знаться ни с кем не хочешь, больно гордая стала!

– Кто так говорит? – спросила Лили без особого любопытства.

– Энид. Она так и сказала Розе. Ну, я ей надавала оплеух, впредь будет помалкивать Сложив руки на груди, Лауди сделала паузу в ожидании ответа, но его не последовало. Досада на ее простеньком круглом личике сменилась плутоватым выражением лукавого бесенка.

– Ну что ж, словами горю не поможешь, видно, придется тебе жить, как живется.

Схватив с камина перьевую метелку и напевая про себя, она начала обметать пыль с мебели. Потом как бы невзначай обронила:

– Хозяин сегодня встал поздно. Плечи Лили напряглись, пальцы замерли над вязанием. Исподтишка наблюдая за нею, Лауди продолжала:

– А чего удивляться? Стрингер говорит, полночи не спал, все пил. Запрется в спальне, да и пьет горькую. Раньше, бывало, выпивал с молодым хозяином, да тому теперь нельзя: еще, говорят, от раны не оправился.

Она бросила еще один взгляд украдкой: Лили, не отрываясь, смотрела на тлеющие угли, и лицо у нее было такое, что Лауди бросила метелку и подошла к ней.

– Да что с тобой? Все хорошо. Лили, все в порядке, а что не в порядке, то можно исправить! Выйди на солнышко, прогуляйся, а там и на божий свет веселей видеть станешь! Негоже тебе киснуть тут целый день! Что ты, в самом деле, монашка в келье?

Лили сбросила с плеча ласково похлопывающую руку Лауди и вскочила на ноги.

– Ладно! – вскричала она, бросив вязанье на кресло. – Я пойду гулять! Давно надо было бежать со всех ног, чем сидеть и слушать, как ты меня пилишь!

В четыре шага Лили пересекла комнату, схватила свою соломенную шляпку и, выходя, в сердцах хлопнула дверью.

– Пошли, Габриэль! Пойдем на эту чертову прогулку!

Габриэль гонялся за бабочкой среди голубых незабудок, росших по обеим сторонам от дорожки. В крошечном садике перед коттеджем управляющего анютины глазки и лаванда были уже в полном цвету. Лили успокоилась: она даже не заметила начала цветения. Вдоль подъездной аллеи кивали головками цветы страстоцвета, воздух был напоен медовым ароматом вереска, клевера и кипрея. Прячась в тени папоротников и пышных мхов, лиловые фиалки боролись за жизнь с бледно-желтыми примулами. Красногрудая малиновка, усевшись на зеленую ветку ивы, подала голос, заглушая щебечущих в небе жаворонков.

Постепенно Лили замедлила шаг и свернула на тропинку, ведущую к озеру. Она не сомневалась, что в этот час там никого, кроме нее, не окажется. Вспугнутый ею заяц вскочил, перевернулся в воздухе и дал деру. По кустам утесника, стоявшим вдоль дороги, взбирались толстые волосатые гусеницы, а на высокой орешине пара рыжих белок во всю прыть гонялась за третьей.

Тяжело ступая. Лили прошла по мягкому и чистому, позлащенному солнцем приозерному песку к своему любимому плоскому камню и села в двух шагах от ослепительно синей воды.

– Не смей больше приносить мне дохлую рыбу! Слыхал?

Габриэль даже не подал виду, что эти слова обращены к нему, и неспешно побрел прочь. Вскоре он скрылся среди разбросанных по берегу черных валунов.

Лили сбросила туфли и вытряхнула из них песок. Солнце пригревало ее ноги. Через минуту она поднялась и сняла чулки. А уж оставшись босиком, невозможно было удержаться от соблазна окунуть ноги в воду. Ей пришлось от неожиданности отпрянуть: хотя весна и пришла в Корнуолл, вода в Пиратском пруду все еще была холодная, как лед.

Она опять села на камень, стряхнула мокрый песок с подошв и задумалась. Может, Лауди и вправду обиделась? Но ее болтовня могла бы и святого вывести из терпения! Конечно, Лауди желает ей добра… Но подобные мысли лишь усугубляли у Лили чувство вины. Лауди не одобряла выбранный ею для себя распорядок, считала его “чудным”. Со своей точки зрения она, наверное, была права, но Лили нарочно устроила свою жизнь в Даркстоуне так, чтобы ее дни проходили безрадостно и скудно. Вот уже два месяца она была гостьей в поместье виконта Сэндауна, но гостьей чрезвычайно странной, замкнутой, редко показывающейся на глаза. Жила она в коттедже мистера Кобба в полном одиночестве, почти не выходила наружу и ни с кем не разговаривала, кроме Габриэля и своего ребенка. Замечая в себе явное сходство с Меро, Лили иногда в шутку говорила Габриэлю, что ему, видно, на роду написано жить в заброшенных домиках с чудаковатыми одинокими женщинами.

Она закрыла глаза и откинулась назад, упираясь руками в песок и запрокинув подбородок к солнцу, полной грудью вдыхая свежий воздух. Солнце чудесно пригревало, его тепло проникало прямо до костей. Огонь камина, топившегося в ее комнате день и ночь, никогда не согревал ее так. Возможно, Лауди права, ей следует чаще бывать на воздухе. И не только по ночам, когда можно не опасаться встречи с кем-нибудь. Особенно с Дэвоном.

Кстати, прошлой ночью эта стратегия ее подвела. Она гуляла по мысу незадолго до полуночи и внезапно увидела перед собой его высокую, широкоплечую фигуру за одним из поворотов тропинки. Ночь была темна, он стоял к ней спиной, глядя на воду. За три дня до этого, впервые за несколько недель, он постучался в ее дверь и предложил поужинать с ним и с Клеем. Лили решительно отказалась и отослала его прочь. Прошлой ночью ей стало неловко: она не ожидала так скоро увидеть его вновь и решила потихоньку удалиться, но тут он внезапно обернулся и заметил ее. Долгое время оба молчали и вдруг заговорили одновременно.

– Извините, я вас не заметила…

– Сегодня слишком темно для прогулок в одиночестве…

Оба смущенно умолкли и опять стали вглядываться друг в друга в темноте.

– Ну что ж… – сказала Лили, собираясь уйти.

– Может, прогуляешься со мной? – торопливо предложил Дэвон. – Зачем?

Он выпрямился, и в его голосе зазвучали саркастические нотки. Эту язвительную интонацию, которую Лили ненавидела всей душой, Дэвон часто использовал в последнее время в разговоре с нею.

– Потому что на дворе весна, ночь теплая, а нам все равно идти в одну и ту же сторону.

– Причины веские, что и говорить, – ответила она после напряженной паузы. – Тем не менее я отказываюсь. Спокойной вам ночи.

– И вам спокойной ночи.

Он отвесил ей преувеличенно вежливый поклон, и Лили явственно различила в его дыхании сильный и ни с чем не сравнимый залах алкоголя.

– Будьте осторожнее по дороге домой, – резко бросила она. – Вы не в себе.

– Что вы говорите? А где же я? Она презрительно пожала плечами и повернулась, чтобы уйти, но он схватил ее за руку и удержал.

– Ты ведь не станешь плакать, если я грохнусь с этого проклятого утеса?

Огромным усилием воли Лили заставила себя сдержаться и не выдернуть руку. Не обращая внимания на горечь, невольно сквозившую в его шутовском вопросе, она сделала вид, будто всерьез обдумывает ответ, и в конце концов ясно и отчетливо произнесла:

– Нет.

Его пальцы разжались. Подобрав подол, Лили поспешила прочь.

* * *

Вернувшийся без добычи Габриэль положил тяжелую голову ей на колени и позволил почесать себе за ушами. Чарли взбрыкнул (она назвала ребенка Чарли в память о своем отце), и Лили рассеянно погладила живот свободной рукой. Вчера она причинила боль Дэвону, и теперь с грустным вздохом вынуждена была признать, что ее глупое сердце скорбит об этом. Лили старалась уверить себя, что пострадала только его гордость; однако жестокость была не в ее натуре, и ей не нравилось причинять людям боль. Даже такому человеку, как он.

Лили не хотела признаться себе самой, как сильно взволновали ее эти встречи: две за четыре дня. Лили не упускала возможности сказать Дэвону, чтобы он оставил ее в покое, но ей становилось невыносимо тяжко, когда он покорно уходил. Даже на болотах после смерти Меро она так не страдала от одиночества, как здесь в поместье. При каждой встрече с Дэвоном она как будто вновь оживала, хотя ничего, кроме горечи, она Не испытывала.

Решимость ей не изменила: она по-прежнему не питала к Дэвону иных чувств, кроме презрения, и все еще хотела оставить его при первой же возможности. Какая низость с его стороны – использовать Клея как предлог, чтобы с нею увидеться! В своем добровольном затворничестве Лили чуть ли не больше всего страдала от невозможности увидеться с Клеем. Ей было неловко, потому что о его медленном выздоровлении она узнавала лишь от Лауди да от миссис Кармайкл, новой экономки, а сама так и не навестила его.

Лили попыталась успокоиться и разобраться в своих мыслях. Слишком часто ей приходилось расстраиваться и огорчаться – это могло повредить малышу. Она прислонилась спиной к нагретой солнцем скале, свесив одну руку и ощущая под пальцами влажный нос Габриэля. Но слезы навернулись на глаза так неожиданно, что она не успела совладать с собой: опять ее охватило чувство безысходного горя. “Прости, Чарли”, – прошептала Лили, сама не зная, за что просит прощения и почему чувствует себя такой виноватой. Правила, установленные ею для себя на срок ожидания, больше не работали, защитные барьеры, которые она возвела вокруг себя, начали рушиться, и тут уже ничего нельзя было поделать. Возможно, на ее теперешнем состоянии сказывался приход весны, но самым невыносимым было тяготившее ее одиночество. Затворничество стало для нес медленной пыткой, но Лили считала, что только такой ценой сможет обрести спокойствие и уверенность и то, чего больше всего на свете жаждала ее душа, – покой.

– Как тебе сегодняшний денек, Гэйб? Она вытерла слезы на щеках, твердо решив, что пора бы ей перестать, как выразилась бы Лауди, “киснуть”.

– Лауди была права, надо нам с тобой выходить почаще. Смотри, какое чудное небо! Вон то облако похоже на человека, видишь? Вот он закуривает трубку, а шляпа съехала на один глаз…

– Лопни мои глаза, опять она разговаривает с собакой!

Лили подскочила на месте от неожиданности.

– Лауди, ради всего… Не смей подкрадываться ко мне вот так!

– Вовсе я и не думала подкрадываться! Топала, как солдат на плацу! Могу потопать обратно, если не хочешь получить записку.

– Какую записку?

– Вот эту. Только что мальчишка-посыльный принес. Ждет ответа.

Лили опасливо взяла в руки листок, предполагая, что записка от Дэвона. Она ошиблась: записка была от Клея. Он хотел ее видеть. Не откажется ли она выпить с ним чаю в четыре часа?

– Ну и каков твой ответ? Лили бережно сложила записку.

– Да, – сказала она, не давая себе времени на слишком долгие раздумья. – Скажи посыльному, что я приду.

– Придешь? Вот и чудненько, так я ему и передам. Отличные новости, а? Леди Лили изволит прийти!

– Я же сказала, что приду! Иди, Лауди, скажи посыльному.

– Иду, иду. Подумаешь, всего-то одну записочку получила от молодого хозяина, и глянь, она уже командует тут, как важная дама, и слова ей не скажи! – проворчала Лауди.

Но ее глаза искрились весельем; прежде чем уйти, она послала Лили радостную улыбку и лишь потом повернулась и побрела назад, волоча ноги по песку.

* * *

– Я пришла навестить мистера Дарквелла… Клея… Клейтона Дарквелла.

До чего же неловко стоять перед Стрингером и делать вид, будто она и в самом деле гостья, настоящая леди, пришедшая с визитом! Почтенный и невозмутимый дворецкий всегда выводил ее из равновесия, но на этот раз ей просто хотелось провалиться сквозь землю.

– Он меня пригласил, – выпалила Лили, стараясь (Крыть смущение.

– Да, мисс. Сюда, прошу вас.

Она последовала за ним через холл и удивилась, когда он не свернул ни вправо, ни влево, достигнув подножия лестницы, но стал подниматься прямо наверх. Ей казалось, что Клей примет ее в одной из гостиных на первом этаже. Но так было даже лучше: на втором этаже у нее куда меньше шансов столкнуться с Дэвоном в это время дня. В доме стояла тишина. Время как будто остановилось: все выглядело в точности как год назад, когда она появилась здесь впервые. Лили прекрасно помнила, как полировала вот эти самые перила, как смахивала пыль с дубовых панелей на стенах и с картин в золоченых рамах. А ведь с тех пор миновала целая жизнь.

Стрингер добрался до дверей в комнату Клея и постучал: тихий голос пригласил их войти. Дворецкий распахнул двойные двери, почтительно отступил назад, давая ей дорогу, и закрыл их за нею.

– Лили! Входи, входи!

Клей приподнялся на подушках, высоко взбитых в изголовье кровати с балдахином. Отбросив бумагу и перо и испачкав при этом покрывало чернилами, он широко улыбнулся в знак приветствия.

Лили почему-то боялась, что он начнет ее упрекать, но его откровенная радость заставила ее улыбнуться. Что-то словно оттаяло у нее внутри.

– Клей, я так рада тебя видеть! Казалось, не было ничего на свете естественнее и проще, чем подойти к нему и осторожно обнять.

– Но почему… Ты плохо себя чувствуешь? Мне говорили, что ты уже ходишь. Я бы не пришла, если бы знала…

– П-просто я немного.., прихворнул, – тщательно подбирая слова, пояснил Клей. – Дэв с-считает, что в прошлое во-воскресенье я слишком долго сидел на террасе. Но теперь я в порядке. М-м-марш… Доктор Марш разрешил мне за-завтра встать. Садись! Вон кресло, а если хочешь.., можешь сесть рядом с-со мной.

Лили предпочла кресло и придвинула его прямо к кровати. Она не знала, что ожидать, и поначалу вид Клея ужаснул ее. Он был худ, как щепка, и цветом лица почти не отличался от накрахмаленных наволочек на подушках. Сквозь кожу просвечивали кости, отчего лицо выглядело особенно белым. Прекрасные голубые глаза на худом лице казались огромными, кадык выпирал на тонкой шее. Он был похож на больного подростка. Однако в ходе разговора се тревога понемногу улеглась: голос, жесты, выражения принадлежали прежнему Клею. Через несколько минут Лили освоилась и перестала смущаться. Клей всегда нравился ей, она ценила его дружбу.

– Ты прекрасно выглядишь. Лили. Честное слово. Ты здесь у нас уже… – Он нахмурился, пытаясь вспомнить. – Сколько?

Она смущенно опустила взгляд.

– Почти два месяца.

– Ну да, два месяца, а я т-тебя видел только раз. И-и-издали. Ты мне помахала и у-у-у…

– Убежала. – Лили вспыхнула от смущения. – Я знаю. Прости, я…

– Нет-нет, все в порядке, – торопливо заверил ее Клей. – Ты не волнуйся. И-извини, что принимаю тебя з-з-здссь. Это вызывает во-воспоминания.

Она удивленно подняла на него глаза.

– О нашей первой встрече, – с шаловливой улыбкой пояснил Клей.

Лили рассмеялась, и звук собственного смеха поразил ее, настолько он был непривычен.

– О, да, для меня то утро стало очень поучительным. И совершенно незабываемым.

Клей принялся рассказывать о своем медленном выздоровлении, а Лили облегченно перевела дух и посочувствовала ему.

В одной из пауз она обратила внимание на лист бумаги, который он отбросил при ее приходе. Рисунок на листе напоминал чертеж.

– Что это? – спросила она, указывая на него рукой.

– Это корабль.

– Можно посмотреть? О, Клей, как красиво! Просто замечательно.

Для нее это было всего лишь хаотическое нагромождение линий, снабженное загадочными цифровыми выкладками на полях (Лили решила, что это указаны размеры), и все же чертеж, выполненный уверенной и твердой рукой, с явным знанием дела, произвел на нес сильное впечатление.

– Спасибо. Это шлюп.

– Вот как?

– Я решил по-послать его в Таможенную службу. Их суда устарели, а тут бу.., бушприт длиннее, и он втягивается. И б-больше места для парусов, потому что я увеличил ширину су-судна в средней части, не и-и-из-меняя раз.., размеров корпуса. Видишь?

Она неопределенно хмыкнула в ответ и осторожно спросила:

– А тебе не кажется, что в этом есть.., какая-то ирония?

– В том, что я создаю корабли для таможенников? Еще бы! Смех, да и только! Но это.., кажется, только это мне и удается по-настоящему. И мне это нравится, Лили. Очень нравится.

– Да я уж вижу.

– Это все, на что я гожусь. Мои ду-дурацкие мозги.., еще не совсем…

Раздался стук в дверь. Клей сказал: “Войдите!”, и в комнату вошел Фрэнсис Морган.

– Добрый день, – проговорил он, отвесив общий поклон.

Если его и удивило присутствие Лили, Фрэнсис не подал виду. Как всегда, он выглядел щеголем: голубой камзол поверх серебристого жилета и брюки цвета бутылочного стекла. Тщательно уложенные золотистые волосы были слегка припудрены.

– Привет, Фрэнсис, – сердечно поздоровался Клей. – Как поживаешь? Бери стул, п-п-присоединяй-ся к нам.

– Нет-нет, я на минутку, только поздороваться, меня Дэвон ждет внизу. Как ты себя чувствуешь. Клей?

– Отлично. А ты?

– Тоже не жалуюсь. Как поживаете, мисс… Лили? Ну, конечно, сообразила Лили, он же не знает, как ее называть, не знает, почему она вернулась и каково ее положение в доме. И что он должен думать о ее беременности? Щеки у нее вспыхнули, но она заставила себя улыбнуться, стараясь смягчить неловкость ситуации.

– Хорошо, мистер Морган, спасибо. Клей и Фрэнсис обменялись еще несколькими любезностями, затем Морган заметил:

– Ну мне пора, я зашел только на минутку. Береги себя, Клей.

– Ты тоже, Фрэнсис. Еще увидимся. Двери за ним закрылись. Клей откинулся на подушки. :

– Дэв говорит, что раньше я Фрэнсиса терпеть не мог, – тихонько признался он. Лили кивнула.

– Да, я тоже это помню.

– Но я не помню почему. Вроде бы.., вроде бы он неплохой парень. Очень внимателен ко мне после ранения.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что вы стали друзьями?

– Ну да, вроде того. Странно, правда?

– Очень странно.

– Скоро приедут Алисия и моя мать. Через несколько дней. Ой, прости, я тебе не говорил? Алисия была так до-добра… Она была здесь, когда я очнулся.

– После ранения?

