КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 443726 томов
Объем библиотеки - 623 Гб.
Всего авторов - 209167
Пользователей - 98662

Впечатления

DXBCKT про Фрай: Мой Рагнарёк (Фэнтези: прочее)

Читая эту книгу, я вполне понимаю тех читателей, которые «клянут автора» во всех смертных грехах (мол «исписался(лась)» и такое прочее). Действительно — после прочтения всех частей «Лабиринта Эхо» (или «Ехо»?) , данная книга может показаться несколько... несколько... иной)). Причем субъективные «претензии» тут несколько противоречивы, однако (справедливости ради) все же стоит сказать что это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ДРУГАЯ КНИГА про всем известного (и почти всеми любимого) ГГ.

Ввиду этого (не совсем печального) обстоятельства, «ссылаться» на непохожесть «уже привычных рамок» и предпочтений все же не следует. Я (лично) рассматриваю эту часть, как «некий бонус» к основной СИ (которого вполне могло бы и не быть). И пусть все происходящее отдает некой шизофреничностью и дикой эгоцентричностью (где ВЕСЬ МИР только и делает «что вертится» вокруг ГГ), но нам «никто ничего не обещал», и поэтому все (наши) субъективные претензии не совсем «к месту».

Эта книга (как кстати и «Гнезда химер») описывает не очередное «приключение сэра Макса» (где все злодеи будут неименумо изобличены и наказаны, все тайны рассказаны, а вся «камра» выпита). Данное обстоятельство уже само по себе «нарушает такой уютный мирок» (знакомый нам по книгам этой СИ).... здесь действительно нет «привычных друзей», всего этого (дико уютного) города (с его «почти узнаваемыми» мостами и улицами), и магией которая не вызывет презрительной усмешки от вполне взрослого читателя.

Так что как раз именно этим (как я думаю) и объясняются все «проблемы чтения» данной части. Да и автора можно понять — ведь растягивать «до бесконечности» уже привычный образ, тоже никак не возможно, вот он и «решил сломать нам привычный кайф», словно «иной выход» не грозит нам скукой и обыденностью «уже приевшейся» СИ...

Что же в итоге? Удалась ли автору эта задумка? Не знаю... с одной стороны субъективных претензий «накопилось немало», с другой... да и … бог с ним (с сюжетом)) Читаем! Все же читаем и не раз)) А что непохоже... так может в этом (как раз) «и изюминка»? Кто знает?)) В защиту этой части скажу лишь одно — на момент очередного разочарования от жизни (когда «работа-дом, работа-дом») и читать что либо не хочется просто органически... эта книга «сделала мне хорошее настроение»)) Весь секрет чтобы «читать» не для крутого финала или ожидания «субъективных побед»... просто читать — что бы читать)) В любом случае, все эти «суетливые метания и хождения по брошенному всеми миру» (по факту) окажутся в итоге чем-то большим

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Loris-1977 про Снежная: Приватный танец для Командора (Космическая фантастика)

Хроники дрэйкеров - истории которых нельзя пропустить.
Благодарность и уважение автору.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Loris-1977 про Снежная: Печать Раннагарра (Любовная фантастика)

Вся серия Месть, однозначно, когда то будет экранизирована.
Зажигательная история.
Рекомендую

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Loris-1977 про Снежная: Иллюзия бессмертия (СИ) (Эротика)

Шикарная книга, читаю с огромным удовольствием.
Саша молодец, дай бог ей здоровья.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
медвежонок про Никонов: Вселенная Марка (Боевая фантастика)

Нудная космоопера с потугами на юмор. Жалкое подражание Поселягину.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Теплова: Опричник (Боевая фантастика)

Арина Теплова ты с головой своей тупой дружи. И сдохни под забором

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ИванИваныч про Ходаницкий: Рунный путь (СИ) (Боевая фантастика)

Мне одному кажется - или здесь какая-то ошибка? Вместо третьей части Ходаницкого выскакивает ссылка на совсем другого автора "Лора Дан" с книгой "путь"... Одно при этом только непонятно - и нафига мне "этот путь", когда я хотел "совсем другой?))

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Последняя война (fb2)

- Последняя война (а.с. Мир Волкодава: Время беды-1) 773 Кб, 407с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Андрей Леонидович Мартьянов - Марина Кижина

Настройки текста:



Мартьянов Андрей Последняя война (Мир Волкодава: Время беды-1)

Автор искренне благодарит:

Марину Михайловну Кижину — соавтора,

Алексея Игоревича Семенова — консультанта,

Марию Васильевну Семенову — основателя проекта и консультанта,

Сергея Владимировича Казакова — за постоянную моральную поддержку

и мастерскую группу историко-реконструкторской игры "Русь в огне" (Саратов, 1998)

В тексте использованы стихи

Ларисы Бочаровой (Екатеринбург)


В скриптории холодно, палец у меня ноет. Оставляю эти письмена, уже не знаю кому, уже не знаю о чем. Stat rosa pristina nomine, nomina nuda tenemus.

Умберто Эко. "Имя розы"

Предварение

Письмо Эвриха Иллирия Вера, смотрителя анналов Истории Обитаемого Мира книжного хранилища при тетрархии города Лаваланга, что в Аррантиаде, к божественному басилевсу аррантов, Царю-Солнцу Каттону Аврелиаду, ныне благополучно царствующему

Слава тебе, басилевс!

Изыскивая по твоему, о царственный, приказу сохранившиеся до наших дней сведения об эпохах, давно минувших, а особливо помня о твоем интересе к тайнам, сопряженным с событиями Последней войны, я не могу остановить внимания на удивительном событии, происшедшем со мною во время разбора стариннейшей части библиотеки Лаваланги, коя вплоть до моего назначения смотрителем пребывала в запустении и небрежении.

Теперь я старик, времена веселой юности давно канули в бесконечной череде лет и ушли за грани зримого мира, однако я сохраняю в себе силы, поспешествующие служению на благо и во славу Аррантиады и ее повелителя. Посему, когда прокуратор Лаваланги Ариген Благочестивый вверил моему попечению старинную библиотеку, я вместе с помощниками немедленно приступил к трудам: здание было восстановлено и подновлено, построены новый скриптории и хранилище, затем же пришла очередь осмотреть содержащиеся на древних полках сокровища Знания и поместилища Истины. Найдены считавшиеся пропавшими летописи времен басилевса Аристокла, рукопись поэмы Фивана Герия "Хрустальные слезы", коя ныне отправлена тебе, владыка, в Арр, и сотни прочих драгоценных манускриптов. Признаться, я был бы склонен просить моего господина наказать прежнего смотрителя за столь варварское обращение с вверенными его попечению документами, но сей маломудрый муж ныне пребывает там, где гнев царственного уже не настигнет его…

Пять седмиц назад, когда восстановление библиотеки было почти закончено, воля случая направила меня и присланных прокуратором Аригеном каменщиков к замурованной грубым кирпичом нише, — вероятно, когда здание стало разрушаться, недобросовестные скрипторы пытались таким образом укрепить стены. Едва кладка оказалась разбита, выяснилось, что ниша некогда являлась частью общего хранилища, и средь каменного крошева да зломерзкой грязи рассмотрел я несколько сгнивших пергаментов, полдесятка отдельных листков, на которых ничего разобрать теперь невозможно, да три относительно недурно сохранившихся тома в прохудившихся переплетах. Клянусь богами Белой горы, я своими руками оторвал бы, голову болвану, до моего прихода надзиравшему за библиотекой! Смею надеяться, за пределами нашего мира. Незримые отыщут способ проучить нерадивца.

Первоначально я решил, что найденные гримуары не подлежат восстановлению и, к счастью, не содержат в себе ничего интересного, — мельком пробежавшись по расплывшимся от сырости начальным строкам, я заметил нардарские слова и буквицы. Увиденные мною страницы, были всего лишь отнюдь не занимательными записками путешественника, много десятилетий назад посещавшего Аррантиаду. Отдав рукопись молодому скриптору Геониду, я занялся более насущными делами, совершенно позабыв о находке.

Неизбежно подходя к восьмому десятку лет жизни, приходится оказывать должное уважение ночному отдыху. Каково же было мое негодование, когда Геонид вскоре после полуночи, в одной легкой тунике и без сандалий, ворвался в мою комнату и начал трясти за плечо, вскрикивая: "Почтенный Эврих, проснись! Проснись же!"

Отчитав со всею строгостию мальчишку за вероломство и непочтение к старости, я, однако, вопросил Геонида, чем же вызвано столь возмутительное его поведение. В ответ он выложил передо мною один из найденных фолиантов.

— Хроника Последней войны! — на едином дыхании выпалил скриптор. — И… словом, тут написано про Самоцветный кряж! Про Небесную гору!

Отдыха я был лишен надолго. Вместе с Геонидом, минувшим вечером догадавшимся внимательно просмотреть рукопись и найти в ней то, что ускользнуло от моего взора, мы просидели до рассвета, разбирая текст. Стало понятно, что манускрипт составлен не одним человеком, но несколькими, что он изобилует рассказами людей, больше двух с половиной столетий назад самолично участвовавших во всех трагических событиях, связанных с пробуждением Неназываемого, нашедшего свою гибель лишь совсем недавно…

Полагаю, ты, о басилевс, помнишь наши беседы в Арре, когда я рассказывал тебе о путешествиях, совершенных в молодости, и знакомствах с преинтереснейшими людьми, средь которых были как просвещенные мудрецы великих государств, так и варвары дальних и малоизвестных земель. Особо заинтересовала тебя, владыка, повесть о человеке, носившем имя Волкодав, с коим судьба свела меня шестьдесят лет назад, в 1521 году по общему счету, в пределах города кнесов Галирада. Муж сей, исполненный множества похвальнейших добродетелей и бесконечно памятный моему сердцу, происходил из народа венное, что обитают на полуночном закате материка, именуемого Длинной Землей. Именно с Волкодавом у меня связано воспоминание о поразившем сердце Самоцветных гор бедствии, про которое ты, безусловно, наслышан. Уж не ведаю ныне, жив ли Волкодав, пронеся на плечах тяжесть стольких лет, а если и покинул смертную юдоль, то в каких кругах Вселенной обитает… Теперь же, обнаружив старую хронику, я получил нить, способную бесповоротно распутать узел слухов, преданий и домыслов, связанных с начавшейся в древнейшие эпохи историей, окончательному завершению которой я стал свидетелем во времена дружбы с помянутым сыном племени Серых Псов.

Впрочем, я еще составлю для тебя отдельную повесть про сего варвара, продолжающую прежние, уже поведанные мною за время наших продолжительных бесед в Арре. Сейчас следует перейти к самой сути моего нежданного открытия и обратить твои, о царственный, мысли к жестокой правде о Последней войне и породивших ее первопричинах, сколь удивительных, столь же и ужасных.

Рукопись датирована 1320 годом, но, как стало заметно, она впоследствии многократно дополнялась более поздними вставками и некоторыми документами той неспокойной эпохи. Главнейшим ее автором является некий нардарец, возродивший вслед за событиями Последней войны правящую династию конисата — Драйбен Лаур-Хелък из Кешта. Некоторые части были впоследствии написаны. верховным Учителем Веры из священного города Меддаи, знаменитым аттали Фарром атт-Кадиром. Есть приписки от имени некоего варвара из племени горных вельхов по имени Кэрис и некоторых других, неизвестных доселе хронистов, включая, к величайшему моему удивлению, дальнего родича Волкодава, жившего за двести лет до рождения моего старинного друга. Имя сего венна — Зорко, из рода Серых Псов.

Во время прочтения манускрипта перед моими глазами прошла длинная череда лиц давно умерших людей, гремели отзвуки бесцельных и жестоких сражений, веяло иномировым холодом, порожденным черными тайнами прошлого. Но для того чтобы, непосредственно ознакомить тебя, господин, с рукописью, я обязан напомнить о предшествовавших Последней войне достопамятных событиях.

Старые, очень старые, невероятным чудом сохранившиеся хроники неизвестных ученых мужей, живших в древние времена, повествуют о великой трагедии, свершившейся почти шестнадцать сотен лет назад.

В те годы мир был красив и зелен. Повсюду меж людьми царило согласие и благоговейное богопочитание, златоперые птицы сидели на деревьях, издавая дивные трели, золото было не дороже свинца, а хлеб раздавали каждому голодному (да и голодных-то тогда наверняка не было…). Сын не шел войной на отца, дочери вначале почитали матерей и лишь потом — отцов, оружие было одной только забавой для доблестных мужчин и бесценным украшением… Цвела Аррантиада в блеске и величии своем, величайшие мудрецы Шо-Ситайна беседовали о незыблемости бытия и строении Вселенной, фрукты Мономатаны были сладки и сочны, сегваны приходили в чужие земли лишь для торговли и знакомств с ближними племенами, неся на своих кораблях не головы драконов, но клювы лебедей…

И вот благостные века окончились. На землю пришла беда со стороны, вечного звездного неба. Вначале луны затмили друг друга, уступив место черной луне, затем же над западным горизонтом зажглась багровая звезда. Начали сгущаться тучи, застилающие небеса, но все одно — черные облака по краям были подсвечены. красным ядом пришедшей извне напасти.

Арранты первыми поняли, в чем состоит опасность. Басилевс Аррантиады, выслушав предостерегающие речи звездочетов, отослал своих гонцов ко всем государям мира, о которых ему было известно. Но…

Ранним утром, при восходе солнца, тысячу пятьсот восемьдесят два года назад свершилось то, что изменило облик мира.

Померк небесный светоч, над всеми землями, лежащими что средь океана, что на ледяных краях его, прокатился тяжкий гром, мелькнула в неизмеримой вышине огненная тень, видом схожая с наконечником копья невероятных размеров, и спустя несколько мгновений земли Западного материка оказались сим копьем поражены.

Дальние предки венное, нарлаков, саккаремцев и многих других племен узрели в тот миг лишь вздымающийся над их вотчинами купол белого огня, разорвавший небеса и окрасивший их лазурный цвет в краски безжизненного мрамора, после же сменившую огонь черную тучу, простершуюся с заката на восход, от края до края, увидели лесные пожары, пересохшие реки, бунтующий океан и черную от пепла траву.

Никто не знал, что произошло. Поколение свидетелей катаклизма вымерло быстро, оставив после себя слабых и болезненных детей. Оставшиеся вопрошали: "Упала Небесная гора. За что боги послали нам столь тяжкое испытание?"

Столетие Черного неба пережили немногие. Когда воздух очистился, люди принялись возрождать утраченное, однако Золотой Век никогда не вернулся. А в наш мир пришла неведомая сила, изгнанная из Верхней Сферы, обители богов…

И эта сила дремала под горами вплоть до 1320 года.

Такова история, о царственный, и никто не в силах ее изменить. Теперь, когда опасность, исходящая от Повелителя Небесной горы, минула, мы стали забывать уроки прошлого и пребываем в уверенности: чужое зло не вернется. Но вдруг наша самоуспокоенность принесет лишь погибель в будущем? Не след аррантам, извечным хранителям мудрости, выбрасывать из памяти трагедии давних лет, полагая, что берега Благословенного острова навсегда останутся неприкосновенными и благополучными…

Итак, я переписал для тебя, басилевс, рукопись Драйбена из Кешта начисто, сопроводив своими комментариями и некоторыми разъяснениями. Осмелюсь думать, что столь важный документ эпохи Последней войны не пройдет мимо твоего внимания и разъяснит многие загадки, на которые у нас поныне не было ответа.

Вторую часть обновленного манускрипта я перешлю в столицу через несколько седмиц, едва скрипторы закончат копировать текст на новый пергамент.

Да хранят тебя боги. Великолепный!

Подписал собственноручно Эврих Иллирий Вер.

Лаваланга, 17 день месяца Льва 1582 года по счету от начала эпохи Черного неба.

Часть первая. Приближение

Cecedit de coelo Stella magna…

[И упала с неба большая звезда… (лат.)]

Глава первая. Волк без стаи

— Великий хаган! Великий хаган?

Гурцат медленно, даже преувеличенно медленно оглянулся. Он не повернул голову, не скосил глаза, а развернулся всем туловищем. Повелитель Вечной Степи не забывал, что любое его движение должно быть значительно, должно иметь некий смысл. И любую новость, будь она хороша или дурна, следует принимать с развернутыми плечами, встречая ее грудью, будто копье или саблю врага.

Владыка молчал. В его узких, широко поставленных глазах даже самый искушенный саккаремский придворный не сумел бы прочитать ничего, кроме выражения безмятежности, а может быть, отчасти скуки.

Гурцат ждал слов нукера, стоявшего в страже этой ночью. Повелитель не произнес и звука, лишь почти незаметно для глаза шевельнул пальцами. Это было разрешение. Скорее, приказ — «говори».

Нукер не смел глядеть прямо на хагана ("Как же его имя? — немного нахмурился Гурцат. — Я его видел, это точно. И чапан на нем цветов моего охранного тумена… Неважно!") и сейчас, упав на колени, находился рядом с опущенным пологом юрты. Дальше пройти было нельзя, особенно простому воину. Да что воину! Даже сотники и тысяцкие не осмеливались входить в жилище вождя более чем на три шага. А ступать на белую кошму, разостланную возле подушек, разрешалось только самой старшей и мудрой жене, шаману Саийгину — выходцу из того же становища, что и Гурцат, — да немногим десятитысячникам.

"Ну? — мелькнула мысль у Гурцата. — Если ко мне прибежал простой нукер, значит, новости важные. А главное — его пропустила стража и сотник Ховэр не встал на его пути…"

— Великий хаган. — Нукер говорил сдавленно, по-прежнему глядя в ковер, лежащий у порога юрты. — В трех полетах стрелы отсюда замечены знамена Худук-хана, Борхойн-батора и…

— А ты что здесь делаешь? — Гурцат мгновенно понял, о чем идет речь, однако решил напомнить обычному воину охранной тысячи, где тот находится и с кем разговаривает. Не след нукеру врываться в ханское жилище. Если ты великий хаган! — не будешь строг с ничтожными, тебя перестанут слушаться туменчи. — Отчего не передал своему сотнику?

Владыка вдруг вспомнил имя нукера — Менгу.

Ховэр взял его в охранную тысячу совсем недавно — дней двадцать пять назад. Менгу был высок ростом, силен, а самое главное — приходился великому хагану Гурцату дальним родственником по матери, происходившей из становища-кюрийена Байшинт. Не то сын, не то племянник ее двоюродной сестры.

Менгу, согласно законам, выдержал почтительную паузу и, приложив ладони ко рту, сказал:

— Если разрешит Великий, скажу, что увидел гостей первым. — Нукер запнулся, произнося слово «гостей». — Был в дальнем разъезде, в одиночку. Если бы поскакал к сотнику — гости успели бы подойти к твоей юрте. Все ханы едут вместе. У каждого пять охранных десятков. Пять с половиной сотен всадников.

"Ага, — хмыкнул про себя Гурцат. — Еще шестеро не приехали. Значит, у меня будет шесть верных десятитысячников. И каждый получит свой улус на новых землях. А с этими одиннадцатью будет разговор…"

— Что ты еще видел? — вопросил хаган более спокойно. Он решил, что наказывать Менгу не за что — нукер лишь доказал свою преданность. И все равно придется напомнить большому сотнику Ховэру, чтобы вначале расспрашивал гонцов, а уж затем впускал в юрту.

— Они без кибиток, — отрывисто говорил Менгу, не отнимая ладоней от лица. — Без рабов.

"Значит, подарков ханы не везут, — прикинул Гурцат. — Отлично!"

— Ховэр! — вполголоса произнес великий хаган. Казалось бы, речь повелителя была тише шелеста ковыля в степи. Но его услышали.

Легко отстранив полог юрты, в маленьком теплом войлочном жилище повелителя, словно ниоткуда, появился человек, называемый у мер-гейтов большим сотником. То есть командиром личной охраны великого хагана, его гвардии тысячи лучших бойцов, лучников, наездников… Ховэр был очень мал ростом, даже на взгляд мергейтов — древнего и великого степного племени кочевников. Ховэр напоминал четырнадцатилетнего ребенка как по сложению, ширине кости, так и по лицу, хотя сотнику было не меньше тридцати пяти весен. Но в то же время именно Ховэр доставил великому хагану несколько малоприятных мгновений, победив его прошлым летом в потешном состязании на саблях, а затем обставив в бою на ножах великого батора Техьела.

Даже непонятливый, чужой для Степи человек не мог не заметить разницы между Ховэром и Менгу. Пускай последний был куда шире в плечах и выше большого сотника почти на две головы, на в то же время… Ховэр смотрел на Гурцата прямо, не склоняя головы. В его глазах ни в коем случае не могло читаться вызова или надменности — одна покорность. Но покорность гордая, как у безгранично чтящей хозяина и столь же безгранично ненавидящей его врагов злой собаки.

— Ховэр, — столь же тихо сказал Гурцат, — поднимай полутысячу. Пусть окружат мою юрту, дома жен и ближних. Кроме вождей племен, никого ко мне не пускать. Гостей принимаем в большой белой юрте, возле священного столба бога войны. Пусть приведут белого коня и привяжут его там.

Великий хаган перевел свой безразличный взгляд на Менгу, который по-прежнему стоял на коленях, положив руки ладонями вниз на ковер, и добавил:

— Этому — десять плетей. Чтобы впредь не забывал свое место. За каждую плеть даешь ему в подчинение человека из охранной тысячи. После наказания этот человек будет десятником. Его десяток встанет на охране белой юрты перед рассветом. Сам Менгу должен будет прийти ко мне.

— Сделаю, — чуть поклонился Ховэр. — Слово хагана — слово Отца Неба.

Большой сотник, пятясь, мелкими шажками покинул юрту. Но прежде него, не желая оскорблять взгляд владыки, ушел Менгу. Он успел пробормотать только:

— Благодарю хагана… Это великая честь.

Гурцат услышал его слова. И сумел перехватить короткий и осторожный взгляд Менгу. В черных зрачках нукера светилось искреннее счастье.

Все ханы (или, как их называли иноплеменники, нанги) Вечной Степи — главы кочевых племен — знали, что в священную ночь весеннего полнолуния хаган Гурцат будет разговаривать с богами. Боги скажут, следует ли мергейтам идти дальше, в земли Заката и Полудня, или восстанавливать разрушенные пришельцами с Вечного океана кюрийены, возрождая древний уклад.

Никто не смел помешать хагану разговаривать с Небом-Отцом, Землей-Матерью и их бесчисленными сыновьями-духами. Ни один кочевник, принесший клятву повелителю, не имел права войти этой ночью в пределы его лагеря. Нельзя мешать человеку, приближенному к незнаемым силам, общаться с богами.

Но Гурцат всего седмицу тому разослал гонцов по Степи. Посланники от его имени говорили так:

— Хаган племен мергейтов решил, что каждый из ханов может войти в священный круг, встретиться с предками и покровителями наших равнин. Тогда на общем совете и решится судьба народа. Хаган ждет гостей в ночь полной луны, после заката дневного светила.

Только ближайшие родичи Гурцата и вдобавок самые верные его тысячники, прошедшие через войну с меорэ, полуночными лесовиками и непобедимой конницей солнцеликого шада Саккарема, ответили:

— Пусть хаган решает без нас. Мы — лишь верные его слуги. Что скажет Гурцат после священной ночи — будет законом не только человеческим, но и законом богов.

С другими было иначе. Худук-хан, глава рода шайбани, услышав речи гонцов, не стал покорно склонять голову перед знаком повелителя Степи.

Он ответил так:

— Хаган разослал слово по Степи. Видать, Гурцат полагает, что стоит ему чихнуть, и в других кюрийенах все начнут кашлять. А его советник, этот проклятый чужеземец с волосами белыми, как крылья моли, начал слишком много себе позволять. Однако Гурцат предложил говорить с богами. Я, ведущий свой род от прародителя мергейтов, принимаю приглашение. Решено — я еду. И со мной отправятся старшие сыновья. Пусть учатся мудрости у богов…

И улыбнулся Худук-хан гонцу. Нехорошо улыбнулся. Посланник, взяв свежего коня, тотчас ускакал дальше оповещать иные улусы. Стих быстрый постук копыт, и из-за тканного золотом полога появилась старшая жена хана Худука, вождя всех шайбани.

— Люди рассказывают, — тихо проговорила госпожа Алакчинь, — будто у хагана Гурцата не два уха, но две сотни. Зачем было произносить такие слова перед лицом его посланника?

— Посланника?! — искренне возмутился Ху-дук и даже покраснел от злости. Перед лицом? Ты о чем говоришь, женщина? Не перед лицом, а перед шакальей мордой! Я не боюсь человека, которого мы по своему недомыслию избрали хаганом, а уж тем более не могу страшиться сплетен падалыциков, которых он набрал в свои тысячи!

Спокойная чарующая речь прекрасной Алакчинь не изменилась:

— Гурцат выпил воды из реки власти. Из отравленной реки. Теперь он будет пить лишь из этого источника…

— Ну и что? — буркнул Худук. — Обопьется и лопнет. Никто, ни один хан, ни единый вождь на памяти наших отцов и матерей, не требовал от шайбани слепого подчинения. Да, когда явились проклятые меорэ, понадобился вождь. Однако теперь опасность минула. Земля-Мать не потерпела на своем лике чужих сыновей.

— Тебе не нужна слава? — чуть приподняла изогнутую бровь жена. Алакчинь по-прежнему стояла у полога, опустив глаза и почти не шевелясь. Едва заметно двигались одни ее губы. — Не нужны новые земли?

— Зачем? — яростно вытаращился Худук и ударил ладонью по кошме. — Степь прокормит еще пять поколений! Или пятьдесят пять! Так было всегда — так и останется! Никто не хочет менять древние законы, и я не буду. А Гурцат сам себе готовит погребальный костер! Эй, Тули. — Хан развернулся ко входу в юрту. — Тули! Сюда!

И добавил уже тише, не глядя на Алакчинь:

— Пойди прочь…

Госпожа неслышно скрылась за занавесью. Ни один воин хана не должен знать, что глава племени советуется с женщиной.

Вбежал молодой нукер, ничем не отличавшийся от прочих. Разве что шапка была украшена тремя перьями, а не одним. Единственный знак отличия, который хан позволил носить своим сыновьям.

— Тули, — Худук говорил быстро и зло, — собери полусотню воинов. Послезавтра мы должны быть у хагана Гурцата. Он позволил мне говорить с богами.

— Слушаю, отец, — низко склонился Тули и, повернувшись, вышел из юрты. Показывать спину вождю шайбани имели право лишь трое старших его детей да престарелый слепой отец…

"Что мог задумать Гурцат? — Худук-хан опустился на толстый, сложенный в три слоя войлок, машинально раздул саккаремский кальян и глубоко втянул в себя сизый, пахнущий благовониями дым. — При моем отце, деде или прадеде общий вождь Степи (когда такового избирали!) не приглашал других говорить с богами вместе с ним. Каждый из ханов беседовал с предками в своем кюрийене… Если Гурцат просто хотел видеть всех вождей, он мог собрать Большой Круг. При чем здесь боги? На Кругу решаются вопросы земные. Теперь хаган обещает, что каждый из гостей встретится с силами, которые за пределами нашего мира… Если Гурцат дал слово, так оно и произойдет. Каким бы ни был хаган, обвинять его в бесчестии права нет ни у кого. Только что это может значить?.. Говорить с богами…"

Следующим днем Худук-хан и его старший сын Тули в сопровождении пяти неполных десятков воинов племени шайбани покинули свой улус и отправились вниз по руслу реки Идэр к Полудню. Там, в полутора дневных конных переходах, стояли белые юрты хагана.

* * *

Всадников было одиннадцать.

Уже после заката, однако до времени, когда багровый край полной луны показался над ковыльными холмами Степи, копыта их лошадей ударили о серую утоптанную землю за первым кругом шатров, окружавших временное пристанище повелителя. Никто не боялся, да и стоит ли воинам Степи опасаться избранного ими же повелителя? Более наблюдательные отцы племен заметили, что все лошади нукеров Гурцата оседланы, костры пылают ярко, а бойцы Непобедимой тысячи хагана сидят возле огня и как будто ждут.

Чего ждут?

Великий хаган Гурцат, сын Улбулана, воитель, которому шаманы всех родов Большого Круга предрекли быть первым среди равных и обречь пришельцев из-за моря на гибель, обещал. Значит, все сбудется по его слову. Ханы будут говорить с богами. Каждый вождь племени знал: нарушить слово — обречь себя на общее осмеяние и бесчестие по всем кочевым равнинам от Саккарема до полуночных веннских лесов, от рубежей Северных Врат до перевалов, ведущих в таинственный и почти сказочный Нарлак.