– Да. И ос-с-ставалась, пока р-р-родные не попросили ее вернуться. Ее сестра з-з-заболела, им понадобилась ее помощь.

– Наверное, она прекрасная сиделка.

– Лучше всех.

Пора было уходить, Лили не хотела утомлять его.

– Я так рада была снова с тобой повидаться, Клей.

– Я тоже рад тебя видеть.

– Не знаю, помнишь ты или нет, но ты всегда был добр ко мне, а я считала тебя своим другом.

– Я помню.

– Я не зашла тебя навестить, но мне очень жаль, если ты подумал, что я стала хуже к тебе относиться с тех пор, как вернулась. Просто я.., отвыкла от людей. Ни с кем не могла говорить, понимаешь?

– Тебе пришлось чертовски несладко, – он неуклюже взял ее за руку.

– Лауди говорит, что тебя мучают головные боли. Мне очень жаль, что с тобой случилось такое ужасное несчастье. Я не хочу, чтоб ты думал, будто мне все равно.

– А я и не думал.

Лили улыбнулась, с удовлетворением отметив, что перенесенные невзгоды никак не сказались на очаровательной самоуверенности Клея, привыкшего к роли всеобщего любимца. Взглянув на их сомкнутые руки, она сказала:

– Полагаю, Дэвон рассказал тебе, о чем он думал вначале. Что это.., будто это я в тебя стреляла” Глаза Клея наполнились сочувствием.

– Да. Это было ужасно.

Помолчав в знак согласия, Лили спросила:

– А сколько времени прошло, прежде чем ты вспомнил?

– Вспомнил?..

– Что это была не я.

Клей посмотрел на нее озадаченно.

– Должен тебе сказать, что я до сих пор ничего не помню.

– То есть как?

– Не помню очень многое даже из того, что было до выстрела. Целых месяцев как не бывало. Все, что я действительно помню, так это разные мелочи за несколько дней до покушения: помню, к примеру, как мы с Дэвом вместе завтракали. А дальше – полный туман. Но память возвращается по… – он сделал нетерпеливый жест.

– По кусочкам?

– Да, по кусочкам. Все время что-то вспоминается. ч Лили разжала пальцы, поняв, что слишком сильно стискивает руку Клея.

– Значит… Значит, ты не помнишь, кто пытался тебя убить? Ты точно не уверен, что это была не я? Он засмеялся.

– Это два разных вопроса: так нечестно. Нехорошо сбивать меня с толку.

Его улыбка угасла, когда он увидал, какое у нее лицо.

– – Я не знаю, кто пытался меня убить, – медленно проговорил Клей. – Но я точно знаю, что это не ты.

– Значит, ты не говорил Дэвону, что это был кто-то другой?

– г Нет, Лили, конечно, нет. Я понятия не имею, кто в меня стрелял.

Лили с трудом перевела дух.

– А почему ты спрашиваешь? Что он тебе сказал?

– Что… Нет, это не важно. То есть, прости, он так и сказал: что ты ничего не помнишь.

Но она не поверила Дэвону: она была твердо убеждена, что он ей солгал!

– Послушай, Лили, не говори никому, что па-память ко мне возвращается, ладно?

– Ладно. Но почему?

– Ну… Дэв считает, что я в безопасности, только пока тот, кто в меня стрелял, думает, что я ничего не помню. Так что мы де-держим это в секрете. Дэв рассказал тебе про Уайли Фолка?

– Про кого?

– Он был моим первым помощником. Ты его видела, когда была на “Паучке”.

– Да, я помню.

– Он убит.

– О, Клей! Мне ужасно жаль. Он кивнул.

– Найден мертвым у себя в доме. Застрелен. Рана в голову.

Лили побелела.

– Что это значит?

– Мы не знаем. Если бы я мог вспомнить! Паническое выражение появилось на его лице и мгновенно исчезло.

– Марш сказал, что я, м-м-может быть, никогда не вспомню. Дэв говорит, что не надо об этом думать, просто надо стараться вспомнить как можно больше о том, что было до выстрела, вспомнить, кто был моим.., п-п-посредником.

– Посредником?

– Это тот, кто продавал.., м-м-м.., контрабандный товар для меня и отдавал мою часть прибыли.

– Отдавал?

– Беднякам, – пояснил Клей со смущенной ухмылкой. – Я был филантропом. – Его улыбка стала шире. – Не смотри на меня так. Лили, ты смотришь.., ну в точности как Дэв. Он говорит, что я был не филантропом, а просто болваном.

Лили сокрушенно покачала головой.

– На сей раз я с ним согласна.

– Он говорит, что я когда вернулся.., из Франции, то сказал ему, будто взял “последний куш”. Будто бы я сказал, что не будь я уже богат, то непременно разбогател бы сейчас.

– А ты так и не помнишь, о чем шла речь?

– И г-г-где это может быть с-с-спрятано, тоже не помню. Уайли был последним, кто знал.

– А остальные члены команды?

– Все разъехались кто куда.

– А теперь мистер Фолк убит, – задумчиво проговорила Лили.

Клей потер себе лоб, крепко зажмурив глаза. Она быстро поднялась с кресла.

– Ты устал. Я слишком долго тут пробыла. Он опять потянулся за ее рукой.

– Ты еще придешь?

– Да, конечно.

– Хорошо. Я так и не поговорил с тобой, о чем хотел. Я забыл.

– О чем речь?

– Это долгий разговор. Насчет Дэва. –; – Ах вот как, – она тотчас же отняла у него свою руку.

– Послушай, Лили…

– Нет, Клей, прошу тебя, не надо. Все было так хорошо, мы так славно поговорили, не надо все портить.

– Но…

– Не надо.

Клей пристально посмотрел на нее. Через минуту ж откашлялся и медленно, раздельно, взвешивая каждое слово, произнес:

– Лили, мне очень жаль, что все так по-получи-лось. Я прошу прощения за моего брата, за все то горе, что он тебе причинил. И если я могу что-то сделать… как-то загладить…

Она склонилась над кроватью и торопливо обняла его, чтобы заставить замолчать.

– Тебе не за что извиняться, – прошептала Лили. – Я скоро опять приду тебя навестить. До свиданья, Клей.

Поцеловав его в щеку, она скрылась за дверью.

Глава 26

Дэвон ждал ее внизу у подножия лестницы. Увидев его, Лили остановилась, сердце неровно забилось, и ей пришлось ухватиться за перила, чтобы не упасть. Он стоял под той самой люстрой (теперь замененной на новую), которую обрушил пистолетным выстрелом в ночь их первой встречи. Помнил ли он ту незабываемую для Лили ночь? Она вновь начала спускаться по ступеням, медленно и осторожно переставляя ноги, чувствуя, как ее охватывает страх. Этот страх еще больше усилился после того, что сказал ей Клей: оказывается, к мысли о ее невиновности Дэвон пришел сам, не требуя подтверждения от брата. Слова Клея смягчили какой-то уголок ее оскорбленного сердца, но она не могла себе позволить никаких проявлений слабости. Одна мысль об этом приводила ее в ужас.

На последних ступенях Лили опять замерла, не в силах двинуться дальше. На нем был парадный желтовато-коричневый камзол с бархатными обшлагами и отворотами, коричневые штаны и шелковая рубашка. Его красивое лицо казалось хмурым, но следов вчерашнего запоя не было видно (хотя словам Лауди вообще вряд ли следовало доверять). По привычке Лили заговорила холодным, враждебным тоном:

– Вам что-то нужно от меня, Дэвон? Похоже, у вас появилось много свободного времени.

Рот Дэвона дернулся, немного смягчив напряжение на сведенном судорогой лице. Она казалась ему такой красивой в широкой красной блузе китайского шелка, купленной у цыган за девять пенсов (Лауди исправно снабжала его сведениями), и с черной соломенной шляпой в руках. Но она была бледна, как всегда, и явно не добирала веса. По его расчетам, она была не то на седьмом, не то уже на восьмом месяце, но казалась слишком худой.

– Да, у меня к тебе дело, – ответил он слегка насмешливым официальным тоном, к которому инстинктивно, ради самосохранения, прибегал в разговоре с нею. – Будь добра, пройди со мной в библиотеку. У меня есть кое-что для тебя.

Она насторожилась.

– Что именно?

Ему никак не удавалось удержать на лице насмешливую улыбку.

– Ничего страшного, уверяю тебя. Это письмо.

– Письмо? Плохие новости?

– Вовсе нет. Думаю, тебя эти новости очень порадуют. Идем со мной. Лили. Я тебя не укушу.

Она презрительно вздернула губу, но после минутного колебания согласилась. В коридоре, ведущем в библиотеку, он учтиво пропустил ее вперед.

Сумерки сгущались. Дэвон зажег лампу на письменном столе, а потом и канделябр на каминной полке. Лили ждала, сложив руки на животе и делая вид, что не смотрит на него. Весь ужас в том, что ей нравится смотреть на него, угрюмо призналась она себе. Радость невольно вспыхивала в сердце, стоило ей только его увидеть. Но, слава Богу, она в него больше не влюблена, а это невольное волнение – всего лишь эхо давно умолкнувшего чувства. Он больше не имеет власти над нею, она в безопасности. А вот заставить его помучиться оказалось делом до смешного простым: надо было лишь замкнуться в себе, скрывая от него все свои мысли и чувства, говорить с ним как можно меньше. Лили не задумывалась о том, почему его мучения не приносят ей желаемого удовлетворения, почему ей совсем не нравится заставлять его страдать.

– Вот это пришло сегодня для тебя.

Она взяла у него конверт. В его бирюзовых глазах появилось какое-то загадочное выражение, непонятное ей.

– Оно распечатано, – заметила Лили.

– Оно было адресовано мне. Но касается тебя. Обойдя его, Лили взяла со стола лампу и перенесла ее на маленький столик, стоявший у дверей на террасу. Повернувшись к нему спиной, она взвесила в руке толстый конверт и, преодолевая странное внутреннее сопротивление, достала содержимое: какие-то официальные документы, вложенные в письмо. Заголовок одного из документов – “Последняя воля и завещание” – заставил ее сердце болезненно сжаться. Перебирая страницы, Лили увидала на последней подпись своего отца, хорошо ей знакомый легкомысленный росчерк с жирным наклоном: Чарльз Майкл Трихарн. Стараясь унять трепет, она открыла письмо.

Письмо было от некоего Мэттью Богроу из адвокатской конторы Богроу, Гриффина, Кроувитца и Раиса. Как стало известно мистеру Богроу благодаря сведениям, полученным от его коллеги мистера Уитта, поверенного в делах преподобного Роджера Сомса, виконт Сэндаун, возможно, осведомлен о местонахождении мисс Лили Трихарн. Чтобы усвоить смысл этой фразы, Лили пришлось перечитать ее дважды. Имя Уитта показалось ей смутно знакомым. И вдруг она вспомнила: мистер Уитт был тем самым адвокатом, которого она встретила накануне несостоявшейся свадьбы в доме Сомса; он дал ей на подпись какой-то документ, переводивший все ее имущество после бракосочетания в собственность Льюиса.

Лили дважды прочла коротенькое письмо, а потом повернулась кругом, прижимая его к груди, и рассмеялась вслух.

У Дэвона перехватило дух. Он не смог бы припомнить, когда в последний раз слышал смех Лили, когда видел на ее лице такое выражение: лучащееся радостью, открытое, лишенное всегдашней настороженности. С ласковой улыбкой он сделал шаг из полумрака ей навстречу.., и замер, когда она круто отвернулась, не желая делиться с ним своей радостью. Ему пришлось сделать глубокий вздох, чтобы успокоиться. Даже в одном мгновении счастья ему было отказано.

– Я рад за тебя. Лили, – сказал он искренне.

Она не могла до конца ему поверить.

– Спасибо. Я этого не ожидала.

– Понимаю.

– Кузен сказал мне, что желает нашей с Льюисом свадьбы, потому что на то есть воля Божья. Он якобы видел ее во сне. Теперь я понимаю, с каких пор воля Божья стала для него открытой книгой: после того, как он был назначен душеприказчиком моего отца.

Она тихонько покачала головой, поражаясь про себя чудовищному лицемерию Сомса.

..Дэвон же, напротив, ничуть не удивился. Он заранее предвидел, что бессовестное надувательство Сомса поразит Лили до глубины души. У него самого оно вызвало лишь циничную усмешку.

– Что ж, мне пора идти.

– л Можно мне тебя проводить? Уже совсем темно.

Она заколебалась.

– Нет, благодарю вас, в этом нет нужды. Габриэль здесь, он меня проводит.

Дэвон заложил руки за спину.

– Спасибо, что зашла навестить Клея. Лили опустила взгляд.

– Мне следовало сделать это раньше, – призналась она.

– Ты еще придешь?

– Да, я ему обещала.

На мгновение Лили вновь неловко замешкалась.

– Клей мне сказал, что не помнит, кто в него стрелял.

Она вскинула голову и твердо произнесла:

– Простите, что я вам не поверила, когда вы мне об этом сказали.

Он отмахнулся, давая понять, что извинений не требуется, но она продолжала:

– Но я никак не могла поверить, что вы сняли с меня подозрение безо всяких доказательств… Я была уверена, что он что-то сказал вам на этот счет. Простите, что была к вам несправедлива.

Темная краска залила бледные щеки Дэвона. Встретив ее прямой, чистосердечный взгляд, он едва не отвел глаза. Ему хотелось сгореть на месте от стыда, но он не мог заставить себя сказать ей правду.

Он подошел к ней и взял ее за руку. Лили не отозвалась на пожатие, но Дэвону было не до того, он мучительно подыскивал слова.

– Прости меня, – произнес он первое, что пришло в голову, имея в виду: прости за все.

Все это время он старался на деле доказать ей, что раскаивается, но сейчас настало время для правильно выбранных слов.

– Ты сможешь когда-нибудь простить меня, Лили? Опять в его сердце проснулась надежда: впервые за долгое время она не скрывала от него своих чувств и пребывала в явной нерешительности.

Однако, поколебавшись немного. Лили отняла у него руку и отступила на шаг.

– Мне очень жаль, Дэвон, но, я думаю, это невозможно.

Глядя ей в глаза, полные суровой печали, Дэвон как будто смотрелся в зеркало. Лили судорожно перевела дух:

– То, о чем вы просите, я дать не в силах. Во мне больше нет этого. Не хочу причинять вам боль, но боюсь, что уже слишком поздно.

Ее глаза наполнились слезами. Она отвернулась, на ощупь нашла дверную ручку и торопливо вышла на террасу. Пес окинул Дэвона непримиримо суровым взглядом и побежал за нею следом.

* * *

На этот раз Лауди ее не дождалась. Иногда они вместе ужинали в коттедже, и за ужином Лауди рассказывала ей о Гэйлине Маклифе, с жаром описывая, как он выглядел, что делал и что говорил в этот день. Они были помолвлены и собирались пожениться в июне. Н“ в этот вечер Лауди оставила ее наедине с мясным пирогом и кувшином сидра.

Лили зажгла свечу и, сняв шляпу, повесила ее на крючок у двери. В комнате было угнетающе тихо. Внезапно ее охватил страх одиночества. Он прошел, но Лит расстроилась и никак не могла успокоиться. Она не была голодна, но отрезала кусок пирога и отнесла его к постели, потом села и сбросила туфли. Откусив два раза, она отдала остальное Габриэлю.

Отчаяние было слишком хорошо ей знакомо. Она отказала Дэвону, отказала бесповоротно и беспощадно, и теперь суровость обращенных к нему слов тяжким камнем лежала у нее на сердце, не давая дышать. Боже, как все это вынести? Лили устала от слез. Чтобы хоть как-то себя подбодрить, она вытащила письмо и вновь развернула его. Разговор вслух с Габриэлем и ребенком вовсе не казался ей странным.

– Послушайте, друзья, что я вам прочту, вы ушам своим не поверите, – начала Лили.

Габриэль навострил уши и уставился на нее с явным интересом.

– Ну слушайте: “Ввиду того, что мистер Трихарн обратился за подтверждением исключительных прав на изготовление и продажу устройства, известного под названием “Сахариметр Трихарна”, – эти слова мгновенно вызвали у нес улыбку, – что и было подтверждено патентным свидетельством за номером 1049 от 29 января 1790 года, а также принимая во внимание заключение генерального стряпчего, согласно которому созданный мистером Трихарном прибор для установления содержания алкоголя значительно отличается от других подобных приборов, находившихся в употреблении до его изобретения, и существенно превосходит их по точности измерения…”, и так далее и так далее, это не важно, вот самое главное: “…все выплаты, вознаграждения и процентные отчисления, вырученные за использование вышеупомянутого патента, настоящим передаются его наследникам и правопреемникам…” (это я, между прочим) “…в соответствии с условиями его завещания”. Нет, вы только послушайте: “К настоящему моменту, первая выплата вышеупомянутых процентных отчислений, впредь подлежащая выдаче ежегодно 1 июня, составляет четыре тысячи семьсот пятьдесят четыре фунта и восемь шиллингов”! Лили изумленно покачала головой. – Сахариметр! Ох, папа! – воскликнула она и тихонько засмеялась. – Он измеряет “удельный вес” (понятия не имею, что это такое). Чарли, твой дед изобрел.., как там говорится? – Лили вернулась к письму. – Ну держитесь, ребята: “…эталонный алкоголь при крепости в 60 градусов содержит 49,24% весовых долей чистого спирта; количество градусов выше или ниже эталона, установленное сахариметром Трихарна, соответствует процентному содержанию весовых долей спирта в стандартном объеме”. Ну, одним словом, эта штука измеряет крепость виски!

Все еще улыбаясь. Лили сложила письмо и спрятала его в конверт вместе с завещанием отца. Потом она откинулась на подушку и уставилась в темный потолок. Постепенно улыбка сошла с ее лица, восторженное состояние покинуло ее. Что, в конце концов, изменилось? Ничего. Она покинет Даркстоун богатой, а не бедной, вот и все. Но суть в том, что она его покинет. Она даже не знала, куда отправится. Скорее всего в Лайм, по крайней мере на первых порах, ведь там у нее есть хоть один друг. В голову ей пришла раздражающая своей банальностью мысль о том, что долгожданные и столь необходимые ей деньги не могут купить то единственное, в чем она действительно нуждалась. Лили беспокойно перевернулась на бок.

– Все, что мне действительно нужно, это ты, – поправила она себя, тихонько поглаживая живот. – Ты, Чарли, ты у меня единственный. Это чистая правда. Все верно: ведь, кроме Чарли, у нее ничего не было и не могло быть.

– Да, мальчик мой, – прошептала Лили, чувствуя, “К проклятые, надоевшие, бесполезные слезы вновь закипают на глазах. – Мы будем друга друга любить, и все будет хорошо. Будем жить в большом доме, заведем друзей, и нам никогда не будет одиноко. – Устало закрыв глаза, она прислушалась к далекому и печальному рокоту прибоя. – Может быть, мы будем жить в доме у моря.

Лили наконец уснула.

* * *

Она открыла глаза, когда кто-то постучал в дверь, и увидела, что свеча начала оплывать. Было еще не очень поздно, должно быть, Лауди вернулась.

Но оказалось, что это не Лауди. Пришел Дэвон.

– Можно войти?

– Зачем?.

Его лицо было скрыто тенью, но звук его голоса, когда он сказал: “Прошу тебя”, заставил ее распахнуть дверь и отступить на шаг.

Он вошел в полутемную комнату. Раньше она никогда не впускала его внутрь.

– Как тут теперь хорошо! Кобб не узнал бы свой домик.

Лили проследила за его взглядом. Ей самой казалось, что в коттедже ничего не изменилось. Она украсила дом цветами и немного переставила мебель, больше ничего-. Чтобы нарушить молчание, она сказала:

– Я иногда встречаю в парке мистера Кобба. Он ничего не говорит, даже как будто не узнает меня.

Представляю, что он обо мне думает. Мне не следовало занимать его дом.

– Но ты сама так захотела! А о Коббс не беспокойся, я же тебе говорил, ему все равно где жить. Он вполне доволен комнатой рядом со своим кабинетом.

Опять наступило молчание. Лили подошла к столу и сняла нагар со свечи. Обернувшись, она заметила, что Дэвон так и стоит на прежнем месте.

– Уже поздно, – сказала она, – что вам от меня нужно?

Вместо ответа он подошел ближе. Лили машинально шагнула назад, но он пододвинул себе единственный стул, стоявший у стола, и сел. Пламя свечи колебалось на его красивом лице, ей показалось, что его глаза полны страдания. Она открыла рот, чтобы велеть ему уйти.

– Мне было двадцать три, когда я встретил свою жену, – сказал Дэвон, облокотившись на стол и не сводя с нее глаз.

– Можете мне не рассказывать, это не имеет значения, – глухо произнесла она. – От этого ничего не изменится.

– Я навещал сестру в Сомсрсете, – продолжал он, словно не слыша ее слов. – Маура была гувернанткой ее старшей дочери. Она была наполовину француженкой, наполовину ирландкой родом из Дорсета. Длинные черные волосы, черные, как ночь, и черные глаза. В Дорсете ее отец арендовал ферму. Образование она получила в приходской школе. Местный священник, добрая душа, разглядел в ней недюжинный ум и помог выбраться из нужды. Она так ни разу и не оглянулась назад.

– Я вам уже сказала, я не хочу это слушать.

– Ей было восемнадцать, когда я ее встретил и… Нет, я даже представить себе не мог, что она уже искушена и многоопытна не по годам. Сначала она заинтересовала меня своей красотой, но потом я заметил в ней какое-то неистовое беспокойство, нетерпение сродни тому, что снедало меня самого. Она казалась хрупкой и такой бледной, Лили, как будто раскаленной до-беда. Она горела изнутри, ее сжигали желания, представлявшиеся мне близкими и понятными. Я думал, что мы с ней похожи.

Он разжал кулаки и положил руки на колени.

– И я женился на ней. Позже, оглядываясь назад, когда все было уже кончено, я поражался собственной наивности. Я купил ферму в Дорсете, полагая, что ей понравится жить вблизи от родного дома. А между тем, одним из качеств, изначально привлекавших меня в ней, была ее тяга к перемене мест! Как я мог быть так глуп? Как мог подумать, что ей понравится та самая жизнь, от которой она старалась убежать как можно дальше? Бывали у меня редкие минуты, свободные от самобичевания, когда я понимал, что отчасти тут есть и ее вина. Она с готовностью соглашалась на любые мои Предложения и делала вид, будто безумно польщена тем, с какой щедростью я ее “одариваю”, как она это называла. Ни разу даже не намекнула, что ей что-то не по душе. И так продолжалось до того самого вечера, когда она оставила мне записку на кухонном столе и сбежала с моим управляющим, прихватив все деньги, какие были в доме. “Я не могу так жить, я тебя покидаю”, – написала она мне и даже не позаботилась о подписи.

Лили прижала стиснутые в кулаки пальцы к подбородку. Опять он заставил ее расчувствоваться! Она ненавидела себя за слабость, но беспомощные слезы покатились по ее щекам, и тут уже ничего нельзя было поделать.

– Теперь я о ней совсем не вспоминаю. Вот нашел свои письма к ней… Нечего и говорить, их она с собой не взяла. Я перечитал эти письма, и только они помогли мне вспомнить, какие чувства она когда-то во мне вызывала. Мне хотелось понять, что это была за страсть, что за.., безумие. Но я больше ничего не чувствую. Ничего.

Дэвон сидел, уставившись в пространство. Через минуту он уперся локтями в колени и закрыл лицо руками. Тронутая его отчаянием, Лили против собственной воли бесшумно подошла поближе. О ходе его мыслей она догадалась прежде, чем он успел заговорить.

– Но я никогда не переставал думать об Эдварде, – приглушенным голосом продолжал Дэвон. – Она взяла его. О Господи! Ему было восемь месяцев от роду. Он уже умел улыбаться и даже смеяться. У меня на руках он никогда не плакал.

Лили подошла еще ближе и, встав у него прямо за спиной, положила руки ему на плечи.

– Мне до сих пор иногда мерещится его маленькое тельце, Лили. Оно кажется таким.., живым, что я его даже чувствую. У него были темные волосы, мягкие, как лен. Он был.., такой упитанный. И очень веселый. Мне кажется, он был счастлив.

Его плечи ссутулились, он глубоко вздохнул и вдруг выпрямился, прижавшись затылком к ее груди.

– Но иногда мне вспоминается, как он выглядел.., после смерти. Я видел его через два дня после смерти.., все еще не похороненного. Не могу избавиться от этих воспоминаний. Он казался таким крошечным… Кожа посинела, а его прелестное личико…

Голос Дэвона пресекся, рыдание прорвалось из его груди, сотрясая все тело. Лили крепко обняла его, не находя слов утешения и понимая, что они бессильны перед лицом истинного горя. Их слезы, смешавшись, упали на его скрещенные руки. Она прижалась щекой к его виску. Он судорожно перевел дух и вытащил из кармана платок.

Лили вновь отступила на шаг, дрожа, как в лихорадке, при мысли о том, что должна была сказать ему и себе самой: ее сердце закрыто. В нем больше не осталось места ни для кого, кроме одного человека – ребенка, которого она носила в себе.

– Дэвон.

Он обернулся и взглянул на нее. Лили с облегчением заметила, что он овладел собой.

– Мне очень жаль причинять вам боль. Поверьте, мне тоже больно.., очень больно. Невыносимо. Но этот ребенок… – она помедлила и, проглотив ком в горле, продолжала еле слышным шепотом:

– Этот ребенок мой и только мой. Я не могу отдать его вам.

Дэвон так долго смотрел на нее, не говоря ни слова, что Лили в конце концов не выдержала. Своим приговором она как будто зарезала и его и себя. Не зная, что он будет делать, она опять подошла к нему и обняла. Его тело казалось тяжелым и безжизненным. Лили прижалась лицом к его волосам и поцеловала. Это был тайный, молчаливый поцелуй.

Потом ее руки разжались, она прошла по полутемной комнате к постели и села на край.

– Я устала. Прошу вас, оставьте меня, мне нужно поспать.

Он не двинулся. Минуты шли, она едва расслышала его слова:

– Ах, Лили. Радость моей жизни, мой тяжкий крест.

Наконец он встал, подошел к ней и, взяв за плечи, мягко, но настойчиво заставил подняться на ноги. Свет свечи совсем не доставал сюда, они едва различали друг друга в полутьме. Дэвон провел кончиками пальцев по ее впалым щекам, там, где под глазами лежали темные круги.

– Позволь мне помочь тебе, – сказал он, тихонько поглаживая ее по затылку. – Позволь мне сделать для тебя хотя бы это.

Его прикосновение было легким. Лили поняла, что изголодалась по нему едва ли не меньше, чем он по ней, и закрыла глаза, решив позволить себе хотя бы минуту наслаждения, которого не знала так долго. Слишком долго.

Она не сразу сообразила, что он расстегивает платье у нее на спине, и быстро отвернулась, но Дэвон удержал ее, обхватив одной рукой под грудью.

– Позволь мне. Лили.

Было в прикосновении его рук что-то, успокоившее ее. Склонив голову, Лили вновь замерла.

Он спустил платье с ее плеч, и оно соскользнуло на пол.

– Где твоя ночная рубашка?

Она указала на изножие постели. Дэвон принялся расшнуровывать сорочку.

– Не надо. Нет-нет, не надо.

– Почему нет?

– Потому что.., я не хочу, чтобы ты меня видел. Его руки скользнули ниже и накрыли ее округлившийся живот.

– Но ты так прекрасна!

– Вовсе нет. И не надо меня уверять, что это так, – добавила Лили.

– Верно, не надо, – согласился Дэвон. – Тем не менее это так. Ты самая красивая женщина из всех, кого я когда-либо знал. И так будет всегда. Неужели ты думаешь, что стала для меня менее желанной оттого, что живот у тебя потяжелел?

– Ничего я не думаю! Мне все равно, то есть я…

– Я помню каждую частичку твоего тела. – Дэвон вновь начал осторожными и легкими движениями расшнуровывать из-за спины ее сорочку. – Помню, какая нежная у тебя кожа, как она сладко пахнет. Как она тепла на ощупь. Помню, как твои волосы щекотали мне лицо. Они пахли мыльной пеной. Твое лицо под моими пальцами. Я узнал бы его с закрытыми глазами. Помню, как твои ресницы касались моей щеки, моих губ. Помню твои губы. О Боже, Лили, я никогда их не забуду!

– Дэвон…

– Твой сладкий вкус, Лили. Боже, как ты сладка!

Как я люблю прикасаться к тебе! Какая нежная у тебя грудь, какая красивая.., в точности умещается у меня на ладони.

– Прошу тебя…

Он уже раздел ее донага, но не повернул лицом к себе. Вместо этого он прижал обе раскрытые ладони к ее животу и вновь судорожно перевел дух. Лили прислонилась к нему спиной, не сопротивляясь. Ее истомившееся сердце разрывалось на части.

– Я хочу тебя. Только тебя. Лили. Для меня существуешь только ты, и больше никого. Я умираю по тебе, Лили.

Она ощутила у себя на плече его горячее дыхание.

Мысль о том, что прямо здесь и сейчас они займутся любовью, заставила ее задрожать. Дрожь охватила все тело, у Лили не было сил ее унять.

– Тебе холодно, – Дэвон неохотно отпустил ее. Его голос звучал как-то странно. Он схватил с кровати ночную рубашку и подал ей. Лили надела ее трясущимися руками. Потом она повернулась к нему лицом и села на край кровати, чтобы снять чулки. Дэвон не сводил с нее глаз. Нет, Лили не стала смущаться, хотя ей пришлось поднять подол рубашки выше колена и быстро стянуть хлопчатобумажные чулки с узких, точеных икр. Дэвона это зрелище взволновало, как ничто другое. Все его тело напряглось от желания, настолько сильного и отчаянного, что ему стало страшно.

Покончив с чулками, Лили легла и укрылась. Одеяло соблазнительными складками обрисовало нежные холмики ее грудей и величественную округлость живота.

– Позволь мне тебя поцеловать, – хрипло попросил Дэвон.

Голос Лили тоже прозвучал хрипло:

– Ты не должен этого делать. Он сел на край постели и, наклонившись, уперся ладонями в изголовье по обе стороны от подушки.

– Ты этого не хочешь?

Вопрос сбил ее с толку. Ответ на него был столь очевиден, что Лили заподозрила Дэвона в желании ее подразнить.

– Мне все равно, – ответила она срывающимся голосом. – Для меня это ничего не значит.

– Ничего не значит?

Ей почему-то стало стыдно.

– Для меня это будет значить очень много, – продолжал Дэвон.

Он наклонился еще ниже и прижался губами к ее губам.

Лили потеряла голову от теплого и нежного прикосновения. Жгучее нетерпение мгновенно охватило все ее тело. Бессильный стон вырвался из ее груди, она судорожно сжала его запястья. Прикосновение его губ было совсем легким; невозможно было сказать, кто первый начал искусительную игру языком, каким образом поцелуй, начавшийся так нежно, превратился в горячий и страстный, как и когда сплелись пальцы. Голод, более сильный и неистовый, чем все, что им доводилось испытывать раньше, застал врасплох обоих. Дэвон обнял Лили насколько мог крепко, чтобы ей не повредить. Ощутив упругий и щедрый изгиб ее живота, он почувствовал, как вновь оживает что-то, казалось бы, давно умершее и безнадежно похороненное в его груди. Наконец Лили в панике оттолкнула его, упершись руками ему в плечи. Она задыхалась, ее лицо, растерянное и перепуганное, пылало, как зарево.

– Это кое-что да значило, – заметил Дэвон, отдышавшись и вновь обретя способность говорить.

Как они были близки к самому краю! Собственное тело все еще не вполне ему подчинялось.

– Спокойной ночи, сердце мое, – прошептал он. – Один последний поцелуй на прощание.

Их губы снова встретились.

И все началось сначала: желание вспыхнуло с новой силой, словно и не было краткого и нежелательного для обоих вмешательства разума.

– Не смей меня соблазнять! – вскричала Лили, продолжая, однако, крепко цепляться за него.

– Я и не думаю тебя соблазнять, Лили, я люблю тебя.

– Не говори так…

– Я люблю тебя, люблю тебя! Лили заплакала и позволила ему расстегнуть только что надетую рубашку.

– Расскажи, почему ты передумал, – принялась она умолять, прижимаясь губами к его лицу. – Насчет меня и Клея. Что заставило тебя передумать?

– Не будем об этом говорить.

– Нет-нет, скажи мне, скажи прямо сейчас. Прошу тебя, Дэв, нам давно пора поговорить.

Дэвон закрыл глаза, чувствуя, как кровь стынет в жилах.

– Говорю же тебе, я опомнился. У меня открылись глаза.

Он провел кончиками пальцев по ее обнаженной груди, и дыхание со свистом вырвалось у нее сквозь зубы. Но она не желала сдаваться.

– Но как? Почему? Скажи мне почему. Как ты решил, что я не виновата? О чем ты думал?

– Я думал о тебе. Лили, о том, какая ты. Вспомнил, какая ты добрая, какая хорошая.

Прежде он думал, что не в силах будет ей солгать, но оказалось, что это совсем нетрудно: ведь, в сущности, его слова вовсе не были ложью.

– Ты ни за что на свете не смогла бы причинить зло Клею. Просто не понимаю, что на меня нашло, как я мог хоть на миг в это поверить? Никогда не перестану в этом раскаиваться. Ты дала мне все, хотя и знала, что мне нечего предложить тебе взамен. Я боялся, что убил в тебе всю доброту и нежность. Прости меня, Лили. Верни мне свою любовь. Не прогоняй меня. Ты нужна мне.

Лили смахнула с глаз последние слезы и обняла его. Его волосы пахли морем. Их сердца бились вместе, тело Дэвона стало второй половинкой ее собственного. Покрывая нежными поцелуями его лицо, она шептала ему слова утешения.

Дэвон начал медленно, но настойчиво поглаживать круто вздымающийся холм ее живота. Сколько раз он мечтал об этом, как о недостижимом чуде? Его душа оживала, расцветала от близости к Лили и к их ребенку, составлявшим единое целое. Их сын был зачат в любви, хотя сам Дэвон в то время и не сознавал этого. Зато он знал сейчас.

– Я люблю тебя, Лили. Но она сказала:

– Не надо, Дэв. Просто обними меня. Этого довольно.

Ему хотелось повторять свое признание без конца, но он видел, что его слова огорчают ее. И она была права: никаких слов больше не требовалось. По крайней мере пока.

– Я не хочу раздеваться, – шепнула Лили немного погодя, когда он начал снимать с нее ночную рубашку.

– Но почему? О, Лили, позволь мне посмотреть на тебя! Я хочу быть ближе к тебе.

– Ладно. – Она ни в чем не могла ему отказать. – Но тогда и ты тоже.

– Хорошо.

Улыбнувшись, Дэвон сел на постели, чтобы снять камзол, рубашку, сапоги и штаны, а потом откинул одеяло и лег рядом с нею, шепча ей на ухо, что она прекрасна, желанна, восхитительна и что он хочет ее больше, чем когда-либо раньше.

– Но я такая толстая, – стояла на своем Лили, впрочем, улыбаясь и почти веря ему.

– Нет, ты безупречна.

Он принялся целовать ее, дав наконец волю столь долго сдерживаемой страсти и нежности, пока они оба не задохнулись. Руки у обоих дрожали, губы горели и стали влажными от поцелуев. Его пальцы, как гребешком, прошлись по мягким волосам внизу живота. Она призывно раскрыла ноги, и он принял приглашение, завораживая ее глубокой, медленной лаской.

Лили задрожала и выгнулась дугой.

– Дэв, я не знаю как…

– Я знаю как. – Повернувшись боком, Дэвон подтянул повыше одну из ее длинных, гладких ног и перебросил себе через бедро. – Вот так.

– Так я могу до тебя дотянуться, – удивленно и обрадованно заметила Лили, тотчас же переходя от слов к делу.

– Да, я знаю, – со стоном подтвердил он. Они снова поцеловались, обмениваясь нежными, горячими ласками, пока Дэвон не почувствовал, что больше не может сдерживаться.

– Сделай это. Возьми меня, но только осторожно, любовь моя, потихоньку, сколько сможешь.., о Боже!

Она вобрала его в себя целиком и сразу, радуясь, что он такой большой и сильный. Оба замерли, наслаждаясь чудесным ощущением.

– Лили, это.., это…

– Да, – прошептала Лили, от души соглашаясь с ним.

– Нет, но это…

Слова были ни к чему. Дэвон вновь обрел себя, восстановил связь с самыми сокровенными своими чувствами. Одинокий, отвергнутый жизнью скиталец, он наконец-то вернулся домой. Он сам. Лили и их ребенок – все они вместе помещались внутри ее доброго и щедрого тела. Он чувствовал себя обновленным, ощущение близости к ней и к ребенку наполнило его душу острым, почти непереносимым блаженством. Ему хотелось плакать, но возбуждение было слишком велико: страсть вытеснила слезы.

Упиваясь волшебным ощущением, выраставшим из той единственной точки, где они были соединены, Лили впервые самозабвенно, эгоистично позволила себе позабыть обо всем. Его терпение она принимала как нечто само собой разумеющееся: ведь до сих пор Дэвон всегда был бесконечно терпелив. Она вела себя так, словно разрешение уже наступило, и теперь остается лишь наслаждаться чудом их удивительного слияния.