Ни Худука, вождя шайбани, ни Эртая, седобородого отца племени хагийнов, ни Борхойн-батора, молодого, но уже чтимого в поднебесных степях воина и владыку улуса Эрэн-Хото, не смутили косые взгляды ничтожных псов, прислуживающих лисе Гурцату. Но коли простой нукер смотрит на хана чужого племени, в его глазах разве должно читать насмешку? Приятно ли вождям слышать за спиной покашливания, вот-вот готовые обратиться в смех? Какой богатырь Степи вытерпит даже косвенное оскорбление?

Одиннадцать ханов не видели и не слышали многого. А вернее — не хотели напрягать слух и вглядываться в темноту. Они были уверены в себе, своих родичах, старших сыновьях или младших братьях, ставших лагерем в половине полета стрелы от кюрийена Гурцата на берегу бурного и шумного Ид эра. В полнолуние весной, когда год растет и готов принести новый урожай, новые победы и новое потомство, когда Небо-Отец и Земля-Мать сближаются, порождая новую жизнь, нужно ли класть руку на рукоять сабли, заслышав рядом грубоватый смешок чужого нукера?

Сегодня великая ночь. Боги подскажут, как быть дальше.

…В тысяче шагах конного хода от белой юрты Гурцата, скрытая холмом, на котором пылал огонь, охраняемый тремя шаманами и посвященный Лазоревому Отцу, укрывающему мир своим невесомым куполом, ждала знака конная полутысяча. Копыта лошадей загодя обвязали тряпками, замотали им морды, чтобы ни одна низенькая, но быстрая и выносливая лошадка не фыркнула или не заржала в ночи.

Полутысячей командовал младший брат большого сотника Ховэра по имени Амар.

Шаманы на вершине холма всматривались в темноту.

Рядом со становищем Гурцата споро разбивали легкие походные шатры приближенные гостей ха-гана. Когда владыки племен поговорят с богами, им нужно будет отдохнуть…

Стража возле юрт одиннадцати ханов не была выставлена. Кого страшиться?

Большой сотник, худощавый и низкорослый, обходил лагерь. Говорил с сотниками, перебрасывался одной-двумя фразами с командирами десятков, чуть кивал простым воинам… Лишь у одного костра Ховэр задержался.

— Менгу-батор? — тихо позвал приближенный хагана. — Подойди…

Сидевший на простой серовато-коричневой кошме воин с бронзовым знаком десятника на груди вскочил, чуть поежился и повел плечами так, будто болела спина, и подбежал к Ховэру, стоящему в тени. На узком лице большого сотника оранжево мерцал отблеск огня.

— Ты знаешь, что делать. — Ховэр не спрашивал и не утверждал. Он просто говорил. Его интонацию было невозможно распознать. — Когда луна взойдет, я жду тебя. Остальные десятники тоже придут.

— Да, господин, — кивнул Менгу и как-то странно замялся. Несколько рубцов от камчи еще горели на его коже, но… Бывший нукер, а теперь волею хагана десятник Непобедимой тысячи вдруг ощутил тихий, незаметный страх, свернувшийся внутри него, будто мышонок в гнездышке полевки. Не страх битвы, дальнего похода или ночного налета на саккаремский поселок — разве воин станет пугаться своего предназначения? Менгу леденили кровь видения грядущей ночи. Ночи священнодейства. Времени, когда боги приходят на землю говорить с великими.

Пускай этими великими и являются смертные…

— Что? — Лицо Ховэра не помрачнело, оставшись по-прежнему непроницаемой маской, какие обычно привозят торговцы из далекого Шо-Ситай-на. — Ты слышал приказ хагана. Неужели мне нужно его повторять?

Повторить приказ? Закон Степи гласит: если тебе повторили приказ, ты умираешь тотчас. Тебе приставят ноги к затылку, сломают хребет, и ты навсегда уйдешь из кругов этого мира к звездному небу. Почему так случается? Очень просто; разве хану нужен воин, которому нужно повторять слова дважды?

Менгу понял свою ошибку и заново поклонился Ховэру.

— Кто даст мне факел? — Разум новоиспеченного десятника мгновенно нашел ответ на короткое и, как кажется, вовсе неугрожающее слово "правой руки" Гурцата. Действительно, никому из людей, обязанных зажечь костры вокруг белой юрты, не сказали, кто принесет огонь.

Вопрос Менгу был понятен Ховэру. Возле палатки хагана и шатра, где Гурцат собирал Большой Круг Степи, костры не горели. Эти две юрты — маленькую и большую — обегало окружье жилищ ближайших слуг, жен и родичей хагана. За ним, шагах в тридцати, стояла вторая цепь юрт, также замыкавшаяся в кольцо, кибитки и юрты тысячников, сотников и полусотников. Третье, и самое плотное, кольцо, границу кюрийена-становища, составляли палатки простых воинов. Приказом Гурцата этой ночью костры можно было разжигать только здесь.

— Я сам вынесу огонь, — безразлично ответил Ховэр. — Огонь будет… Много огня. И сейчас, и потом.

Большой сотник развернулся на каблуках своих замечательных, мягких саккаремских сапог и неслышно, ровно бестелесный дух, исчез в темноте, скрывавшей нутро лагеря. Ховэр ушел туда, где хаган Гурцат принимал гостей.

Тихонько пощелкивали ветви сухого кустарника, брошенного в костер. Над головой, будто первые снежинки, загорались все новые и новые звезды, прогоняя до грядущего дня последние красноватые взблески заката. От реки тянуло сырым, но приятно пахнущим водяной пылью ветерком. Очень далеко, ближе к полуночным землям саккаремского шада, бурлила непроглядная тьма, изредка посверкивая синеватыми зарницами, — видать, там собиралась гроза.

Полная тишина. Обычно шумный военный лагерь хагана молчал. Все ждали. Никто не смел мешать повелителю Гурцату говорить с богами.

Ждал и Менгу.

Вначале над восходной стороной степи редкие облачка, парящие в поднебесной выси, засветились цветом крови. После же окрасились в серебро, сменившееся желтоватыми лучами. Край полной луны показался над холмами.

Менгу по давней привычке, данной ему погибшим в веннских лесах отцом, ощупал оружие и медленно встал.

— Теперь командует сотник, — сказал он притихшим воинам своего десятка, первого маленького отряда, который ему доверил хаган. — Меня не ждите.

Нукеры промолчали. Они знали, что делать, когда десятник уйдет.

Менгу бесшумно скользнул во тьму. Невзрачная серенькая юрта осталась за спиной. Второй круг жилищ, третий… Сапоги мягко ступают по черной в ночи земле. Светлое пятно впереди. Белая юрта, в которой собирается Круг.

Маленький красный огонь. Справа от полога шатра хагана. Приглушенные голоса — тяжкие, будто свинцовые. Похоже, ханы недовольны Гурцатом.

— Кто? — Тихий вопрос из темноты.

— Менгу, десятник Непобедимых…

— Иди за мной. — Лица не видно, один силуэт. Однако голос знаком. Ховэр? Еще несколько шагов. Спотыкаешься о груду веток. — Оставаться здесь. Ждать.

— Да, господин, — на всякий случай прошептал Менгу и застыл. Может быть, придется стоять до рассвета. Охранять покой хагана. И в нужное время зажечь священный огонь, который скажет любому: Гурцат закончил говорить с богами…

Одинокий степной волк, бежавший по своим волчьим делам, неожиданно остановился на гребне холмистой гряды и посверкивающими зелеными глазами оглядел кольцо огней, опоясавшее кюрийен человеческого вожака. Ветер донес нехороший запах. Так обычно пахнет травимый стаей сайгак.

Волк почему-то тявкнул, опустил хвост и побежал в сторону от оранжевых точек костров. Он испугался. Чего — сам не знал.

— Зачем война нашему народу? — горячился молодой Борохойн-батор. — Три года воины не слезают с седел! Сколько людей полегло в лесах на полуночи? Сколько жизней забрали болота и болезни? Я не пойду за тобой, хаган!

"К утру он не будет хаганом, — мельком подумал Худук, сидевший справа от Гурцата. — Если все скажут: "Войне не быть" — нам, мергей-там, больше не потребуется военный вождь. И все вернется. Гурцат вновь станет равным среди равных…"

Владыки племен были приняты хаганом прохладно, но уважительно. По праву избранного Гурцат сам рассадил гостей так, чтобы никому не было обидно. Рядом с ним устроились не доблестные воины, как это случалось обычно, а наиболее старшие и мудрые. По левую руку — Эртай, чье лицо было украшено бесчисленными белыми шрамами и серебряной бородой, свидетельствовавшей о многих прожитых веснах. Справа, возле руки, почти бок о бок с хаганом, на расшитой золотом шелковой саккаремской подушке громоздился толстяк Худжирт, уже пятьдесят лет водящий под своей рукой большое племя киренов — еще одно колено степного народа мергейтов.

В глубине юрты, за спиной Гурцата, можно было рассмотреть человека, обликом никак не напоминавшего мергейта. Мужчина лет тридцати, высокий и постоянно улыбающийся углом рта. Ханы, увидев его, недовольно морщились и посматривали куда более высокомерно — явившийся зимой в становище Гурцата чужеземец всего за несколько лун превратился в советника степного вождя. Говорят, человек, пришедший с Заката, был мудр и владел даром волшебства, но разве можно допускать на Большой Круг чужака?

Однако хаган решил, что его новый друг, происходящий родом из безвестного Нардара, где люди строят каменные дома и никогда не кочуют, предпочитая постоянно жить на одном месте, обязательно должен присутствовать. Именно он посоветовал Гурцату созвать ханов нынешним вечером. Он только лишь посоветовал…

…Становище Худжирта располагалось у самого подножия гор. Состарившийся и раздобревший с возрастом хан не хотел ехать в немыслимую даль только затем, чтобы увидеть Гурцата. Кто он такой? Да, разбил коричневокожих дикарей, пришедших на лодках к побережью. Да, запер остатки этого странного племени на Лисьем полуострове. Взял добычу на границах Саккарема и раздал воинам, не обделив никого. А потом… Зачем Гурцату потребовалось вести свои тысячи на полночь?

— И я не пойду, — замотал головой Худжирт после быстрой и невыдержанной речи Борохойн-батора. Молод он еще и лишняя горячность не избыта. — Весна нынче теплая, зима была снежная. Степь расцвела, значит, будет приплод у скота. Прокормимся и без Саккарема!

— Двенадцать тысяч воинов, мужчин, которые могли кормить свои семьи, ушли в вечность за последние три весны, — добавил Худук. Его место тоже было почетным — сразу за вождем киренов. — Зачем новые смерти? Во имя чего? Золота? Его нельзя съесть! Рабов? К чему они в Степи, когда любой мергейтский мальчишка знает, как управляться с табунами?

Гурцат молчал. Он признавал право ханов высказать свои мысли. Однако почему никто, даже умудренный восемью десятками весен Эртай, не может увидеть круги, идущие по воде? Меорэ, пусть и многочисленные, но слабые, оказались той последней каплей, которая вызывает оползень в холмах. Ничто не вечно, даже Степь. Худжирт твердит, что грядущий год будет богат урожаем трав, потомством лошадей, овец… У него в улусе, наверное, так и случится. Но кто встанет за прибрежных мергейтов, кочующих у восходных берегов Великого океана? Разве не их становища были выжжены и разграблены меорэ? Не их ли скот был угнан, жены и дети захвачены в рабство, а у мужчин из всего достояния остались только сверкающие под солнцем сабли, которые они принесли хагану, горя желанием отомстить пришельцам?

Как бы то ни было, за три года войны меорэ разгромлены. Не меньше трети пространств Степи разорено, выжжено, а на месте бывших кюрийе-нов сейчас одни пепелища… Там никто не сможет жить по крайней мере пять лет. Дальняя часть Степи доныне занята остатками "племени, пришедшего из-за моря", — неуловимыми летучими отрядами пучеглазых, курчавых и беспощадных меорэ, слишком быстро приспособившихся к жизни на чужой земле. Маленькие улусы никогда не будут чувствовать себя в безопасности.

"Они винят меня за поражение в полуночных лесах… Думают, будто я нарочно загнал войско в гнилые болота и отдал на растерзание лесовикам с белой кожей и светлыми глазами? — думал Гурцат, лишь краем уха прислушиваясь к разговорам Большого Круга, сводившимся к одному — война кончена, хаган нам теперь не нужен, а коли вновь появится опасность, тогда и будем решать. — Меорэ пришли, но они пришли не только к нам, в Степь. Нашествие затронуло и земли Саккарема, и людей с полуночи. Начался водоворот, будто на весенней реке возле гор. Одни племена сгоняют с насиженных мест другие, особенно там, где кончается Степь и начинаются леса. Третьи выходят в Степь и пытаются жить за счет грабежей дальних, маленьких улусов и кюрийенов… Грозит беда, и никто не хочет этого понять".

— Хош! — Гурцат неожиданно для своих гостей хлопнул себя ладонью по колену и повторил: — Довольно!

— Ты знаешь наши слова и мысли, — проскрипел Эртай, старейший из старейших. — Скажи, зачем нужен поход в полуденные земли? К чему мне и другим ханам отдавать тебе своих воинов?

Гости замолчали. Все-таки Гурцат пока оставался избранным ими хаганом и его слово могло многое изменить.

— Под моей рукой, — как всегда, медленно и тихо начал Гурцат, убедившись, что все одиннадцать пар глаз смотрят на него, — три тумена. Тридцать тысяч лучших воителей…

В Кругу прошел ропот. Как же, разве воины хагийнов, шайбани или киренов хуже, чем его псы? Или Гурцат намеренно собрался оскорбить вождей?

— Молчите. — Хаган дождался, пока гости успокоятся. — Скажу так: из трех туменов лишь четверть принадлежит к моему роду. Кем являются остальные, вы знаете?

— Знаем, — почти прошептал Эртай. — Эти трусы, вместо того чтобы умереть защищаясь, прибежали к тебе за помощью…

— Неправда, — покачал головой Гурцат. — Скажи, Эртай, разве люди твоего кюрийена, стоящего глубоко в Степи, смогли бы выдержать натиск незваных гостей? Разве твое племя оборонило бы себя?

Старик промолчал. В узких щелочках его глаз читалось одно упрямство. Какое дело Эртаю, главе рода хагийнов, до каких-то побережных становищ?

Гурцат продолжил:

— Я могу лишь благодарить заоблачных богов за то, что они вразумили вождей Большого Круга и заставили их объединиться против общей опасности. Мы потеряли часть земель, большинство моих воинов теперь изгнанники, не способные кормить сами себя и оставшихся в живых родичей. Что скажут вожди, если тумены поднимутся и пойдут на вас войной? Вот ты, Худжирт-хан, сказал, будто год будет урожайным. Для твоего улуса — будет. Но не для моего. Как мне на своих землях кормить триста сотен воинов и двадцать тысяч их женщин, старцев и детей?

Беловолосый чужеземец, не произнесший пока ни слова, едва заметно пошевелился. Видимо, это означало, что он одобряет слова хагана.

— Ты сам принял их под свою опеку! — ответил толстяк. — И ты не прав. Степняк-мергейт никогда не поднимет меч на сородича. Пусть таковой и происходит из другого кюрийена.

— Хочешь пойти и взять силой земли Саккарема — иди, — воскликнул Борохойн-батор. — Но без нас! Кто сказал, будто держит раскрытую ладонь над тремя туменами? Пусть эти тумены принесут тебе Саккарем на золотом блюде!

Некоторые вожди Круга засмеялись. Каждый понимал, что взять могучий Саккарем тридцатью тысячами воинов, пусть и лучших, невозможно. Шад, сидящий на золотом троне в Мельсине, невероятно силен. Когда два года назад, в разгар нашествия меорэ, дошли вести с полудня о том, как непобедимая конница шада сбросила обратно в море пришельцев, все вожди Степи хлопнули себя по колену и сказали: "Хош! — Хорошо!" Настоящих воинов следует уважать.

Гурцату больше не верили. Вначале, сказав слово, открывшее Большой Круг, хаган попытался добиться желаемого своей властью, коей его наделили три весны назад эти же самые вожди.

Ему ответили:

— Золотого Сокола Степи избранному вождю дарует Круг. И Круг его может забрать обратно. Это была не скрытая ничем угроза. Золотой Сокол уже многие века хранился в скрытом от всех капище в горах, бессменно охраняемый шаманами. Сей знак высшей власти над Степью вручался вождю, который в момент великой опасности имел достаточно мудрости, чтобы объединить рассеянные племена мергейтов и повести их за собой. Ныне Золотой Сокол украшал древко знамени Гурцата. Хаган не собирался расставаться с ним. Ибо только он один (да немногие приближенные) понимал, что беда не минула Степь, а лишь затаилась на недолгое время.

Перед Большим Кругом Гурцат встретил первую волну недоверия. Теперь следовала вторая, еще более ожесточенная.

Вожди племен, удрученных долгой войной, не желали слушать о продолжении походов. К чему воевать с Мельсиной Саккаремской? Много потерь, мало выгоды, как уже случилось год назад в лесах. Да и солнцеликий шад не оскудел воинской силой. А что побережье разорено да Лисий полуостров по-прежнему в руках пучеглазых меорэ… Гурцат ближе всего к границе, пускай и разбирается. И не стоит угрожать мощью своих туменов, составленных из беженцев с берега Великого океана.

— Тогда, — проронил хаган, глядя куда-то вдаль и одновременно на каждого из вождей, — пусть ханы примут у себя, в своих кюрийенах, мужчин и женщин из прибрежных родов. Дадут им земли, пастбища, скот… Это будут доблестные воины, способные лишь обогатить ваши становища. Либо я пойду в поход на полдень, а вы возьмете к себе семьи моих нукеров. Когда вернусь, я возмещу ваши потери…

— Когда он вернется? — снова взвился Борохойн-батор, обращаясь не к хагану, а к вождям. — А если Гурцат не вернется никогда? ТТТяд Мельсины могуч, что для него три тумена? Посмотрите, сколько земель на побережье! Почему бы воинам хагана Гурцата не вернуться обратно и не начать возрождать свои кюрийены? Заодно и засевших на Лисьем полуострове меорэ добьют!..

— Верно! Правильно говорит! Земли чисты! — Сразу несколько ханов подняли свои голоса. Однако Гурцат вытянул руку ладонью вперед, и возбужденные речи стихли. Он еще оставался хаганом, и другие вожди по вековечному закону обязаны были подчиняться.

— Земли чисты? — прищурился Гурцат. В его голосе послышалось раздражение. — Ты, Борохойн, был там? Видел выжженный ковыль? Пересохшие колодцы? Пастбища, превратившиеся в соляные поля, после того как меорэ разрушили каналы водоотводов? Как там жить?

— Прибрежники сами покинули отцовские земли, напугавшись черномазых пришельцев, — сморщился молодой батор. — Пускай сами и выкручиваются. Их женщин я могу принять, но только новыми женами своих нукеров. А то, что ты говорил, — не по закону. В каждом кюрийене мужчина имеет право брать жен из другого становища. Но чужие воины приносят разлад в род. Я сказал!

— Хош! Хош! — поддержали ханы. — Чужаки не нужны!

— Они не чужаки, — внезапно повысил голос хаган. — Они такие же мергейты, как и вы! Разве мергейт когда-нибудь отказывал в помощи соседу?..

И тут хагана перебили. Гурцат понял, что это предвестие близкого конца его власти над Степью. Когда говорит повелитель, никто не вправе вставлять свое слово.

— Замолчите! — Бородатый Эртай поднял руку, будто владыка. Он не замечал пепелящего взгляда Гурцата. — К чему ненужные споры? Помочь — поможем. Дадим скот, дадим войлок и бурдюки с кумысом. Однако людей из других племен не примем. Я приехал сюда говорить с богами. С людьми я уже поговорил… И понял, что хаган перестал быть защитником Степи. Луна, наверное, взошла. Шаманы уже бьют в бубны. Сейчас каждый пойдет разговаривать с Отцом-Небом и Матерью-Землей. А завтра утром Большой Круг решит, нужен ли родам мергейтов хаган. Или Золотого Сокола придется отправить обратно в горы, а хан Гурцат будет волен делать все, что ему заблагорассудится. Хош! Я сказал.

— Хорошо, — неожиданно быстро согласился хозяин юрты. — Вы желаете говорить с богами?

— Да! — горным обвалом скатился общий ответ.

— Боги тоже хотят увидеть вас, — усмехнулся Гурцат. — Ховэр! Пусть нукеры принесут угощение гостям, прежде чем мы пойдем к священному столбу и увидим белого коня!

Большой сотник, незаметно появившийся из полумрака, склонился перед хаганом и произнес:

— Твоя воля. Великий, — воля богов.

Гурцат неслыханно уважил пришедших к нему вождей. Некоторые ханы даже углядели в том подтверждение его покорности Большому Кругу: деревянные чашки были принесены гостям не рабами, как обычно, а нукерами хагана. Да что нукерами! Сотниками! У каждого на шлеме или шапке красовались орлиные перья!

Запенилось в сосудах жирное кобылье молоко, налитое всем из одного бурдюка. Хаган выпил первым — старый обычай: никто не заподозрит хозяина дома в намерении отравить приехавших к нему. Впрочем, Степь уже многие годы не помнила случая любого убытка или поношения, причиненного гостям, — будь то в ханской юрте или жалкой кибитке овцевода.

Молчаливый советник хагана питье не принял. Ему, высокоученому нардарцу, было противно кобылье молоко. Человек просто переводил взгляд с одного гостя на другого да поигрывал каким-то маленьким, неприметным камешком, который перебрасывал из ладони в ладонь. Камень постепенно начинал едва заметно светиться изнутри.

Лишь пригубив угощение, седоволосый Эртай поднял руку.

— Не следует сейчас пить чашу до дна, — надтреснутым голосом сказал хан. И верно: кумыс был пьянящим, перебродившим. — Нашему разуму должно оставаться незамутненным. Хаган. — Эртай повернулся к Гурцату. Последний заметил, что старик не удостоил его при обращении даже кивком. Нет больше хагана. Слова одни… — Пора идти. Ночное светило высоко. Боги не станут ждать смертных.

— Верно, — произнес Гурцат, закрывая глаза. Хаган Степи уже увидел все, что ему требовалось. У входа в юрту замерла неприметная тень — пришел шаман Саийгин. Насторожен. Выжидает. — Нельзя испытывать терпение Заоблачных.

Чужеземный советник Гурцата два раза громко кашлянул и сжал в кулаке свой камешек. Владыка Степи теперь знал, как поступать дальше.

Хаган сделал вид, что желает встать, как-то неловко задел локтем бронзовую подставку со светильником, и лампа, покачнувшись, соскользнула с треноги и упала на белую кошму. Фитилек угас, захлебнувшись в хлынувшем потоке растопленного жира.

Темнее в шатре не стало — вдоль стен было расставлено еще много светильников. Однако принесшие хмельное питье воины хагана, почтительно стоявшие за спинами гостей, поняли знак.

Первым кинжал выхватил большой сотник Ховэр. Одновременно с ним обнажил оружие Техьел-батор. Потом и остальные.

Старый Эртай умер мгновенно. Нож прошел у него меж ребер, пониже левой лопатки, рядом с хребтом, поразив утомленное долгими годами сердце вождя хагийнов.

Техьел, которому достался толстый Худжирт, ударил не слишком удачно. Во-первых, у хана далекого улуса киренов была надета кольчуга под чапаном. Во-вторых, Худжирт успел вовремя рвануться в сторону, с резвостью, удивительной для его дородного тела. Воин хагана настиг тонко запищавшего от внезапно свалившегося на него ужаса толстяка одним прыжком — Худжирт пытался уползти к выходу.

Не зря Техьел по прозвищу Плешивый считался лучшим бойцом на ножах. Человеческому глазу было не различить, как он, сбив левой ладонью с головы Худжирта войлочную шапку, схватил хана за волосы, резко отдернул его голову назад, сделал правой, сжимавшей нож рукой, два надреза, а за ними и третий, рассекший шейные позвонки за кадыком.

— Он далеко не ушел! — зачем-то выкрикнул батор, поднимая голову толстяка и бросая ее к ногам неподвижно сидящего на подушках Гурцата. Хаган даже не посмотрел на Техьела.

В полумраке никто не обращал внимания на нардарца, который по-прежнему не двигался с места. Словно его не интересовали кровь и смерть. Только почему-то один из его сжатых кулаков был светлее — будто советник скрыл в ладони маленькую, но яркую лампу. Тусклый пульсирующий свет пробивался меж его пальцев.

Из одиннадцати ханов быстро умерли семеро, зарубленные или зарезанные верными нукерами Гурцата: старики и вожди, которые давно променяли боевое седло на кожаные подушки и мягкие саккаремские перины в своих юртах. Воевали сыновья, а ханы отдавали приказы да во время войны следили за благочинием в своих улусах.

Еще двоих убили сразу после того, как ошеломленные гости смогли взяться за оружие, отобрать которое даже при входе в юрту хагана никто не имел права. Сотники Гурцата ударили со спины, не дожидаясь, пока враги повелителя повернутся к ним лицом. Шакалу — смерть шакала.

Гурцат слегка напрягся и с большим трудом подавил желание самому вступить в бой, когда увидел, что сильный и молодой Борохойн-батор избежал первого удара и, обнажив саблю, зарубил одного из нукеров. Борохойн всегда был замечательным воином. Вождь Эрэн-Хото с семнадцати лет дрался рядом с другими ханами против меорэ, ходил под водительством Гурцата в полуночные земли и сумел вывести из мрачных лесов и непроходимых топей свою тысячу почти без потерь… Хаган пожалел, что Борохойн не остался с ним.

Много честолюбия, еще больше упрямства и столько же гордости. А умом боги его обделили…

— Брось саблю! — Гурцату не требовалось перекрикивать нукеров, окруживших Борохойн-батора. Голос повелителя должен быть различим и во время пылевой бури, и среди раскатов грозы. Сотники услышали, да и Борохойн не оказался лух.

— Грязный безухий пес! — прорычал воин из Эрэн-Хото, держа изогнутый клинок перед собой. Нукеры хагана не осмеливались нападать на человека, с которым говорит владыка Степи. — Эта кровь никогда не будет смыта с твоих рук!

Крови было действительно много. Белая кошма, расстеленная на полу юрты Гурцата, покрылась бесформенными багровыми пятнами. Брызги разлетелись на стены, подошвы сапог приближенных хагана оставляли грязные коричневатые следы на снежном войлочном покрывале… У ступней Гурцата лежала голова Худжирта. Глаза умершего хана были полуприкрыты и смотрели на бойню безразлично. Худжирт уже говорил с богами, как и сулил Гурцат.

— Отдай оружие, и я оставлю тебе жизнь, — твердо сказал хаган. — Я обещаю.

— Что ты обещаешь? — яростным криком перебил его Борохойн. — Вся Степь теперь узнает, как ценить твое слово! Навоз стоит дороже!

— Не дороже, — покачал головой Гурцат. — Я обещал, что каждый из вас будет говорить с богами. И сдержал клятву.

— Хаган никогда не произнесет слова лжи. — Голос показался Борохойну знакомым. Он скосил глаза и увидел человека в длинной коричневой одежде и бесцветной войлочной шапочке с красным пером. Шаман. Верховный шаман хагана. Саийгин.

— Научились краснословию у саккаремцев? — сквозь зубы прошипел вождь Эрэн-Хото. — Да, я хотел побеседовать с Заоблачными! А теперь… — Борохойн смело взглянул в глаза сотникам Гурцата и, выкрикнув "Хош!", рванулся вперед.

Даже Техьел и Ховэр были ранены — обреченный на смерть волк не щадит как противника, так и себя самого. Борохойн буквально смел троих нукеров, загораживавших мятежному хану дорогу к подушкам Гурцата, отрубил руку четвертому, сбил с ног и ударил саблей большого сотника в бедро… Теперь молодого батора и человека, называвшего себя хаганом Степи, разделяли лишь три шага. Расстояние, достаточное для того, чтобы нанести смертельный удар и отомстить за оскорбление, нанесенное не только ему самому, но и всем мергейтам.

Никто из верных нукеров не успел заслонить собой Гурцата. Никто не встал на дороге разъяренного тигра из Эрэн-Хото, а кто осмелился прежде — умер.

"Смерть? — Хаган по-прежнему не шевелился. — Моя смерть — смерть мергейтов. Но если появляется возможность выбрать…"

Борохойн медленно, будто в полусне — так виделось Гурцату, — поднял саблю двумя руками и обрушил ее на голову хагана, надеясь рассечь череп надвое. Сверкающее изогнутое лезвие с ясно различимым шипением распарывало воздух и…

Звук удара металла о металл. Хаган успел спасти себе жизнь. Тонкий кинжал, который, по утверждениям саккаремских торговцев, был выкован где-то далеко на Закате, в сказочном Нарлаке, преградил дорогу падающей стали, не отбив удар, но отведя его в сторону.