Но оказалось, что это не так. Возбуждение Дэвона нарастало с каждой секундой. Лили ощутила упорный, размеренный ритм его движений, ласкавших ее изнутри, и вспыхнула новым пожаром. Вытянутыми руками Дэвон касался ее груди, поэтому жар стал проникать в нее и снаружи, там, где скользили и надавливали его пальцы. Желание было знакомо ей и прежде, но ничего подобного с нею никогда раньше не случалось. Лили думала, что ребенок заполняет ее целиком, как же может ее тело с такой страстью отвечать Дэвону? Объяснения у нее не было, она знала лишь, что хочет его и любит.

А он уже не в силах был ждать. Переполнявшая его страсть бурлила и переливалась через край. Им двигала острая и непреодолимая жизненная потребность, ничего общего не имевшая с любовной игрой. Дэвон слишком долго пребывал на грани и не мог больше сдерживаться. Изогнувшись, он схватил ртом ее тяжелый темно-коричневый сосок, в то время как его пальцы принялись ласкать и пощипывать второй. Голова Лили откинулась назад, в ее груди родился тихий, но все разрастающийся стон, незабываемый звук, говоривший ему, что миг ее блаженства близок. Дэвон вспомнил, сколько раз он дразнил и мучил ее своей выдержкой, умением сохранять самообладание, своим превосходством над ее беспомощностью. Никакого превосходства у него больше не было. Его губы шептали ей на ухо безумные, бесстыдные и бессвязные слова любви, то и дело прерываемые жадными и хищными поцелуями, которыми он покрывал ее грудь, шею, плечи. Он чувствовал, что его терпение на исходе.

– Поторопись, – прошептал Дэвон, стараясь казаться спокойным.

Лили взглянула на него. В ее глазах, подернутых дымкой страсти, мелькнул тайный свет мудрого женского всеведения. А потом эти глаза закрылись, на губах появилась улыбка, тихий стон перешел в протяжный крик.

Оцепеневший, околдованный, сам не понимая, откуда берутся силы, он дождался ее содроганий, минуты ее восторга. Его собственное освобождение, неистовое и бурное, наступило следом. Когда ему наконец удалось успокоиться, Дэвон понял, что все вокруг изменилось до неузнаваемости и никогда уже не будет таким, как прежде. Их руки и ноги все еще были переплетены любовным узлом, и, прежде чем заснуть, он почувствовал, как ворочается у нее в утробе его ребенок. Радость, ослепительно чистая и сверкающая, наполнила его душу. Он поцеловал Лили в губы и закрыл глаза, впервые за долгие годы познав умиротворение.

Глава 27

– Лили!

Она остановилась, застигнутая врасплох. Клей окликнул ее прежде, чем она успела скрыться. Не будь она такой громоздкой и неповоротливой, они бы ее не заметили, с досадой подумала Лили. Пришлось обернуться и помахать им рукой в надежде этим и ограничиться, но, увы, теперь уже Дэвон решительно направился к ней по тропинке.

– Пойдем, я тебя познакомлю с Алисией и с моей матерью, – пригласил он Лили, приветливо улыбаясь. – Другого случая не будет: Алисия решила остаться, но матушка завтра уезжает.

– В этом нет необходимости, – растерянно пробормотала Лили.

Он выгнул бровь.

– Тебе страшно?

Она хотела все отрицать, но, увидав горячее сочувствие в его глазах, решила сказать правду:

– Я просто в ужасе.

До сих пор Лили успешно удавалось избежать встречи с титулованными дамами, гостившими в Даркстоуне почти неделю, и до сих пор Дэвон уважал ее выбор.

– Я не позволю им тебя съесть, – тихонько обещал он, взяв ее за руку и загородив своим телом от остальной компании. Его взгляд заставил ее растаять.

Лили вспомнила, как терпелив он был все эти дни, как великодушно позволил ей самой определять постепенность их примирения. Ее раны были не менее глубоки, чем его собственные, к тому же они были свежее и не так быстро заживали. Поэтому оба они избегали разговоров о будущем и не давали друг другу обещаний. Но в минуты, подобные этой, – когда его глаза светились открытым чувством, когда он стоял так близко, что ей вспоминалось во всех подробностях его тело, скрытое сейчас под тонким коричневым сукном сюртука и белым муслином рубашки, – она ни в чем не могла ему отказать, и спасало ее лишь то, что он об этом не догадывался.

– Идем, – ласково уговаривал Дэвон, – они тебе понравятся. И ты им – тоже.

Он взял ее за руку. Лили поняла, что отказываться дальше невозможно, это выглядело бы по-детски глупым жеманством. Она позволила ему подвести себя к Клею и дамам, ожидавшим на тропе, ведущей к утесам.

– Мама, Алисия, это Лили Трихарн.

Лили сделала реверанс и тотчас же смутилась, поняв, что допустила ошибку. Без сомнения, это был самый злосчастный момент в ее жизни. Чем дальше, тем больше ей становилось не по себе. И о чем только думали Дэвон и Клей, желая представить ее этим женщинам? Неужели все мужчины такие глупые? По окончании церемонии представления наступило неловкое молчание: никто не знал, что сказать. Лили заметила, что Клей по-дружески держит Алисию под руку. Леди Элизабет тоже держала в руках нечто непонятное, крошечный комочек шерсти (собачонку, догадалась Лили), но даже не пыталась завязать разговор. Вместо этого она устремила на Лили взгляд, полный такого острого любопытства, что та не знала, куда деваться. Никогда раньше она не чувствовала себя такой неловкой и скованной. И такой беременной.

– Чудесный день, – начал Клей, когда напряженность воцарившегося молчания дошла наконец и до него.

Леди Алисия согласилась и даже попыталась развить эту тему несколькими спотыкающимися фразами.

– Я как раз собиралась домой, – в отчаянии произнесла Лили. – Всего хорошего, рада была с вами познакомиться.

Она вновь присела в реверансе, тайком бросила страдальческий взгляд на Дэвона и пустилась наутек.

Вернувшись в коттедж, Лили принялась ходить взад-вперед по комнате, вновь и вновь переживая ужасную сцену. И зачем только ее потянуло на свежий воздух именно сегодня! Ведь она знала, что обе знатные дамы еще здесь, знала, что может с ними столкнуться хотя бы случайно. Габриэль следил за нею с порога, неторопливо поводя из стороны в сторону массивной черной головой при каждом лихорадочном круге. Вдруг он повернулся всем туловищем, шаркнув когтями по полу. Лили тоже обернулась, чтобы узнать, что привлекло его внимание. Размахивая шелковым зонтиком, взметая на каждом шагу пышный подол платья, по дорожке к коттеджу приближалась леди Элизабет Дарквелл.

Подойдя к дверям, она прищурилась в полутьме и наконец нашла глазами Лили.

– Можно мне войти?

– Разумеется. Как поживаете? Очень мило с вашей стороны…

Голос Лили замер. Она сразу поняла, что речь не идет о светском визите. Леди Элизабет оглядывала убогую комнату. Ничто не ускользало от ее холодных бирюзовых глаз.

– Не хотите ли присесть? Камин еще горит, я могу вскипятить чай, если вы…

– Не стоит беспокоиться.

Леди Элизабет села у стола на единственный в комнате стул. Лили вспомнила о задвинутом в дальний угол высоком табурете. Чтобы не стоять на ногах перед вдовствующей виконтессой, она выдвинула его на середину комнаты и опасливо присела, сложив руки на животе.

– Я вас узнала, – начала мать Дэвона. – Если не ошибаюсь, именно вы как-то раз подавали чай в гостиной моего сына.

Лили вся напряглась, догадавшись, что предстоит неприятный разговор. Даже хуже, чем она могла вообразить. Но леди Элизабет вдруг улыбнулась, ее надменные черты немного смягчились.

– Я заметила, что вы в тот раз не слишком хорошо справились со своей задачей. К счастью для всех нас, ваша карьера в качестве горничной на этом и закончилась. Клей рассказал мне все о вас, мисс Трихарн.

– Клей бывает слишком словоохотлив, – еле слышно проговорила Лили.

– Верно. И это тоже к счастью, потому что Дэвон никогда мне ничего не рассказывает.

Женщины обменялись озабоченными взглядами.

– Воображаю, что вы должны думать обо мне, – прошептала Лили.

Леди Элизабет развела руками.

– По правде говоря, я просто не знаю, что о вас думать. Вы куда умнее, чем можно было ожидать, это видно по лицу. К тому же вы очень красивы… Впрочем, Дэвон всегда отдавал предпочтение красивым женщинам.

Наступила долгая неловкая пауза.

– Вы хотите мне что-то сказать? Что-то важное? – не выдержала наконец Лили.

– Да, я затем и пришла. Но, полагаю, вы и сами догадываетесь, что именно я хочу сказать. Лили не отвела глаз.

– Да, я догадываюсь. Виконтесса наклонилась вперед.

– Дорогое мое дитя, поверьте, меньше всего на свете мне хотелось бы вас обидеть, но вы и сами понимаете, что брак между вами и моим сыном совершенно невозможен.

Выражение лица Лили не изменилось, но ее сердце забилось чаще.

– Дэвон что-то говорил на этот счет? – спросила она спокойно. – Почему вы решили, что у него есть подобные планы?

– Нет, – призналась леди Элизабет, – он ничего такого не говорил. Но, как я вам уже сказала, Дэвон не часто удостаивает меня своим доверием. Однако тут замешан ребенок; возможно, он обдумывает женитьбу ради ребенка.

Лили вспыхнула, но ничего не ответила.

– Я пришла просить вас уехать отсюда, мисс Трихарн. Уехать прямо сейчас, до того, как ребенок появится на свет. До того, как Дэвон его увидит и решит усыновить. Я дам вам сколько угодно денег.

Лили вскочила как ошпаренная, хотя слова виконтессы не рассердили и даже не особенно удивили ее. Почему же ей стало так больно?

Леди Элизабет тоже поднялась на ноги.

– Прошу прощения, если я невольно вас обидела, – торопливо проговорила она, не сводя с Лили проницательного взгляда. – Извините за столь откровенный разговор, но вы же должны понимать, что, женившись на вас, мой сын стал бы всеобщим посмешищем. Скандал с его первым браком только-только начал забываться. Можете вообразить, что тогда говорили: сын и наследник виконта Сэндауна женился на гувернантке, на женщине, оказавшейся на поверку немногим лучше уличной девки. И если на этот раз он женится на своей бывшей прислуге, которую имел неосторожность обрюхатить…

– Прошу вас, не надо, – перебила ее Лили, покраснев до корней волос, – я и так все прекрасно понимаю. Дэвон никогда не предлагал мне женитьбу, мы ни о чем не договаривались. Честное слово, мне кажется, что ваши опасения лишены оснований.

– А если бы он сделал предложение? На этот вопрос Лили при всем желании не могла ответить. Она беспомощно развела руками.

– Вы его любите? – спросила виконтесса, немного смягчившись.

– Прошу вас, – умоляюще повторила Лили, – у нас с Дэвоном сложные отношения, я.., не могу вам объяснить.

– Кое о чем мне уже известно. Клей мне рассказал.

Лили невольно улыбнулась. Опять Клей!

– Интересно, сказал ли он вам о моем наследстве?

– О каком наследстве?

– Через месяц я получу большую сумму.., ну, конечно, по моим представлениям. Возможно, Дэву или вам она такой не покажется. Как бы то ни было, я смогу сама содержать себя и ребенка. Дэвон об этом знает.

– Значит, вы намерены уехать? И опять Лили не смогла ответить. Леди Элизабет скрестила руки на груди.

– Вы мне нравитесь. Лили Трихарн, – откровенно заявила она. – По правде говоря, меня это удивляет, но тем не менее это так. Мне нравятся женщины, наделенные чувством собственного достоинства. А также незлобивостью. Вам, должно быть, нелегко было простить Дэвона за все, что он натворил?

Неужели ей все известно? Лили нашла в себе силы лишь кивнуть и прошептать:

– Да, это.., это было нелегко.

– Будь я на вашем месте, я вряд ли сумела бы простить его, – призналась леди Элизабет. – В конце концов, если бы доктор не объяснил ему, что к чему, он, наверное, до сих пор обвинял бы вас во всех смертных грехах. Боюсь, что я не смогла бы такое простить или предложить свою любовь человеку, отказавшему мне в доверии. Но я совсем не похожа на вас, Лили. Мое сердце черствее вашего, я законченная эгоистка.

И все же, если бы мой муж был сегодня жив… – Она запнулась. – Впрочем, это не имеет отношения к делу. Я… Что с вами? Вам нехорошо, дитя мое?

Лили обеими руками ухватилась за края табурета.

– Я не вполне уверена, что хорошо вас понимаю, – проговорила она, тщательно подбирая слова. – Что именно доктор сказал Дэвону?

– Разве вы не знаете?

Лили покачала головой. Леди Элизабет заколебалась.

– Я была бы вам очень благодарна, если бы вы мне объяснили, в чем дело.

– Простите, ради Бога, поверьте, мне казалось, что вы все знаете, иначе я не стала бы об этом упоминать. Лили терпеливо ждала.

– Доктор Марш, он лечил Клея… – Элизабет опять запнулась.

– Да, я его знаю.

– Это он сказал Дэвону, что у Клея не были ни малейшей возможности написать записку. Он просто физически был не в состоянии это сделать после ранения. Рана оказалась такой тяжелой, такой.., как сказал доктор, травмирующей, она нанесла столь серьезный вред его организму… Вы же сами видите – после стольких месяцев он едва начинает приходить в себя. Стало быть, записку написал кто-то другой, это совершенно ясно. Кто-то пытался навести на вас подозрения.

Она подошла к Лили и коснулась ее руки.

– Извините, я вижу, что расстроила вас.

– Простите, но.., вы не могли бы оставить меня одну? – шепнула в ответ Лили.

– Извините, – беспомощно повторила леди Элизабет. – Мне очень жаль.

Она выждала еще несколько секунд, но, убедившись наконец, что ничем помочь не может, покинула коттедж, не говоря больше ни слова.

* * *

Обеспокоенный взгляд виконтессы был устремлен к земле. Столкнувшись на середине подъездной аллеи со старшим сыном, она опешила.

– Матушка?

– О, Дэв, боюсь, я.., совершила оплошность. Будучи слишком хорошо знаком с иронически-светской манерой матери все сводить к пустякам, Дэвон приготовился к неприятностям.

– Эта девушка. Лили…

– Вы говорили с ней?

– Ну да. Мне казалось, что так будет лучше.

– – И что вы ей сказали?

– Сказала, что считаю брак между вами нежелательным.

Он успокоился и даже послал ей снисходительную улыбку, полную терпеливого сыновнего понимания.

– А вам не кажется, что это было чуточку самонадеянно с вашей стороны, матушка? Надеюсь, Лили приняла ваш совет, как и следовало: вежливо, но не слишком близко к сердцу Леди Элизабет еще больше смутилась.

– Ты пытаешься мне сказать, что намерен на ней жениться?

– Если только она согласится, – немедленно отозвался Дэвон.

Его мать озабоченно прижала ладонь ко лбу. Она выглядела совершенно растерянной.

– Я люблю ее, мама, – тихо сказал Дэвон. – И она носит моего ребенка.

– Маура тоже носила твоего ребенка, – возразила леди Элизабет, но, заглянув в лицо сыну, торопливо положила руку ему на рукав. – Прости, Дэв, мне не следовало так говорить. Я ее почти не знаю, но уже вижу, что эта девушка совсем не похожа на Мауру.

– Верно, между ними нет ничего общего. Но мне понадобилось много времени, чтобы это понять. Позвольте мне самому выбирать свое счастье, – продолжал он, смягчившись. – Воображаю, что вы ей наговорили.

– Нет, я не думаю…

– Но меня совершенно не волнует мнение окружающих. Лили заменит мне весь мир. Все, о чем я мечтаю, это жить с нею и с нашими детьми здесь, в Даркстоуне, до конца своих дней.

Улыбка леди Элизабет казалась счастливой и тревожной одновременно.

– Ну, раз так, я тоже этого хочу. Только боюсь, я сделала глупость. Но я же не знала, что она не знает… Видишь ли, у меня просто вырвалось…

– О чем вы, матушка?

– Я думала, ей все известно о том, что сказал тебе доктор Марш насчет Клея… Что это не Клей написал ту записку с обвинением против нее, потому что его несчастный мозг был слишком сильно поврежден, и он даже шевельнуться не мог, не говоря уж о такой сложной умственной задаче, как…

Она не договорила, потрясенная выражением, которое прочитала на лице Дэвона.

– Я тебя выдала, верно? Ты ей ничего не говорил? Прости, я просто решила, что ей все известно.

– Это не важно, – ответил он мрачно, – по правде говоря, это даже к лучшему. Я рад, что вы ей сказали, рад, что теперь ей все известно. – Дэвон обеими руками потер себе лоб. – Но вы поставили меня в чертовски сложное положение, матушка.

– Да, теперь я понимаю. Она.., показалась мне очень расстроенной.

Это он легко мог себе представить, Поверх плеча матери Дэвон взглянул на коттедж Лили. Тонкая струйка дыма поднималась над соломенной крышей из печной трубы, сложенной из местного камня с известкой.

– Мне понравилась эта девушка, Дэв. Надеюсь, вы с нею помиритесь. Если бы не она, еще неизвестно, что стало бы с тобой. Могло быть и хуже.

– Хуже уже было, – сухо напомнил Дэвон и, торопливо чмокнув мать в щеку, направился к домику Лили.

Когда он постучал, ответа не последовало. Скверный знак. Дэвон начал было поворачивать ручку двери, чтобы войти без приглашения, но передумал.

– Лили! – позвал он. – Это Дэвон. Можно мне войти?

Никакого ответа.

– Лили!

Опять молчание. Потом наконец он услыхал ее голос, слабый, почти жалобный:

– Это ты, Дэв?

– Лили, позволь мне войти.

– Ну что ж, входи, дверь не заперта.

Расправив плечи, Дэвон открыл дверь. Он ожидал чего угодно, но только не того, что увидел: Лили, мирно сидящую у камина и занятую вышиванием детского одеяльца. У него перехватило дух.

– Привет, – начал он осторожно.

– Привет, – она на миг подняла голову и тут же вновь вернулась к своему рукоделью.

– Сегодня так тепло, а ты сидишь у огня.

– Меня немного знобит.

Дэвон вытащил веточку вереска из букета, стоявшего в кувшине на столе, и принялся вертеть ее между пальцами, не сводя глаз с Лили.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? Все в порядке?

– О, да, со мной все в порядке. Просто немного устала. – Она бросила ему мимолетную улыбку. – Дэв?

– Да?

Он раздавил между пальцев цветущую веточку и поднес ее к носу.

– Я хотела спросить, не мог бы ты одолжить мне немного денег?

Он не ответил, и Лили пояснила:

– Совсем немного; я тебе все верну, как только получу наследство.

Дэвон очень осторожно положил изломанный цветок на край стола.

– Зачем тебе деньги, любовь моя?

– Мне кое-что нужно. Для себя, для ребенка.., сам понимаешь.

Видно было, что Лили старается говорить непринужденно, но она совершенно не умела притворяться! Дэвону стало даже неловко за нее.

– Лили, – сказал он тихо, – я только что говорил со своей матерью.

Ее руки замерли. Прошла целая минута, прежде чем она подняла голову и взглянула на него. Ее лицо было застывшей белой маской.

– Так ты дашь мне денег?

– Нет.

Лили поднялась так стремительно, что ее стул с грохотом опрокинулся. Шитье полетело на пол вслед за ним. Ее зубы оскалились, стиснутые в кулаки руки взметнулись кверху.

– Ублюдок! – закричала она. – Лживый сукин сын!

Дэвон замер от неожиданности. Никогда раньше ему не приходилось слышать от нее ругань. Наконец, сообразив, что она намеревается проскользнуть мимо него и выбежать в дверь, он выбросил вперед руку, чтобы ее остановить. Лили выкрикнула еще одно ругательство и ударила его, ударила по-настоящему, сцепив руки вместе наподобие палицы Удар пришелся по груди.

– Ублюдок! – вновь прокричала она (ее запас ругательств был прискорбно скуден). – Проклятый ублюдок, убирайся прочь!

– Послушай, я собирался рассказать тебе о Марше…

– Врешь!

– Нет, я хотел рассказать, это правда, но время было…

Она бросилась на него, как разъяренная фурия, и оттолкнула с дороги.

– Лили!

Он схватил ее за руку и удержал силой. Слава Богу, ее проклятого пса нигде не было видно, это дало ему время собраться с мыслями, пока она не успела вырваться из его рук.

– Твоя мать даст мне денег! – бросила Лили ему в лицо. – Она уже пыталась, да я не взяла. А теперь возьму!

– Никаких денег она тебе не даст, я не позволю! Ее гнев разгорелся еще жарче, давно копившиеся слезы выплеснулись наружу раскаленной лавой, она задыхалась и почти не могла говорить. Первоначальное стремление убежать от него подальше сменилось другим: бороться и стоять на своем.

– Мне бы следовало догадаться, что ты лжешь! Только на это ты и способен! Ты просто хотел опять забраться ко мне в постель, вот и все! И солгал, чтобы соблазнить меня еще раз. А теперь ты хочешь отнять у меня ребенка, но ты его не получишь.

– Лили, прошу тебя…

– “Никогда не перестану раскаиваться”! – передразнила его Лили, скривившись от отвращения. – Подлый ублюдок! “Люби меня, ты нужна мне”! Да ты.

– Бога ради, – воскликнул Дэвон, – неужели ты в этом сомневаешься? Ты действительно мне не веришь? Но все это правда!

– Ты даже не знаешь, что такое правда! Но я больше не хочу слушать. Все кончено.

Нечеловеческим усилием Дэвон сдерживал себя.

– ,Лили, сжалься надо мной. Была записка, ты ее видела. Я думал, что это Клей ее написал.

– Тебе следовало бы знать!

– Да! Да, я это признаю. Мне следовало знать.

– Все кончено, Дэвон. Тому, что ты сделал, нет прощения.

– Но ты меня любишь!

– Я разлюблю. Уже разлюбила.

– Выходи за меня замуж. Лили рассмеялась ему в лицо.

– Никогда. И, слава Богу, ты не можешь меня принудить. Я ухожу. Постараюсь как можно скорее тебя забыть. Я найду кого-нибудь другого, хорошего человека, который будет любить меня и моего ребенка…

– Ты хочешь забрать у меня ребенка?

– Да! Ни минуты не раздумывая. Я ушла бы прямо сейчас, если бы могла.

В ответ на это Дэвон выругался с такой яростью, что она отшатнулась.

– Я этого не допущу, – проговорил он сквозь зубы. – Я не откажусь от тебя.

– Говори что хочешь, это не имеет значения. Я и не жду от тебя помощи. Но я уйду от тебя, и мой ребенок тебе не достанется, ты его даже не увидишь! Никогда!

– Я этого не позволю. Не дам тебе уйти. Это наш ребенок. Лили, ты не можешь отнять его у меня.

Глаза Лили со злостью сверлили его. Она отрицательно покачала головой.

– Я оставлю его себе! – не выдержав, взорвался Дэвон. – Я заберу его у тебя, у меня сил хватит! Что мне за дело до твоих денег? У меня их больше. Я пэр Англии, член парламента, я окружной судья, черт побери!

– Вот оно! – вскричала Лили, поймав его наконец на слове. – Я так и знала! Тебе наплевать на меня, тебе нужен только мой ребенок взамен того, которого ты потерял! Но я Богом клянусь, Дэв, ты его не получишь!

Она судорожно рыдала, содрогаясь всем телом и обхватив руками живот в отчаянной попытке защитить себя. Разум вернулся к Дэвону, окатив его ледяной волной.

– Успокойся, – предупредил он, – ты повредишь себе, если не перестанешь плакать.

– Тогда оставь меня. Убирайся! Видеть тебя не хочу! Дэвон понял, что с него довольно. Он чувствовал себя избитым, физически сломленным.

– Я пришлю Лауди, – пробормотал он, пятясь к двери.

Едва выйдя из дверей, Дэвон повернулся и бросился бежать.

* * *

День выдался пасмурный и ветреный, но теплый. Волны Ла-Манша, приближаясь к берегу, застывали на мгновение, словно стремясь в последний раз глотнуть воздуха, и разбивались миллионами сверкающих осколков на прибрежной гальке.

Клей держал Лили за руку, они вместе следили с вершины утеса за катящимися внизу валами.

– Мы с Дэвом часто играли здесь, когда были детьми, – сказал он.

– Знаю. Он как-то раз приводил меня сюда. Про себя она добавила: “И поцеловал меня в первый раз. Каким же я тогда была ребенком!"

– Он назвал это место бухтой Утопленника. Лили заглянула через плечо Клея вниз, туда, где у подножия отвесной стены вздымался огромный камень, полностью обнаженный отливом. Скала Утопленника.

– В пещерах под этим утесом мы играли в пиратов. Разница между м-м-мной и Дэвом в том, что я стал пиратом. Когда вырос.

– Никогда ты не был пиратом, – насмешливо фыркнула Лили и незаметным жестом прижала руку к ноюшей пояснице, стараясь облегчить боль. – Ты занимался “свободной торговлей”, а это более благородное занятие. Может, нам снова присесть? – предложила она, чувствуя, что боль не унимается.

Они вернулись к расстеленному одеялу и остаткам своего пикника. Лили с облегчением опустилась на землю; Габриэль растянулся рядом с нею, положив тяжелую голову ей на колени, на самый краешек, где еще осталось место, не занятое ее животом.

– Нравится мне этот пес. Он в-в-всегда с тобой, правда?

– Всегда.

Лили поменяла положение в поисках более удобного Ноющая боль появилась прошлой ночью и с тех пор не только не прошла, но даже усилилась. Клей следил за нею: она послала ему вымученную улыбку.

– Ты злишься на меня, Лили?

– Нет! С какой стати мне на тебя злиться?

– Потому что я не даю тебе денег.

Она пробормотала в ответ что-то невнятное.

Клей заговорил искренне и серьезно:

– Мы друзья. Лили, я бы сделал для тебя все, что угодно, клянусь тебе. Но Дэв мой брат, его я тоже не могу предать. И вообще, чего ты добьешься, если сейчас уедешь? Ничего хорошего из этого не выйдет. Только…

– Да ладно, – перебила его Лили. – Я все понимаю и не сержусь, честное слово. Я уже жалею, что завела этот разговор. Не стоило обращаться к тебе с такой просьбой. Давай забудем об этом, Клей. Считай, что ничего не было.

– Но что же ты будешь делать? Она взглянула ему прямо в глаза.

– Ждать.

Клей в смятении покачал головой.

– Лили, это безумие. Я даже не думал, что ты можешь быть такой упрямой. Лили невесело рассмеялась.

– Давай не будем об этом, – ответила она холодно. – Ты просто не знаешь, о чем говоришь.

– В-вообще-то, я з-з-знаю все.

Боль не отпускала, опять ей пришлось переменить положение. Габриэль испустил протяжный вздох вечного страдальца и отодвинулся.

– Вряд ли, – раздраженно проговорила Лили, – но все равно, давай оставим этот разговор.

– Ладно. Прошла минута.

– Дэв так несчастен.

Лили сделала движение, чтобы подняться, но Клей схватил ее за руку и удержал.

– Ладно-ладно, извини! Я больше не буду. Мрачная, замкнутая, она опять опустилась на одеяло и отвернулась, уставившись на волны, на эти серые, прозрачные, сверкающие, как стекло, без устали катящиеся к берегу волны.

Но Клей все-таки никак не мог удержаться от неприятного для нее разговора. Рот Лили сжался, но на этот раз она не двинулась с места, когда он принялся шептать ей на ухо, словно надеясь, что тихий голос смягчит смысл его слов:

– Дэв – благородный и честный человек, Лили. Ты не можешь этого не знать. Он сделал д-д-дурацкую ошибку, уж-жасную ошибку, и поплатился за это.

Сколько ему еще страдать? Сколько ему мучиться, чтобы ты осталась довольна?.. О Боже, прости меня, прости!

Он потянулся, чтобы смахнуть слезу, упавшую ей на руку, лежавшую на коленях. Лили схватила его руку и крепко сжала. Ответив на пожатие, Клей наконец умолк.

Стало быть, Дэвон мучается. Это известие не только не доставило ей удовлетворения, напротив, оно лишь усугубило ее собственные страдания. Если то, что испытал Дэвон за последние четыре дня, хоть в отдаленной степени напоминало переживаемое ею горе, тогда Клей прав: его брату действительно пришлось помучиться. Охвативший Лили гнев, казавшийся вначале таким праведным и чистым, быстро покинул ее, оставив за собой ощущение безысходности. Четыре дня она горевала в одиночку, пока страх за ребенка не вынудил ее прервать наконец затворничество и перестать беспрерывно лить слезы. Когда Клей появился у ее порога с корзинкой для пикника, бледный и нетвердо держащийся на ногах, но полный решимости заставить ее выйти, Лили – к обоюдному удивлению – согласилась.

В последний раз промокнув глаза платком, она улыбнулась ему сквозь слезы.

– Поговори со мной, – сказала Лили. – Расскажи мне о себе. Расскажи все, что хочешь. Просто говори. Он застенчиво и радостно улыбнулся в ответ.

– Ладно. Что ж, посмотрим. Я отправил свои чертежи в Таможенное управление вчера вечером. По-по-мнишь, я рис-с-совал шлюп?

Она кивнула.

– В-вряд ли они скоро ответят. Несколько недель п-придется ждать, а то и ме-месяцев.

– Я уверена, что им понравится.

– Обязательно по-понравится, – заявил Клей, отбросив ложную скромность. – Это чер.., чертовски хороший корабль! Уж куда лучше тех ло-лоханок, что они до сих пор спускали на воду.

Он нашел на дне корзины уцелевшее крылышко куропатки и принялся его грызть.

– Что же мне еще рассказать? О, я в-в-вспоминаю, Лили. С каждым днем все больше. Память возвращается. Лили выпрямилась.

– Клей, это же замечательно. Что-нибудь насчет того вечера?

– По кусочкам. Помню, что было ветрено, собиралась гроза…

– Верно – взволнованно подтвердила Лили. – Что-нибудь еще?

– Я был в библиотеке, но не помню, что делал. Он нахмурился и осторожно потер лоб – Не волнуйся, ты все вспомнишь.

– Да.

Увидев, как растерянность в прекрасных голубых глазах Клея сменяется испугом. Лили коснулась его рукава. Это выражение разрывало ей сердце.

– Все будет хорошо. Клей. Просто нужно еще немного времени.

Он кивнул, не глядя на нее.

– Сама не понимаю, зачем я дала себя уговорить, зачем согласилась пойти с тобой на пикник! – заметила Лили, чтобы его отвлечь. – Это же совершенно неприлично. Женщинам на сносях полагается сидеть взаперти, а не разгуливать где ни попадя.

– Вот поэтому Дэву всегда так нравился Даркстоун. Мне так кажется. Здесь нет “общества”, и никто не судачит о его делах.

Лили не ответила.

– Когда.., м-м-м.., как ты думаешь, уже скоро…

– Когда мне рожать? Может, даже сегодня.

Дождавшись испуганного выражения на его лице, она рассмеялась.

– Я точно не знаю, глупый. Но уже скоро.

– Наверное, тебе станет легче, когда все кончится.

– Я испытываю смешанные чувства на сей счет. О некоторых ты мог бы догадаться.

– Я бы тоже боялся, – признался он. Лили поняла, что Клей неверно истолковал ее умолчание. Ее страшили не роды сами по себе. Страшно было подумать, что будет потом, когда ей придется уехать.

– Мне бы тоже хотелось когда-нибудь обзавестись детьми, – продолжал между тем Клей.

– У тебя будут дети. Я в этом не сомневаюсь.

– Лили… Тебе нравится Алисия? Она удивленно подняла брови.

– Честно говоря, Клей, я ее совсем не знаю. Мы только раз встретились.

Он явно ждал чего-то еще.

– Она мне показалась очень милой и славной девушкой, – добавила Лили.

– Все верно, она милая и славная. Я знаю ее с детства. Мы вместе выросли, наши семьи дружны. Если бы ты узнала ее получше, я уверен, она бы тебе понравилась.

Увидев, что Лили смотрит на него как зачарованная, Клей покраснел, усмехнулся и наконец отвел взгляд.

– Мне.., м-м-м… – он стал гонять туда-сюда рассыпанные на одеяле крошки, – ..понимаешь, она мне очень нравится.

Лили одобрительно кивнула.

– Не так, как раньше.., ну.., не просто по-дружески. Все изменилось, когда она приехала сюда, чтобы ухаживать за мной. Не знаю, что бы я без нее делал, Лили. Она была так добра ко мне.

Клей помедлил.

– По правде говоря, – застенчиво признался он, – когда я поправлюсь.., ну.., по-настоящему встану на ноги, я хотел бы просить ее стать моей женой.

– О, Клей! – Лицо Лили расплылось в улыбке. – Я так рада!

– Как ты думаешь, она мне не откажет? Понимаешь, она немного старше меня. Всего на год, но все же…

– Я думаю, она была бы просто последней дурой, если бы упустила из рук такой великолепный трофей.

Перегнувшись через одеяло, он порывисто поцеловал ее в щеку. Лили засмеялась и прилегла на бок, чтобы унять разыгравшуюся не на шутку боль в спине. Ощущение было такое, будто кто-то всем весом наступил ей на позвоночник, пытаясь его сломать. Лежа, она вполуха слушала, как Клей превозносит многочисленные и разнообразные достоинства прелестной, ненаглядной, несравненной Алисии Фэйрфакс, пока глаза у нее не начали слипаться. Она чувствовала себя разбитой. Облака стали закрывать солнце, но воздух оставался теплым, а шепот моря навевал покой.

Когда Лили проснулась, небо было черным. Теплый ветер задувал сильными порывами, а море превратилось в беспорядочное месиво белой пены. Клей проснулся через несколько секунд после нее. Какое-то время они молча следили за приближением бури, словно околдованные ее грубой и неудержимой силой.

– Смотри, как море разыгралось, – проговорила Лили.

Ветер сорвал слова с ее губ и унес прочь. Она улыбнулась и показала на Габриэля: его уши раздувались и словно летели по ветру, как крылья. Наконец Клей и Лили, поднявшись на колени, принялись собирать в корзину остатки своего пикника.

– Привет.

Они обернулись одновременно и с удивлением уставились на Кобба, скорым шагом приближавшегося к ним по тропинке со стороны дома. Он остановился в двух шагах от одеяла и снял широкополую шляпу в знак приветствия. До сих пор Кобб как будто нарочно старался обходить Лили стороной; впервые после своего возвращения в Даркстоун три месяца назад она видела его лицом к лицу. Но и на этот раз он не взглянул на нее, обращаясь с замечаниями о погоде и о надвигающемся шторме исключительно к Клею.

– С юга задувает, – начал он. – Видал, какая черная туча?

Клей ничего не ответил, и Лили бросила на него встревоженный взгляд. В его лице не было ни кровинки.

– Клей? – растерянно окликнула она его. – Что случилось? Ты не заболел?

Он ее не слушал. Его взгляд был устремлен на Кобба, белки глаз светились в сгущающемся полумраке.

– Ты, – прохрипел он, с трудом поднимаясь на ноги.

Габриэль издал глухое горловое рычание; это испугало Лили больше, чем все остальное.

– Что происходит? – спросила она, переводя взгляд с одного на другого и обратно.

– Вот так ты говорил и в тот вечер: “Видал, какая черная туча?” Это был ты! Кобб уронил шляпу.

– Что ты такое болтаешь? – Он оскалил зубы в подобии улыбки.

– Ты пытался меня убить.

– Что за глупости! Зачем мне тебя убивать?

– Потому что я узнал про деньги. Ты их не раздавал, как я просил. Ты оставлял их себе. О Господи, это был ты!

– Черт тебя побери. Клей, не будь дураком!

Клей схватил Лили за руку и заставил подняться.

Не говоря больше ни слова, он торопливо направился к дому, таща ее за собой.

Она испуганно обернулась и закричала, увидев, как поспешавший за ними следом Кобб вытащил из-за пояса длинный нож.

Клей повернулся кругом. С глухим звериным рыком оскалив клыки, их нагнал Габриэль. Кобб подошел ближе, и Клей загородил собой Лили. Дальше все разворачивалось с молниеносной скоростью. Кобб кинулся на Клея, и тот, вскинув руки, крикнул: “Нет!” Через секунду Габриэль вскочил и бросился между ними. Клей пошатнулся, сделал несколько спотыкающихся шагов и упал. Увидев кровь, стекающую по лезвию ножа в руке Кобба, Лили вновь испустила крик. Габриэль сделал еще один бросок. Она услыхала странный, как будто чмокающий звук, а вслед за ним жуткий вой, полный ярости и боли. Габриэль шлепнулся наземь в луже крови у ног Кобба.

Кобб все еще сжимал в руке нож. Он медленно направился к ней, скаля зубы, казавшиеся ослепительно белыми среди черной бороды и усов, и переводя взгляд с ее лица на выступающий живот.

– Не надо, – умоляюще пролепетала Лили, пятясь и обхватив себя руками. – Прошу вас, не надо.

Она заметила, как растерянность на его лице сменяется испугом. Когда он засунул нож за пояс, у нее вырвался вздох облегчения.