Три щелчка самострельных тетив. Гурцат видел стрелы, сорвавшиеся с лож, будто оставляющие за собой голубоватый след. Чувствовал, как распространились волны ударов металла о человеческое тело. Острия, пробив насквозь грудь и шею Борохойна, вновь показали свои темные от крови рыльца и ринулись дальше, к стенам юрты.

Борохойн-батор упал, скрыв под своим телом мертвую голову Худжирта.

— Славный был воин, — равнодушно произнес Гурцат. — Недомыслие погубило его.

— Их десять! — вдруг воскликнул шаман. — Десять! Где одиннадцатый?

Хаган осторожно привстал с подушек. Сосчитал валяющиеся по всей юрте тела. Четверо убитых нукеров из Непобедимой тысячи. И только десять вождей племен.

Где же одиннадцатый? Куда подевался Худук-хан?

— Ты все сделал правильно, владыка, — вдруг услышал Гурцат тихий голос. Человек выговаривал мергейтские слова неправильно и искаженно, но речь его была быстрой, без запинок. — У тебя оставался единственный выход, одно правильное решение, иначе они сделали бы то же самое с тобой и твоими родичами.

— Уходи, — буркнул хаган. — Я не хочу тебя видеть до утра.

Советник поклонился и исчез за пологом. Его камень-игрушка, теперь отнюдь не испускавший свет, был завернут в шелковую тряпочку и лежал в кармане просторного саккаремского халата.

Звуки в ночи разносятся хорошо. Даже когда ты стоишь в десяти шагах от юрты, можно услышать разговоры ее хозяина, тихое пение женщин или плач ребенка.

Менгу, как ни приказывал себе не вслушиваться в беседу ханов и повелителя, отлично различал гневные речи Борохойна, постоянные вздохи толстого вождя киренов и редкие фразы Гурцата.

"Хаган правильно говорит, — думал Менгу, когда владыка Степи рассказывал гостям о бедах прибрежных племен, изгнанных нашествием с дедовских земель. Почему ханы не желают помочь? Ведь прибрежники воевали вместе с нами! А если бы их улусы были разрушены, разве не приняли бы в Байшинте таких же мергейтов, пускай и из другого колена? Эта война всех будто с ума свела…"

Менгу переступил с ноги на ногу. Становилось прохладно, а сотник Ховэр запретил десятникам, стоящим возле неразожженных костров, петлей окруживших юрту хагана, подавать голос или уходить.

…Полная луна поднималась над гребнями холмов. Очень издалека долетел и сразу осекся радостный вой волков, как и люди, чтивших ночное светило. Плеск воды, преодолевавшей пороги и камни быстрого Идэра, чудился колдовской музыкой, которую любят слушать заоблачные боги. Голоса в палатке стихли видать, хаган угощал гостей, перед тем как отправиться к священным столбам и белому коню бога войны.

Поначалу Менгу не понял, что произошло. Крики раздались настолько внезапно, что молодой нукер вздрогнул и обернулся.

"Наверное, где-то подрались, — решил Менгу. Мысль о том, что кричать могут в юрте Гурцата, в голову ему не пришла. Кто осмелится нарушить благочиние перед лицом хагана? — Ох, кому-то достанется…"

Но именно у полога жилища повелителя возникло странное оживление. Из юрты выбежали люди, раздался голос большого сотника Ховэра, послышался удар стали о сталь…

— Костры! Зажигай костры! — Ховэр, морщась, прихрамывая и почему-то зажав правой ладонью бедро, обежал вокруг юрты. Менгу углядел, что меж его пальцев струится кровь, казавшаяся в лунных лучах черной. В неподвижном воздухе появился запах крови. Поднебесные боги, что случилось? Неужели ханы осмелились пролить кровь в становище вождя? Или… наоборот?

Откуда-то к Ховэру подскочил человек со связкой тонких тростниковых факелов, на кончиках которых уже теплился синевато-оранжевый огонь. Менгу, забрав свой факел, ткнул его в кучу облитых не то маслом, не то жиром веток степного кустарника, пламя занялось мгновенно, а рядом, по кругу, зажглись еще одиннадцать костров. Одиннадцать?.

— Один гаси! — вдруг рявкнул Ховэр из полумрака. — Должно быть десять огней! Только десять! Менгу, пожри тебя горный дух! Гаси свой!

Нукер, не раздумывая, выполнил приказ, содрав с себя старенький чапан и накрыв им огонь. Пришлось потом еще затаптывать последние искры. Иссушенный кустарник, да еще пропитанный жиром, упорно не хотел гаснуть. Лишь когда даже самая маленькая искорка задымилась и исчезла, Менгу позволил себе осмотреться.

Стоя возле костров, нельзя различить то, что происходит за кругом отбрасываемого пламенем света. Менгу заметил только подбежавших к ханской юрте и нырнувших за полог людей, потом откуда-то со стороны холмов пришел звук множества копыт, бьющих о сухую землю…

"Да что такое происходит? — Менгу не испугался. Он просто не умел бояться. — Ночной налет меорэ? Откуда? Они заперты на Лисьем полуострове, а сам Лисий в семи днях быстрого конного хода! Свои напали? Сказки! Мергейты не поднимут оружие на родичей. Но если бы вдруг случилось подобное, то Непобедимую тысячу немедля бы подняли дозорные… Почему кричали в юрте хагана?"

Ночью слух невероятно обостряется. Иногда можно услышать такое, что невозможно различить днем: как ползет по войлочной стене юрты жучок, как пищат охотящиеся на кузнечиков травные мыши или сдвигается подмытый водой камень в Идэре. Вот и сейчас Менгу даже сквозь разговоры столпившихся у шатра хагана сотников и тысячников его непобедимого войска распознал звук разрезаемой чем-то острым ткани.

На светлом боку юрты появился черный шрам с оранжевыми краями — бликами от светильников, горевших внутри. Из щели бесшумно вынырнул человек. Чужой человек. В богатом саккарем-ском халате, без шапки. Кроме Менгу, его никто не заметил. Остальные десятники, стоявшие у костров, либо вслушивались в доносящиеся с берега реки звуки битвы, либо внимательно следили за командирами. Последние, как один, держали в руках обнаженные сабли, однако в юрту Гурцата заходить не смели.

— Стой, — тихо приказал Менгу неизвестному. Учуяв опасность, тот нырнул в темноту. Человек видел, что вырваться из круга костров можно только в одном месте — там, где цепь огней была прервана.

— Умри! — Человек не выкрикнул это слово, а скорее прошептал. Менгу было достаточно такого предупреждения — он вовремя увернулся, и короткий кривой кинжал распорол не живот десятника, а рубаху.

"Это враг. Враг хагана. Он с оружием. — Менгу на мгновение застыл. — Звать других или догонять? Опять десять плетей заработаю — Ховэр ясно приказал никуда не уходить от костров. А пока буду кричать — человек убежит…"

И верный нукер хагана бросился вслед за перепрыгнувшим через погасший костер неизвестным.

* * *

Цурсог-батор, туменчи войска великого хагана Гурцата, стоял на холме рядом с шаманами и ждал. Рядом, едва слышно покашливая, восседал на маленькой длинношерстной кобылке Амар, младший брат Ховэра, большого сотника. Шаманы тихо сидели в кругу возле умирающего костерка и еле слышно тянули неимоверно древнюю и непонятную песню, призванную даровать победу владыке Степи. Победу над кем?

Цурсог прекрасно понимал, что священная ночь полной весенней луны будет осквернена кровью. Нет, не кровью рабов или пришлых. Умрут мергейты. Родичи. Но если хаган приказал — значит, так тому и быть. Только Гурцат говорит с богами. Раз боги сказали сделать то, что будет сделано, — никто не может поспорить с Заоблачными.

— Огни появляются, — пробормотал Амар, посматривая вниз из-под богатой меховой шапки. — Три… Восемь… Десять.

И точно — в кольце костров, разведенных у юрт на границе становища, начало загораться новое пламя. В отдалении, на самом берегу Идэра, весело поблескивали огненные точки — лагерь гостей и их ближних.

— Десять. — Амар для верности пересчитал еще раз. — Где одиннадцатый?

Для Цурсога и брата большого сотника десять огней означали — хотя бы один из вождей племен уцелел и остался жив. Может быть, этот единственный теперь спешит к своим, чтобы предупредить? Значит, надо выводить полутысячу в бой немедленно, пока воины из дальних улусов не смогли противостоять нападению…

Гурцат так говорил двум командирам засадной полутысячи: "Если горят все одиннадцать костров — значит, вожди либо встали рядом со мной и пойдут в битву, либо все отправились разговаривать с Заоблачными. Если ханы согласятся — зажжется двенадцатый костер, самый большой. Если огней будет меньше убивайте всех".

Всхрапнули лошади, шаманы обратили свой взор к полной луне, сотники, повинуясь приказам Амара и туменчи, подняли отряды. В обход большого холма к лагерю гостей все стремительнее и стремительнее потекла черная лавина. Как и повелел хаган, убивали всех. Полутысяча этой ночью потеряла лишь восемнадцать человек погибшими. Еще четыре десятка воинов были ранены, в основном легко.

Менгу удивлялся, отчего в лагере хагана так спокойно. Никаких лишних выкриков, мельтешащих людей, напуганных женщин. Будто каждый (кроме самого Менгу) знает, что произойдет в ночь полной луны. Нукеры, стоявшие подле юрт тысячников и охранявшие жен и достояние своих вождей, равнодушно вслушиваются в отдаленный, постепенно затихающий шум битвы на берегу и вовсе не стремятся вынуть оружие из ножен. Словно пребывают в уверенности — хагану Гурца-ту и его военачальникам не грозит опасность.

Молодой нукер искал беглеца. Неизвестный человек с кривым ножом не мог миновать цепь Непобедимых, окруживших первое кольцо юрт, в которых обитали ближайшие родичи и женщины Гурцата. Строй был плотен, а незаменимый и умный Ховэр ясно приказал еще днем: после восхода луны за первый круг никого не выпускать иначе чем по приказу хагана. Того, кто будет прорываться силой, убить.

Менгу, однако, не знал о строжайших словах большого сотника и, следуя за почти неразличимым топотом сапог человека, вылетел за большие палатки, обступившие юрту хагана, и мигом был схвачен Непобедимыми.

— Кто такой? — Голос незнакомый, а лица никак не разглядеть. Бывшие настороже воины мгновенно ухватили Менгу за руки, сбили с ног и уложили на землю лицом вниз. Чья-то ступня придавливала его голову к жесткой, утоптанной траве.

— По приказу хагана! — прохрипел нукер, понимая — чем дольше он здесь провозится, тем труднее будет найти… Менгу сам не знал, кого ищет, но понимал, что от удачи или неудачи поисков зависит не только его судьба.

— Кто такой? — повторился вопрос.

— Менгу, десятник охранной тысячи! Под началом большого сотника! Выполняю приказ хагана!

Он внезапно понял одно: если Непобедимые не поверят — свистнет сабля, и не будет больше Менгу, сына Алтана из улуса Байшинт.

— Поднимите его.

Полусотник взял Менгу за плечи и развернул лицом к лунным лучам.

— Я тебя видел, — кивнул он и поднял глаза на шапку нукера, чудом не слетевшую с головы. Одно орлиное перо. — Когда, интересно, ты стал десятником?

— Приказ хагана, — упрямо повторил Менгу. — Отпустите!

— Пусть сияет солнце над великим повелителем, — машинально произнес полусотник охранного отряда. — За цепь стражи не выпущу. А так — иди.

Железные ладони нукеров, удерживавшие предплечья Менгу, разжались.

— Вы не видели только что убегавшего человека? — тяжело выдохнув, спросил он. — Халат не то золотистый, не то желтый. Из саккаремской парчи. В руке нож.

— Нет, — уверенно покачал головой незнакомый полусотник. — Ты первый, кого мы схватили. Иначе я бы уже знал.

— Если появится — убить. — Менгу выкрикнул это, отбегая к палаткам первого кольца. И добавил для значительности: — Так повелел владыка Степи!

Снова темнота. Не слышно шорохов, звука шагов или стонов — Менгу еще возле юрты Гурцата приметил, что беглец был ранен. Может быть, он умер? Или затаился в тени одной из юрт? Миновать цепь охраны человек наверняка не мог — нукеры стоят в двух-трех шагах друг от друга, и каждый исполняет волю хагана так, словно приказали заоблачные боги. Кузнечик не проскользнет. Значит, неизвестный в желтом халате неподалеку.

Менгу насторожился. Мешали внезапно донесшиеся со стороны белой юрты голоса — военачальники Гурцата о чем-то совещались, очень некстати появившийся ветерок поднял шуршащую пыль и засвистел между палаток.

— Где он? — прошептал Менгу, задавая вопрос самому себе. И осторожным шагом двинулся вдоль круга юрт, постоянно прислушиваясь.

Здесь — очень красивая большая палатка темно-синего цвета — живет госпожа Урдэй, старшая жена хагана, даровавшая ему сыновей-наследников. Каждый в войске Гурцата знал, что подходить к юрте Урдэй ближе чем на пять шагов нельзя. Нельзя и заговорить с самыми верными нукерами хагана, стоящими рядом на страже. Если они и видели беглеца, то все одно помочь не смогут. Дальше стояли юрты братьев повелителя, рядом с которыми удивительно невзрачно смотрелась старинная, побитая временем кибитка шамана Саийгина. Несколько юрт других жен.

Везде тихо. Родичи хагана спят или притворяются, что спят, в действительности прислушиваясь к почти неразличимым звукам, приходящим из самого сердца становища.

Менгу отчаялся. Он старательно осматривал тенистые стороны юрт, где человек мог скрыться от беспощадных синеватых лучей ночного светила, и старался не обращать внимания на настороженные взгляды охранявших спокойствие нукеров — младших сыновей рода эргелов, из которого происходил сам Гурцат.

Эту юрту Менгу помнил. Войлок был окрашен в оранжевый цвет, ночью мнившийся коричневым. Сам один раз стоял возле нее на страже, как отдаленный родственник хагана. Ночей десять назад. Тут живет самая любимая жена Гурцата мудрая госпожа Илдиджинь. Вместе с тремя рабынями и слугой-евнухом из Саккарема. Но почему сквозь щель меж пологом и стеной юрты пробивается легкий, неуловимый свет масляной лампы? С кем шепчется Илдиджинь, забыв, что ночью ее могут услышать даже в палатках нукеров внешнего круга?

— Уходи. — Менгу замер и, наклонив голову, вслушался. Разговор был очень тихим, большая часть слов исчезала в хлопанье колышущегося на ветерке войлока юрты и пронзительных звуках, издаваемых цикадами. — Уходи. Я не могу тебя принять, Худук. Конечно, я сумею тебя спрятать ва время, но как выйти за пределы лагеря моего мужа?

— …Да хранит его Вечное Небо! — Худук-хан произнес эти слова слишком громко, не сумев сдержать ярость. — Он убил всех! Всех, ты понимаешь?

— Успокойся, — серебром переливался женский голосок. — И позволь мне перевязать рану. Я думаю так: утром охранную цепь снимут. Я дам тебе одежды Джазира, моего евнуха. Если удача, сыном которой ты стал этой ночью, не оставит тебя, утром проберешься на берег Идэра. Дальше поручи свою судьбу в руки Заоблачных…

Ударил порыв ветра, и речи госпожи, разговаривавшей с ханом племени шайбани, были заглушены. Менгу наконец догадался, кого преследовал — одного из одиннадцати вождей. Того, чью жизнь символизировал одиннадцатый, погашенный костер.

"Что теперь делать? — Менгу застыл, будто сосулька на горных водопадах холодного Идэра. — Говорят, мать Илдиджинь происходила из шайбани… О боги, кажется, жена хагана — родная племянница Худук-хана! Вот почему он наверняка разыскивал ее юрту! И она поможет ему сбежать…"

Менгу соображал быстро, но действовать ему мешало два соображения. Во-первых, ворваться ночью в жилище супруги Гурцата означало неминуемо навлечь на себя гнев повелителя. Во-вторых, закон говорит: если пришел к жене, дочери или сестре своего господина без его разрешения, то пусть наказанием будет смерть.

Однако можно ли равнять смерть ничтожного нукера с великой опасностью для народа мергей-тов? Что надлежит выбрать?

Если хаган, разговаривающий с Заоблачными, решил, что вожди, выступившие против своего народа в тяжелый год, должны умереть, — значит, быть по сему. А когда тело человека по имени Менгу умрет, его дух придет к богам и они, благие и справедливые, рассудят, правильно он поступил или достоин наказания…

Менгу решился, шагнул вперед, взявшись за рукоять сабли, оттолкнул попытавшегося загородить ему дорогу евнуха в черных одеждах и, откинув полог, вошел в юрту госпожи Илдиджинь.

— Ты кто? — Она настоящая царевна. Лицо гордое, надменное, но одновременно это лицо красивейшей из женщин. Илдиджинь знает, что муж водительствует сейчас над всей Степью. Что ни один мужчина, кроме тех, кого она хочет видеть, не смеет нарушить покой любимой жены хагана.

— Менгу, десятник Непобедимых. — Эту фразу нукер из Байшинта попытался произнести с достоинством, стараясь не смотреть в окрасившиеся гневом миндалевидные очи Илдиджинь. И тотчас смутился. Он видел жен и дочерей хагана только на празднике Коб-Бар издали. Недаром вся Степь говорила: "Наследницы Гурцата столь же грозны, как отец, и прекрасны не менее своих матерей". Старшую дочь вождь мергейтов отдал в жены не кому-нибудь, а самому шаду Саккарема еще два года назад — это была плата за помощь конницы саккаремцев в войне против явившихся из-за синих волн океана меорэ.

— Уходи прочь, — подражая мужу, тихо и бесстрастно, сказала царевна. Нукера она, разумеется, не узнала. Да разве возможно вспомнить одного из многих тысяч воинов, верных Гурцату? Глянув за спину Менгу, где маячила огорченная физиономия евнуха Джазира, Илдиджинь добавила: — Тебя завтра накажут.

— С кем ты разговариваешь? — Менгу решил не вступать в пререкания с женщиной. — Кто этот человек?

Рядом с возлюбленной женой Гурцата сидел, скрестив ноги, обнаженный по пояс мужчина лет сорока. Правый его бок скрывался под пропитанной кровью повязкой, сделанной из длинных шелковых лент. Совсем недавно эта ткань украшала белый женский чапан госпожи Илдиджинь. Возле правой руки Худук-хана на кошме лежала сабля без ножен. Не его. Свою он забыл в юрте повелителя. Это оружие принадлежало евнуху, призванному охранять спокойствие повелительницы.

— Прочь! — Женщина встала с подушек и вытянула руку, указывая на полог юрты. — Или ты, грязный пес, умрешь здесь от моей руки!

— Кто он? — Менгу тоже был упрям. — Я вижу хана племени шайбани? Худука?

По законам мергейтов женщина могла сражаться вместе с мужчинами. Илдиджинь, не теряя достоинства, присела и, схватив даже не правой, а левой рукой саблю саккаремского евнуха, не разгибаясь, мгновенно нанесла удар. Она рассчитывала задеть незваного гостя по ногам, однако Менгу успел вовремя отскочить и обнажить свое оружие.

Худук, не обращая внимания на боль в ране, взялся за кинжал. Евнух, увидев, что госпожа желает убить нарушителя спокойствия ее дома, схватил Менгу сзади за шею.

Говорят, будто евнухи слабы и подобны женщинам. Видать, Джазир был исключением из правила. Кроме того, он воспитывался в Саккареме, где его и купили на рынке рабов послы Гурцата, желая преподнести подарок его жене. Невероятно сильные холодные пальцы надавили вначале на гортань верного нукера хагана, затем сжали шейные жилы…

Илдиджинь остановилась и с улыбкой опустила саблю. Она была уверена, что Джазир справится без ее помощи, тем более что женщине пристало проливать кровь только в битве, но никак не в драке с низкорожденным десятником.

Менгу начал терять сознание. Евнух знал, что делал: если пальцами сильно надавить на шею справа и слева и, как говорят известнейшие лекари Мельсины, закрыть ток крови от сердца к голове, человек на некоторое время будет в обмороке. Тогда его можно без труда связать или убить.

Как ни был силен и высокоросл десятник Непобедимых, освободиться от скорпионьей хватки Джазира у него не получилось. Илдиджинь стояла перед Менгу, и на ее губах мерцала жестокая улыбка. Худук-хан, остановленный мимолетным движением руки девушки, замер по левую руку от госпожи.

— Не трогай моих родичей, — хрустально-чистым голосом проговорила Илдиджинь. — Я неверно сказала. Тебя накажут не завтра, а сейчас.

И вдруг евнуха схватили сзади за ворот, резко отдернули назад, а Менгу, глаза которого уже заволокло разноцветным туманом, почувствовал, чте железная хватка Джазира ослабела. Нукер качнулся вперед и, последним усилием подняв саблю, ударил острием в грудь остолбеневшего Худук-хана. Илдиджинь не успела ему помешать.

Потом Менгу повалился на серую кошму и затих.

Глава вторая. Граница Саккарема

Каждый житель саккаремского городка Шехдада, начиная от распоследнего крестьянина и заканчивая высокородным вейгилом — управителем области Халаибом, был убежден, что неизреченная милость небес никогда не коснется их пыльного, забытого поселения. Здесь, на границе со Степью, всегда было не слишком оживленно — кочевники-мергейты в течение многих десятилетий лишь изредка появлялись у глиняных стен города, чтобы продать лошадей или овец, а себе купить дешевые, но добротные саккаремские товары. Ткани, посуда, украшения обменивались подданными шада на сочное мясо, бурдюки с кобыльим и коровьим молоком, сыр и прочие дары Вечной Степи.

Мергейты не были многочисленны, хотя, как утверждали богатые путешественники из Мельсины или прибрежной Дангары, рискнувшие пуститься в дальние странствия и повидать другие народы, кочевников на самом деле куда больше, чем кажется обитателям порубежных городов великого государства. Якобы ближе к полуночи и полуночному закату мергейты возводят целые поселения, не зная, правда, что такое дома из дерева или камня, отары их неисчислимы, а Степь настолько велика, что объехать ее за всю жизнь не суждено даже самому завзятому искателю приключений.

Крестьян или ремесленников не интересовали рассказы младших отпрысков богатых семей, которым от скуки возжелалось посмотреть мир и показать миру самих себя. Главное, чтобы мергейты по-прежнему гнали к границам Саккарема жирных баранов, вскормленных на предгорных пастбищах или зеленых берегах Идэра, возили творог и овечий сыр, который с выгодой можно продать в полуденной провинции или самой столице, и никогда не приходили бы с войной.

Стычки на границе происходили редко, но такое бывало. Мергейты сами по себе воинственны и очень горды — заезжий торговец с ними пошутил, а степняки мигом за сабли хватаются. Случалось, шальной отряд из дальнего улуса грабил и сжигал саккаремские деревни, и тогда вейгил, правящий городом и наслушавшийся от крестьян жалоб на буйных кочевников, отправлялся с посольством в близлежащие улусы мергейтов — требовать от ханов Степи соблюдения древних уложений о мире меж двумя народами. Ханы сами отыскивали нарушителей благочиния и наказывали их по своим непонятным и жестоким степным законам.

Жизнь в захолустном Шехдаде текла сонливо и тягуче, будто жирные сливки. Феллахи выращивали пшеницу, некоторые, кто был поближе к мутной, но дающей жизнь реки, умудрялись собирать урожай риса; люди ремесла ковали железо, пряли шерсть и ткали материю; купцы торговали; высокорожденные господа охотились в степи на диких лошадей и сайгаков… Самыми запоминающимися событиями в жизни Шехдада, происшествиями, о которых говорили много лет, бывали драки на базаре да редкие стычки меж благородными.

Года три назад стало еще скучнее. Весной 832 года от Откровения Провозвестника мергейты перестали приходить на границу. Шехдадцы, особливо купцы и ткачи, покупавшие у степняков мясо и шерсть, забеспокоились. Что такое могло случиться? Отчего нет гостей из степных улусов?

Потом начали распространяться непонятные, смутные вести. Будто явился в Степь некий невиданный народ, яростный и жестокий, напал на кочевников, а сейчас орды пришельцев идут на Саккарем. Говорили, что племя то неизвестно на землях Закатного Материка, дико и кровожадно, а называет оно себя вовсе непроизносимо и чуждо — меорэ. Не меньше луны по Шехдаду бродил слух, будто явились сказочные псиглавцы, а священники-мардибы в храмах Атта-Хаджа говорили: "Скоро конец мира! Благой Отец явится во всей непознаваемой мощи и установит свою вековечную власть".

Конца света ждали недолго. В начале того лета у хлипких ворот Шехдада вдруг появился всадник в покрытом пылью халате. Воины стражи, увидев на тюрбане гонца знак Солнцеликого шада Даманхура, немедля провели человека к вейгилу… Пять дней спустя с укреплений города углядели приближающееся войско, идущее от полудня. Свои. Саккаремцы. Многие тысячи конных под водительством родного брата шада, царственного Хадибу, не останавливаясь, миновали Шех-дад и ушли дальше в Степь. В сторону побережья.

Значительно позже выяснилась правда о внезапном походе шадского войска и войне на землях мергейтов. Будто бы на берега Великого океана обрушилась неведомая напасть — люди с таинственных дальних островов, выкуренные из дома извержениями огненных гор, приплыли на лодках и начали выгонять мергейтов и саккаремцев с земель предков. Кочевники поначалу не смогли остановить натиск и откатились дальше, в глубь Степи, уступив прибрежные улусы завоевателям. Тем более что мергейты не имели единого вождя, способного поднять всю Степь.

— Дикие люди, — пожимали плечами горожане, узнав об этом. — У нас, в благом Саккареме, есть шад, да живет он вечно! И царственный владыка сумеет оборонить государство… А мергейты? Нет господина на земле — нет господина в голове.

Верно люди говорили. Государь Даманхур собрал войско, как пешее, так и конное, и вышвырнул злобных меорэ обратно в океан, убив и пленив всех пришельцев, покусившихся на саккаремские земли. Потом к шаду явился посланник из Степи, от Большого Круга ханов. Он сказал: "Помоги. Степь даст тебе за помощь лучшие стада и самую красивую женщину в жены".

Поскольку у Даманхура жен и без того было не меньше четырех десятков, шад прельстился на обещанные "тысячу коров, пять тысяч овец и три табуна лошадей". Женщину он, правда, тоже забрал в свой гарем — кто откажется от такого подарка?

Спустя полторы луны армия мельсинского владыки возвратилась. На сей раз одержавший победу Хадибу разбил лагерь неподалеку от Шехдада, скупил (пускай и за мизерную цену) для войска весь хлеб, выставленный на продажу, восславил имена Атта-Хаджа и шада Даманхура, а затем увел конные тысячи обратно к столице.

Мергейты, однако, не торопились возобновлять торговлю. Если не считать того, что за помощь непобедимого и подобного смерчу саккаремского войска кочевникам пришлось отдать не менее трети своих стад, степняки понесли огромный урон в неожиданной войне. Обреченные меорэ выжгли все поселения мергейтов на побережье океана, под корень вырезали около десятка родов и обескровили еще двадцать улусов… Если бы узкоглазые степняки не сообразили избрать военного вождя, стоящего над вольницей отдельных племен, некому было бы торговать с Саккаремом.

Правителю Шехдада, благороднейшему и подобному стройному кипарису вейгилу Халаибу, донесли, будто хаганом — повелителем Степи — Большой Круг ханов избрал некоего Гурцата из стоящего на реке Ид эр улуса племени эргелов. Рассказывали, что Гурцат — прирожденный воин и умный человек, достойный звания вождя. В течение следующего года шехдадские горожане с удивлением и не без доли восхищения прислушивались к новостям, приносимым редкими продавцами шерсти, являвшимися из Степи. Гурцат окончательно разбил меорэ, загнал их на дальний полуостров, где пришлецы и засели, более не нападая, но обороняясь; затем "степной шад" повел объединенные племена на полночь. Там ему не слишком повезло. Конечно, хаган разгромил совсем уж неизвестных обитателей гор ирванов, попытался напасть на лесных вельхов, однако… Дальние народы не собирались беспрекословно уступать Гурцату свои земли, которые он полагал заселить мергейтами, покинувшими выжженную степь.

Тогда великий хаган степного народа повернул обратно.