– Ни с места, – предупредил Кобб, подходя и угрожающе простирая к ней громадные руки.

* * *

– Мне теперь гораздо лучше, Дэв, я так хорошо поспала. Хотя, наверное, не следовало отказывать Клею. Он приглашал меня на пикник, – проговорила леди Алисия, стоя в дверях библиотеки.

Дэвон рассеянно кивнул, косясь одним глазом на колонку цифр, которые вот уже в который раз безуспешно пытался сложить.

– Нет, вы только поглядите на небо! Как я раньше не заметила? – Она негромко рассмеялась. – Теперь я просто счастлива, что мне хватило ума и дальновидности отклонить приглашение.

Заметив наконец, что собеседник ее почти не слушает, Алисия пересекла комнату и подошла к дверям, ведущим на террасу, чтобы полюбоваться надвигающейся бурей.

– Просто удивительно, до чего быстро меняется небо над Корнуоллом, – продолжала она тихо, обращаясь преимущественно к себе самой. – В Девоншире почти никогда не бывает таких грозных туч, они скорее… О, нет! Боже мой, Дэв, вы только посмотрите!

Дэвон с грохотом отодвинул кресло и широкими шагами пересек комнату.

– Что случилось?

– Этот пес.., вон там, на террасе. Он ранен. Боже милостивый, мне кажется, он издох.

Дэвон распахнул двери и выбежал на террасу. Габриэль лежал на боку. Его широко раскрытые глаза остекленели. Длинный порез между грудиной и брюхом сочился кровью. Дэвон медленно поднялся с колен, машинально вытирая руки о штаны.

– Лили! – вскричал он и бросился по дорожке к коттеджу Кобба.

– Ее там нет, – прокричала вслед Алисия. Он замедлил шаг и обернулся.

– Где она?

– Я не знаю.., но думаю, что скорее всего там ее нет. Клей собирался пригласить ее на пикник.

– Куда? Куда они пошли?

– Он сказал, к бухте Утопленника. Погодите, Дэв, я пойду с вами!

Не дожидаясь ее, он бросился бегом по тропе, ведущей к утесу: дорогу ему указывал кровавый след Габриэля. Дэвон бежал что было духу, грудью рассекая ветер, задыхаясь не столько от бега, сколько от леденящего душу страха, тисками сжимавшего ему грудь. Через несколько минут он нашел Клея неподалеку от спуска в бухту. Тот полз на руках, бессильно волоча ноги.

– О Господи, – взмолился Дэвон, бережно переворачивая его.

Рана Клея выглядела не менее страшно, чем рана Габриэля. Он судорожно прижимал руки к животу, стараясь остановить кровотечение. По лицу катились слезы.

– Он схватил Лили, он ее убьет! Это был Кобб, это он стрелял в меня. Это он убил Уайли. Беги, Дэв, беги, спасай Лили!

Комкая в руках окровавленную рубашку брата, Дэвон приблизил лило к его лицу.

– Я не могу тебя бросить!

Эти слова прозвучали подобно проклятью. Потом он вспомнил:

– Алисия! Алисия идет сюда. Клей его не слушал.

– Он ее убьет Со мной все в порядке, это просто кровь.

Он ослабел, его тело обмякло, но отчаянный взгляд был по-прежнему устремлен на Дэвона.

– Алисия идет сюда, – повторил старший брат. Его мысли застопорились, отказываясь следовать дальше. Клей застонал в бессильном отчаянии. На них обрушились первые тяжелые капли дождя. Дэвон вдруг вскочил и начал отступать, пятясь задом. До самой последней секунды он не хотел выпускать из виду Клея, но в конце концов повернулся и побежал.

Они с Коббом увидели друг друга одновременно. Дэвон как раз успел добежать до раздувающегося по ветру одеяла с остатками пикника, когда Кобб, вымокший с головы до ног, вылез из-за края утеса. Сердце замерло в груди у Дэвона, когда он увидел печаль и сожаление на угрюмом чернобородом лице Кобба. Это означало, что он опоздал. Все было уже кончено.

Он стремительно бросился на Кобба, не побоявшись даже окровавленного ножа, который тот с завидным проворством выхватил из-за пояса. Ни о чем не думая, Дэвон инстинктивно уклонился от клинка, описавшего широкую дугу в воздухе, и они с Коббом сошлись в рукопашной. Кобб попятился, его ноги оказались в нескольких дюймах от края утеса. В течение нескольких томительно долгих секунд ни одному из противников не удавалось одолеть другого. Оба были сильны и крепки, но на стороне Дэвона оказалось преимущество безумной, убийственной ярости. Он сумел схватить Кобба за запястье и вывернуть его. Нож выпал и со звоном покатился по камням. Кобб наклонился за ним, и в тот же момент Дэвон ударил его кулаком в подбородок.

Кобб рухнул на колени, дыхание со свистом вырывалось сквозь его стиснутые зубы.

– Я убью тебя, – прохрипел Дэвон и ударил его еще раз. – Я убью тебя.

Он пнул Кобба сапогом в грудь. Тот опрокинулся навзничь и вскрикнул, ощутив поясницей острый край утеса. Но когда он вскинул руку и позвал: “На помощь!”, Дэвон бросился к нему.

Слишком поздно. Рука Дэвона схватила пустоту, а Кобб исчез за краем обрыва.

Глава 28

Дэвон не услышал ни крика, ни шума падения. Опустившись на колени, он заглянул за край утеса. Прямо под ним, разбиваясь о скалы, кипели свинцово-серые волны. Они откатывались назад так стремительно, словно неистовая сила подступающего прилива вселяла в них ужас. На мгновение Дэвон различил мелькнувшую в воде коричневатым пятном куртку Кобба, но она тотчас же скрылась в белой пене прибоя. Он закрыл глаза, стараясь отдышаться, а когда вновь открыл их, то увидел Лили в полосе бурунов, отступивших на миг от кромки скал. Она была привязана за руки к скале Утопленника. У него на глазах надвигающийся прилив накрыл ее с головой.

Стараясь перекричать рев ветра, Дэвон выкрикнул ее имя. Когда-то в бухту Утопленника можно было спуститься по деревянным ступеням, но они давно сгнили, остались лишь еле заметные выемки в отвесной стене, скользкие от дождя и морской воды. Он подхватил нож Кобба и полез вниз по скале, бормоча мольбы и проклятья, в спешке забывая об осторожности, но, добравшись донизу, поблагодарил Бога за то, что его кости остались целы, и бросился в бурлящий водоворот.

Он увидел ее снова в отхлынувших на миг волнах прибоя. Она набрала полную грудь воздуха прежде, чем следующий вал накатил на нее, швырнув спиной о скалу Утопленника. Дэвон зашагал к ней, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, изо всех сил борясь с ополчившейся на него стихией. В ту самую минуту, как он добрался до Лили, ударила еще одна волна, затопившая их обоих. Дэвон ухватился под водой за железное кольцо и ножом разрезал путы на запястьях Лили (это был кожаный пояс Кобба). Волна отхлынула, они вместе вынырнули, жадно глотая ртом воздух. Одной рукой он обхватил ее поперек груди, чтобы ее не смыло неумолимым натиском прилива, и, борясь с волнами, стал пробираться к берегу.

От берега осталось всего два фута мокрой гальки у подножия утеса, которые наступающий прилив еще не успел затопить. Дэвон опустился на колени, по-прежнему держа на руках Лили. Они не могли говорить. Их хлестал ливень, ураганный ветер не давал поднять голову. Оба ничего не чувствовали, кроме собственных тел, но Дэвону важно было только одно: знать, что она жива, дышит и крепко обнимает его. Это ощущение наполнило его душу трепетом.

Но она плакала! Он осторожно отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо.

– Клей погиб, – прорыдала Лили и спрятала лицо у него на плече.

– Нет, Лили, он не погиб. Он ранен, но с ним все будет в порядке, – Дэвон говорил с абсолютной уверенностью.

Она вытерла слезы и взглянула на него.

– Он не умер? Но Кобб пырнул его ножом, я сама видела. И Габриэля тоже. Но у него рука не поднялась зарезать меня. Я думаю, это из-за ребенка.

Вспомнив о ребенке. Лили испугалась.

– Дэв…

– Габриэль дотащился ползком до самого дома, дорогая. Его нашла Алисия. Благодаря ему я узнал, где искать тебя.

– Гэйб, – прошептала она. – О Боже! Он умер?

– Я не знаю. Боюсь, что да.

Они опять крепко обнялись, утешая и поддерживая друг друга. Но плечи Лили вдруг напряглись, все ее тело пронзила острая боль. Дэвон испуганно выругался. Она хваталась за живот, а он не мог предложить никакой иной помощи и поддержки, кроме своих объятий. Наконец она распрямилась, видимо, боль отпустила ее. Трясущимися пальцами Дэвон коснулся ее твердого, как камень, живота, пытаясь обнаружить рану. Руки до локтей у нее были в синяках и ссадинах от ударов о скалу, плечи, видневшиеся из-под разорванного платья, – тоже, но никаких серьезных повреждений он не находил.

Лили остановила его руки и, задыхаясь, прислонилась спиной к мокрому камню.

– Дэв, – проговорила она с трудом, – роды начались.

С минуту он смотрел на нее с открытым ртом, потом решительно покачал головой.

– Нет, этого не может быть. Нет-нет, тебе показалось. Этого просто не может быть.

Лили откинула со лба волосы, по которым стекала вода.

– Извини, но мне-то лучше знать…

– Да не могли они начаться! Ты ошибаешься.

– Я ошибаюсь?

– Послушай…

– Дэвон, я рожаю!

– Ладно, ладно, – пробормотал Дэвон, чтобы ее успокоить.

Ему все еще не верилось. Он отвел глаза от ее испуганного лица и стал вглядываться сквозь пелену дождя в неумолимые скалы, холодные, гладкие и скользкие, нависшие над ними отвесной стеной.

– Ты не могла бы…

– Нет.

– Я так и думал.

А как ее нести? Только перекинув, как куль, через плечо и оставив себе всего одну свободную руку, чтобы взобраться на вершину утеса. Но именно сейчас Лили была не в том состоянии, когда ее можно было бы перекинуть через плечо.

– Ну что ж, – произнес Дэвон с наигранным спокойствием, – давай посмотрим, что мы можем сделать.

Пока они разговаривали, два фута твердой суши у них под ногами сократились до полутора.

– О Боже, Боже, – бормотала Лили, стуча зубами. – Не может быть, чтобы это случилось, этого просто не может быть.

– Вот и я о том же…

– Ой!

С сильным стоном она опять согнулась пополам, так крепко сжимая его пальцы, что он готов был вот-вот услышать хруст костей и едва не застонал вместе с нею. Когда боль стихла. Лили вновь подняла голову. Она была бледна, как привидение, все ее лицо покрылось испариной. Дэвон больше не мог отрицать очевидное: у Лили начались схватки.

– Боже! – простонала она. – Что же мне делать? Не могу же я рожать прямо здесь!

– Все в порядке, любовь моя, – заверил он ее, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно, – все будет хорошо. Я о тебе позабочусь. Ни о чем не беспокойся, думай только о ребенке.

– Где?

Вместо ответа он поднял ее и взял на руки. Прибой пенился вокруг его ног. Стиснув зубы и щурясь от ветра, Дэвон пошел по мокрой гальке в восточном направлении. Он старался держаться как можно ближе к береговым утесам, но иногда земля уходила у него из-под ног, и ему приходилось брести чуть ли не по пояс в бурлящей воде. Лили изо всех сил цеплялась за его шею и молила Бога, чтобы он не оступился. Они прошли около сорока шагов, прежде чем она начала догадываться, куда направляется Дэвон.

– В пещеру.., ты несешь меня в пещеру!

– В чудную, большую, просторную…

– ..пещеру.

– Да.

– Мы с Клеем…

– ..в детстве играли здесь в пиратов.

– Ну да. Это единственное…

– Я не хочу рожать в пещере! Ой! О, нет… Внезапно дыхание у нее пресеклось, а все тело свело судорогой. В ожидании нового приступа боли она еще крепче ухватилась за его плечи. Дэвон сел прямо в полосе прибоя, держа Лили на коленях, и стал укачивать ее.

– Сильнее, чем раньше, – заметил он нетвердым голосом, когда схватка миновала. Лили смогла лишь кивнуть в ответ.

– Послушай, Дорогая, другого места нет. Там будет темно и, наверное, грязно, но хотя бы сухо. Там мы укроемся от ветра. Мы уже добрались. Видишь? Вход вон там, позади дерева в расщелине.

– Но мы же утонем! Вода…

– ..поднимается футов на двенадцать и забивает вход, но там начинаются ступеньки, ну , что-то вроде ступенек. Они ведут прямо в пещеру, а в ней сухо и безопасно.

Он поднялся, держа ее на руках.

– Что-то вроде?

– Лили, не волнуйся.

– Что это значит, Дэвон?

– Все будет хорошо.

– В пещере живут летучие мыши, верно?

– Нет там никаких летучих мышей!

– И мен.

– Никаких змей.

– – Ну, значит, пауки.

На это у него ответа не нашлось, и Лили воскликнула со злорадной укоризной:

– Значит, есть пауки? Ах ты, лжец!

– Я их раздавлю.

Дэвон поставил ее на ноги у входа в пещеру, представлявшего собой узкую зловещую щель в отвесной скале.

– Давай я первым войду.

– Давай.

– Держись за мою руку. Крепче.

– Тебе легко говорить!

Обеими руками он сжал ее лицо и заглянул прямо в полные ужаса глаза.

– Все будет хорошо, любовь моя, я обещаю.

– Но, Дэв, мне придется рожать в пещере! Он поцеловал ее лоб и щеки.

– А я буду тебе помогать. Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

Опять у нее начались схватки. Лили тяжело прислонилась к нему, и прикосновение его могучего тела помогло ей пересилить боль.

– Ты меня не бросишь? – простонала она, когда боль наконец отпустила ее.

– Я никогда тебя не брошу. Идем, любовь моя, вода поднимается. Держись за мою руку.

Лили заметила, что волны разбиваются у самых ее колен. Ей пришлось наклонить голову, чтобы войти в пещеру. Почти тотчас же они оказались в кромешной тьме.

– Прекрасная пещера, что и говорить! – прошипела Лили с сарказмом.

– В самой пещере не так уж темно, – торопливо пояснил Дэвон, – там сверху свет проникает, – добавил он, полагаясь на воспоминания двадцатилетней давности и надеясь, что они его не подведут. – Идем, нам сюда.

Ступени, вырубленные в скале, были высокими и неровными, ему пришлось на каждом шагу подсаживать Лили. На четвертой ступеньке, пока они отдыхали, у нее опять начались схватки.

– Они приходят все чаще, – испуганно заметила она.

– Вот и хорошо, – бодро отозвался Дэвон, незаметно вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Это значит, что все скоро кончится.

Самому Дэвону понравилась уверенность, прозвучавшая в его голосе. Интересно, удалось ли ему убедить Лили? При мысли о том, что придется принимать роды, его прошиб пот.

Добравшись до вершины последней ступеньки, он велел ей оставаться на месте и не двигаться. Лили обещала, что никуда отлучаться не собирается. С ней все будет в порядке? Да, конечно. Но когда Дэвон, выпустив ее руку, скрылся во тьме. Лили охватил безрассудный, слепой страх.

– Дэв!

Через секунду он был уже рядом с нею.

– Все хорошо, – Дэвон обнял ее и принялся успокаивать тихим, проникновенным голосом. – Тебе было очень больно?

– Нет.., это не то…

Лили умолкла, обдумывая возможность приврать немного, но тут же отбросила эту мысль.

– Я просто испугалась, – призналась она. – Не оставляй меня одну. Разве мне нельзя пойти с тобой? Ты же говорил, что здесь не будет темно!

– Надо немного подождать.., пока глаза привыкнут.

– А что это за странный запах?

– Не знаю.

– А какой тут пол? Наверное, кругом пауки ползают. И змеи, если уж на то пошло…

– Лили, ради всего святого…

– Это все по твоей вине, Дэвон.

– По моей вине?

– Ну.., это же твой ребенок!

Его рука крепко сжала ее плечи, и Лили прикусила язык.

– Да, мой, – торжественно провозгласил Дэвон. – Долго же ты с этим тянула! Но я рад, что ты все-таки признала его моим еще до того, как он появился на свет.

Тысячи мыслей хлынули ей в голову одновременно.

– Я не об этом хотела поговорить.

– Тут вообще не о чем разговаривать.

– Ты прав, не о чем. Это мой ребенок, а не твой. Ей показалось, что он сквозь зубы испустил проклятье, осторожно пробираясь вперед в полной темноте. Она крепко держалась за полу его куртки. Вдруг Дэвон выругался по-настоящему, в полный голос, ударившись ногой обо что-то металлическое, и Лили не смогла подавить в груди испуганный крик.

– Что? Что это?

– Откуда мне, черт побери, знать? Стой смирно, не двигайся.

Лили повиновалась. Дэвон стал ощупывать препятствие.

– Боже милостивый!

– Что это?

– Это.., мне кажется, это.., ну да.

– Что?

– Фонарь. Слава Богу, в нем даже масло есть! А рядом с ним, Лили, – в его голосе послышалось что-то, похожее на благоговение, – рядом с ним коробка с кремнем и огнивом.

– Ты шутишь, Дэвон? Если ты шутишь…

– Да не шучу я! Присядь вот здесь, прямо здесь, посиди, пока я не зажгу фонарь.

Она замерла, и действительно через секунду раздался стук кремня об огниво, фитиль зашипел и загорелся. Лили сморщила нос: оказалось, что фонарь заправлен рыбьим жиром. Когда огонь разгорелся, она первым долгом отметила, что на полу, по крайней мере поблизости от нее, нет пауков, и лишь постепенно начала осознавать, что находится в весьма необычном месте. Настолько необычном, что у нее перехватило дух от изумления.

– "Дэв, смотри!

Он огляделся и вопреки ожиданиям не увидел пустой, сырой и грязной пещеры своего детства, населенной пауками и змеями. Они оказались на складе. Ряды громоздящихся друг на друге ящиков, тюков и бочек окружали их со всех сторон. На расстоянии вытянутой руки возвышалась стена скатанных штуками всевозможных тканей. Чего тут только не было: и шелк, и атлас, и парча, и бархат, и цветной муслин. Рядом выстроились большие и малые бочки, полные вина, рома и коньяка. Вдоль другой стены лежали скатанные турецкие ковры, пестрые и немного отдающие затхлостью, а к ним примыкали огромные связки мехов: бобровые, лисьи и енотовые. Поодаль высилась гора расписанных вручную китайских обоев, напоминавших древние свитки. Лили и Дэвон, разумеется, не могли видеть кофе и чая, но зато отчетливо ощущали их запах – терпкий аромат, который почуяли, едва войдя в пещеру, но не сумели сразу определить: уж слишком он казался странным и неожиданным в подобном месте. Длинный, обитый железом короб, о который Дэвон споткнулся при входе, нес на себе аккуратно выведенную надпись “Мушкеты”. Однако самым поразительным предметом оказался простой, ничем не украшенный деревянный сундук, стоявший посреди пещеры в шести футах от них. Тяжелая крышка была откинута, внутри, призрачно мерцая и отсвечивая, лежали насыпанные грудами до самого верху золотые и серебряные монеты.

– Господи, спаси нас, – прошептала Лили. – Куда мы попали, Дэв?

Он тихонько рассмеялся, оглядываясь вокруг.

– Это тайник Клея. Другого объяснения у меня нет. Он не мог вспомнить, куда спрятал свой клад.

– Кобб все знал. Дэв, ты не представляешь, что он мне рассказал! Он был твоим братом.., ну.., наполовину. Сыном твоего отца.

Дэвон медленно повернулся к ней.

– Что? Лили, что ты такое говоришь?

– Кобб был незаконным сыном твоего отца! Он всегда это знал и всех вас ненавидел, потому что ему приходилось служить тебе и Клею. Он сказал, что у вас и украсть не грех.., что он имел полное право присвоить часть вашего добра.

От потрясения лицо Дэвона превратилось в застывшую маску. Говорить он не мог. Лили хотела прикоснуться к нему, успокоить, но в этот самый миг ее настигла новая схватка, оказавшаяся особенно продолжительной. Ей хотелось вытерпеть боль молча, и невольно вырвавшийся из груди крик раздосадовал ее самое.

– О, черт, – проговорила она, задыхаясь. – Мне хотелось перетерпеть, но, черт возьми, до чего же больно!

– Кричи сколько хочешь. Ори во всю глотку! – посоветовал Дэвон, надеясь, что его ободряющая улыбка скроет владеющий им страх. – Но прежде всего давай-ка освободим тебя от этих мокрых тряпок. Ты будешь рожать на ложе из теплых мехов, покрытых шелком. Ну скажи, кому еще из женщин так повезло?

Его слова не произвели должного впечатления на Лили. Она ворчала, не умолкая, пока Дэвон осторожно снимал с нее мокрую одежду и укутывал в мягкий, как масло, вишневый бархат. Оставив ее сидеть у сундука с сокровищами и не обращая внимания на ее ворчание, он устроил ей пышное ложе из кроличьего и лисьего меха.

– Возьми лучше муслин, – деловито посоветовала Лили, увидев, что Дэвон расстилает поверх мехов бледно-желтый шелк в качестве покрывала. – Его легче отстирать.

Он помог ей взобраться на роскошную постель и тщательно укрыл мехами сверху, хотя ее тело уже согрелось. Лили сказала, что чувствует себя лучше в сидячем положении, и Дэвон смастерил для нее импровизированную высокую подушку из завернутых в атлас бобровых шкур. Закончив, он выпрямился и с улыбкой отошел на шаг, чтобы полюбоваться делом своих рук.

– Что тут такого смешного?

– Ты похожа на беременную медведицу по пути на бал.

Но чувство юмора у Лили в эту минуту полностью отсутствовало.

– Как смешно! Просто умора, – ответила она с обидой в голосе, но это только заставило его рассмеяться. – У тебя есть еще остроумные замечания? Если да, выкладывай все сразу.

Все еще посмеиваясь, Дэвон присел рядом с нею и взял ее за руку.

– Расскажи мне историю своей жизни, – попросил он. – Расскажи мне все о Лили Трихарн, Как ты выглядела, когда была маленькой?

Она подозрительно уставилась на него.

– Ничего я тебе рассказывать не буду. Зачем тебе знать? Если бы тебя действительно интересовала моя жизнь, ты бы задал этот вопрос давным-давно.

Тут Лили охнула и приподнялась с подушки, вновь охваченная болью, пришедшей как будто в наказание за ее слова. Когда приступ наконец миновал, она откинулась назад, задыхаясь и обливаясь потом, напуганная продолжительностью и силой схватки.

– Неужели так и должно быть? – прошептала Лили. – Это слишком, слишком…

Она умолкла, увидев его лицо. Дэвон поспешил напустить на себя бодрый вид, но было уже поздно, Лили успела заметить его отчаяние. Ей стало совсем скверно.

– Все будет хорошо, – подхватила она его собственную песню и крепко сжала его руку. – Я это точно знаю. Меро говорила, что у меня будут быстрые и легкие роды, а она была ясновидящая.

– Кто такая Меро?

– Она была моим другом. Я жила у нее в доме на болотах. Ты положил волшебные камни на ее могилу, когда нашел меня той ночью. Я так и не поблагодарила тебя за это. Приляг рядом со мной, Дэв. Мне легче, когда ты рядом.

Дэвон вытянулся рядом с нею на лежанке из мехов и стал осторожно разминать ладонью ее живот В перерывах между схватками Лили рассказала ему о Меро, о жизни на болотах, о скульптурах и о стеклянной стене. По ходу рассказа образ старой женщины яснее высветился в ее собственной памяти; ей даже показалось, что она чувствует присутствие Меро в пещере. Это была приятная и утешительная фантазия.

Дэвон рассказал ей все, что знал о Коббе. Он припомнил, что мать его управляющего умерла родами. Это случилось за четыре года до появления на свет самого Дэвона. Ее звали Мэри Кобб. Любовница его отца.

– Ничего удивительного тут нет. Моя мать не смогла или не захотела жить одной жизнью с отцом, хотя я до сих пор не понимаю почему. Очевидно, ему нужен был кто-то на то время, что мать проводила в Девоншире.

В завещании его отца для потомков старого Кобба было оговорено исключительное право занимать должность управляющего в Даркстоун-Мэноре, буде они того пожелают. Очевидно, подобным образом Эдвард пытался загладить свою вину за то, что не признал сына, прижитого вне брака.

– Знаешь, о чем я подумала? Кобб потерял руку, спасая тебя и Клея, когда вы были детьми. Может быть, это еще больше его озлобило? – сказала Лили, размышляя вслух.

Она вспомнила гот день, когда нашла Кобба пьяным в его коттедже. “Дарквеллы – неподходящая компания для молоденьких девушек. Запомни: Дарквеллам доверять нельзя”, – предупредил он ее. Только теперь она поняла, что он, должно быть, думал о своей матери.

– Почему он все это оставил, как ты думаешь? – спросила она вслух, указывая на собранные в пещере сокровища. – Почему не взял все это и не сбежал? Он мог бы уехать куда-нибудь далеко-далеко и жить по-царски. И если уж на то пошло, почему он не убил Клея? Почему не добил его? Он же не мог не знать, что Клей в один прекрасный день все вспомнит!

Дэвон долго молчал, погрузившись в раздумье.

– Возможно, он вовсе не хотел никого убивать. Я думаю, он остался здесь, потому что ему просто некуда было идти. В сущности, кроме Клея и меня, у него никого на свете не было, никакой семьи.

Перед глазами у него всплыло чернобородое лицо Кобба. В ту минуту, когда он вылез из-за края утеса, оно было полно раскаяния.

Лили преследовало другое воспоминание: о том, как Кобб тащил ее за собой, выворачивая ей руки и не слушая просьб о пощаде, как привязал ее к скале Утопленника и оставил в наступающем приливе. У нее было доброе сердце, но она не могла заставить себя оплакивать смерть Кобба.

Время шло. Схватки стали терзать ее все чаще, но в кратких промежутках между ними Лили рассказывала Дэвону о своем отце, о детстве, а также то немногое, что помнила о матери. Щадя его чувства, она больше ни разу не закричала. Дэвон слушал, разминал ей плечи, спину, ноги, задавал вопросы или рассказывал о себе, чтобы отвлечь ее от мучений. Ни он, ни она не забыли того, что было между ними в прошлом, и Лили его не простила, но сейчас обоим казалось, что они вместе отправляются в большое плаванье, и все, что осталось на берегу, представлялось им мелким и незначительным.

– Ну же, кричи, – повторял Дэвон. Боль стала приходить затяжными волнами, заставляя ее корчиться и выгибаться, но Лили предпочитала страдать молча, судорожно ловя воздух широко раскрытым ртом: от этого вроде бы становилось немного легче. Сколько же ей еще мучиться? Она никак не могла унять дрожь в ногах, а в перерывах между схватками чувствовала себя обессилевшей, раздражительной и несчастной; когда Дэвон сказал ей, что все идет отлично, Лили злобно огрызнулась в ответ и тут же принялась со слезами на глазах просить прощения, пока новая схватка не обрушилась на нее, как шквал, и тогда он вновь стал уговаривать ее потерпеть.

В тот самый миг, когда она решила, что ее терпению пришел конец, и уже открыла рот, чтобы сообщить об этом Дэвону, что-то в ее состоянии изменилось.

– Дэв, – проговорила Лили задыхающимся шепотом, чувствуя, как то, что давило ее изнутри, медленно смещается книзу, – мне кажется, ребенок пошел.

– Не волнуйся, любимая, – предупредил он, присев на корточки у ее колен и следя за тем, как продвигается дело, – спокойно, не торопись. Я пока ничего не вижу.

Новый приступ, несмотря на болезненность, принес ей странное чувство, похожее на удовлетворение. Когда он миновал. Лили расслабленно откинулась на спину, сберегая силы, а Дэвон тем временем принялся старательно растирать ей икры, ни на минуту не прерывая свой успокоительный монолог.

– О Боже, – сказал он немного погодя, – мне кажется, я его вижу! Вижу, вижу головку! Ты можешь поднатужиться, дорогая?

Могла ли она поднатужиться? Да она не могла не тужиться! Обезумев от восторга, забывая от возбуждения даже о боли, Лили старалась изо всех сил.

– Ты правда его видишь?

– Вижу! Идет, идет! Уже видно лицо и волосы.., темные.., по-моему, каштановые. Тужься, тужься!

Лили с радостью последовала совету, наконец-то ощутив, что ее страдания небесполезны, что она действительно участвует в появлении ребенка на свет. Вот по ее телу прошла самая последняя, невероятно сильная судорога, и Лили с удивительной ясностью, словно видела все собственными глазами, представила себе, как продолговатое и безупречно сложенное тело ее ребенка выскользнуло из утробы. Это ощущение заставило ее рассмеяться сквозь слезы облегчения, неудержимо покатившиеся по лицу.

– Это мальчик, правда? Я точно знаю, что мальчик!

– Да, это мальчик. Он прекрасен. Посмотри на него, Лили!

– О Боже.

Да, это был самый прекрасный малыш на свете! Мокрый, красный, он заорал во всю глотку, едва появившись на свет, и принялся энергично вырываться из рук Дэвона. Лили разглядывала с жадностью его маленькие пальчики, у него был прелестный носик и пухлые губки. Он дрыгал ножками, и на них тоже были пальчики, крошечные и круглые, как горошины. От темени до пят все в этом ребенке было бесподобно.

Лили протянула руку Дэвону, и он сжал ее. Она так устала, что почти не могла двигаться, но ее охватило неудержимое ликование. Ее пальцы тонули в его сильном и теплом пожатии, в его глазах она увидала отражение своего собственного восторга. Но больше всего ее изумило то, что он плакал, плакал открыто и без стеснения.

– О, Лили, – повторял Дэвон, качая головой и держа на руке своего новорожденного сына, – как он прекрасен! И точь-в-точь похож на меня!

Глава 29

К рассвету ливень, всю ночь хлеставший зубчатые обломки скал у подножия утеса, перешел в мелко сеющийся дождичек и наконец утих. Берег заволокло серым туманом, который скрадывал все очертания и делал перспективу неясной, но над морем, на самом горизонте, виднелись ослепительно белые облака. Еще выше одна за другой гасли звезды. День обещал быть хорошим.

Дэвон вдохнул терпкий запах морских водорослей и прибитых к берегу штормом обломков древесины. Ничего не было слышно, кроме тихих и мерных вздохов моря. На него нахлынули воспоминания об отце, беспорядочные, но неотвязные, как шум прибоя.

В памяти Дэвона хорошо сохранился образ отца. Эдвард Дарквелл был высоким, сильным и красивым мужчиной, но его темно-каштановые волосы поседели после сорока. Он был порывистым и щедрым, глубоко порядочным человеком, но его мятущаяся душа, разрываемая на части противоречивыми страстями, не знала покоя, а мучительные перепады настроения не давали ему надолго утешиться мирными радостями семейной жизни.

Дэвон всегда знал, что пошел характером в отца. Мать говорила, что он все принимает слишком близко к сердцу. Клей считал, что его старший брат, как и отец, привязан к морю, потому что оно приносит им “успокоение”. Теперь Дэвон знал, что их с отцом объединяет кое-что еще. Тридцать лет назад Эдвард совершил грех супружеской неверности. Последствия этой измены разрушили семью и привели к гибели двух человек, одним из которых оказался его собственный сын. Порой возмездие заставляло себя ждать, но оно было неотвратимо. За грехи отцов приходилось расплачиваться детям.

На востоке, позади острых зубцов скал, все еще полузатопленных приливом, в небе показался бледный краешек солнечного диска. Волны приобрели пурпурно-зсленоватый оттенок, удивительный “павлиний” цвет, свойственный морю только в Корнуолле и нигде больше. Дэвон прислонился головой к шершавой внешней стене пещеры, чувствуя, как его охватывает неодолимая усталость. За его спиной внутри пещеры Лили и ребенок все еще спали под теплым меховым одеялом. На мгновение он позволил себе увлечься сладкой мечтой о чуде. Ему хотелось удержать их обоих, прожить счастливую жизнь вместе с Лили и сыном. Но чудесный сон рассеялся, когда в душе Дэвона заговорил бесстрастный и неумолимый голос совести, напомнивший ему о старых счетах, о все еще неоплаченном долге. Неужели в награду за собственную глупость, за слепоту и жестокость, за черные дела можно ждать исполнения своего самого заветного желания? Нет, в том мире, где жил Дэвон, надеяться на это было бы чистейшим безумием.

Над пещерой взмыла в небо ранняя чайка. Последняя звезда погасла в лучах зари. Этим удивительным майским утром, в первый день жизни своего сына Дэвон понял, что все во Вселенной так же упорядочение, как смена приливов и отливов. Ни одно деяние не остается без последствий, и его собственная судьба предрешена. От нее не уйти. Он медленно разогнулся и встал, в последний раз бросил взгляд на выступающие из морской пены обломки скал у себя под ногами и начал подниматься по каменным ступеням обратно, во чрево пещеры, где смутно виднелся мерцающий огонек фонаря.

* * *

Лили проснулась с ощущением пустоты и тяжести в голове, но уже через минуту ее охватило радостное волнение, не менее сильное, чем ночью, словно и не было перерыва на сон. Открыв глаза, она увидала сидевшего к ней боком Дэвона. Не отрывая восторженного взгляда от личика спящего младенца, он качал на руках Чарли, закутанного в тонкий муслин и теплый бархат. Лили окликнула его по имени и протянула ему руку.

Он поднял голову. Восторг на его лице уступил место иному выражению, смысл которого она сразу не смогла уловить. Не отводя взгляда, Дэвон подошел к ней. Ребенок захныкал. Лили выжидательно протянула к нему руки, улыбаясь и чувствуя, как радость переполняет все ее существо. Но молчание затягивалось, ее улыбка угасла, и страх пронзил ей сердце ледяной иглой.., как раз за миг до того, как Дэвон наклонился, передал ей младенца и отступил прочь.

Впервые в жизни взяв на руки сына, Лили тотчас же позабыла свои страхи, позабыла обо всем на свете, захваченная удивительным переживанием. Она уже обожала сына.

– Взгляни на него, Дэв! Нет, ты только посмотри! У него твои волосы. Подбородок, мне кажется, мой. Не знаю, чей это носик, но он чудесный!

Очарованная, Лили кончиком пальца коснулась носа ребенка, а потом сбросила меха, чтобы открыть грудь.

– Он уже проголодался! Да, мой маленький! Сейчас, сейчас! Вот так… Ты посмотри, он уже все умеет! Это так…

У нее не хватило слов, и она блаженно закрыла глаза. Чарли тем временем принялся мирно посасывать молоко из ее груди. Девять месяцев это крохотное существо обитало в ее утробе, а теперь она кормила его своим телом. Просто невероятно! Постигая великую гармонию природы. Лили не могла вдоволь налюбоваться совершенством дарованного ей чуда.

Чарли уснул прямо с открытым ртом, подняв к лицу сжатые в кулачки ручонки.

– Радость моя, – ворковала над ним Лили, целуя пушистую макушку.

Он крепко зажмурился, причмокнул губками и заснул еще крепче. Она поудобнее устроила его у себя на сгибе локтя и подоткнула муслиновую простынку.

– Начался отлив.

Лили подняла взгляд. Дэвон стоял в полумраке, там, куда не доставал теплый свет фонаря, и казался смутной, едва различимой тенью на фоне тьмы, сгущавшейся за его спиной.

– Который сейчас час, как ты думаешь?

– Ранний.

– Подойди поближе, Дэв, я тебя не вижу.

– Нас, наверное, искали всю ночь; перед рассветом я видел фонари на вершине утеса. Я сейчас поднимусь туда. Лили. Ты побудешь одна? Я скоро вернусь.

Она кивнула, вглядываясь в мутный сумрак.

– Но сначала я должен кое-что тебе сказать, – продолжал Дэвон.

Ей хотелось прикоснуться к нему, но он казался замкнутым и далеким.

– Я тебя не вижу, – повторила Лили. Он помедлил, но все-таки вошел в очерченный фонарем световой круг. Она приглашающим жестом похлопала по меховому одеялу рядом с собой. После странной, напряженной паузы Дэвон подошел ближе и сел рядом с нею. Лили чувствовала себя такой счастливой, такой довольной и умиротворенной, что его мрачная серьезность удивила ее.

– Я принял решение, – сказал Дэвон. Тревожное чувство заставило ее крепче прижать к себе младенца.

– Ты говоришь о Чарли? – спросила Лили, чувствуя, как кровь обжигающей волной приливает к лицу. Дэвон недоуменно нахмурился, и она пояснила:

– Я дала ему имя уже давным-давно. Так звали моего отца.

На мгновенье его глаза вспыхнули светом, он даже выдавил из себя слабую улыбку.

– Хорошее имя. Жаль, что я не был знаком с твоим отцом.

Решив оставить подробности на потом. Лили заставила себя задать главный вопрос:

– Так что за решение ты принял?

Дэвон ответил не сразу, и ее вновь охватил страх, а вслед за ним и гнев. Какая неслыханная жестокость: сообщить ей об этом прямо сейчас, когда она слишком слаба, чтобы оказать сопротивление, слишком…

– Я причинил тебе много зла. Лили. Я был несправедлив к тебе со дня нашей первой встречи. Ты была права насчет меня: с самого начала я хотел соблазнить тебя, не думая о последствиях. Ты дала мне все, а я взамен предложил тебе денег. А потом расщедрился и заменил простую плату за услуги “содержанием”.