— Вот и хорошо, — сказали в Шахдаде купцы. — Следующей весной все вернется на прежние круги. Кочевники опять пригонят скотину, мы продадим им шелк и хлеб… Будем жить, как заповедали предки.

Однако тем же годом случилось необычное — тумен войска Гурцата внезапно напал на пограничный со Степью богатый город Эль-Дади, стоявший на берегу залива Тысячи Акул. Почему богатый? Как думаете, разве не приносит доход торговля с Мономатаной, лежащим за горами Нарлаком или белокаменной Аррантиадой? Кто скажет, сколь много золота можно выручить за белую кость полуночных морских зверей, привозимую сегванами на кораблях под полосатыми парусами?

Мергейты, похоже, додумались, как возместить убытки от переданных в дар шаду многотысячных стад. Степняки не сожгли Эль-Дади и пощадили жителей. Однако вывезли из города все, что представляло хоть какую-то ценность.

Шад показал себя умным человеком. Даманхур понял, что, пока в Степи есть единый правитель, ссориться с кочевниками не стоит. Вот когда Большой Круг ханов лишит Гурцата Золотого Сокола владыки, тогда можно будет отомстить. Царственный шад отправил гонца к хагану, выразив свое недоумение происшедшим, из своей личной казны заплатил разоренным жителям Эль-Дади за похищенное имущество и словно забыл о нападении мергейтов. Потом говорили, что Солнцеликий послал к ханам Степи своих доверенных, но о чем посланники Даманхура беседовали с предводителями улусов — Борохойн-батором, Эртаем, Ху-дук-ханом и многими другими — неизвестно никому…

Шад не предполагал, что разграбление Эль-Дади было только предупреждением степного владыки, вынужденного спасать свой народ от гибели.

…Утром двадцать пятого дня месяца Близнецов, на границе весны и лета, десятник стражи города Шехдада вышел на стену. Десятник зевнул, потянулся и скучающим взглядом оглядел степь на полуночи, за Желтым ручьем.

Над равниной клубилось огромное облако пыли.

* * *

Благородная госпожа Фейран, дочь управителя города, проснулась перед рассветом.

На женской половине дома было очень тихо. Младшие сестры Фейран мирно спали в соседних комнатах, с галереи второго этажа каменным обвалом скатывался храп евнухов, а птицы, свившие гнезда на жидких деревцах, росших во внутреннем дворе маленького дворца вейгила области Шехдад, увидев первые лучи солнца, еще скрытого за просторами степи, тихонько чирикали, словно опасаясь побеспокоить еще спящих людей.

Только вчера Фейран исполнилось целых восемнадцать лет — девушке благородного происхождения, а уж тем более старшей дочери вейгила в таком возрасте давно следовало быть замужем. Фейран, хотя и не считалась особо красивой, как ее юная сестра Кимхи, но слыла в городе умной не по годам, а некоторые люди даже поговаривали о том, что она колдунья. Где ж такое видано дочь почтеннейшего вейгила разъезжает с отцом по деревням в месяцы сбора налогов, господин Халаиб разрешает ей носить оружие, и даже лицо синеглазой Фейран скрыто шелковым шарфом не до глаз, а только лишь до верхней губы? Впрочем, горожане не придавали особого значения столь вопиющим нарушениям законов Атта-Хаджа, записанных Провозвестником в священной книге. Фейран все-таки не дочь простого крестьянина или торговца, но отпрыск наместника солнцеликого шада… Тем более что господин Халаиб не имел сыновей — его жены, будто сговорившись, подарили вейгилу четырнадцать девочек.

Однако никто, кроме ближайших родственников или верных слуг управителя Шехдада, не знал о странной тайне, окружавшей Фейран. Господин Халаиб строжайше запретил посвященным даже заикаться о способностях дочери в присутствии других людей. Сплетни по городу, несмотря на старания отца, все равно бродили — один из евнухов проболтался. Вскоре, между прочим, его нашли зарезанным, и никто не мог сказать, чья рука нанесла удар. Смерть евнуха лишь возбудила среди горожан новые подозрения, благо в Шехдаде немногие могли позволить себе иные развлечения, кроме пересудов, тем более о семье славного вейгила…

Говорили: без сомнения, благороднейший высокорожденный Халаиб может воспитывать свою дочь как мальчика — недаром легенды говорят о женщинах-воительницах, да и лет двести назад трон в Мельсине занимала великолепная шади Се-рамис… Но если женщина — а уж тем более девица — ночами общается с духами! Или, к примеру, принимает облик белой кошки, расхаживая по домам горожан, подслушивая и вынюхивая!.. А вы слышали, будто купец Нухайб, проезжая ночью мимо дома вейгила, был до смерти напуган жутким воем, донесшимся со двора? Наверняка колдунья вызвала из Черной Бездны непотребного демона!

Все это было вранье — от первого до последнего слова. Фейран не превращалась в кошек, не беседовала с духами, не читала колдовских книг, а если ночью и видели на плоской крыше дома управителя ее силуэт, то это означало — дочь Халаиба просто наблюдала за ночным небом да любовалась проблесками падающих звезд. А рев некоего жуткого зверя, который услышал престарелый Нухайб сразу после полуночи, был обыкновенным собачьим воем любимый пес вейгила узрел полную луну и решил уподобиться своим предкам-волкам, по-своему поприветствовав ночное светило.

Однако пыль без ветра не поднимается. Немногие знали, что мать Фейран во время беременности ездила в Мед дай — священный город, что стоит в пустыне на самом стыке границ шадства Саккарем с Нардаром и Халисуном. Госпожа тогда прикоснулась к Небесным Кристаллам, замурованным в основание храма Атта-Хаджа, а, как известно, эти желтовато-серые полупрозрачные камни обладают некоей чудесной силой, которую невозможно постичь человеческим разумом.

Через несколько лун родилась Фейран. Ее глаза с младенческих времен остались светло-синими, что уже само по себе было необычно для тем-нооких и смуглых полуночных саккаремцев, а в возрасте одиннадцати лет в начале осени девочка подошла к отцу и тихим голосом попросила его о краткой беседе.

Досточтимый Халаиб ушам своим не поверил: Фейран сказала, что спустя пол-луны придет бедствие — пыльный ураган. И надо бы поторопить феллахов со сбором урожая, иначе к зиме не будет хлеба…

— Откуда ты знаешь? — удивился вейгил. — Видела страшный сон?

— Звезды сказали, — пожала плечами Фейран. — Позволь, я уйду на женскую половину.

Халаиб не придал словам ребенка особого значения, однако через несколько дней заглянул в дом жрецов Атта-Хаджа и, подарив им несколько корзин фруктов, попросил дать предсказание. Жрецы ответили: "Всеблагой никогда не предупреждает о своих карах. Небесный повелитель знает лучше смертных, как поступать с этим миром. Воля его неисповедима".

Управитель Шехдада, прекрасно сознавая, что делает глупость, сам отправился на поля феллахов вместе со сборщиками налогов и своей волей приказал собрать остатки урожая за две седмицы. Мешки с зерном не оставлять в домах, а отправить на склады городской крепости. Кто не исполнит приказа будет наказан.

Феллахи подчинились.

На шестнадцатый день после разговора вейгила с дочерью рассвет не пришел. Небо было затянуто сплошной пеленой коричневой пыли. Вихрь бушевал не менее полного оборота солнца, поля были засыпаны мелким песком, а хлынувший затем дождь превратил его в жидкое месиво.

— Сколь мудр наш вейгил! — качали головами крестьяне спустя несколько дней. — Недаром царственный шад одарил его своей милостью и поставил управителем…

Да, Халаиб был действительно мудр. Но не потому, что заставил феллахов до срока убрать с полей хлеб и рис. Благородный вейгил, увидев, что неожиданное предсказание старшей дочери сбылось, не стал ни о чем расспрашивать Фейран. Он только сказал ей:

— Дочь моя, если когда-нибудь ты… э-э… снова услышишь голоса звезд, скажи об этом мне.

— Конечно, отец, — серьезно кивнула светлоглазая девочка. И ушла. Фейран ждало вышивание.

Дальше — больше. Подрастая, дочь интересовалась делами города и своего отца, хотя обычно женщины равнодушны к мужским заботам. Лишенный наследника вейгил, иногда выслушивая от Фейран странные речи о грядущем наводнении на Желтом ручье или падеже скота, окончательно поверил, что старшая дочь не обделена милостью Атта-Хаджа. Дар прорицания дается небесами.

Вейгил загодя узнал о смерти старого шада в Мельсине и воцарении его восьмого сына Даманхура, о быстротечной и победоносной войне с Нарда-ром, когда маленькое государство, притулившееся у полуденных склонов Самоцветных гор, вынуждено было отдать половину своей богатой казны шаду… Три года назад Фейран сумела предвидеть великое немирье в Степи.

Теперь дочь вейгила от самого окончания зимы этого года ходила, будто сама не своя. Ее кормилица и евнухи обеспокоились — молодая госпожа побледнела и даже как будто (о, ужас!) потеряла свои приятные мужскому глазу округлые формы. Неужто заболела?

В один из вечеров Халаиб сам пришел к дочери.

— Что стряслось? — спросил он напрямик. Вейгил знал, что с дочерью лучше разговаривать открыто. Она еще никогда ему не солгала, ни в жизни, ни в предсказаниях.

— Темнота, — прошептала Фейран. — Я не вижу будущего. Одна белесая мгла.

— Ты выросла. — Несмотря на то что у Халаи-ба от этих слов дочери мурашки пошли по коже, внешне он не изменился. Тем более, вейгил не столь давно ездил в Мельсину и после аудиенции у шада, выслушивавшего доклады управителей областей, заглянул в аррантский квартал столицы. Жители великого острова были славны своим лекарским искусством и разумнейшими мудрецами. Вот Халаиб и решил доверить тайну своей дочери некоему благородному арранту-целителю. Тот сказал, будто Фейран может со временем потерять свой дар. Ибо, как известно, истина принадлежит лишь детям и старцам, становящимся детьми… — Наверное, звезды больше не хотят говорить с тобой?

— Они отказываются отвечать, — мелко затрясла головой девушка. — Словно не хотят пугать меня.

— Случится беда? — выдавил Халаиб. — Большая беда? Хуже землетрясения или степной бури?

— Не знаю, — тяжело вздохнула Фейран, не глядя в глаза отцу. — Тьма. Я не вижу даже звездного моста… Словно Небесные обители Ат-та-Хаджа, куда уходят все умершие, исчезли.

— Отдохни, — посоветовал вейгил. — Хочешь, завтра поедем в степь на охоту? Я привез из Мельсины чудесных соколов…

— Не надо в степь! — неожиданно вскинулась Фейран. — Тьма наползает оттуда!

Она отвернулась и натянула на голову шелковое покрывало. Халаиб тихо встал и вышел из комнаты. Носки его сапог утопали в толстом ворсе халисунских ковров.

"Степь? — рассуждал вейгил, шагая по галерее, опоясывавшей второй этаж дома. — Что нам может грозить из Степи? Мергейты заняты восстановлением своих домов, ближние к нам становища весной должны были перекочевать ближе к горам… Не удивлюсь, если за пять дней конного пути к полуночи всадник-саккаремец не встретит ни одного мергейта. Наверное, Фейран действительно заболела или… Или, как говорил аррант, с возрастом теряет свой дар…"

…Этим утром в дом Халаиба первым примчался сотник городской стражи, разбудил привратников и, вздрагивая, будто от зимнего холода, потребовал встречи с управителем области Шехдад.

Фейран не спала. Только сейчас дочь вейгила ясно увидела, что произойдет. Она знала: отвратить столь четко явившееся и столь недалекое будущее невозможно. И потому Фейран очень боялась наступающего дня. Потому что знала многие не увидят следующий рассвет.

* * *

— Невероятно… — бормотал Халаиб. Он стоял у бойницы надвратной башни Шехдада, взирая на постепенно разворачивающуюся возле стен города жутковатую картину.

Благородный вейгил, услышав от подчиненного ему сотника странную новость, вначале не поверил. Мергейты? Многие сотни, если не тысячи? Откуда?

Халаиб, разбуженный внезапным визитом, обругал пожилого седоусого вояку и отправил его обратно к городским укреплениям. Пускай наблюдает. Господин управитель не спеша оделся, приказал слугам принести разбавленного водой красного мельсинского вина и лепешек, политых горячим маслом, покушал и лишь затем спустился в обширный двор дома. Он подошел к конюшне, желая проведать любимого скакуна — вороного жеребчика, купленного в Эль-Дади за пять сотен золотых монет и два алмаза. Да будет благословен незримый Атта-Хадж, ибо спустя две луны на город налетели мергейты и увели всех лошадей, если не считать прочих похищенных сокровищ, коими славно саккаремское побережье…

Коневоды Эль-Дади лет сто назад вывели особую породу, скрестив выносливых степных лошадок и высоких, длинноногих саккаремских коней, благодаря которым и слыла непобедимой армия шада. Потомки двух столь противоположных родов унаследовали от предков с равнин Степи и зеленых холмов Саккарема все лучшее могли идти почти без отдыха от рассвета до заката, не требовали золотого овса, вполне удовлетворяясь степными травами и колючками пустыни. Вместе с тем эль-дадские скакуны сохранили стать и благородство, присущие мельсинским жеребцам. Разве можно найти лошадь, более всего подходящую для владыки обширной области, вынужденного по делам государства проводить много дней в седле?

Вейгил толкнул дверь, ведущую в конюшню. Наверняка Туркан — главный конюх — еще спит, хотя солнце уже поднялось достаточно высоко. Давно пора выгнать из дому этого бездельника! Разве служит ему оправданием родство с третьей женой, которая вдобавок была бесплодной и со вздорным характером?

— Туркан! — рявкнул Халаиб. По-утреннему прохладные желтовато-оранжевые солнечные лучи пробивались сквозь щели в крыше, пронзая пыльный воздух конюшни. Пахло свежим сеном и навозом.

— Господин? — Конюх не спал. Он, вынырнув из-за яслей, подбежал к хозяину. — Хорошо ли спал, господин?

— Плохо проснулся, — скривился Халаиб. — Оседлай Уголька. Мне нужно сейчас же уехать.

— Но… — Туркан побледнел и поклонился. — Нет Уголька…

— Что? — Невыспавшегося Халаиба едва не хватил удар. Воображение мигом нарисовало жуткую картину: столь драгоценный для него конь нашел в привезенном с полей сене мышиное гнездо, съел его и, разумеется, пал. Не жалко денег, жаль друга, каким за последний год стал этот конь… — Ты что несешь, мерзавец?

Господин… — Кожа Туркана из бледной постепенно превращалась в зеленоватую. Разъяренный вейгил вполне мог приказать своим воинам выдать незадачливому конюху плетей за небрежение. — Совсем недавно приходила твоя дочь… Она и взяла Уголька.

— Фейран? — поднял брови Халаиб. Разумеется, только старшая и любимая дочь могла позаимствовать отцовского коня. — И куда же она уехала?

— Сказала, что на стену, — скороговоркой ответил Туркан и уточнил: — На городскую стену. По-моему, молодая госпожа была очень расстроена…

"Великое небо! — обомлел благородный вейгил. — Что произошло? Сотник не мог ничего сказать Фейран, евнухи не пустили бы чужого мужчину на девичью половину дома… Или она встретила посланца во дворе? А может быть, моя прорицательница сама обо всем догадалась? Ну хорошо…"

— Седлай любого! — непререкаемым тоном приказал Халаиб Туркану и тотчас обернулся. Дверь конюшни отворилась, светлый проем загородила чья-то тень. Обвыкнувшиеся с полутьмой конюшни глаза вейгила не сразу смогли узнать безусое лицо молодого десятника личной охраны управителя области Берикея. Ему-то что понадобилось в такую рань?

— Что? — коротко спросил вейгил. — Что еще?

Берикей слегка поклонился, поприветствовав владыку Шехдада, шагнул вперед и, держа ладонь на рукояти сабли, отчеканил:

— Купцы, о славнейший. Пришли к воротам дома. Хотят тебя видеть.

"Начинается день… — мельком подумал Хала-иб. — Сначала какие-то мергейты рядом со стенами, потом дочь увела лучшего коня, теперь явились эти грязные торговцы…"

— Зачем?

— Стража не открывает городские ворота, — ответил Берикей. И, слегка запнувшись, добавил: — Господин, разве тебе не сказали? Под городом войско. Огромное войско…

— Поедешь со мной, — не раздумывая, приказал вейгил. — Купцов гнать взашей, не до них. Берикей, прикажи своим воинам немедленно разыскать… Впрочем, командир войска уже наверняка на стенах. Отыщите и приведите к надврат-ной башне верховного мардиба из храма, главу купеческого совета Самарди и Джендек-эмайра. Быстро!

— Слушаю и исполняю, — с достоинством ответил Берикей и стремительным шагом покинул конюшню.

Пока Туркан с двумя помощниками споро седлал каурого жеребца по прозвищу Желтоглазый, вейгил ходил по конюшне от стены к стене и по въевшейся с детства дурной привычке бормотал себе под нос:

— Войско? Конное войско мергейтов? Не может быть… А у меня пять десятков ни на что не способных болванов, едва умеющих держать в руках саблю… Стена на закате не укреплена… Ворота опять же… Нет, ерунда! Хаган Степи не осмелится воевать с Саккаремом!

Вскоре со двора дома управителя выехали пятеро всадников. Возглавлял маленькую процессию сам Халаиб, рядом шел конь десятника Берикея, зачем-то облачившегося в пластинчатый доспех и высокий островерхий шлем, а позади гарцевали три телохранителя вейгила.

…Шехдад — маленький город, и потому миновать несколько улиц, базарную площадь, а за ней зеленоватый пруд у стены было делом недолгим. И вот Халаиб бросает поводья какому-то воину, замечает стоящего у коновязи Уголька и шагает ко входу в башню над воротами городка. Со стороны Степи доносится смутный гул, будто звук камнепада.

— Невероятно! — теперь уже более громко повторил Халаиб. Он долго стоял возле бойницы, оглядывая равнину, на которой был выстроен Шехдад. За его спиной перешептывались люди, которых он приказал собрать, — высокий и худощавый Самарди, наиболее уважаемый в городе купец и глава торговой управы, "хранитель веры", многоученый мардиб Поднебесного Биринджик и доблестный воин Джендек-эмайр.

Фейран сидела на каменной ступеньке, ведущей к бойнице, и смотрела в беловато-синее небо пустыми глазами безумной. Молодой воин Берикей переминался с ноги на ногу рядом с дочерью вейгила и бросал на нее столь необычные для бесстрашного саккаремского богатыря смущенные взгляды. Десятник давненько заглядывался на Фейран, однако светлоглазая госпожа уделяла куда больше внимания голосам звезд, нежели участливости красивых мужчин.

Огибая город, на полдень двигалась неисчислимая конница степняков. Нет, это было не просто большое кочевье. Нигде не замечалось кибиток на цельных деревянных колесах, нет овечьих стад или табунов лошадей… Только многие сотни бунчуков из окрашенных конских хвостов или грив и узкие змееподобные вымпелы над маленькими отрядами. Справа, примерно в десяти полетах стрелы от Шехдада, в небо поднимался столб черно-коричневого дыма — горела деревня. Немного погодя дымные облака появились и к полудню от города, там, где начиналась дорога на Мельсину.

— Они убьют нас всех. — Фейран произнесла эти слова неожиданно резко и громко, так что ее отец вздрогнул. — Никто не запомнит, что на границе Саккарема стоял маленький и никому не нужный Шехдад…

— Замолчи! — впервые за много лет Хала-иб позволил себе прикрикнуть на дочь. Берикей яростно покосился на господина, но даже не пошевелился. Фейран принадлежит отцу, и он вправе обращаться с дочерью как пожелает.

— Завтрашнего рассвета не будет. — Девушка улыбалась, говоря это. Будто видела перед собой тонкий, подобно волосу, и узкий, как сабля, Звездный мост, ведущий в блаженные сады Атта-Хаджа, предназначенные для праведников.

Никто не заметил, как от черного потока степной армии, которая наподобие быстрой горной реки огибала ничтожный приграничный городок, отделился отряд не более чем в сотню людей. За спиной первого всадника колыхалось желтое знамя с непонятными саккаремцам лазоревыми символами.

Воины пересекли беспрестанное течение основного войска, причем командиры проходивших отрядов пропускали направившихся к Шехдаду мергейтов беспрепятственно, будто получили ясный приказ ни в коем случае не задерживать сотника под желтым знаменем.

Вскоре мергейты остановились неподалеку от ворот. Большая часть сотни находилась шагах в двухстах от стены — видимо, чтобы не достали стрелой. К надвратной башне подъехал только один всадник — в золотистом чапане и круглой лисьей шапке со свисающим на спину хвостом.

— Эй! — выкрикнул он на саккаремском языке. Ничего удивительного: степняки, торговавшие с государством шада, неплохо знали полуденное наречие. Кто будет со мной говорить?

Халаиб с огромным трудом заставил себя не оборачиваться и не искать поддержки у знатных людей Шехдада. Он просто шагнул вперед, встал у бойницы и ответил:

— Я, Халаиб, милостью солнцеликого шада Даманхура управитель области Шехдад, принадлежащей великому Саккарему. Кого я вижу на землях, подвластных наследнику Атта-Хаджа?

Всадник внизу ничуть не смутился, услышав высокий титул вейгила. Даже не склонил голову при упоминании имени шада. Ему это было неинтересно.

— Мое имя Менгу, — гаркнул высокий и здоровенный степняк. — Бронзовая сотня повелителя Степи, вечного хагана Гурцата, сына Улбулана! Открывайте ворота!

* * *

Волны беспокойства неумолимо захлестывали Шехдад. Если поутру, ко времени, когда на базар стекались торговцы, а владельцы чайных домов и содержатели харчевен, дававшие ночлег путникам, начинали зазывать посетителей, горожане просто недоумевали: что за блажь — не открывать городские ворота! — то после полудня народ и думать забыл о делах. Многие лавки закрылись (кроме почему-то оружейных, где покупателей было значительно больше, нежели обычно), мясные и хлебные ряды так вообще пустовали, ибо с утра феллахи не привезли товар.

Солнце вошло в зенит, однако никто из собравшихся на рыночной площади шехдадцев и не думал расходиться по домам. Люди не обращали внимания на жару, яростные лучи дневного светила, превращавшие закрытые лавки в раскаленные печи, и на то, что водоносы неожиданно подняли цену на воду, добываемую из трех городских прудов. Да и как подняли-то? Всего на половину медяшки!

Наиболее благочестивые (или более других склонные к панике) горожане постепенно заполняли храм Владыки Мира и Создателя Дорог — лишняя молитва никогда не помешает, а Светлый Атта-Хадж, как известно, слышит все речи, обращенные к нему. Говорит ли самый последний и грязный раб или сам блистательный шад — Небесному Повелителю все одно: каждый человек перед его глазами равен другому.

В храме было душно и сумрачно. Вечную полутьму не могли разогнать и многочисленные цветные светильники, окружавшие мраморное возвышение у восходной стены, на котором возлежал крохотный, едва с коготок птицы, осколок Кристаллов Мед дай. Далеко не каждый город подлунного Саккарема мог похвалиться столь чудесной реликвией. Один из прежних правителей Шехдада больше сотни лет назад привез ее из храмов Мед дай, и с тех пор маленький камешек, слегка напоминавший кусочек кварца или горного хрусталя, исправно хранил город от напастей — Шехдад миновали бесчисленные моровые поветрия, войны между сыновьями шадов за золотой трон Мельсины, засухи, сжигавшие степь… Недаром Провозвестник открыл в своей Книге: "Подарки Небес — благо, а кто скажет противное, тому проклятие от Атта-Хаджа до тридцатого колена".

Впрочем, Книгу читали далеко не все. Разве интересна продавцу шерсти или владельцу постоялого двора божественная мудрость, кою невозможно постичь обычному смертному? Этим пусть занимаются благородные господа и многоученые храмовые служители — мардибы.

Здесь, под священными сводами, украшенными золотисто-лазоревой мозаикой и многоцветным цветочным орнаментом, не дозволялось разговаривать о делах мира. Ты пришел в храм, чтобы обратиться к Атта-Хаджу, и посему изволь оставить суетное за резными деревянными вратами вместе с обувью. Помощник благочестивейшего мардиба присмотрит и за тем и за другим. Мир смертных остался позади, за спиной, а ты, человече, стоишь на первой ступени, ведущей к Звездному Мосту.

Храмовые служки, однако, тщетно пытались тихим шепотом призвать горожан к спокойствию. Речи, все более и более громкие, оскверняли слух Небесного Властителя — полдень миновал, а где же велемудрый мардиб Биринджик? Отчего не слышно проповеди?

Громкий шепот:

— Уважаемый Тариг, я слышал, будто управитель созвал жрецов…

— Не знаю, — доносится в ответ. Купец в дорогом халате пожимает плечами и вытирает рукавом пот со лба. — Что творится в этом мире? Да спасет нас Атта-Хадж от любого проклятия!

Другой голос, молодой и звонкий:

— Если жрецы и сам Биринджик на стенах, значит, и нам туда пора!

— Не высовывайся, Кемаль, — шипение в ответ. — Вейгил, если будет нужно, позовет.

— Позовет… — старческое бурчание. Коричне-вокожий морщинистый водонос ни на кого не смотрит, обращаясь к самому себе. — Да в последний раз ополчение Шехдада собирали еще при моем прапрадеде, пусть упокоит его тень Атта-Хадж! Лет сто пятьдесят назад, когда…

— Придержите жеребца своей болтливости! — совсем уже возмущенно подает голос один из учеников мардиба, оборачиваясь. Что ж, Фарр атт-Кадир никогда не проявлял уважения к старшим. Пускай он и готовится к посвящению в служители храма, надо помнить, что здесь уважаемые богатые люди. Фарр заслужил несколько величественно-брезгливых взглядов купцов и даже родственников самого вейгила, пришедших на полуденную молитву, и гордо отвел глаза.

И все-таки почему учитель Биринджик до сих пор не вошел в храм и не начал проповедь?

На этот вопрос могли бы ответить только воины, стоявшие на стене и башне у ворот. Старого мардиба незадолго до полудня поразила стрела, выпущенная мергейтами. Биринджик умер мгновенно — видимо, выстрел был прицельным, а белоснежный халат и такого же цвета тюрбан послужили великолепной мишенью. Острие ударило мардибу в горло под кадыком… Многие, в том числе и побледневший Халаиб, поняли — Атта-Хадж послал дурной знак, первым допустив к Небесному Мосту своего верного и благочестивого слугу.

В храме, однако, никто не знал об этом. Халаиб не отпускал воинов со стены, прежде всего затем, чтобы в городе не пошли лишние слухи, способные поднять панику.

Ропот под куполом священного здания нарастал. Служки в недоумении переглядывались, ученики Биринджик а с изумлением и боязнью вертели головами. Пропустить полуденную молитву? Немыслимо! Это нарушение всех законов! Конечно, люди слишком боятся и уважают Создателя, чтобы возмутиться прямо под кровлей храма, но разговоры о небрежении мардиба в столь непонятное и трудное утро будут ходить по городу не один год.

— Фарр! — Ученик, преклонивший колени в первом ряду прихожан, совсем рядом с Небесным Камнем, скосил глаз. Ну точно, сторож. Однорукий, вечно недовольный и брюзгливый Ясур. Вошел через боковую дверь, чтобы не беспокоить собравшийся народ.

— Чего? — ответил Фарр одними губами и увидел, как бессменный вот уже на протяжении двадцати лет привратник храма строит гримасы и машет единственной левой рукой, буквально приказывая подойти. Собственно, Ясур в доме бога никто, но почему-то его слушаются все, кроме, разумеется, Биринджика. Фарр состроил на лице благочестивую мину, коснулся лбом пола, поднялся на ноги, не сворачивая молитвенный коврик, и быстрой тенью переместился влево, к полуночной стене.

— Ступай наверх! — брызгая слюной, рыкнул Ясур. Шрам на щеке, полученный давным-давно в войне с Нардаром, лишившей Ясура правой руки, выглядел неестественно белым.

"Этого не может быть! — не поверил себе Фарр. — Наш сторож боится?"

На другие мысли времени не оставалось. Слова Ясура являлись недвусмысленным приказом. В конце концов, только он, будучи доверенным лицом верховного мардиба, имел право приказывать ученикам и слугам.

Случилось! Первая в жизни проповедь! И в такой момент…

Атт-Кадир прекрасно понимал, что справиться с толпой возмущенных верующих мог только много поживший и опытный жрец, но ничего другого не оставалось. Фарр был самым старшим из учеников — к осени ему предстояло уехать на закат провинции Шехдад, в одну из деревень, где повелением управителя строился новый храм.

На ногах, превратившихся в непослушное твердое дерево, Фарр шагнул вперед, даже не углядев ободряющего жеста Ясура. Он прошел мимо толстой низенькой колонны со священным камнем и вдруг совершенно бессознательно, не думая о том, что делает, незаметно для прочих выбросил в сторону левую ладонь, коснувшись Кристалла указательным пальцем. Святотатство, конечно…

Краткий миг, затянувшийся для Фарра не меньше чем на луну, а то и на две. Атт-Кадир, разумеется, просил помощи не у бездушного камня, а у бесконечного и непознаваемого Атта-Хаджа.

И внезапно ученик мардиба понял: Всеблагой откликнулся.

Слов, понятных человеку, не было. Через короткое прикосновение к обломку Небесных Кристаллов пришло только видение — многоцветная аморфная картина, поражающая одновременно внемировой логичностью и мудростью. Дело человека лишь облечь ее в речи, понятные другим людям, сделать так, как некогда сделал Провозвестник Эль-Харф, написавший Книгу…

Фарр не заметил, как поутихли разговоры в храме. Люди замолкали не столько от удивления, заметив, что совсем молодой, едва достигший совершеннолетия ученик мардиба подошел к винтовой лестнице, ведущей на маленький балкончик с мраморными резными перильцами, что находился справа от стены восходного фасада, и осторожно полез наверх. Шехдадцы были поражены и возмущены — только посвященный служитель Вековечного имеет право касаться Книги и всходить на возвышение, откуда голосом мардиба вещает свою волю Атта-Хадж!

Атт-Кадиру неожиданно стало жарко, а подъем по двадцати ступеням буквально лишил его сил. Фарр начал задыхаться, глаза заливал пот, колени же подрагивали. Однако он ясно ощутил — это был не страх. В него вливалась некая странная и очень древняя сила — Фарр даже почувствовал ее запах, будто от разряда молнии, ударившей совсем рядом. И еще немножко гари, каменной пыли… Неясный запах, чужой. Можно сказать, слишком чужой.

"Ну! — приказал он себе. — Говори!"

Фарр не раскрыл Книгу Эль-Харфа и даже не коснулся ее тяжелой обложки из почерневшей от времени кожи. Перед его глазами по-прежнему стояло видение: сменяющие друг друга пятна розового, сиреневого, ярко-зеленого, шафранового и многих других цветов, составлявших некую единую картину, которую невозможно было постичь, ибо только безумец может попытаться объять необъятное. Разум Фарра с достойной уважения быстротой вырвал из цветного ковра яркий сегмент, составлявший отдельную и одновременно идеально вписывающуюся в целое часть, облек ее в слова и…

Храм замер. Никто не ждал от мальчишки в желтоватом халате ученика мардиба подобных слов. Несколько позже, возможно, люди сказали бы: "Я слышал голос Атта-Хаджа, и он был прекрасен…"

Сказать это, увы, никто не сумел. Ни в этот день, ни на следующий, ни годом спустя. А Фарр до конца жизни утверждал — столь ясных и благородных слов он от себя никогда не слышал, да, похоже, и не услышит более.

— Синее небо! Тебя, скрытого за лазурью, тебя, Отца Мира, вопрошаю! Не промолчи и не безмолвствуй, Атта-Хадж, Созидатель-и Разрушитель! Не оставайся в покое, ибо вот враги народа твоего шумят и ненавидящие тебя подняли голову; против сыновей твоих составили коварный умысел и уговариваются на хранимых тобой; сказали: "Возьмем меч и истребим их из народов, чтобы не вспоминалось более имя Атта-Хаджа…"

Люди молчали. Это была не проповедь, скорее, пророчество. А сам Фарр продолжал выплевывать странные, малопонятные слова. О каком-то "огне с небес", о "безумном скорпионе, явившемся из Черной Пустоты"… Фарр не понимал, откуда приходят эти жутковатые образы, почему его глаза, устремленные к подкопченным светильниками сводам храма, видят сгустившуюся в бездонном небесном океане тьму, постепенно разгорающуюся тревожным оранжевым пламенем, почему уши различают нарастающий рев и кожа чувствует первый обжигающе-холодный ветерок, свидетельствующий о начале бури.

Фарр словно бы провалился в некую яму, не имеющую пределов. Значительно позже он сообразил, что наверняка видел некие события прошлого и даже начал подозревать, какие именно. Купол бело-розового огня, встающий над землями Закатного материка, волна жидкого пламени, сметающая древние города, вновь воздвигшиеся горы и рухнувшие в бездну хребты, существовавшие от начала мира… А потом все снова залилось ярким блистанием самоцветов. Будто скопище изумрудов, адамантов и красных алмазов скрыло Нечто, желавшее отгородиться от нового для Него мира столь прекрасной скорлупой…

Новоявленный мардиб-проповедник не знал, да и не мог ничего знать, о хагане Гурцате, не видел утром бесчисленную орду мергейтов, шедших к полудню, не знал, что за силу на краткое время даровал ему осколок Кристаллов Меддаи, но…

— Атта-Хадж, царственный и многомудрый! — Фарр почувствовал, что видение уходит, и теперь не говорил, но скорее хрипел, будто утомленный непосильным грузом носильщик. — Да будут они ("Кто "они?" — мелькнула мысль) как пыль в вихре, как солома перед ветром! Погони их бурею твоей и вихрем твоим приведи их в смятение! И пускай оно (Фарр сам не заметил, как начал говорить о неясной опасности, словно об отдельной личности, и явно не человеке) устыдится и смятется, будет посрамлено и погибнет!

Он выдохнул немного судорожно и, наклонившись, коснулся лбом Книги. Горожане, стоявшие на коленях на своих молитвенных ковриках, повторили его движение скорее по привычке, нежели оттого, что услышали слова ученика Биринд-жика и поняли их тайную суть, неизвестную пока даже самому Фарру. А последний буквально сполз по стенке на пол балкончика и, дрожа, словно от озноба, начал осторожно спускаться по лесенке вниз, испепеляемый взглядом Ясура.

Грозный сторож не понял ни слова. Зато Ясуру было видно — неразумный Фарр атт-Кадир до смерти перепугал всех пришедших в храм людей. Не слышались даже тихие перешептывания, обычные после каждой проповеди господина Би-ринджика, прихожане всегда оценивали, хорошо ли сказал мардиб, или в его словах можно найти изъяны.

— Умом повредился? — зашипел Ясур прямо в лицо бледному, с трясущимися губами Фарру. — Ты что наговорил?

Фарр не ответил. Тогда сторож храма, едва удержавшись от того, чтобы сплюнуть прямо в священном доме Атта-Хаджа, шагнул от стены вперед и, поднимая в благословляющем жесте единственную левую руку, начал было:

— Помолитесь и идите затем. Повелитель Небес услыша…

Ясура перебил шум, возникший у главных дверей. Мягкую тьму нарушили солнечные лучи, пробившиеся сквозь открытую створку.

"Биринджик пришел, — почему-то подумал сторож. — Ох, влетит Фарру! За дело, правда…"

— Именем солнцеликого шада, да живет он вовеки!

Этот голос в храме был лишним. Ясур, знавший наперечет почти всех жителей Шехдада, мгновенно опознал Берикея, молодого десятника личной стражи господина управителя Халаиба. Берикей не часто посещал священную обитель, ибо родом происходил с полуденного побережья, где люди чтили не Отца, а Дочь — светлую покровительницу прибрежного Саккарема. Легенды рассказывали, будто она являлась родной дочерью Атта-Хаджа, произошедшей от смертной женщины и Незримого Владыки.

Ясур уже хотел было дать отповедь нарушителю спокойствия (хотя после «проповеди» Фарра что-либо «нарушать» было бесполезно — люди и так сидели с выражением недоумения и страха на лицах), но Берикей, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Благороднейший и славный вейгил собирает ополчение Шехдада. Всем мужчинам волей вейгила приказано идти с оружием к башням города! — Воин по привычке огладил указательным пальцем жесткую и узкую щеточку усов и добавил упавшим голосом: — Степь пошла войной на Саккарем. И не ждите мудрого Биринджика — он умер.

Фарр раскрыл рот, словно желая что-то сказать, но ничего не получилось. Храм огласил постепенно нарастающий гомон — горожане, забыв о благочинии, повскакивали на ноги. В шуме Фарр атт-Кадир сумел различить только злой голос сторожа Ясура:

— Накаркал? Чего стоишь, пойдем! У меня в доме найдется сабля и для тебя.

— Кто останется охранять? — слабым голосом вопросил Фарр. — Здесь Камень… казна храма, книги…

— Оставим младших учеников, — мгновенно принял решение Ясур. Для него война была знакомым ремеслом, и он, вспоминая давно минувшие годы нардарской резни или схваток между нынешним шадом Даманхуром и его братьями, знал, что делать. В отличие от Фарра, для которого битвы и жестокие события прошлого были лишь красивыми легендами: Саккарем давно ни с кем не воевал, если не считать победоносного похода конницы шада на диких меорэ два года назад.

— И еще, — Ясур запнулся и с неясной тоской посмотрел на спешащих к выходу из храма шех-дадцев. Пожилой сторож, услышав возглашенное Берикеем известие о смерти мардиба, не стал особо горевать — если Атта-Хадж призвал в небеса своего слугу, то разве стоит сожалеть и перечить воле Предвечного? Но ведь должна быть преемственность! Пускай Биринджик умер, но слово Владыки Лазоревых Полей всегда остается с людьми. — Вот что, Фарр атт-Кадир. Пойди в комнаты мардиба, отыщи там халат белого цвета и отрез белой ткани для тюрбана. Теперь ты — мардиб. Как самый старший из учеников.

— Я? — задохнулся Фарр. — Ты что? Я же еще не прошел посвящения!

— Ты, — спокойно подтвердил храмовый сторож. — Или ты боишься? Атта-Хадж не любит трусов… И кстати. Если вдруг (Ясур говорил преувеличенно спокойно, но пальцы его единственной руки так сильно сжали предплечье Фарра, что тому стало больно) город не устоит, будь это завтра или спустя луну, ты обязан спасти…

Ясур бросил взгляд темных встревоженных глаз на маленькую колонну с поблескивающей на верхней округлой грани звездочкой.

— Д-да… — заикнулся Фарр. — Может быть, Кристалл спрятать сейчас? Под храмом большое подземелье, сам знаешь…

— Не надо, — покачал головой сторож. — Пусть Осколок Неба защищает Шехдад. А я заметил, как ты прикоснулся к нему.

Атт-Кадир смутился и опустил глаза. Впрочем, бояться было нечего. Ясур теперь не сможет рассказать Биринджику о святотатстве.

— Он… — очень тихо и медленно произнес Фарр. — Этот камень подсказал мне, что говорить.

— Знаю, — отмахнулся Ясур. — Биринджик тоже иногда… Неважно. Теперь все это не имеет значения. Пойди переоденься. Я буду ждать тебя возле своей хибары. Если вейгил сказал, что началась война, то нам стоит послушать управителя.

Фарр буквально выбежал из боковой двери храма, на мгновение ослеп от лучей пылающего над миром белого солнца и кинулся к дальней одноэтажной пристройке, сложенной из серовато-желтого песчаника. Там живет (жил…) осененный мудростью Неба Биринджик — старей, был скромен и во всем следовал законам, установленным многие века назад Провозвестником Эль-Харфом. Хлипкая дверь без запора отворилась, Фарр почувствовал запах пыли и старого пергамента, спугнул тощего рыжего кота — любимца мардиба, исправно ловившего мышей в его доме и жилище учеников.

"Я — мардиб, — в панике думал Фарр. — Я должен говорить от имени Атта-Хаджа. Сегодня уже поговорил…"

Он раскрыл единственный сундук, стоявший в голове покрытого войлоком ложа Биринджика, развернул ткань, скрывавшую под собой скромные сокровища старца, и взгляд тотчас упал на белый с серебряным и золотым шитьем, отделанный речным жемчугом халат.

— Если Ясур сказал — значит, так тому и быть, — пробормотал Фарр под нос. Приказы сторожа, бывшего при храме еще в те времена, когда не родился самый старший из нынешних учеников мардиба, всегда исполнялись с той же точностью, что и спокойные, немногословные увещевания Учителя Биринджика.

Тень от росшего средь двора одинокого деревца дикой сливы не успела сместиться и на палец, как Фарр атт-Кадир, воспитывавшийся при храме сирота и сын обычного феллаха-смерда, вышел из домика своего наставника в блистающем под солнцем облачении мардиба — человека, знающего мысли Атта-Хаджа. Тонкие, упрямо сжатые губы, прищуренные темные глаза под густыми бровями, загорелые ладони, сжимающие свиток, на котором витиеватыми буквами были записаны лучшие изречения Книги Эль-Харфа. И белый тюрбан с единственным зеленым камнем над лбом.

— Приветствую тебя, мардиб. — Ясур, уже облаченный в кольчугу с подвязанным к туловищу пустым правым рукавом, поклонился. Фарр с изумлением понял, что сторож не шутит. Он действительно принимает вчерашнего ученика как направителя мыслей и господина. Ясур никогда не шутил с подобными вещами и прежде кланялся одному лишь Биринджику.

— Пусть ладонь Атта-Хаджа всегда будет над твоей головой, — ответил Фарр, как полагалось. — Идем?

— Идем, — кивнул Ясур. — Негоже оставлять людей без слова Незримого. И еще, Фарр… Возьми эту саблю. Не стоит умирать просто так.

Атт-Кадир осторожно вытянул руку, и его пальцы коснулись нагретой солнцем рукояти оружия. Почему-то, взяв в руки клинок, с которым он совершенно не умел обращаться, Фарр почувствовал себя увереннее.

Глава третья. Ураган с восхода

Жарко. У этих саккаремцев все неправильно, по-иному, чем в Степи. Конечно, солнце здесь то же, что над равнинами мергейтов, но ветер не прохладный, а горячий, пахнет навозом и подгнившей травой, растущей в канавах вокруг города. Нет ярких степных цветов и зеленого ковыля — округа будто присыпана желтовато-серой пылью.

Шаман говорит: "Саккаремцы забыли уклад, принятый с начала мира. Строят каменные юрты, живут скопом, а не становищами. Не знают, что такое звездное небо и священная полная луна, дающая человеку силу богов…" Может, правильны эти слова? Шаман не станет обманывать.

Менгу Саккарем не понравился. Правда, он пока видел только самые окраины этой страны, полуночные границы, за которыми на десятки конных переходов лежала бескрайняя равнина Вечной Степи. Несколько деревень, встретившихся на пути за последние два дня, вызвали у Менгу настоящее отвращение: скопища низких домиков с плоскими крышами, сделанных из глины и переплетенных веток редких деревьев, узкие проходы между жилищами, вонь выгребных ям, больные лишаем собаки и тощие овцы… Да и люди ничем не лучше. Саккаремцы из маленьких становищ вокруг города с чужим и непонятным названием Шехдад не взялись за оружие, даже когда конные десятки мергейтов появились у стен их строений. Менгу, помня закон Степи, выезжал вперед и говорил этим пугливым псам: "Великий хаган Гурцат начал поход на ваши земли. Вы вправе взять сабли, луки или любое другое оружие и драться за свои владения".

И что же? Никто — подумать только, никто! — даже молодые и сильные мужчины, сыновья людей, растивших на возделанных полях хлопок, пшеницу и рис, видя, как льющаяся непрерывным потоком степная конница вытаптывает урожай, не пошел в дом и не схватился за дедову саблю. Менгу, осмотрев потом одну из глиняных юрт, с удивлением отметил, что и хвататься было не за что саккаремцы (по крайней мере, те, которые жили в маленьких, не обнесенных стеной кюрийенах) вовсе не держали у себя оружия! Разве можно так? В Степи любой мальчишка, достигший возраста двенадцати весен, получает в подарок от отца или брата матери саблю, которую носит потом с гордостью. Любой мужчина воин. Он должен защитить свое добро и свою семью. А здесь?..

Менгу, как и любой сотник, слышал приказ великого хагана — на границе сжечь все. Таких и спалить не жалко. Хлеб, скот, хороших лошадей забрать с собой, равно как и пленников, которым меньше тридцати весен, а становища испепелить. Земля затянет раны, и через несколько лет от сак-каремцев останется только неясная память. А равнины между горами и восходным берегом океана будут принадлежать мергейтам.

Конная сотня Непобедимых, которой командовал Менгу, исполняла волю Гурцата со всей тщательностью. Не одному сыну Алтана, происходившему из дальнего становища, было мерзко видеть глубокий страх феллахов перед силой. Наверное, эти люди (да какие они люди?..) боялись одинаково и мергейтов, пришедших с войной, и своих ханов, спрятавшихся за стенами Шехдада, который степняки именовали Сейтат-улус. Когда факелы, зажженные мергейтами, упали на крыши деревенских строений, Менгу только улыбнулся — запах дыма перебивал мерзкую вонь человеческого и коровьего дерьма.

— Этих берем с собой, — невозмутимо сказал Менгу пятидесятнику Танхою, указывая на согнанных нукерами в невзрачное и молчаливое стадо молодых саккаремцев. Они молчали, лишь изредка бросая короткие и опасливые взгляды на столь неожиданно появившихся с полуночи врагов. Эти люди до смешного напоминали Менгу овечью отару — такие же пустые глаза и удивительная для свободного степняка-мергейта покорность. Интересно, если им приказать встать на четвереньки и блеять, подобно козам, — исполнят приказ? Наверное, исполнят… Но проверять не хочется. Все-таки это люди с двумя ногами и руками и даже с головой. — Остальных… Оставьте здесь. Пусть работают дальше.

— Работают? — сдвинул брови Танхой. — Если позволит сотник, скажу, что саккаремцы живут только урожаем со своих полей, а их становище мы сожгли. Я бывал в этих краях раньше, торговал… Много весен назад.

Менгу понял, на что намекает пятидесятник. Огромное войско Гурцата с рассвета двигалось в глубь владений шада, и сейчас через пшеничные и рисовые посевы, через старательно прокопанные феллахами каналы прошло несколько тысяч конных. Урожая не будет.

— Тогда избавь их от страданий, — поморщился молодой сотник. — Разве по закону оставлять людей умирать от голода? Пускай они умрут сейчас.

Танхой с четырнадцати лет был нукером у Гурцата, в те времена даже не помышлявшего о Золотом Соколе хагана, и выполнял приказы без лишних слов. Его маленькая, пегой масти кобылка сорвалась с места. Пятидесятник что-то резко выкрикнул, проезжая мимо ровного строя нукеров, со скрипом натянулись луки…

Никто и никогда не вправе говорить, что мергейты жестоки. Да, без сомнения, любой чужак для степняка является пускай скрытым до времени, но врагом. Разве женщина из Саккарема не может взять в руки саблю, или мальчишка не сможет воспользоваться ножом, чтобы отнять жизнь у одного из сыновей Вечного Неба-Отца? Войско уйдет дальше, так зачем оставлять за своими спинами врагов, которые видели огонь, пожирающий их жалкие глиняные юрты? Сотник Менгу правильно сказал — к чему заставлять этих людей и дальше страдать под жестоким солнцем? Пусть они сбросят оболочку смертного тела и уйдут за грань мира, туда, где Заоблачные духи примут каждого.

Менгу, наклонив голову, наблюдал, как короткие, украшенные сизоватыми перьями степных птиц стрелы вначале ринулись к небу, а затем градом обрушились на сбитых в кучку старцев и женшин с детьми. Они не сопротивлялись и не бежали принимая смерть как нечто самое обыденное и привычное. Сотник глянул на стоящих неподалеку саккаремских мужчин-пленников и снова покачал головой. Да, конечно, у многих на лицах отразилась боль или тяжкое страдание, один даже качнулся вперед, словно пытаясь прийти на помощь своей семье, однако, заслышав коротко щелкнувший ремень плети охранного нукера, отшатнулся.

Пустые овечьи глаза… Это не жизнь. Любой степняк, увидев, как в его жену или мать вонзается стрела чужака, ринется в бой, пускай даже с голыми руками. Воины, ходившие в поход к полуночным землям в минувшем году, говорят, будто тамошние племена — какие-то белокожие вен-ны и расписанные татуировками вельхи — так и делали. Вгрызались зубами в глотки, рвали ногтями… Таких людей стоит уважать. Настоящие воины, прирожденные.

"Не похоже это на войну. На истинную войну, из песен и давних легенд, разочарованно подумал Менгу. — Их режут, будто баранов, но винторогие хоть блеют, бьют копытами и стараются убежать… Хаган был мудр, сказав, что саккарем-цам не стоит жить под полной луной".

Сотник еще сидел в седле, погруженный в свои раздумья, когда нукеры, повинуясь немногословным, но четким приказам Танхоя, начали вязать пленным мужчинам из безвестной саккаремской деревни руки жесткими и ранящими кожу веревками. Менгу, встрепенувшись, хотел было приказать своим воинам двигаться дальше — кюрийена феллахов больше нет, и лишь у стен догорающих жилищ, среди кровавых лужиц и вьющегося на ветру серого пепла валяется несколько десятков тел.

— Слушать и повиноваться! — Менгу резко обернулся на крик. Поднимая пыль, к стоящей у бывшей деревни сотне мергейтов несся всадник.

Копыта его лошадки ударяли в землю, топча еще зеленые и узенькие ростки пшеницы. — Сотнику Непобедимых Менгу — речи хагана Степи Гурцата!

Всадник — младший, четвертый брат большого сотника Ховэра — осадил лошадь совсем рядом. Менгу по привычке соскочил с седла, увидев на груди посланника серебристый знак Сокола Гур-цата, и, упав на колени, склонил голову до земли. Если сам хаган отправляет гонца, значит, впереди настоящее дело.

— Слушать и повиноваться! — повторил неожиданный гость, ничуть не обратив внимания на учиненное нукерами Менгу побоище. — Приказано Великим на словах передать следующее: пускай Бронзовая сотня Непобедимых идет к Сей-тат-улусу, окруженному стеной. До заката улус должен быть под рукой Великого хагана, а от тамошних людей принята клятва верности. Откажутся — Сейтат-улус твой, сотник Менгу. Оставишь там десяток воинов для надзора.

Приказ был более чем понятен. Многое, конечно, не договорено, однако непроизнесенные речи дополняет закон Степи.

— Воля хагана — воля Заоблачных, — громко ответил Менгу и усмехнулся про себя. Сотником он стал всего тридцать дней назад, и даже не просто сотником, но командиром отряда самых верных и яростных воинов хагана — Непобедимых. Видать, запомнивший дальнего родственника Гурцат хочет проверить его способности. Пусть будет так.

Посланник ускакал столь же быстро, как и появился. А Менгу, поднявшись и отряхнув с чапа-на пыль, взглядом подозвал Танхоя.

— Пусть эти люди, — Менгу кивнул в сторону пленных, — проведут нас самой короткой дорогой. Нукеры сегодня вдоволь наедятся баранины в каменных юртах Сейтат-улуса.

Однако Менгу не знал (да и не мог знать), каким образом нужно захватывать города. Разве что разговоры старых и опытных нукеров могли напомнить ему о давнем штурме мергейтами сак-каремского города Эль-Дади. И, стоит заметить, пятидесятник Танхой был тогда в числе тумена, ворвавшегося, будто вихрь, в жемчужину сакка-ремского побережья. Менгу не боялся спрашивать — он знал, что каждый мергейт всегда поделится знанием с родичем. Никто не станет смеяться или упрекать молодого сотника в неопытности. Поэтому Менгу потянул Танхоя за рукав и тихо спросил:

— А моя… наша сотня вообще может взять улус, стоящий за каменными стенами?

— Может, — бесстрастно кивнул Танхой. — Я расскажу как.

Наверное, разум, защищая сам себя, отсек у. Менгу воспоминания о священной Ночи Полной Луны. Да и во всем степном войске никто — от простого нукера до командира тумена — не смел упоминать о ночной резне, устроенной Гурцатом приехавшим к нему в гости вождям племен. Впрочем, подробности знали лишь несколько десятитысячников и приближенных великого хагана. А остальные просто молчали.

Нет, вовсе не по приказу владыки, приравненного к заоблачным духам, не из боязни наказания или смерти. Большая часть мергейтов понимала — Гурцат сделал правильно. Он убил ханов, ибо они выступали против воли богов и заботились более о своих племенах, нежели о народе Степи. Нукеры сделали вид, что ничего не произошло, особенно после того, как шаманы и хаган на самом рассвете вышли к войску.

Первые лучи заоблачного светила пылали на Золотом Соколе, зло и отрывисто грохотали бубны, ревели длинные, позаимствованные у саккаремцев боевые трубы, и пылал возле белой юрты огромный костер. Столько дров никто из степняков в жизни не видел — видать, хаган заранее приказал везти дерево из предгорий.

Гурцат появился из-под полога в лучшем белом чапане, отделанном черными и красными нитями, без шлема или шапки, с обнаженным клинком в руке. Самые остроглазые мергейты углядели — сверкающий металл потускнел от темных коричневатых пятен. Кровь.

Белый конь, привязанный у столба, косил на хагана большими карими глазами и тихонько всхрапывал, будто почувствовав невидимую узду. Сультай — заоблачный дух, покровитель бранного ремесла — был небось неподалеку. Иначе посвященный ему конь не стал бы беспокоиться.

Саийгин последний раз ударил в свой бубен, и тотчас, поняв безмолвный приказ шамана, стихли разговоры, опустились жерла труб, коснувшись вытоптанной сухой земли. Только ветер колыхал разноцветные конские хвосты, привязанные к шесту, на котором сидел Золотой Сокол Степи.

— Я говорил с богами, — тяжело уронил Гурцат, глядя на всех и на каждого одновременно. — И другие ханы говорили. Боги сочли, что столь достойных людей они поселят в своем незримом улусе. Богам приглянулись великие воины, и они взяли их в свой тумен. Я же остался здесь, в мире под синим небом.

Собравшиеся в огромный круг воины молчали. И вдруг по плотно стоящим плечом к плечу людям, среди которых виднелись и женские лица, пробежала волна ряби. Кто-то ("Кажется, Ургэн, десятник из Медной сотни, — подумал Гурцат, заметивший движение. — Помню, всю его семью вырезали меорэ и он последний в роду…") ударил себя ладонью по бедру и первым выкрикнул: "Хош!"

— Хош! Хош!! — Этот победный рев усиливался захлестывал хагана и стоящих позади него шаманов и тысячников. — Хо-о-ош!!! ХОШ!!!

Гурцат водил конные тысячи уже не первый год, однако впервые слышал, как три тумена, а вдобавок их женщины и дети, одним-единым голосом возглашают славу. Нет, не ему, Гурцату, а самим себе. Мергейтам.

Хаган боялся этого утра. Если бы люди поняли, что произошло в действительности, ни Непобедимая тысяча охраны, ни Золотой Сокол повелителя Степи или многомудрые речи шаманов не спасли бы его жизнь. Никто не сумеет оборониться от собранного здесь войска. Даже повелитель, если сабли вольных туменов обратятся против него.

Мергейтов нельзя обмануть. Каждый степняк подобен ребенку — он радуется солнцу и плачет, когда пылевая буря разрушает его становище. Он знает, что такое вождь и как драгоценна жизнь… Не отдавая себе отчета, тумены Гурцата выбрали именно ее — жизнь. А это значит, что поход к новым землям взамен сожженного побережья состоится. Он уже начался. В тот миг, когда Ургэн первым выкрикнул: "Хош!"

Гурцат сел на расстеленную неподалеку от белой юрты кошму, передал саблю большому сотнику и полувзглядом, незаметным для других, приказал Ховэру говорить дальше. Тот знал, какие слова нужно донести до войска.

— …Заоблачные смотрят на нас из синевы! — Ховэр раскраснелся, жилы на шее напряглись. Сотник, в отличие от Гурцата, не получил от богов чудесного дара — его тихую речь не мог слышать каждый. Поэтому приходилось кричать. — У мер-гейтов будут новые улусы! Каждому воину хаган обещает шелковый чапан, коров и белую юрту! Никто не превосходит храбростью мергейтов, а потому трусливые и заплывшие жиром саккаремцы покорятся воле хагана! Каждый из вас будет есть досыта…

Гурцат не слушал. Он знал, что Ховэр не скажет лишнего слова и не станет обещать несбыточного. Хагана интересовали дела насущные. Впрочем, с большинством трудностей удалось справиться до рассвета. Все одиннадцать мятежных ханов погибли, а тела их сожжены на том самом костре, коим сейчас любуется войско. Полутысяча Амара разгромила внезапной атакой лагерь, в котором остались родичи и нукеры «гостей»… Они тоже сейчас говорят с богами. Если кто и улизнул в ночи — не страшно. Сегодня же в кюрийены Боро-хойна, Худжирта, Эртая и других отправятся гур-цатовы сотни и наместники с поручением набрать новых воинов для грядущей войны.