– Я сама сделала выбор, – тихо поправила его Лили. – Ты не принуждал меня ни к чему такому, чего бы я сама не хотела.

– Это не правда. Но мы оба знаем, что это еще не самое худшее. – Он заставил себя сказать все до конца:

– Я думал, что ты стреляла в Клея, что ты пыталась убить его ради денег. Я верил в это. Теперь мне самому это кажется невероятным, просто непостижимым. Чудовищным. Я подошел так близко к последней грани.., к тому, чтобы убить тебя своими руками. – Его лицо было искажено страданием, но он упрямо продолжал говорить:

– Ты хотела выйти замуж за честного человека, а я не дал. Угрозами и обманом заставил тебя покориться. Я обошелся с тобою самым гнусным, самым подлым образом. Позаботился о том, чтобы ты была опозорена и унижена публично, на глазах у всех, а потом ушел и оставил тебя одну, бросил на произвол судьбы, прекрасно понимая, чем это грозит…

Дэвон умолк. Лили начала плакать. Смотреть на нес он больше не мог, но страшный список своих преступлений должен был огласить до конца.

– Если бы доктор Марш не объяснил мне все, я не стал бы тебя искать и ты погибла бы на болотах вместе с Габриэлем.

Он отвернулся и заговорил, обращаясь куда-то в темноту:

– Лили, я должен.., я считаю, что должен искупить свою вину.

Слезы неудержимо наворачивались ей на глаза, а руки были заняты. Пришлось вытирать их запястьями.

– Что ты хочешь сказать, Дэв?

– Теперь у меня появилась возможность исправить то зло, что я тебе причинил.

В его тихом голосе зазвучала железная решимость:

– Этот ребенок. Лили. Мой сын. Я отдаю его тебе. Он твой. Иди с ним куда хочешь, я не стану тебя удерживать. Ты в безопасности. Клянусь тебе.

Она судорожно прижимала к груди ребенка. Он принял ее молчание за знак согласия, но через минуту понял, что хочет знать наверняка.

– Долг оплачен. Лили? Этого довольно? Лили не могла говорить, она лишь кивнула и уложила Чарли на постель сбоку от себя, а лотом едва слышно прошептала:

– Да, этого довольно.

– Вот и хорошо.

Дэвон поднялся на ноги, в его голосе послышалась обреченность:

– Дело сделано.

Бросив взгляд через ее плечо на спящего младенца, он попытался улыбнуться.

– Все будет хорошо. Лили, с тобой все будет в порядке. Я понял, что все мы в этом мире получаем то, чего заслуживаем.

С этими словами он повернулся и нетвердым шагом удалился, словно растворившись во тьме.

Как только смолкли его тяжелые шаги, наступила полная тишина, нарушаемая лишь прерывистым шепотом моря да тихим, неглубоким дыханием спящего ребенка. Лили обвела глазами темную пещеру, словно ища опоры в ее мощных гранитных стенах. Она беспокойно задвигалась, чувствуя, как тяжело стучит в висках кровь, с каким трудом, замирая после каждого удара, бьется сердце. Ей пришлось крепко зажмуриться, подавляя в себе чувство злого торжества, голос темного, чуждого милосердию ветхозаветного возмездия, твердивший: “Да, это справедливо, пусть Дэвон понесет не меньшую утрату, чем та, что пришлась на мою долю. Теперь мы квиты”.

"Будь великодушна, Лили, прости того, кто так тебя обидел”.

В глубокой тишине высокий надтреснутый голос слышался так ясно, будто Меро находилась рядом с нею в пещере. Лили даже показалось, что она видит свою дорогую благодетельницу, видит, как та, раздувая морщинистые щеки, покуривает трубку и щурится на огонь.

«Смягчи свое сердце, дитя мое»

– Но он причинил мне столько зла! – возразила она себе в оправдание. – Он думал обо мне худо, Меро. Все, что он сейчас сказал…

"Что толку в гордом одиночестве? Отринь свою гордыню, дитя мое, и ты будешь счастлива”.

Чарли глубоко вздохнул и вздрогнул всем телом, но вскоре успокоился и вновь мирно уснул, прильнув к матери. Она любила его безоглядной, всепоглощающей любовью и отдала бы за него жизнь, ни минуты не раздумывая. Чувствует ли Дэвон то же самое? Она в этом не сомневалась.

"Ребенок – это дар. Он замыкает круг. Лили”.

Круг. Они с Дэвоном и Чарли составляли круг. Лили поняла, что гнев и обида, желание поквитаться за пережитое предательство обрекают ее на бесконечную и бесплодную вражду. Однажды она уже простила Дэвона; ее тело растаяло в его объятиях и простило вопреки воле разума. Тогда ей стало стыдно, а теперь она устыдилась собственного стыда. К тому же он ведь сам отдал ей Чарли! Свой самый бесценный дар. Сердце Лили открылось, и она простила. Он любит ее, и она его любит, с прошлым покончено. Она принадлежит ему, и ее ребенок тоже.

Лили улыбнулась сквозь слезы и вдруг широко зевнула. Она так устала! Как бы ей не уснуть, как продержаться, дожидаясь возвращения Дэвона? Ей столько нужно ему сказать! Она нежно поцеловала Чарли в висок и уставилась на самое темное место в пещере, туда, где скрылся Дэвон, приказывая себе не спать и ждать.

Но через минуту ее ресницы отяжелели. Хоть бы Дэвон захватил с собой какой-нибудь еды, когда вернется: она умирала с голоду. Это была ее последняя связная мысль, вскоре Лили крепко уснула, по-прежнему с улыбкой на устах.

* * *

– Она сейчас будет! Уже спускается, – провозгласила леди Алисия, выплывая на террасу в зеленовато-голубом муслиновом платье, атласных башмачках и шляпке с ленточками, словом, в пышном убранстве подружки невесты. – Она сказала, что закончит еще одно дело и сразу придет.

Известие о том, что невеста запаздывает, было воспринято присутствующими по-разному. Клей пожал плечами и сделал знак Алисии присесть рядом с ним на оттоманке. Леди Элизабет вернулась к прерванному увлекательному занятию: она держала на руках внука и теперь вновь принялась ворковать над ним. Фрэнсис Морган расправил плечи и удвоил усилия, стараясь занять жениха светским разговором. Преподобный Хэтти сказал “гм”, а Дэвон, нарушив только что данное матери обещание, возобновил хождение взад-вперед перед террасой.

Все сошлись во мнении, что погода стоит как по заказу. И в самом деле, лазурное море сливалось по цвету с безоблачным небом, а на середине небосвода ослепительно сияло полуденное солнце, жаркое, как поцелуй. Прекрасный день для венчания. Вся терраса утопала в цветах: тут были ящики с бальзамином и тамариском, розовато-лиловые фуксии в подвесных корзинках, благоухающий мирт в громадных глиняных горшках, герань и лихнис, девонширская наперстянка и великолепные фальмутские орхидеи, гортензии и нежные камелии.

Мужчины заметили, что из-за цветочного изобилия на террасе шагу ступить негде, женщины кивнули и улыбнулись в ответ, чувствуя себя польщенными.

– Ну что ж, Дэв.

Жених перестал беспокойно метаться.

– Ну что ж, Фрэнсис.

– Где вы собираетесь провести медовый месяц? Дэвон просиял.

– Съездим в Пензанс на пару дней. Лили там никогда не бывала.

– Всего на пару дней?

– Мы не можем оставить Чарли с кормилицей на более долгий срок, – счастливо улыбнулся Дэвон. – Нам будет его не хватать.

Фрэнсис улыбнулся в ответ. Дэвон исподтишка бросил на него изучающий взгляд. Две недели назад Клей вспомнил, почему он раньше так недолюбливал Фрэнсиса Моргана. Оказалось, что тот передергивает в карты. Во всяком случае, один раз смухлевал в таверне у Джона Полтрейна еще в девяносто втором году. Оказалось, что у Клея поистине слоновья память.

– Значит, настоящий медовый месяц у вас будет позже? – поинтересовался Фрэнсис.

– Ну да, когда Чарли подрастет. Мы думаем отправиться в Грецию или в Италию.

Лили мечтала увидеть Италию, сам Дэвон горой стоял за Грецию. Он по неосмотрительности рассказал ей, что полуостров Пелопоннес, по словам очевидцев, напоминает Корнуолл, и теперь готов был откусить себе язык, потому что Лили то и дело подшучивала над ним, утверждая, будто исключительно по этой причине он и хочет ехать в Грецию. Разумеется, это была не единственная причина, просто для него она оказалась самой главной.

Преподобный Хэтти, высокий и тощий деревенский викарий в парике с косой в сетке, опять сказал “гм”. Дэвон бросил матери многозначительный взгляд; поняв намек, она подошла к священнику и принялась его отвлекать. Преподобный Хэтти имел доброе сердце, но он был человеком старой закалки и не мог по достоинству оценить всю прелесть участия грудного сынишки жениха и невесты в свадебной церемонии. По совести, он должен был бы осудить появление этого ребенка на свет, однако самим своим присутствием как будто благословлял младенца. Да, преподобный оказался в затруднительном положении.

Сам того не замечая, Дэвон покинул Фрэнсиса посреди разговора и вновь принялся расхаживать взад-вперед. Куда подевалась Лили? Он бросил взгляд на дом. Две пары любопытных глаз следили за ним из окна библиотеки. Заметив его, они тотчас же скрылись за шторой.

Дэвон поднялся на террасу, перешагивая через две ступеньки, и вошел в дом.

– Гэйлин! – окликнул он конюха в ту самую минуту, когда тот бросился наутек, таща за собой Лауди.

Оба остановились и виновато взглянули на хозяина.

– Нам хотелось посмотреть, – признался Маклиф. Его щербатая улыбка была неотразима.

– Так почему бы вам не посмотреть снаружи?

– Вот здорово! Очень мило с вашей…

– Лауди, где Лили?

– Она на конюшню пошла, сэр.

– На конюшню? Какого черта ей там понадобилось?

– Не знаю, сэр.

– Ну так пойди и приведи ее. Быстро! Лауди торопливо присела в поклоне и выбежала из библиотеки. Дэвон вышел на террасу.

– Слушай, почему бы тебе не присесть? Успокойся, выпей пунша, – Клей, ухмыляясь, поднял свой бокал. – Думаешь, она сбежала из-под венца? Струсила в последний момент и бросила тебя?

Не обращая на него внимания, Дэвон взглянул на часы. Двенадцать сорок.

– Может, она заметила твой жилет? – предположил Клей. Алисия захихикала, и это еще больше раззадорило его. – Увидела и поняла, что не сможет прожить всю жизнь с человеком, который способен напялить такую штуку на свою собственную свадьбу.

Дэвон с сомнением оглядел свой жилет.

– А что, собственно, тебя смущает?

Но он и сам не мог удержаться от улыбки. Алая парча была совсем не в его вкусе, он выбрал этот жилет, чтобы хоть немного скрасить уныние своего парадного черного камзола. Лили его еще не видела, но Дэвон был уверен, что этот жилет должен ее рассмешить. Вот только где же она?

– Не понимаю, чего ты так волнуешься? – продолжал Клей, упиваясь собственным остроумием. В этот день ему впервые разрешено было встать с постели и выйти на воздух, поэтому настроение у него было отличное. – В-вы же друг друга хорошо знаете, – и он задвигал бровями с недвусмысленным намеком.

Алисия сделала ему строгое замечание, но не удержалась и опять захихикала, испортив все впечатление.

– Я вам это припомню, – грозно пообещал Дэвон, – в сентябре, когда будет ваша свадьба. Вы еще пожалеете!

Клей и Алисия покатились со смеху, хотя ему пришлось при этом схватиться за бок. Они находились как раз на той стадии безумной влюбленности, когда любое, хоть чуточку забавное замечание в обществе друг друга представляется уморительно смешным.

Дэвон покачал головой. Глядя на них, ему самому хотелось смеяться. Но куда же все-таки запропастилась Лили? Уж слишком долго ее нет. Может, и вправду что-то случилось?

Леди Элизабет вернулась на свое место, покинув преподобного отца, и вновь принялась забавляться с внуком. Мидж, ее крошечный песик, выглядел растерянным. Подойдя к матери, Дэвон спросил:

– Как Чарли?

– Прекрасно. Но, по-моему, он мокрый.

– Давай я его возьму.

Она неохотно передала ему ребенка. Дэвон с улыбкой взглянул на сына, ощущая уже знакомый прилив радости и гордости. Чарли исполнился уже месяц от роду, и Лили сшила для него свадебный наряд из лимонно-желтой фланели с вышитым голубым узором по воротнику, как будто нанесенным тонкой кисточкой.

Да где же она?

– Сейчас я ее приведу, – сказал он решительно.

– Но, Дэв…

– Нет, я пойду.

Он повернулся, держа на руках Чарли, и направился за угол, к конюшне.

Лили и Лауди неподвижно стояли спиной к нему посреди утоптанного копытами лошадей конюшенного двора. Дэвон растерялся. Чем они могут быть заняты? Услыхав его шаги, они обернулись, и тут он увидел за их пышными юбками сидящего на земле с высунутым языком Габриэля.

Лили приветствовала Дэвона ослепительной улыбкой, но тотчас же на ее лице появилось виноватое выражение.

– Прости, я… Я всех задерживаю, верно?

– Ничего страшного, – Дэвон передал ребенка Лауди и поцеловал руку Лили. – Как ты прекрасна!

Он впервые видел ее элегантно-простой свадебный наряд из розового шелка, отделанный серебристым кружевом по рукавам и низкому вырезу на груди. Ее густые волосы были красиво уложены на затылке французским узлом. Высокая грациозная фигура временно приобрела более солидный вид, но ничуть не утратила привлекательности.

– Ты тоже прекрасно выглядишь, – вернула комплимент Лили, весело подмигнув, и он горделиво выпрямился в своем ярко-алом жилете. – Меня все ждут? Прости, я хотела, чтобы Габриэль тоже присутствовал на церемонии, – добавила она, покраснев.

– Конечно, он должен присутствовать! – мужественно согласился Дэвон.

– Но я не сообразила, что ему понадобится столько времени, чтобы туда добраться. Он отдыхает.

Оба взглянули на тяжело дышащего пса. Он завилял хвостом и весело оскалил зубы.

– А ты ему говорила, что Мидж его ждет? Это должно его подстегнуть. Лили возмутилась.

– Сколько раз я должна повторять, Дэв: Габриэль не влюблен в это.., существо, которое твоя мать называет собакой!

– Ну, как знать, как знать! Любовь слепа, дорогая моя. И слава Богу, что это так. Можно сказать, нам очень повезло.

Лили подошла к нему и обвила руками его шею.

– К тебе это не относится, – прошептала она с улыбкой. – Мои глаза широко открыты.

Дэвон поцелуями заставил их закрыться, шепча что-то на ухо Лили. Лауди ничего не могла расслышать, сколько ни старалась, зато ее собственные глаза широко раскрылись, да и рот тоже, потому что хозяин с хозяйкой, обнявшись прямо посреди конюшенного двора, тесно прижимаясь друг к другу, начали целоваться всерьез. Ей стало еще интереснее, когда хозяин, войдя во вкус, принялся хватать хозяйку за все места, но Тут появился этот тощий старый священник с лошадиной челюстью и все испортил.

– А ну-ка хватит, хватит, разойдитесь! – возмущенно прогремел преподобный Хэтти, широкими шагами пересекая двор.

Лили и Дэвон расцепили объятия без особой спешки и без малейшего смущения.

– Живо марш в дом!

Бесцеремонно выхватив ребенка у Лауди, священник свободной рукой сделал повелительный жест.

– Живо! Марш! Если через десять минут родители этого малыша не будут законно обвенчаны. Бог мне свидетель, он вообще останется сиротой!

Дэвон удрученно пожал плечами.

– Вы правы, преподобный отец. Человек обязан исполнить свой долг, как бы тяжек он ни был.

Он опять со смехом притянул к себе Лили и поцелуями заглушил ее попытку возмутиться.

– Никаких нежностей, пока не обвенчаетесь, – наставительно и строго произнес священник. – Хотя теперь это уже не имеет значения, – тут же добавил он, взглянув на младенца у себя на руках.

Маленький Чарли зачарованно уставился на него в ответ.

Габриэль с трудом поднялся на ноги и неторопливым, величественным шагом направился к дому во главе процессии. Лили и Дэвон пошли за ним, держась за руки.

– А ты кто такая? – осведомился преподобный Хэтти, оглянувшись на Лауди.

– Лавдэй Ростарн, ваша милость, – пропищала та. – Вы меня будете венчать на следующей неделе с Гэйлином Маклифом, – пояснила она.

– А что, у тебя тоже есть ребенок?

– Вот уж нет, – отмахнулась Лауди, зардевшись от смущения. – Я же не такая, как эти двое, что не могут друг дружку не лапать, – гордо провозгласила она, кивнув на парочку, бредущую впереди. – Нам с Гэйлином… – тут ей пришлось умолкнуть из страха соврать священнослужителю.

– Пока еще везет, – закончил за нее преподобный Хэтти, угадав с ходу. Лауди усмехнулась.

– Ну, это как знать, ваше преподобие, но вам бы, ей-богу, лучше поспешить за этими двумя.

– Это почему же, мисс Ростарн?

– Да разве не ясно? Сами держите на руках ребенка, а еще спрашиваете! За ними глаз да глаз нужен, вы только посмотрите, что они творят!

И действительно, нечестивая парочка вновь принялась на ходу обниматься и целоваться.

– Будь я на вашем месте, – посоветовала Лауди, – я бы поторопилась, а не то к будущей весне у них опять ранний чертополох вырастет.

Примечания

1

Доисторические сооружения в виде каменных глыб, образующих круглые или квадратные ограды.

(обратно)

2

Анкер – старинная мера жидкости, равная 31 литру.

(обратно)

3

Виги – политическая партия либерального толка, возникшая в Англии в конце 70-х годов XVII века.

(обратно)

4

Окружные судьи в Англии рассматривают на месте случаи мелких правонарушений, а дела о более серьезных преступлениях передают суду присяжных

(обратно)

5

Около четырех с половиной метров

(обратно)

Оглавление

  • Часть вторая ХОЗЯИН (продолжение)
  •   Глава 15
  •   Глава 16
  •   Глава 17
  •   Глава 18
  •   Глава 19
  •   Глава 20
  •   Глава 21
  •   Глава 22
  •   Глава 23
  • Часть третья ДАР
  •   Глава 24
  •   Глава 25
  •   Глава 26
  •   Глава 27
  •   Глава 28
  •   Глава 29
  • *** Примечания ***