Да, ханов было одиннадцать… И один едва не удрал.

"Не будь Илдиджинь женщиной, которую должно чтить любому воину, — со сдержанной яростью додумал Гурцат, — я отдал бы ее на растерзание шакалам. Или приказал бы нукерам отвести ее в пустую степь за два перехода от кюрийена и бросить там! Маленькая змея!"

Хаган злился не без повода. Его собственная жена, одна из красивейших и умных женщин становища, изменила Гурцату! Илдиджинь более всего чтила мать и племя, из которого она происходила, — шайбани, кочевавших до вчерашнего дня под рукой Худук-хана. Илдиджинь скрыла его в своей юрте, покусилась на нукера Непобедимых…

Кстати, о нукере.

— Техьел, — чуть шевельнув губами, позвал Гурцат. Войско, окружившее белую юрту и священного коня Сультая, бесновалось, слыша речи Ховэра и мешая большому сотнику говорить. Впрочем, Ховэр теперь мог умолкнуть — нукеры поняли, что от них хочет повелитель. — Техьел, подойди!

Справа мелькнул добрый, отделанный зеленым бисером и маленькими самоцветными камнями халат саккаремская шапочка Техьел-батора съехала на затылок, а сам он мягко и почти незаметно преклонил колени чуть позади от Гурцата.

— Что прикажет Потрясатель Мира?

— Скажи главному евнуху, — Гурцат по-прежнему смотрел вперед, будто и не было Техьела рядом, — чтобы оставил у Илдиджинь только одну девушку для прислуги. И пускай заберет обратно мои подарки. Она недостойна их.

— Услышано, — кивнул Техьел и, решив, что хаган отпускает его, начал отползать назад.

— Стой, — буркнул Гурцат чуть громче, и богатырь в зеленом халате замер. Имя нукера, убившего Худук-хана, — Менгу?

— Истинно, повелитель, — ответил Техьел. — Менгу, десятник Непобедимых, сын Алтана из кюрийена Байшинт.

— Разыщи. Подари новый чапан. И вот еще… — Гурцат запнулся, что-то прикидывая. — Поставь его командиром Бронзовой сотни Непобедимых. Прежнего сотника отправь в его улус. Он уже седой… Молодые воины не слишком опытны, зато горячи. Пусть командуют безусые.

— Менгу доказал свою верность владыке, — согласился Техьел. — Я исполню.

— Иди, — бросил Гурцат и вслушался в царивший вокруг шум. Техьел-батор исчез, будто его и не было никогда.

Ближе к вечеру хаган собрал Большой Круг. Однако теперь в совет вождей были допущены командиры его верного войска, шаманы и посланники племен, изначально сохранивших верность Гурцату.

Порешили так: один тумен остается в Степи и хранит земли мергейтов от побежденных, но еще несломленных меорэ, засевших на Лисьем полуострове. Когда будут собраны все колена и великая армия скроет под копытами своих коней берега Идэра на тысячу полетов стрелы, хаган поднимет над пределами Закатного материка Золотого Сокола и его крылья заслонят своей тенью новые владения степного народа.

Гурцат приказал еще двум туменам следующим же утром снимать юрты, идти к полуденной границе Степи, встать там лагерем и дожидаться остальных. Большой сотник Ховэр должен был отправить в Халисун и Нардар тайных посланников, чтобы те разыскали в дальних городах Заката мастеров, способных построить боевые машины — огромные деревянные башни, с помощью которых можно будет преодолеть высокие стены саккаремских каменных улусов. Гурцат отдал Хо-вэру все золото, какое нашлось в его становище, — подкупить ремесленников, искушенных в знаниях о строительстве из дерева.

Большой Круг спросил вождя: "Великий хаган, но ведь мергейты договорились с шадом Мельсины никогда не нападать друг на друга. Шад помог нам избавиться от пришельцев из-за моря. К чему платить неблагодарностью сидящему на золотом троне? "

"Саккарем огромен, — ответил хаган. — Нам, мергейтам, ни к чему зеленые холмы шада, поросшие винной ягодой, и леса у берегов океана. Но вспомните — от полуночной границы Саккарема на десять конных переходов в сторону городов тянется такая же степь. Травы, реки, текущие с гор… Как много стад могли бы пасти на этих угодьях мергейты и жить счастливо до времени, пока не зарастут раны нашей собственной земли! Мы, если верить легендам, происходим родом именно из этих краев. Если человек возвращает себе то, что принадлежало предкам, разве это преступление перед законом, как саккаремским, так и степным? Когда мы были слабы, шады из Мельсины медленно, хитростью, подкупом, а иногда и открытой войной теснили нас к полуночи, к самым иссушенным пространствам. Мы идем вернуть свое!"

Гурцат говорил правду. Мергейты и саккаремцы действительно были отдаленными родственниками, ведущими свой род от единого прародителя. Когда-то, в незапамятные времена, еще до падения Небесной Горы и воздвижения Самоцветных гор, не существовало кочевых степняков и подданных шада. Разделение случилось только после сошествия Звездного Огня, ночи, длившейся три года, и Бесконечной Зимы.

Пращуры, оставшиеся на полуденном берегу океана, по синей груди которого можно было добраться до неизвестного никому материка, где жили люди с черной кожей, смешались с местными смуглыми и большеглазыми племенами, другие уцелевшие после великого бедствия — перекочевали к полуночи и закату, забыв, как возделывать поля и растить хлеб. Когда тысячу лет назад впервые заговорили о Мельсине, городе, поначалу основанном мудрыми аррантами и носившем имя Мельсания, никто в Степи не догадывался, что зарождается великое государство. Арранты вскоре ушли — на их далеком острове непрестанно сменялись цари, тратившие золото не на обустройство дальних колоний, а на войну меж собой, и в Мельсанию пришел один из вождей варваров — так просвещенные островитяне именовали все другие народы, кроме своего.

Вождь назвал себя шадом, подчинил окрестные племена, переименовал старинный аррантский город в более привычную саккаремскому языку Мельсину и начал стяжать новые владения. Потомки первого шада, вдохновленные речами Провозвестника Эль-Харфа, который первым нашел волшебные Кристаллы в пустыне и основал Мед дай, забыв о родстве с мергейтами, начали изгонять их дальше к полуночи, в сухую солончаковую степь.

Мергейты — разрозненные, невеликие племена — не могли устоять перед натиском нарастившего мощь полуденного соседа. Кочевали степняки уже давно, искать новые пастбища для них было делом привычным, вот и нашли они предгорные луга на склонах хребта, разделяющего континент напополам, да более плодородные равнины у берегов океана и на границе полуночных лесов, где жили странные белокожие люди с рисунками на теле и поклоняющиеся нечистым животным — ворону, оленю, а то и вовсе ядовитой извивающейся гадине-змее.

…Никто не спорил с Гурцатом. Новый Большой Круг, услышав слова хагана, молчаливо согласился. Приказы Великого, Победителя меорэ и Сотрясателя основ мира будут выполнены. Никто не задумался над тем, что упомянутые в титуле Гурцата "Основы мира" потряс не он, а некие неведомые боги, купающиеся в пламени огненных гор, возвышающихся на далеких и теперь уже безжизненных островах меорэ.

Мир сдвинулся с места. Предвечный Огонь, изгнавший бородатых дикарей с насиженных мест, продолжал теснить народы, даже не знавшие о зеленых и жарких клочках суши посреди океана, заставил мергейтов уйти из Степи, сохранявшей спокойствие вот уже больше тысячи лет…

Меорэ подтолкнули степняков, те займут место детей Атта-Хаджа саккаремцев, а куда затем подадутся верные слуги шада Даманхура — ведает лишь Таинственный и Непознаваемый создатель Вселенной и его многочисленные отпрыски, взявшие под покровительство народы этого мира.

Оно не помнило прошлого. Для Него не было Времени. Оно не знало, что происходит вокруг, за каменными стенами, окружившими Его жилище.

Оно различало доносившиеся из-за скорлупы темного и прохладного дома звуки жизни невиданных и удивительно слабых существ уже давно — может быть, день, а может быть, бесчисленные столетия. Кто они, эти твари?

Оно постепенно научилось слушать их мысли (ага, значит, странные маленькие твари владеют разумом и чувствами! Это дано лишь Великим, но вряд ли Великие будут задумываться о том, как добыть какой-то «хлеб» для себя и семьи) о какой-то «Смерти» или «Детях».

Что такое «семья»? Источник знания? Пища? Некая мудрость? Непонятно…

Существа определяли в своих мыслях некие таинственные и неясные понятия. Оно не знало, о чем говорят ничтожные твари, срок жизни которых выделялся лишь кратким, почти незаметным мгновением Его существования.

Впрочем, какая разница? Новый мир, новые чудеса, сопутствующие неизведанному и тайному…

Оно жило здесь совсем недолго. Оно с трудом вспоминало вихрь, захвативший Его где-то в неизмеримых далях; в самых дальних уголках неясного сознания Оно хранило отблеск синего огня, выпущенного из руки Большой Твари, огня, ввергнувшего Его в этот мир.

Это — мир? Скопище бесполезных и отягощенных ненужным им разумом созданий, наказанных Изначальным Светом проклятием мысли! Оно знало, что Его наказали.

Оно помнило слово «наказание». Это означало что-то неприятное, тяжелое, окрашенное не в серебристый цвет радости или розовые тона удовольствия, но в грязную серо-коричневую краску. Оно, пытаясь забыть, превратило свой дом в са-моцветъе ярких синих, золотистых, изумрудных и алых кристаллов, а вдобавок до сих пор продолжало смешивать цвета, добиваясь новых и все более необычных оттенков.

Оно смогло выжить только потому, что узнало: в мыслях существ этого мира можно найти пользу. Твари не знают, как важны их чувства. Не знают, как они могут быть сильны.

Чувства нужно только подтолкнуть. Сдвинуть с места.

Оно ждало, что скоро примет гостей. Вернее, гостя. Гостя, который принесет Ему новое царство.

Царство — что может означать это понятие? Название? Имя?

Сейчас Оно молчало, привычно наслаждаясь мерцанием красок, воплотившихся в камень.

* * *

Менгу, разумеется, представлял, что каменный улус окажется большим поселением. Но, когда сотня подошла к стенам Шехдада, у молодого командира буквально отвисла челюсть: в Степи никто и никогда не возводил подобного. Отвесная глиняная стена поднималась над всадниками на три человеческих роста, а огромная башня над воротами, выложенная старательно обтесанными прямоугольными камнями, выглядела неприступной.

— Танхой, — подозвал Менгу своего помощника, несколько беспомощно озирая стену. — Туда можно только взлететь, как птица! Однако у меня и моих нукеров нет крыльев.

Пятидесятник дозволил себе мимолетную улыбку. Что ж, Менгу можно понять сотник всю жизнь провел среди равнин, в дальнем кюрийене, отстоящем на многие переходы от границы Степи. Он не видел возвышающиеся на семьдесят пять локтей каменные укрепления Эль-Дади, не ходил торговать с караванами в сторону Дангары или Мельсины — городов, при виде которых хотелось встать на колени, думая, что их создали не руки людей, но богов.

— Скажу так, — фыркнул Танхой, — стена глиняная, на деревянной основе. Последний раз обновлялась много лет назад, видишь трещины?

Менгу кивнул. Действительно, окружавший Шехдад вал выглядел довольно старым.

— Ворота рассохлись от жары, — спокойно продолжал пятидесятник, острым глазом рассматривая жалкую твердыню саккаремского пограничья, — щели меж досок. Башня, как погляжу, едва держится. Не упала бы на головы… Сакка-ремцы слишком давно жили в мире.

Менгу понял, о чем говорил Танхой. Если в каменном улусе давно не обновлялись юрты и ограда, значит, они обветшали и в силах человека их разрушить. Разве мергейты не перетягивают два раза в год войлок на своих жилищах и кибитках, чтобы защитить себя от ветра и холода, когда избитая непогодой ткань начнет рваться? Верно говорят люди: саккаремцы — никчемный народ. Разве можно так пренебрегать заботой о своем становище?

Слева от возвышения толстой и казавшейся мергейтам безобразной башни на стене стояли люди. Менгу, глаз которого различал сокола, парящего наравне с облаками в зимний вечер, без труда рассмотрел нескольких мужчин в ярких ча-панах (кажется, такая одежда в Саккареме называется халат?) и робко выглядывавшую из-за облупившегося зубца девицу с открытым, а вовсе не повязанным по местному обычаю полупрозрачным шарфом лицом.

Ближе всех к краю стены находился высокий, почти на полторы головы длиннее остальных, человек. Менгу углядел, как под его правой рукой взблеснул солнечный лучик — рукоять сабли, — заметил сияющий густой небесной синевой узкий тюрбан с пером и голубовато-серый с едва заметными блестками (наверное, очень дорогой) халат. Не иначе, хан.

— Буду с ними говорить, — не то вопросительно, не то утвердительно произнес сотник. — Пусть откроют ворота и признают владычество хагана. Тогда никого не тронем. Только молодых мужчин заберем.

— Правильные слова. — Танхой сдвинул белую шапку на затылок и вытер пот со лба. Солнце поднялось высоко, приближаясь к середине дня. Становилось очень жарко. — Но лучше отправь десятника. Вдруг саккаремцы начнут стрелять из луков? Зачем Бронзовым лишаться сотника?

— Бояться стрел этих прирожденных рабов? — искренне возмутился Менгу и бросил на Танхоя тяжелый недоумевающий взгляд. Неужели пятидесятник решил, что он испугается? — Я еду к стене. Если хочешь, давай со мной.

— Когда тебя убьют, — безразлично-спокойно ответил не раз бывавший в битвах, а потому благоразумный Танхой, — я стану командовать сотней и выполнять приказ великого хагана. Отошли десятника.

Менгу только скрипнул зубами, подумав про себя: "Трус!", и, ударив свою лошадку пятками по бокам, сорвался с места. Командиры десятков, как один, посмотрели на старика Танхоя, но тот даже не пошевелился и только крепче сжал повод. Его вид говорил: "Решение сотника — закон. Не двигаться с места".

Поднимая пыль на широкой дороге, ведущей к воротам, небольшой мохнатый степной конек рванулся к стенам городка. Менгу резко осадил скакуна, когда тот уже был готов свернуть в сторону, чтобы не налететь на большую деревянную дверь с двумя створками, ведущую в обнесенный крепостью улус.

Менгу знал закон. Пускай противник сначала увидит, с кем имеет дело, и, если более смел, подаст голос. Посему сотник некоторое время гарцевал перед воротами, вызывающе глядя на ставшие такими близкими лица саккаремцев, выглядывавших из широких бойниц, и отметил про себя — во-первых, они напуганы, во-вторых, йе понимают, что происходит.

Конечно, не понимают. С заката и восхода Шех-дад обходили тумены Гурцата, ничуть не обращавшие внимания на маленькое становище, но внушая его жителям прямо-таки благоговейный ужас, исходящий от мощи Степи. Пока еще невели-дой лишь три десятка тысяч мергейтов двинулись в путь.

Менгу, не дождавшись приветствия от саккаремского хана, перегнувшегося через стену, чтобы рассмотреть нежданного гостя, выкрикнул:

— Эй! Кто будет со мной говорить? Короткое замешательство наверху. Сотник приметил, что хан в синем тюрбане будто бы испугался, но затем нашел силы ответить:

— Я, Халаиб, милостью солнцеликого шада Даманхура…

Остальные красивые саккаремские слова Менгу пропустил мимо ушей, благо понял не слишком много — он не очень хорошо знал местное наречие. Конечно же, язык подданных шада немногим отличается от говора степняков, но люди владыки золотого трона очень любят украшать свои речи тяжелыми и пышными словами. Главное Менгу узнал — как прозывают хана. Теперь можно говорить с ним на равных.

— Мое имя Менгу, — прокричал сотник в ответ. — Бронзовая сотня повелителя Степи, вечного хагана Гурцата, сына Улбулана! Открывайте ворота!

— С чем ты пришел? — Человек с саблей и в красивом халате был немолод это Менгу увидел сразу. Старше на двадцать, а то и на двадцать пять весен. Следовательно, мудрее и сумеет заговорить непрошеному собеседнику зубы. Это уж наверняка… Поэтому Менгу попытался не слушать дальнейшие слова вождя каменного улуса.

— Откройте ворота, — упрямо повторил мергейт, — и мы пощадим всех женщин, старых мужчин и детей. В твоем улусе останется десяток, который будет смотреть за порядком. Ты здешний правитель? — Менгу помедлил, на всякий случай дожидаясь ответа на очевидный вопрос. — Если так, правителем и останешься. Только дашь обещание ходить в битву под властью хагана Степи и не знать другого господина.

На стене раздалось возмущенное и испуганное одновременно шуршание голосов. Чуткий слух Менгу выделил голос хана:

— Берикей! Дай самострел!

"Что такое самострел? — подумал Менгу, наткнувшись на незнакомое слово. Что бы это ни было, оно может быть опасным".

— Уходи! — Человек в серо-синей одежде вновь показался высоко над головой степного сотника. Его руки сжимали незнакомое Менгу приспособление — на узком деревянном ложе было укреплено некое подобие небольшого, словно детского, лука. Такими игрушками развлекаются малыши в предгорных кюрийенах, играя в охотников. Детские стрелы могут сильно ушибить кролика или щенка степной собаки, но никак не убить — чего же бояться человеку?

— Видишь дым? — Менгу едва сдерживал смех. Угрожать ему маленькой игрушкой? Саккаремцы безумны! Сотник чуть развернулся в седле и вытянул руку к полуночному восходу. Там догорала деревня, в которой он взял рабов. — Хочешь, чтобы твой улус превратился в пепел? Хочешь, чтобы твои соплеменники умерли? Открой ворота!..

Чик! С-с-с…

Хан Шехдада ответил не словами, а выстрелом. Менгу показалось, будто щелкнула сухая ветка в костре, а потом раздалось шипение искры, взлетающей над пламенем в ночное небо. Искра оказалась очень горячей — будто обугленной палкой ткнули в левую руку рядом с плечом.

Стрела — короткий болт с древком из неизвестного Менгу черного дерева и четырехгранным, очень тяжелым наконечником — разорвала кожу и часть мышцы на плече, пролетела дальше, ударившись о круп лошадки, вошла в ее плоть и там застряла до половины. Лошадь, тонко завизжав, поднялась на дыбы, и Менгу едва сумел ее сдержать. Он плохо понимал, что произошло. По руке течет кровь, всегда послушный и даже в чем-то робкий скакун беснуется, будто демон, живущий в пещерах Полуденных гор, а…

А наверху, на стене, смеются. Так, будто увидели забавного сумасшедшего или удивительного урода из отверженных, которые слоняются по Степи, добывая пропитание у людей, которым показывают свои извращенные природой члены.

"С-смеетесь?.. — зашипел Менгу, не открывая, однако, рта. Ярость, сдержанная в словах, явственно проявилась в его мыслях. — Назад! К своим! Танхой присоветует, что делать… Пусть они не слушали меня, но не слушать хагана…"

Лошадь почти не повиновалась и сильно хромала, двигаясь обратно к сотне, выстроившейся полумесяцем. Менгу ощущал, как у кобылки утяжелилось дыхание, и видел, как на гладкой, темной шее выступила грязная пена. Она пала, не дойдя двадцати шагов до Танхоя, сидевшего на своем скакуне, будто бесчувственный идол, вырезаемый из дерева закатными мергей-тами.

Менгу увидел, как пыль, окружавшая дорогу, рванулась к нему, правую ногу едва не придавило тушей лошади, но сотник успел соскочить и откатиться в сторону.

Танхой быстро сошел с седла и подбежал к своему командиру. За ним следовали несколько нукеров.

— Рана не опасна, — бормотал пятидесятник, с не присущей его небольшому росту силой поднимая на ноги высокого и широкоплечего Менгу. — Помазать жиром, перетянуть тонким войлоком…

— Лошадь! — рыкнул Менгу, оглядываясь. Несчастная животина уже издыхала.

— В Сейтат-улусе выберешь себе самую лучшую, сотник, — уверенно пообещал Танхой. — Пока забирай мою.

— Бейте их стрелами, — приказал Менгу, зло высматривая на стене приметный синий тюрбан хана. — Всех, кого увидите. Только человека в синем чапане не трогать.

— Вряд ли получится, — как всегда, спокойно ответил пятидесятник. — Люди направляют стрелы только до момента, когда они срываются с тетивы. Потом стрела в руках Заоблачных. Куда они ее направят — туда и попадет.

— Хан Сейтат-улуса принадлежит только твоему сотнику, — прошипел, зажимая ладонью раненое плечо, Менгу. — Я убью его сам!

Танхой чуть поклонился и холодно посмотрел на десятников. Не нужно было слов. Короткие команды — и разбившаяся на небольшие отряды сотня рванулась к стенам Шехдада, поднимая над головами тугие степные луки. Воины держались не руками — бедра и голени плотно охватили бока коней, удерживая всадника в седле.

Черный жалящий рой поднялся в небо.

Каждая стрела мергейта найдет свою жертву.

Ближе к вечеру Менгу был готов своей рукой зарезать самого лучшего барана для Заоблачных духов и окропить жертвенной кровью Землю-Мать за то, что они даровали в помощники неопытному сотнику Танхоя. Последний — всегда, впрочем, советовавшийся с Менгу, будто испрашивая его согласия, — негласно принял на себя командование боем.

Танхой отослал нескольких нукеров, приказав оглядеть стену Шехдада со всех сторон, попробовать пересчитать врага, оборонявшего вал, и постараться найти уязвимые места в укреплении. Шесть десятков конных мергейтов в это время крутились на своих лошадях под надвратной башней, выпускали одну-две стрелы и мгновенно откатывались в сторону. Хан Шехдада уже нес потери — Менгу различал сдавленные и приглушенные горячим воздухом вскрики, доносившиеся со стен, а однажды увидел, как неизвестный пожилой человек в белом чапане, неосторожно показавшийся из-за зубца, получил стрелу в горло и, потеряв равновесие, упал со стены наружу. Один из нукеров сумел подцепить тело петлей аркана и приволок его к стоящему в отдалении командиру.

Менгу не беспокоила боль в разорванном тяжелой стрелой (он потом вынул ее из крупа коня и спрятал в седельную суму — на память о первой ране) плече. Его полностью захватил боевой азарт, чувство новое и радостное. Однако мысль о том, что приказ хагана взять городок до заката может быть не выполнен, ничуть не радовала. Еще какое-то время можно будет стрелять по стенам, бесполезно теряя стрелы, а потом? Сколь бы ни были старыми и рассохшимися ворота, даже сотне мергейтов их не выбить, а уж тем более невозможно подняться на такие высокие стены.

— Посмотри, Менгу-батор! — Нукер сорвал петлю с ноги мертвого старца, одетого в белое. — Наверное, это какой-то хан?..

— Езжай, — шевельнул рукой пятидесятник, отсылая конника, и посмотрел на Менгу. В его взгляде сквозил испуг.

— Что случилось? — Менгу наклонил голову, рассматривая труп в вымазанной пылью белой с серебром одежде и с торчащей над кадыком стрелой. Обычный старик. Похоже, родич хана или его приближенный. Голова выбрита наголо — это стало видно после того, как слетел тюрбан. Нукеру, убившему этого человека, надо будет сделать подарок из личной добычи сотника — меткий выстрел…

— Шаман, — коротко бросил Танхой. — Хаган Степи строго-настрого повелел не трогать шаманов.

"Верно, — Менгу ощутил, как по коже расползаются мурашки. — Шаманы стоят к Заоблачным куда ближе обычных людей, и боги могут рассердиться, увидев, что их слугу убили".

Гурцат на Большом Круге действительно запретил касаться жрецов, служивших чужим богам, и разрушать каменные юрты, им посвященные. Никто ведь не знает, насколько эти боги могущественны. Вдруг их гнев поразит мергейтов, осмелившихся показать неуважение? Боги других народов тоже происходят от Вечносущих Земли и Неба, будучи их сыновьями и дочерьми!

— Он сам виноват, — будто оправдываясь, проворчал Менгу, — сидел бы в доме своего бога, а не лез на стену.

— Сейтат-улус можно сжечь дотла, — отозвался Танхой, — но прикажи воинам, чтобы не трогали жилище саккаремского бога Атта-Хаджа. Это могущественный дух. Я помню, когда конные тумены шада Даманхура вошли в Степь и встали рядом с нами в долине Тысячи Ручьев против войска меорэ, все воины повелителя Мельсины на рассвете слезли с коней и встали на колени, обратившись к восходящему солнцу…

— Да? — заинтересовался Менгу. Сам он по молодости лет не участвовал в той знаменитой битве с пришлецами из-за моря. — И что было потом?

— Саккаремцы просили своего Атта-Хаджа даровать им победу, — дернул плечом полусотник, не забывая коситься в сторону башни над воротами которую осыпали стрелами Бронзовые. Оттуда тоже постреливали, но не слишком успешно — в сотне пока было только четверо раненых, не считая Менгу, и один убитый: нукер погиб, сломав шею когда его конь упал, пораженный в глаз короткой и тяжелой стрелой. — Потом тумены шада вгрызлись в глотки меорэ с яростью голодных горных барсов и кровожадностью оборотней-гиен! Мергейтам в тот день тоже улыбнулась удача, но главную победу взял себе шад… Уверен, что дух по имени Атта-Хадж сидел на одном коне с командиром мельсинской конницы.

— Тогда не стоит обижать этого духа, — согласился Менгу и обернулся, заслышав быстрый топот копыт. Возвращались посланцы Танхоя.

— Говори, — приказал пятидесятник старшему. Нукера звали Булган, и он был столь же молод, как и сотник. Единственно, Менгу всегда был серьезен и немногословен, а Булган, происходивший из почти напрочь изведенного меорэ племени прибрежных мергейтов, имел язык без костей и удивительный для потерявшего всех родственников степняка веселый нрав.

— Их стены гниют, будто кости мертвых меорэ, — улыбнулся углом рта Булган. — Мы не заметили много людей, стоящих наверху справа и слева от ворот. Похоже, все собрались здесь. — Нукер кивнул в сторону башни и продолжил: — Дальше вдоль стены на триста конных шагов течет небольшой ручей, уходящий под стену. Наверное, именно он дает Сейтат-улусу воду.

— Широкий? — осведомился Танхой. — Какой глубины?

Булган мигом ответил:

— Три шага. Видимо, глубокий и с быстрым течением. Там рядом лежали инструменты, вымазанные глиной. Наверняка рабы саккаремщев его постоянно чистят, чтобы русло не занесло песком. Я заметил под стеной решетку, которая пропускает воду, уходящую в город.

"Вот как? — начал соображать Менгу. — Если ты хочешь лишить врага жизни отбери у него воду. Эту истину знает в Степи каждый мальчишка".

— Завалить протоку? — Сотник, ища одобрения, воззрился на Танхоя, но тот покачал головой.

— Это будет долго, — ответил он. — Проще пригнать два десятка пленных и заставить разбить решетку. Если не получится, сбросим в ручей несколько трупов — мертвецкий яд отравит воду. Булган, ты слышал, что приказал сотник? Езжай.

Невеликое самолюбие Менгу немножко ущемили последние слова Танхоя, однако он сдержался. Без пятидесятника нукеры Бронзовых до сих пор не знали бы, что делать, и просто стояли бы рядом с каменным улусом… Пусть лучше Танхой пока распоряжается.

Булган, махнув рукой, подозвал своих и исчез в клубах пыли, взвившейся из-под копыт лошадей.

Небо, миновав блекло-голубой цвет разгара дня, начало приобретать синий оттенок моря. Дневное светило откатывалось вниз, к закатному горизонту, скрывавшемуся за отдаленной цепью гор, затянутых относимым ветрами песком и высушенной землей, поднятой в воздух неиссякаемым потоком шедшей к полудню армии Гурцата. Менгу боялся, что опоздает. Как долго можно возиться с этим дрянным улусом, хан которого не желает признать власть Степи, явившейся за принадлежащими по праву землями?

Подъехал один из десятников, под командой которого был Булган, и сказал, что кончаются стрелы. Скоро надо будет посылать людей к оставленным у сожженной деревни кибиткам и забирать новые. Кроме того, нукеры, проведшие полный день под злым саккаремским солнцем, голодны и хотят пить.

— Пора! — усмехнулся Танхой, а Менгу поднял брови: что «пора»?

— Сейчас ты прикажешь нукерам обмотать стрелы тряпками, смочить их в жире и поджечь, — будто бы невзначай объяснял пятидесятник. — Потом отправишь три десятка воинов к закату и еще три — к восходу от ворот. Пусть они перебросят горящие стрелы через стену. В Сейтат-улусе начнется пожар. Много людей побежит гасить огонь, а мы сумеем подобраться к воротам и либо сломаем их, либо подожжем.

Менгу опешил: так все просто?

— Почему мы столько ждали? — начиная злиться, спросил он у Танхоя. — Это все можно было сделать еще до полудня!

— Я хотел, чтобы саккаремцы устали, — пятидесятник не смотрел на Менгу и говорил тихо и ровно, — за это время они могли сами открыть ворота, но не открыли… Теперь я… — Танхой поправился: — Ты и я будем делать то, что сделал старший сын хагана Гурцата у стен Эль-Дади. Вначале мы напугаем саккаремцев еще больше, потом отправим отряд из трех десятков к воротам ручья, ведущим в улус, а потом… Нукеры славно попируют в Сейтат-улусе! Так учил Гурцата и его сыновей один человек с Заката. Он знал, как брать города.

"Что за человек? — мельком подумал сотник. — Или… Я видел в становище хагана чужестранца. Белые волосы, глаза цвета воды горного ручья, очень светлая кожа с рыжими пятнышками… Гурцат к нему никого не пускал и не разрешал с ним говорить… Кто это может быть? Впрочем, сейчас это неважно…"

Танхой подозвал нукера из своего личного отряда, что-то коротко ему объяснил, и воин помчался к десятникам передавать приказ. Вскоре напротив въезда в Шехдад остались лишь двадцать или тридцать степняков, благоразумно отошедших подальше, так, чтобы не доставали летящие с укрепления стрелы. Менгу беспокойно поглядывал на солнце, все ниже и ниже скатывающееся к зубцам дальних гор.

— Теперь, — как бы невзначай сказал Танхой, кивая в сторону ворот, — они забеспокоятся и… Хош! Я так и знал! Если долго бить даже трусливую собаку, она начнет огрызаться!

Менгу не без удивления наблюдал, как тяжелые коричневато-желтые створки, привешенные на медные петли, изъеденные зеленоватым налетом, внезапно начали приоткрываться. Может быть, саккаремцы решили сдаться и сейчас пошлют к мергейтам своего хана с подарками и выражением преданности? Но все равно им не придется рассчитывать на почетный плен и доброту раненого сотника.

Глава четвертая. Падение Шехдада

Управитель Халаиб, умудренный многими годами службы во славу шада и на пользу великому Саккарему, отлично понимал: взятие города неведомо откуда появившимися степняками — вопрос времени и настойчивости мергейтского командира.

Очень многие, включая самого вейгила, полагали, что гости с полуночных равнин, плохо знакомые с царственным искусством войны и правилами осады, покрутятся под стенами и уйдут. Странные мысли… Будто бы собравшиеся рядом с надвратной башней простые горожане и высокорожденные эмаиры, приехавшие в город из своих поместий, не замечали движущееся с самого рассвета конное войско, числом отнюдь не уступавшее непобедимой армии шада Даманхура.

Халаиб сам ранил самострельным болтом молодого и чрезмерно нахального мергейта, назвавшегося сотником, но вскоре степняки отметили. Начав осыпать стрелами Шехдад, они случайно убили мардиба Биринджика. Атта-Хадж не помог своему верному слуге.

"Великий поднебесный Отец! — Халаиб застыл, обратившись в подобие ледяной статуи, которые так любят вырубать из промерзшего снега жители предгорий зимой. Он видел, как всадник-мергейт ловко подцепил веревочной петлей бездыханное тело мардиба, свалившегося со стены, и уволок прочь. — Если случилось так, что убили нашего заступника перед тобой, о незримый Атта-Хадж, то… Неужели ты отвернулся от своего народа?"

Халаиб никогда не был излишне суеверен. Разумеется, он знал, что далеко в глубине лазоревых небес действительно стоит узкий, как волос, и острый, как грань клинка, мост, через который праведники уйдут к Вековечному и его луноли-кой дочери, однако никогда ни о чем не просил Атта-Хаджа. Ведь записано в Книге Эль-Харфа: "У человека свой разум, своя воля и свои желания. Если человек решил сделать так, а не иначе, даже боги не станут противиться его стремлениям. Лишь бы не оскорблять Незримого мыслями или делом…"

Но сейчас управитель Шехдада понял, что от Атта-Хаджа зависит очень многое. Вернее, не от него самого, но от имени Владыки Мира. Когда столь нежданно и нелепо погиб старый Биринд-жик, Халаиб не зря перепугался до дрожи в руках. Смерть мардиба видели люди. И что они теперь подумают?

— Берикей? — Халаиб повернулся, сбрасывая столь ненужное сейчас оцепенение, и встретился взглядом с горящими темным злым огнем глазами верного десятника. За ним стояла Фейран, защищенная от стрел мергейтов, разъезжающих под стенами города, грудью Берикея, покрытой сверкающей на солнце непревзойденной мельсинской броней.

— Слушаю, господин. — Десятник изящно и быстро поклонился, вызвав у Халаиба некоторую неприязнь — Берикей был саккаремцем лишь наполовину. Его отец, эмайр одной из областей к закату от Мельсины, взял третьей женой девицу из Степи. Сын унаследовал от матери кожу цвета пергамента, узкие глаза, протянувшиеся двумя щелочками, и удивительный, присущий лишь степнякам темперамент: внешне десятник ничем не выдавал своих чувств, но в редкие моменты ярости мог сокрушить даже самого прославленного воина, будь тот сильнее Берикея в сотню раз.

— Отправляйся в храм, — дергая щекой, приказал Халаиб. — Выгони всех оттуда и приведи к стенам. Проследи, чтобы им дали хоть какое оружие. Да, и отвези Фейран домой.

— Я никуда не пойду, — тихим, но очень твердым голосом перебила отца Фейран. — Ты сам учил меня держать в руках лук и саблю. Лучше умереть здесь, чем в огне, охватившем собственный дом… Чем, — добавила она сквозь зубы, наложницей в юрте немытого степняка!

"Ты знаешь? — немо спросили глаза Халаиба. — Фейран, ты знаешь, что произойдет? Мы все умрем? "

"Многие… — Дочь опустила веки, дрогнув пушистыми ресницами. — Может быть, ты, я и Берикей не увидим следующего рассвета".

— Ерунда какая! — неслышно для других буркнул себе под нос управитель. Ему очень не хотелось видеть любимую дочь, на лице которой лежала печать какой-то осознанной обреченности. Неужели Фейран действительно в своих видениях и в тайных разговорах со звездами видела… Что видела? Как пламя пожирает Шехдад, а на его улицах бесчинствуют мергейты, бывшие некогда союзниками Саккарема? Как рушится мир, в котором она жила? Да разве можно считать миром отдаленный городок на границе со Степью, маленькие грязные поселки, куда она ездила с отцом для сбора налогов, и бесконечные, навевающие на душу усталость, хлопковые поля?

"Жаль, что я ни разу не свозил Фейран в Мельсину или, например, в Эль-Дади, — отрешенно подумал Халаиб, не замечая, что Берикей, получивший приказ, уже спустился с лестницы, ведущей на стену, и, вскочив на коня, отправился в глубь города. Фейран, разумеется, он с собой не взял, будто отрицательное слово дочери вейгила равнялось по значимости указаниям правителя области. — И все же, что она могла видеть в своих снах?"

— Фейран, — позвал Халаиб и, вытянув руку, привлек девушку к себе, нашего города больше не будет?

— Да, — кивнула она. — Но это только самое начало.

— То есть? — вытаращился Халаиб. — Солнцеликий шад… Да он выгонит мергейтов из страны за три дня!

— Отец, — вздохнула Фейран, даже не обращая внимания на упавший с лица темно-пурпурный полупрозрачный шарф, теперь безжизненно повисший на плече. Похоже, ее не волновали даже нескромные взгляды подчиненных вейгилу воинов, столпившихся рядом, под защитой зубцов укрепления города, — отец, я не знаю, как правильно сказать…

— Скажи как есть. — Халаиб мял правой ладонью ворот халата.

— Сила не здесь. — Фейран кивнула в сторону, туда, где над не политыми с утра полями висели тучи желто-серой пыли, поднятые в горячий воздух копытами степных лошадей и колесами редких кибиток. — Сила не у нас и не у шада, пусть живет он до скончания этого мира… Сила где-то там, у него. — Дочь вейгила вытянула тонкую руку к закату, где в голубоватом мареве колыхались отдаленные пики гор. — Оно проснулось.

— Что? — сдвинул брови Халаиб. — Что ты несешь, дочь? Что проснулось?

— Оно, — снова глубоко выдохнула Фейран, не глядя на отца.

— Пойди вниз, — резко сказал управитель. — Если хочешь — оставайся, только… Я сейчас прикажу десятнику, чтобы выдал тебе броню. Еще угодишь под стрелу, как Биринджик. Не нужно бояться, Фейран, — добавил он уже мягче. — Мы отобьемся. Подумаешь, какие-то пропахшие овечьим жиром мергейты!

…А в голове управителя неприятно шевелилась, будто черный с белесым брюшком волосатый паук, мысль: "Фейран никогда не ошибалась в предсказаниях… Кто может находиться на закате, в горах? Про кого она упомянула?"

— Мудрейший вейгил, — отвлек его серьезный голос. Рядом стоял Джендек-эмайр, прирожденный воин и богатый землевладелец, чье поместье находилось в полутора конных переходах от Шехдада, — мергейтов под стенами мало, всего сотня. В городе не меньше десятка благородных людей и у каждого своя маленькая дружина. Сделаем вылазку? Перебить этих тварей, покусившихся на владения шада, не составит труда…

— Этих? — расстроенно хмыкнул управитель. — Этих, может быть, и перебьем… А как насчет во-он тех? Которые идут по нашим полям, огибая город? Уничтожим вставшую под крепостью сотню — придут другие.

— Но ведь нельзя просто стоять и ничего не делать! — сжав кулаки, воскликнул Джендек. Его лицо покраснело. — Неужели ты боишься?

— Идите, — неожиданно быстро согласился Халаиб. — Ты командуешь.

В то же мгновение послышался растерянный и перепуганный одновременно крик наблюдателя, стоявшего на площадке, венчающей оконечье над-вратной башни.

— Огонь! Они поджигают город! Они пускают горящие стрелы!..

* * *

Халаиб первым уяснил, что поражение неминуемо.

Еще до того, как Джендек собрал конников у ворот, намереваясь сделать вылазку и задать нахальным степнякам подобающую трепку, часть людей, стоявших на укреплении, начали самовольно покидать стену. Халаиб не возражал — горожане ринулись к своим домам, над крышами которых уже начал подниматься поначалу серовато-голубой, а затем все более густеющий и тяжелый дым. Мергейты не жалели зажигательных стрел.

"Если вдруг поднимется ветер, — смятенно подумал вейгил, — Шехдаду конец. Степнякам не понадобится штурм. Мы сами откроем ворота, когда огонь начнет перебираться от дома к дому, или просто поджаримся внутри городских стен…"

Как ни странно, часть пожаров удалось погасить. Лишь в восходной части города, справа от надвратной башни, злобно рычало пламя, охватившее деревянный дом купца Миджирхана. А ведь благородный торговец так гордился своим жилищем, на постройку которого пошли лучшие стволы из предгорных кедровых рощ!

— Почтение славному вейгилу! — Вернулся Берикей, вспотевший, с мокрым лицом. Халаиб заметил, что молчавшая и будто бы застывшая в полусне Фейран глянула на молодого сотника с интересом и какой-то смутной надеждой.

— Что? — отрешенно спросил Халаиб.

— Прикажи, — скороговоркой продолжил Берикей, — перенести городскую казну в подвалы своего дома, туда, где хранятся сухие фрукты и кувшины с вином.

Халаиб поднял взгляд на десятника и уже открыл было рот, чтобы произнести злую отповедь — к чему сейчас заботиться о сундучках с золотом? — но Берикей опередил его, сказав:

— Я спрячу под домом всех твоих родичей, места хватит. Если начнется пожар, они останутся живы — там хороший настил. Пусть даже здание рухнет, никого не придавит. Они смогут отсидеться несколько дней, пока мергейты не уйдут.

— Ты думаешь… — Халаиб, глядя в узкие глаза десятника, внезапно растерял свой воинственный пыл, но ему снова не дали закончить фразу.

— Да, — чуть заметно кивнул Берикей, — нам не устоять. Очнись, господин, и посмотри вон туда.

…Немногим ранее городские воины, следуя приказам десятников и эмайра Джендека, на удивление быстро собравшего почти пять десятков всадников (в основном своих друзей, родичей и знакомых эмайров-землевладельцев), сняли с ворот два кованых деревянных запора, распахнули одну из створок, и на дорогу, ведущую к Шехда-ду, вылился поток всадников, восседавших на породистых длинноногих конях.

Яркие цветные халаты, бесценные шелковые тюрбаны с перьями, сверкание камней на эфесах сабель и перстнях — менее всего это походило на боевую вылазку. Словно благородные саккаремцы вдруг решили поехать на охоту и затравить джейрана, а то и степного волка.

— Атта-Хадж!!! — Саккаремский боевой клич прозвучал не грозно, скорее скучновато, будто горячий воздух заглушал его, а звуки запутывались в солнечных лучах. Отряд под командованием Джендека даже не держал строй — они просто рванулись вперед, на топтавшуюся в отдалении кучку мергейтов, туда, где находился сотник и болталось длинное желтовато-синее знамя, привешенное к украшенному конским хвостом древку.

— Что они делают?! — сквозь зубы прошипел Берикей, ударив кулаком по крытому высохшей глиняной замазкой зубцу стены. — Ослепли? Не замечают, что степняки разделились на три отряда!

И вдруг десятник личной охраны городского управителя перегнулся через стену и заорал:

— Сто-ойте! Назад!

— Бесполезно. — Вейгил почему-то отрывисто хихикнул, и у него дернулось веко. — Никто тебя не слышит.

Два отряда мергейтов, ушедших вдоль стен Шехдада разбрасывать огненные стрелы, повернули обратно. Джендек или кто-либо из его маленького конного войска не оглядывались назад — они увлеченно нагоняли внезапно сдвинувшихся с места степняков под знаменем. Последние, увидев приближающегося врага, решили не искушать удачу и отступить. Более быстрые кони саккаремцев обошли маленькую группу степняков справа и слева, Джендек постепенно взял противника в клещи, огненными полосами взметнулись к солнцу клинки-шамшеры…

— Пришел служитель Атта-Хаджа, — расслышал Халаиб глухой голос Берикея, успевавшего наблюдать и за полем, и за событиями на укреплении. Градоправитель раздраженно отмахнулся. Какой еще служитель? Старый Биринджик погиб, а кроме него, в Шехдаде нет посвященных мардибов. Управителя куда больше волновало жутковатое представление под стенами.

— Кольцо в кольце, — пробормотал Халаиб. Ему внезапно стало холодно, словно и не было солнечного дня да марева от нагретой земли. Джендек-эмайр совершил непростительную ошибку, позволив менее спесивым и не обуянным самомнением простецам-мергейтам обвести себя вокруг пальца. Нет сомнения, саккаремская конница непобедима, но, когда противник, к тому же превосходящий в численности, применяет описанный во всех трактатах по военному искусству ход под названием "Удав, пойманный в петлю", даже самые опытные воители могут оказаться на грани поражения.

У отряда Джендек-эмайра еще оставалась возможность если не победить, то хотя бы отступить без особых потерь и вернуться в город. Стоило лишь приказать перестать преследовать неожиданно побежавших мергейтских командиров и отвернуть вправо. Но, во-первых, благородные саккаремцы редко слушаются чьих-либо приказов, а во-вторых, вся полусотня отлично видела — степняки испугались, а значит, отдали победу. Их можно перебить за несколько мгновений — никто и никогда не должен показывать в битве, пусть даже и в маленькой, спину.

И вдруг все переменилось.

Три десятка отступавших мергейтов внезапно развернули коней, выстроились плотной кучкой и позволили (что за недомыслие! Или просто варварская глупость?) себя окружить. Шехдадцы налетели на врага с радостным ожиданием близкой победы — сейчас будет уничтожен этот отряд степняков, затем придет очередь двух других. Зря подданные хагана разделили свою сотню…

Джендек выбрал целью молодого сотника мергейтов — очень уж хотелось привезти его голову в город и гордо, под завистливым взглядом управителя, бросить на ступени храма Атта-Хаджа. Господин Халаиб струсил и не решился участвовать в вылазке из города, его телохранители тоже. Пусть тогда слава победителя степняков достанется одному Джендек-эмайру! А когда царственный шад со своей многотысячной армией придет мстить мергейтам (не позже чем через седмицу конные лавы Мельсины войдут в Степь, неся на остриях сабель наказание варварскому народу!), Джендек будет обласкан милостью солнцеликого Даманхура. Смелость подданных нравится великим правителям!

Сотник мергейтов — его саккаремец опознал по рыжей лисьей шапке с хвостом и перевязанной какими-то грязными тряпками левой руке — отчего-то был слишком спокоен. В его глазах не мерцал тусклый страх, какой обычно бывает у баранов на бойне. А именно бойню сейчас собирался учинить Джендек-эмайр.

— Атта-Хадж!! — Он направил коня прямо к высокому мергейту, сталь звякнула о сталь — вонючий степняк неплохо владел клинком и отлично держался в седле, хотя левая рука у него почти не действовала и он не мог даже ухватиться ладонью за гриву коня, чтобы сохранять равновесие.

Краем глаза Джендек замечал, как его воины ранили двух мергейтов, как был убит старший сын Мезил-эмайра из отдаленного поместья Эс-За-биб, — что ж, он умер со славой, во имя неколебимого Саккарема и золотого трона шада.

Мергейты начали сдавать — саккаремцы куда лучше, чем степняки, владели искусством клинкового боя, их шамшеры были несколько длиннее узких степных сабель, да и отряд Джендек-эмайра насчитывал куда больше воинов. Еще немного и можно будет с честью уйти обратно к стенам Шехдада, оставив на истоптанной копытами земле залитые кровью трупы нежданных гостей с полуночной равнины.

— Атта-Хадж! — Джендек, обмениваясь ударами с мергейтом-сотником, чувством, присущим лишь воину, понял, что выкрик был не победным и атакующим, а напуганным.

Джендек против своей воли обернулся, расслышав позади злые, каркающие, чужие голоса. Какая ошибка! Мергейты, ушедшие поджигать город, успели на помощь своему предводителю и его немногочисленным охранникам!

На саккаремцев обрушился град сабельных ударов с двух сторон — в лицо и из-за спин. Кольцо в кольце. Неразрывные, намертво замкнувшиеся стальные кольца.

Чтобы спастись, Джендеку нужно было иметь не две руки, а четыре. Младшего брата эмайра, прикрывавшего спину, убили почти сразу, слуга, находившийся по левую руку, раненым упал под копыта лошадей… Джендек отбил прямой рубящий удар, нанесенный каким-то стариком-мер-гейтом, потерявшим в гуще битвы белую четырехугольную шапочку и теперь сверкавшим серебряно-седыми волосами, увязанными в узел на затылке. Новую сине-золотую молнию Джендек не увидел. Достаточно было того, что она вонзилась, промелькнула где-то среди синевы небес и, поразив шею прямо под челюстью, исчезла.

Джендек успел подумать, что молнию сжимала коричневая, загорелая человеческая ладонь.

— Хорошо, Менгу! — Саккаремец, теряя сознание, уже валился из седла на землю, когда вдруг услышал это восклицание. Послышался ликующий ответ:

— Да, Танхой! Мы победили!

Жгучий, белый солнечный свет нежданно померк, тело Джендек-эмайра уже не почувствовало удара о землю.

Саккаремец с удивлением заметил, что темнота, сгустившаяся сразу после удара стальной молнии, расступилась, оставляя место бесчисленным звездам. Под его ногами находилась каменная плита, а сразу за ней над бездонной и мрачной пропастью взлетал, переливаясь оттенками радуги, едва различимый призрачный мост.

"Тоньше волоса и острее лезвия клинка, — вдруг подумалось саккаремцу. Он опустил взгляд и рассмотрел в колеблющемся свете, что посейчас сжимает богатую рукоять меча-шамшера. — Оставить? Меч у меня тяжелый… Нет, не брошу".

Напротив, на другом берегу, возле выложенной золотом и малахитом двери, стоял человек в зеленом халате и тюрбане. Отсюда невозможно было различить его лица, но Джендек прекрасно знал, кого видит.

Он знал, что находится за дверью.

Или думал, что знал.

Джендек-эмайр, некогда подданный солнцели-кого шада Даманхура, не колеблясь, вступил на невидимый мост.

Мост чуть заметно дрогнул, но выдержал.

Фарр атт-Кадир, милостью Незримого владыки и разумением храмового сторожа Ясура внезапно ставший мардибом города, впервые в жизни не нашел, что сказать.

Особенной красивой речи, служившей во славу божества, храмовых воспитанников наставники обучали специально, дабы они впоследствии доносили народу слова Поднебесного и Вечносущего. У Фарра и без того с детства язык был хорошо подвешен, да и несколько лет послушничества не прошли даром. Но сейчас… Многомудрейший Биринджик полагал, что, всячески охраняя учеников от общения с внешним миром, он добьется от мальчишек должного смирения и лучшего понимания вековечных истин, изложенных в Книге Провозвестника, каковой писал ее со слов самого Атта-Хаджа, открывшихся Эль-Харфу многие столетия назад.

Посему ученики, если и выходили со двора храма в город, то только под присмотром Ясура, обходя стороной разнообразные вместилища греха и порока: духаны, где в подвалах можно было воскурить траву, вызывающую сколь яркие, столь и нереальные сны; базар, лавки купцов; единственный на весь Шехдад дом, где обитали распутные женщины. Ученики, получая незаметные другим, но чувствительные зуботычины от сторожа, имели право только раздавать милостыню нищим, присматривать за больными да тяжко работать — почтеннейший мардиб полагал, что молодой человек, решивший служить Атта-Хаджу, должен познать все тяготы мирского бытия. Чистка выгребных ям и прудов, работа в поле вместе с феллахами или труды на конюшне безмерно утомляли и раздражали учеников, но разве скажешь что-нибудь супротив приказа господина Биринд-жика?

Правда, труды послушников служили не только укреплению их тела и разума, но и благу храма — мальчишки получали за работу какие-никакие, но деньги. Биринджик, разумеется, забирал их себе, оставляя послушникам лишь по одному медному ассарию, на который и приличных сладостей-то купить было невозможно… И вообще, какие сладости? К чему баловать тело, ибо сие приводит к избалованности духа?!

Ни Фарр, ни другие воспитанники мардиба не представляли, что происходит вне стен храма или города, — мир для них ограничивался познанием древней мудрости, многоразличными науками да именовавшимся Шехдадом маленьким клочком бескрайнего материка, населенного людьми и нелюдями, полного чудес и тайн, доступных не зримо, но только в книгах.

Ясур, сторож и воспитатель, не слишком одобрял такой подход Биринджика к обучению и, хотя не смел впрямую возражать белобородому марпибу частенько разговаривал с юными послушниками по-своему. Ясур разумел то, о чем не ведал отшельник мардиб. Он мог рассказать о других странах, давних войнах, просветить в простейших житейских вопросах — как расплатиться с иноземным купцом и что ему нужно сказать, почему весной шерсть стоит дешевле, чем осенью, в какой лавке Шехдада лучше купить пергамент или папирус… А вечерами на втором дворе храма, отделенном от скромного домика Биринджика стеной в два человеческих роста, Ясур показывал желающим, как обращаться с саблей или кинжалом или победить врага в кулачном бою. Последнее не очень получалось, ибо сторож был однорук.

Однако, сколь бы яркими и поучительными ни были рассказы Ясура о его молодости, прошедшей в непонятных для молодежи битвах и стычках, сегодня Фарр понял — настоящая война выглядит совсем по-другому.

Атт-Кадир, нежданно получивший серебристо-белое облачение мардиба, с неподобающей духовному званию поспешностью взлетел вслед за Берикеем по лестничным ступеням на галерею, обводящую башню над воротами города, и замер, раскрыв рот. Разве что слюна с угла губ не стекала.

Отсюда, с высоты, было хорошо видно, как постепенно занимаются огнем дома, на которые с-неба, как казалось, падали комочки пламени, как бестолково роящиеся на загаженной конским навозом площади у ворот горожане мечутся вправо-влево, едва подчиняясь приказам десятников управителя, и как…

"Это война? — Взгляд Фарра непроизвольно упал на поле перед городскими стенами. — Та война, о которой с таким вдохновением повествовал Ясур?"

Сторож храма молча стоял за спиной атт-Кадира и, прищурившись, озирал окрестности. Посмотреть на него — бесстрастная статуя! Ясур, словно и не было двадцати лет службы у Биринджика и долгих тоскливых вечеров за оградой храма (где, правда, его кормили и в конце каждой луны мардиб одаривал двумя золотыми шади за работу), видел давно знакомую и почему-то радующую сердце картину. Будто бы вернулась молодость, давние и прочно забытые времена, когда Ясур был темноволос, хорош собой и отлично управлялся обеими руками что с оружием, что с трактирной едой или военной добычей.

Мергейты добивали отряд Джендек-эмайра. На взгляд мирного селянина, шехдадского купца, а то и благородного эмайра, с детства привыкшего обращаться с оружием, но видевшего кровь только на неосторожно полученных ссадинах или на спинах наказываемых плетью провинившихся феллахов, это выглядело жестоко, но для воина… Ничего необычного. Это бой, и здесь могут отрубить руку или распороть клинком шейные жилы. Только в легендах раны выглядят красиво перевязанная голова героя, струйка крови, стекающая по щеке или, на худой конец, скрытый под шелковой черной повязкой вытекший глаз…

Ясур отлично понимал, что привело Фарра атт-Кадира в ужас. Храмовый послушник не то чтобы не видел, но даже и слышать не мог о подобном. Разрезанные безжалостным железом тела, вывалившиеся внутренности, бурлящая розовая пена на обнаженных легких, стекающий по халату кал из порванных саблей кишок… Вонь, предсмертные крики, просьбы добить, обращенные и к противнику, и к своим, брызги крови на лицах победителей и ставшие липкими от крови рукояти шамшеров… Никаких колышущихся под солнцем знамен — единственное знамя степняков выбили из рук нукера, и сейчас оно валялось под копытами лошадей, — нет рева труб и злобно-торжествующего грохота барабанов, отсутствует полководец в серебряной кольчатой броне и цветными перьями на шлеме, повелитель, ведущий свою блистательную армию к победе.

Ничего нет. Есть только маленький захолустный городок на границе Саккарема и Степи, рядом с которым мергейты учинили резню и который падет еще до заката.

— Фарр, — шепнул Ясур сзади, наклонившись к уху молодого мардиба. — Фарр, послушай меня не как наставника — сегодня после полудня я перестал им быть, а как человека, который много воевал. Надо уходить. Прятаться.

— Что? — тупо переспросил атт-Кадир. — Зачем?

— Нас больше. — Ясур покосился на стоявшего неподалеку Халаиба.

Градоправитель, защищенный стеной, просто стоял, опустив голову, не зная, что делать дальше. Он мог разобраться с купеческими пошлинами или жалобами заносчивых благородных эмайров друг на друга, мог, собрав два десятка воинов, уничтожить стоянку разбойников, появившихся в округе, но что делать сейчас?.. Как противостоять нашествию? Пускай рядом с Шехдадом одна поганая сотня мергейтов, но посейчас, от самого рассвета и до последних предзакатных часов, в отдалении идут мимо Шехдада, к полудню, сотни сотен…

— Кого "нас"? — Фарр немного пришел в себя и начал соображать. — Посмотри на степь!

— Наверняка ихний шад, пусть его сожрут ночные твари, — не повышая голоса, ответил стороне храма, — послал к нам всего один маленький отряд. По виду не больше сотни. Горожан в Шехдаде почти три тысячи. Но, думаешь, хотя бы один из двадцати сумеет взять в руки оружие и не порезаться?

— Ну? — Атт-Кадир с трудом удерживал в ставших непослушными пальцах переплетенную в черную кожу Книгу Провозвестника Эль-Харфа, которую решил прихватить с собой на стену.

— Купцы слишком боятся за свое имущество и склады, — криво усмехнулся Ясур и положил ладонь на плечо Фарра. Последний вдруг начал успокаиваться — Ясур умудрен многими летами жизни и подскажет, что делать. Сторож продолжал: — Всех благородных выбили, сам видел. Степняки кидают огненные стрелы. Долго гасить возникающие пожары мы не сумеем…

— Ну? — повторил Фарр.

— Купцы и семьи благородных, — совсем тихо произнес Ясур, — заставят Халаиба сдать город еще до заката.

— Это невозможно! — новый мардиб Шехдада едва не закричал, но, почувствовав на своем плече твердые и почти железные пальцы Ясура, притих.

— Возможно, — кивнул храмовый сторож. — Так всегда бывает. И вейгил, и остальные надеются на великую армию шада, да живет он тысячу лет. Думают, будто к рассвету сюда придут конные тысячи из Мельсины или Дангары и вышибут мергейтов обратно в Степь. Так вот, Фарр, ничего подобного не случится.

— Почему?

— Потому что солнцеликому шаду Даманхуру нет до нас дела, — ответил Ясур. — Для него это нападение столь же неожиданно. Он должен будет защищать от орды плодородные земли на полудне, купеческие города и конные заводы. Нами он пожертвует.

— А-а… — протянул Фарр и неуверенно напомнил: — Но за нами сила Атта-Хаджа! Он не бросит свой народ!

Ясур вдруг вытянул шею и, прищурившись, осмотрел дорогу перед воротами. Мергейты собрались в единый отряд, будто держа общий совет. Одинокий всадник, отделившись от сотни, поехал к стенам Шехдада.

— Незримый высоко, и, поверь, он сейчас будет защищать Мельсину и своего наследника — щада. — Голос сторожа был глух и бесстрастен. — Вечносущий не удостоит нас взглядом, как и ты не смотришь на кота, терзающего полевку.

— Это несправедливо… — выдавил, бледнея, Фарр. Сторож, похоже, говорил правду.

— Справедливо, — твердо сказал Ясур. — Лучше пожертвовать малым, чтобы спасти большее. И мы должны поступить так же.

— Как? — вытаращился атт-Кадир. В глубине души он понимал, что должен остаться здесь, на стене, тем более что светит солнце, Атта-Хадж смотрит на землю, а значит, можно будет воззвать к нему. Но непонятно откуда появившийся в голове вкрадчивый голос шептал: "Пусть приказывает Ясур. Он старше, умнее, опытнее, он знает, что такое война".

— Идем в храм. — Единственная, но способная гнуть железо ладонь сторожа потянула атт-Кадира к лестнице. — Там Камень. Камень из Мед дай. Пусть ты не спасешь жизни, но спасешь веру нашего народа, через которую возродится жизнь.

И Фарр, не раздумывая, ответил:

— Идем.

* * *

Ворота Шехдада распахнулись перед самым закатом, когда окровавленное больное солнце коснулось нижним краем сферы обломанных зубьев далеких гор. Звезд, едва начавших появляться У восходного окоема горизонта, видно не было легкий, почти незаметный ветерок сносил дымы в сторону Степи и стлал их над самой землей, не давая взгляду пробиться к вечным небесам.

Фарр атт-Кадир в одиночестве сидел в подвале храма, боясь зажечь даже масляную лампу: наружу вели неширокие отдушины, кто-нибудь мог увидеть свет и (упаси от такого несчастья Атта-Хадж!) подумать, будто новый мардиб испугался и прячется. Однако Фарр нашел в себе силы признать непреложную истину: он действительно смертно перепуган и сейчас хочет лишь одного — возвращения ушедшего неизвестно куда Ясура, а с ним и уверенности в себе. Что может случиться, когда Ясур рядом?

Некоторое время назад они вдвоем прибежали в храмовое здание, где неприкаянно сидели еще четверо учеников убитого мергейтами Биринджи-ка и терзались сомнениями: пойти туда, где сейчас находятся все взрослые горожане, или все-таки остаться и охранять дом Незримого? Конечно, никто не покусится на храмовые сокровища. Разве что самый последний разбойник, настолько отягощенный прегрешениями, что мост Атта-Хаджа и так не пропустит его к малахитовой двери в Тайное Царство. Все горожане ушли, и только раз в храм заглянул какой-то купец, простерся на краткое время перед возвышением со священным Кристаллом, оставил более чем скромное подношение в виде единственного золотого шади и тотчас исчез.

Ясур и Фарр атт-Кадир явились вслед за напуганным торговцем, и сторож со знанием дела начал распоряжаться. Вначале, приказал он недоумевающим мальчишкам, нужно закрыть главные двери храма и заложить засовы. Один ученик поднимается на храмовую башню смотреть, что происходит вокруг, и, если вдруг появится опасность, должен будет немедля примчаться к Ясуру и рассказать все, что видел. Трое других сейчас отправятся в дом для учеников и будут читать Книгу. Или делать вообще все, что хотят. Ясур их не держит.

На высокую и узкую башню, именуемую в Сак-кареме минтарис, отправился самый младший и остроглазый из послушников храма — Аладжар, которому исполнилось всего десять лет. Остальные с удивлением поглядывали на бледного Фар-ра, облаченного в торжественную белую одежду мардиба, но помалкивали. Если так приказал Ясур и уж коли случилось, что старый Биринд-жик ушел по Мосту к Вековечному, белый тюрбан в самом деле должен перейти к старшему по возрасту ученику.

— Услышите, что на улицах творится неладное, — с хмурым выражением на лице проворчал сторож, — прячьтесь где хотите. Лучше всего — в глубоких подвалах с несколькими выходами или… По деревьям лазить умеете? Тогда, если что, заберитесь в самую крону растущих во дворе мегаоров. Листья вас скроют. Сидите тихо и знайте — может быть, придется торчать там день, а то и два. Возьмите фляжки с водой.

— А что случилось? — осмелился задать вопрос маленький Аладжар, уже готовый сорваться с места и бежать к винтовой лестнице, ведущей к смотровой площадке башни-минтариса, возвышавшейся на целых полтора десятка локтей над куполом храма. — Почему нужно прятаться?

— Хочешь быть рабом у степняков — оставайся, — скривил нос Ясур. — Ну? Идите куда сказано. И не хлопайте ушами.

Второй раз повторять не пришлось. Ученики, поклонившись Кристаллу, выбежали через боковую дверь так, будто за ними гнался туманный горный дивви бестелесный дух, охотящийся на людскую плоть.

— А-а… — раскрыл рот Фарр, желая что-то спросить, но Ясур, оглядев храм своими внимательными темными глазами, произнес не терпящим возражений голосом:

— Ты, светлый мардиб, сейчас отправишься в подвал. Вернее, сначала мы перенесем туда Камень из Меддаи и кое-какие… э-э… полезные вещи из сокровищницы.

— То есть? — не понял Фарр, шагая за Ясу-ром к выходу и галерее, проведенной вдоль стены храма со стороны двора. Там находилась еще одна дверь, на памяти Фарра всегда запертая. Ключи от нее были только у Биринджика.

— То и есть, — фыркнул сторож. — Если мы уцелеем…

— Что значит "уцелеем"? — Атт-Кадир говорил совсем слабым голосом, но все же решился перебить Ясура. Сторож неожиданно резко развернулся, так что Фарр налетел на него, грубо схватил молодого мардиба за ворот и как следует встряхнул.

— Очнись! — От Ясура пахло чесноком и еще чем-то неприятным, вроде гнилых зубов. — Да проснись ты наконец, молокосос! Ты что, ничего сам не видел, когда пришел к воротам города? Ну? Мергейты перебьют всех. Только потому, что мы сопротивлялись. Это их закон — не оставлять за спиной врага.

— Но… — заикнулся Фарр. Ему стало тяжело дышать, потому что жесткая ладонь Ясура очень туго стянула ворот халата. — Степной народ всегда уважал мардибов! Я помню, мергейты приезжали в город торговать и всегда приходили сюда, в дом Вечного и Царственного, оставляли подарки, кланялись Биринджику…

— Дурак, — прошипел Ясур. — Несмышленый ишак! Да, степняки чтят чужих богов и шаманов и, может быть, даже оставят тебе жизнь. Но мне — нет. Я не мардиб. Да и ты не вышел рожей для мудрого старца. Ты спросил, зачем мы идем в сокровищницу. Я скажу. Открыть ее, взять золото и набить им наши сумки!

— Грабитель… — ахнул Фарр. — Как тебе только вздумалось!.. А Биринджик верил тебе! Не пойду! Убей хоть здесь!

— Дурак, он и есть дурак, — вздохнул Ясур, неожиданно отпуская халат атт-Кадира. — Пойми, мне самому не нужно золото. Мне пятьдесят шесть лет, завести семью и детей, дом, купить землю уже поздно. Да и не получится теперь, даже если бы и захотелось. Нутром чую, неспокойствие на наших землях перекинется на другие. Знаешь, что нам грозит? Нет? Всеобщая война! Огонь, от которого загорится весь материк. И мы, Саккарем, и Халисун, и Нардар… Не удивлюсь, когда узнаю, что мергейты пойдут дальше, к закатным берегам океана. В Нарлак, предгорные княжества и в земли незнаемые — к Галираду, о котором я только слышал, к Вратам Велимора. Есть такое государство на полуночи…

— Не дойдут, — отрицательно покачал головой атт-Кадир.

— Посмотрим. Это не наша забота. Мы должны сделать другое — сохранить Кристалл Атта-Хаджа или, если Шехдад не возродится после войны, вернуть его в Меддаи. Он не должен достаться мергейтам. Камень не принадлежит степному народу. А как ты собираешься идти на закат, к Скрытому городу? Пешком? Что будешь есть по дороге? Траву или колючки, уподобляясь верблюдам?

Фарр замялся. Он понял, о чем говорит храмовый сторож. Если Шехдад действительно падет и степняки его сожгут, то придется уходить.

— Наверное, Халаиб, светлейший вейгил, — осторожно и почти без всякой надежды сказал Фарр, стараясь не смотреть на Ясура, — отстоит стену. Завтра придет конница шада…

Сторож только махнул рукой, развернулся и пошел к запертой на громадный висячий замок нардарской работы низкой двери из толстых досок железного дерева.

Неверно говорили, будто ключ от сокровищ дома Незримого хранил один только Биринджик. Ясур, покопавшись в широком поясе, нашел длинный металлический стерженек с фигурной и широкой бородкой, вставил его в скважину квадратного и тяжеленного замка, повернул три раза и дужка отскочила со щелчком.

— Здесь где-то была лампа, это я точно помню, — обращаясь к самому себе, бурчал Ясур, отворив дверь. — Ага, вот. Та-ак…

Создавалось впечатление, что у однорукого в поясе хранился целый склад полезных вещей. Мигом нашлось огниво, да не какое-нибудь, а почти волшебное серные палочки, привозимые из далекого Шо-Ситайна. Узкая, но длинная, с протянутыми вдоль стен полками каморка осветилась, и атт-Кадир аж пискнул от восторга. Он никак не предполагал, что мардибы Шехдада сохраняли и преумножали богатства храма на протяжении последних двухсот лет, хотя в действительности это было правдой. Если бы Биринджик захотел купить весь город, он бы сделал это без труда, получив в придачу не меньше двух третей земель, принадлежавших отдаленной, но обширной области Шехдад.

Здесь хранилось то, что могло порадовать душу самого закоснелого скряги, богатейшего купца или хранителя казны во дворце мельсинского вельможи. Глиняные горшки с монетами, мешочки, полные самоцветных камней, драгоценные чаши и блюда… В дальнем углу обнаружились даже связки бесценных меховых шкурок удивительных животных, обитавших далеко в лесах на полуночи. Откуда могли появиться в скромном и, если уж говорить честно, захолустном Шехдаде такие сокровища?

— Храмы всегда были богаты, — пояснил Ясур, будто уловив мысли Фарра. Сам видишь, все, что здесь накоплено, мы не сможем унести.

— Красиво… — протянул атт-Кадир, ощутив приступ невесть откуда взявшейся обиды. — А Биринджик гонял нас чистить ямы с дерь… прости, Ясур, с нечистотами за жалкие пять ассариев в день! И нищим подавали только медь, и вдовам детьми… Да любую женщину, оставшуюся без мужа и отягощенную полудесятком голопузых ребят храм мог сделать обеспеченной на всю жизнь, не потратив и сотой доли того, что здесь собрано!

— Поздно об этом рассуждать, — громко сказал сторож и добавил: — Теперь ты не сможешь никому помочь. Пускай помогает Атта-Хадж, да будет вечным царство его!

Ясур вытряхнул из какого-то мешка необработанные и покрытые пылью мелкие золотые самородки, бросив их прямо на земляной пол и сразу же втоптав. Поднося лампу к незапечатанным горшкам с монетами, он привычно бормотал, ни к кому не обращаясь:

— Золотые шади времен государя Чорума… Не пойдет, очень большая примесь меди. Сиккилы Халисуна… Берем, пригодится. — Ясур отсыпал несколько монет в мешок. — Ого! Потрясающе! Розовое золото Аррантиады! Да за один кругляшок с нечестивым изображением морского владыки можно купить хороший дом на окраине Мель-сины… Оставим, хотя и жалко.

— Почему? — поднял брови Фарр, выглядывая из-за плеча сторожа и рассматривая незнакомые деньги.

— Носить их с собой — самоубийство. Во времена моей молодости за одну такую монетку могли перерезать горло в темном переулке. Знаешь, сколько стоит розовое золото?

— Нет. — Атт-Кадир качнул головой, зачарованно глядя на крупную и очень тяжелую монету, мастерски отчеканенную из золота с невиданным нежно-красным оттенком.

— Много, — пояснил Ясур. — Не будем зариться на то, что может принести верную смерть. Такими монетами вне пределов острова аррантов могут рассчитываться только великие владыки — шад, кениг Нарлака или кто другой… Интересно, как сюда попали эти деньги?.. Так, а здесь что? Замечательно, это мы и заберем!

— Что заберем? — заинтересовался Фарр, глазея на красивые белые монеты с дыркой посередине и витиеватой надписью по ободу.

— Гепты шада Даманхура, — ответствовал Ясур, пересыпая себе в мешок половину горшка. — Отличное серебро из рудников Мерцающих гор, чеканка прошлогодняя или позапрошлогодняя. С такими деньгами нас никто ни о чем не спросит. Вот еще… Золото кенига Нарлака. Монета, ходовая на закате и на побережье. Берем. Все.

Фарр, несколько обалдевший от вида сокровищ, неожиданно смутился, и его лицо потемнело от прилившей крови. Он хотел что-то спросить, но не осмеливался.

— Опять приступ честности? — нахмурился Ясур, случайно заметив смущение мальчишки. — Повторяю — не время.

— Скорее, наоборот, — прошептал атт-Кадир, уставясь на противоположную полку. — Можно, я возьму это? Совсем немножко…

— Можно, — не глядя, отрезал сторож. — Только не перегружай себя. В Книге Эль-Харфа сказано: "Жадность, в отличие от бережливости, есть порок из пороков, выводящий из себя прочие".

— Знаю, — вздохнул Фарр. — Но очень уж хочется…

Атт-Кадир, нынешний служитель храма в Шехдаде, сгреб ладонью несколько ярких, ограненных изумрудов, мерцавших весенней зеленью и глубинами океана, и запрятал холодные камни за пазуху, предварительно замотав в тряпочку. Ему было очень стыдно. Но зеленые камни выглядели настолько прекрасно и притягательно, что устоять было невозможно. В конце концов, если мергейты действительно захватят Шехдад, не следует оставлять сокровища храма на разграбление диким степнякам. А если этого не произойдет, изумруды всегда можно вернуть на место.

Ясур, выйдя на двор, окликнул видневшегося на вершине изукрашенного мозаикой минтариса младшего ученика Аладжара, но тот ответил, что пока ничего подозрительного не заметил. Солнце клонилось все ниже и ниже к горизонту.

— Раздобудь чистое белое полотно, — бросил через плечо сторож Фарру. Вернемся в храм и заберем Кристалл Атта-Хаджа. Не бойся, ничего не случится. Во времена войн священные Камни городов частенько прятали. Сейчас и нам придется сделать это.

Фарр выполнил все по словам Ясура. Оторвал от белоснежного шелкового пояса небольшой лоскут, поклонился Камню и, вытянув руку, поднял его с возвышения. Камень молчал, его плоть оставалась холодной и безучастной.

— Положи сюда, мардиб. — Голос сторожа вдруг снова стал почтительным. Ясур протянул малюсенький кошель из толстой кожи, указывая на него взглядом. Только не разворачивай кристалл, мало ли… Молодец.

Сторож затянул крученым шнуром горловину кошеля, продернул через петлю непонятно откуда взявшуюся серебряную цепочку и отдал его Фарру. Тот и без слов понял, что сокровище нужно одеть на шею, сохраняя на груди.

— Иди вниз, — приказал Ясур. — Запри дверь. Я сейчас уйду и появлюсь, когда стемнеет.

— Куда уйдешь? — вскинулся атт-Кадир и посмотрел испуганно. — Как же я?

— Ты будешь сидеть в подвале и ждать меня. Постучу пять раз — три раза часто, два раза редко. Жди до темноты.

— А если не придешь? — шепнул Фарр.

— Приду. — Ясур усмехнулся и единственной Рукой взялся за рукоять сабли. В этом ты можешь быть уверен, светлый мардиб.

Сторож храма развернулся на каблуках и спустя мгновение исчез в сумерках, сгущавшихся за дверями жилища Непознаваемого и Всесущего Атта-Хаджа. Кроны деревьев на дворе были окрашены в багрово-оранжевое — где-то в городе полыхал огонь.

— И что теперь делать? — горестно вздохнул атт-Кадир, однако ноги сами понесли его к дверце, ведущей в подпол храма. — Как я буду один?

Спрятавшийся в сухом и пахнущем сушеными фруктами подземелье Фарр так и не расслышал истошных криков маленького Аладжара, сидевшего на вершине храмовой башни и видевшего почти все:

— Степняки! Фарр, Ясур, чужие в городе! Фа-а-арр!

Глава пятая. Сабли гнева

— "Все смешалось в пределах обитаемого мира, и небеса грозили рухнуть…" — пробормотал Ясур давным-давно заученную фразу из Книги. Пожилой сторож не был особо грамотен, но, прослужив много лет при храме, наслушался от Би-ринджика и его учеников многомудрых изречений Провозвестника Эль-Харфа, каковые считались богодухновенными и единственно верными. От себя Ясур добавил: — Конец Шехдаду.

Ясур пробирался самыми узкими улицами, таясь в тени домов, предзакатные сумерки скрывали его фигуру от постороннего взгляда. Собственно, никто в Шехдаде сейчас не заинтересовался бы одноруким стариком, непонятно почему стремящимся попасть к рыночной площади и главной широкой улице, ведущей к воротам.

Со стороны полуночных и восходных кварталов ощутимо потягивало едким дымом, стлавшимся над землей, — от степных равнин пришел ветер, не дававший дымным столбам пожаров подниматься в высоту. Улицы Шехдада (по крайней мере, те, что прилегали к храму Атта-Хаджа) пустовали — жители попрятались, надеясь, что стены домов принесут спасение от неожиданно свалившейся беды.

— Как бы не так. — Ясур походя пнул носком мягкого сапога запертую дощатую калитку. — Они все равно придут. Разберутся с градоправителем и военными, и настанет время поживиться… Лопнут крышки сундуков, убьют во дворе отца, забавы ради бросят в колодец сыновей, превратят сестер в наложниц.

Старик знал, о чем говорил. Повоевал он много, видел всякое, а два десятка лет назад, когда предыдущий шад повелел наказать халисунцев за непочтение к трону Саккарема, Ясур командовал десятком из наемников-степняков, молодых парней, ушедших из своих улусов искать счастья на чужих землях: себе богатства, своей сабле — славы. Народ это был необузданный — отличные воины, не знавшие страха и не испытывавшие боли, но вспоминать о том, что лихой десяток пешего войска Солнцеликого творил в захваченных городах, не хотелось. Не случилось бы того же в Шехдаде…

— Стой! Стой, кому сказано, безухая собака! Ясур на время потерял бдительность и не расслышал топота копыт, бивших по утоптанной глине. Мергейт. К счастью, один.

Конник натянул поводья и, морщась от дыма, высокомерно глянул на храмового сторожа. Лошадка маленькая, степная, косматая. Упряжь самая простая — овечья кожа без всяких украшений, вместо седла — сложенная войлочная попона. Степняк был выряжен в темный не то от грязи, не то от долгого употребления чапан и квадратную шапочку с пером. Доспеха нет, это Ясур приметил сразу. Такие бросаются грабить прежде всех.

— Почему не отвечаешь? — В узких глазах мергейта не появилось интереса или враждебности. Когда воин понял, что повстречал всего лишь увечного старика, он действительно стал относиться к Ясуру как к запаршивленной собаке. Побежденный не имеет права на доброе отношение.

— А ты не спрашиваешь, — пожал плечами Ясур. — Что делает степной воин в городе, принадлежащем блистательному Саккарему, и почему этот воин не видит мои седые волосы? Разве в законе Степи не чтить старших?

— Что ты сказал? — Мергейт нагнулся, вытягивая правую руку и пытаясь схватить Ясура за ворот. — О чем ты шипишь, змея беззубая?

Ясур еще успел заметить в полумраке, что лицо у мергейта совсем молодое, даже усы не пробились. Наверное, младший сын какого-то безвестного кочевника… Единственная рука сторожа молниеносно выбросилась вперед, выскочивший из рукава узкий нож ударил склонившегося степняка в подбровь и глубоко вошел в мозг. Воин, не успев вскрикнуть, мешком повалился на землю.

— Ты же видел, что перед тобой немощный старик, — проворчал Ясур.

Сторож огляделся. Тело необходимо спрятать — если найдут мертвого мергейта, то за одного своего перебьют сотню саккаремцев. В нише между домами лежал хворост, и старик, не без отвращения взявшись ладонью за сальный рукав ча-пана убитого мергейта, оттащил труп к горе сушняка, кое-как завалил ветками, не забыв, однако, содрать с одежды воина вырезанный из дерева знак-пайзу (полезная вещь, это Ясур знал: если на груди красуется такая пайза, мергейты могут принять за своего). Затем он перевел взгляд на лошадь. Скакун при бегстве очень бы пригодился, но где его оставить?

Решение оказалось самым простым. Старик запросто прикрутил поводья спокойной и безразлично отнесшейся к смерти хозяина скотинки к коновязи одного из домов. Местные, если высунутся наружу, лошадь не тронут — испугаются, а степняки, увидев одинокого скакуна, решат, что хозяин по-своему забавляется в соседнем доме. Их командир-то небось уже приказал брать в городе все, что приглянется, — начиная от шелковых тканей и заканчивая женщинами.

Ясур прислушался. Больше всего шума доносилось со стороны рыночной площади. Какие-то невнятные возгласы, вопли, молодецкие хаканья мергейтов… Справа опытное ухо Ясура различило звуки битвы — через две улицы стоял дом градоправителя. Наверняка высокородный Халаиб со своими телохранителями еще обороняется. Но кто все-таки открыл ворота?..

Сторож рассудил, что соваться к дому вейгила будет неосторожным. С одним мергейтом (вдобавок не ожидавшим нападения от однорукого) он справился походя, а вот с целым десятком разъяренных степняков… Прошли те времена, когда Ясур аль-Сериджан мог держать оборону против нескольких противников, искусно владея двумя саблями в обеих руках. Да и годы не те. В двадцать пять или в тридцать лет — расцвет сил для мужчины — Ясур даже бы не раздумывал, лезть в драку или нет. Он был доблестным и удачливым воином, красивым мужчиной, иногда его пояс отягощали монеты… Все кончилось в битве на границе Нардара, когда прямой и тяжелый меч подданного Лауров отсек ему правую руку выше локтя и воина Ясура взял к себе в слуги Предвечный Атта-Хадж. Сейчас Ясур служит только ему. И будет защищать Предвечного даже своими малыми силами.

— Халаиб пусть сам выкручивается, — буркнул старик и резво зашагал к рыночной площади, надеясь рассмотреть, что там творится. Ну уж явно не праздник сбора урожая!

Рыночная площадь к заходу солнца странно преобразилась. Легкие палатки торговцев были сломаны, какие-то люди с серыми от страха лицами расчищали свободное пространство от обломков, перетаскивая расщепленные доски и разорванные навесы к стенам окружающих домов. Конные десятки мергейтов сторожили выходы с площади. Горело несколько костров, дававших-неживой багрово-желтый отблеск.

У самых ворот города громоздились трупы. Мергейты, войдя в Шехдад, первым делом приказали саккаремским воинам сложить оружие, а затем, не встречая никакого сопротивления, жестоко зарубили их саблями.

Всех почтеннейших людей города, до конца остававшихся на стенах, сейчас согнали под навес большого странноприимного дома, принадлежащего купцу Талабиру. Сам почтенный торговец лежал в гостевой зале со вспоротым животом он попытался защитить от насилия свою жену… Вейгил-градоправитель, глава купеческого совета Самарди и несколько их приближенных, связанные крепкими телячьими ремнями, теперь стояли на коленях перед степными всадниками, направившими на шехдадцев свои копья. Прикрученная к репице хвоста одного из коней продернутыми сквозь уши ремешками, болталась окровавленная и изуродованная голова доблестного Джендек-эмайра, погибшего в битве, — злая насмешка над военной силой Саккарема.

Ясур, как человек умный и опытный, не решился напрямую явиться на площадь, куда согнали часть горожан. Обойдя рынок с закатной стороны и хоронясь при каждом подозрительном шо-похе, он, будто кошка, перебрался через ограду купеческого дома, не без натуги, стиснув зубы, поднялся по жесткому, запыленному плющу на плоскую крышу и неслышно подполз к самому ее коаю. Заметить старика было почти невозможно: конные мергейты стояли к нему спиной, костры пылали почти у самой стены дома, освещая площадь и в то же время оставляя в тени вершины строений. Небо, поволакиваемое дымком дальних и ближних пожаров, стало почти черным, звезды помаргивали мутно и безнадежно наверное, Ат-та-Хадж, видя, что происходит на земле, скорбел.

— Ты победил. Менгу, — расслышал Ясур мергейтскую речь. Говорил низкорослый и кривоногий пожилой всадник. Сторож не без труда подавил желание вытянуть с пояса метательный нож и засадить такому вот «победителю» острием между лопаток. — Их нужно достойно наказать, тебе не кажется?

"Ага, вот их главный, — подумал Ясур, приглядываясь к здоровенному, высокому и необычно широкоплечему для степняка мергейту. — Сотник, что ли? Больно молод… Однако пайза у него на груди не то медная, не то бронзовая сразу не разглядишь. О Предвечный, что они собираются делать? Затем расчищают площадь?"

Менгу, командир сотни великого войска хага-на Гурцата, ответил своему пятидесятнику Танхою:

— Заоблачные дали нам победу малой кровью. Их должно поблагодарить. После удачной охоты мой отец всегда дарил часть добычи Заоблачным, чтобы они радовались.

— Время уходит, — напомнил Танхой. — Мы можем оставаться здесь только до полуночи. Затем нам следует идти дальше.

— Хорошо, — громко сказал Менгу и, стегнув коня, выехал вперед. Ясур по привычке пригнулся, всем телом прильнув к квадратным черепицам крыши.

Высокий всадник медленно и гордо направил своего коня к богато одетым саккаремцам, стоявшим на коленях под навесом. Проехался туда-сюда, свысока поглядывая на поверженных врагов, чему-то улыбнулся и наконец проговорил, обращаясь ко всем одновременно:

— Мы отпустим вас. Только сначала я хочу говорить с ханом этого улуса. Покажите мне его.

Пленные молчали, переглядываясь. Менгу, разумеется, помнил, как выглядит вейгил Халаиб (как-никак видел на стене), однако ему хотелось, чтобы хан такого большого кюрийена с каменными прочными домами и несметными богатствами признался сам. Халаиб отмалчивался, отводя взгляд.

— Вот, господин, вот он! — Худощавый, с козлиной бородкой человек в богатом халате попытался подняться с колен, но снова упал на землю от толчка копья одного из десятских Менгу. Это был главный купец города, досточтимый Самарди. Именно он настроил горожан и часть гарнизона против вейгила, не желавшего открывать ворота во время штурма. Самарди надеялся на милость мергейтов, но вместе с другими оказался связанным и брошенным ниц перед победителями.

Менгу брезгливо посмотрел на остробородого купца.

— Хочешь стать нашим слугой?

— Столь же верным, как и слугой солнцелико-го шада, — пискнул купец, которому очень не понравился взгляд молодого степняка. Было в нем что-то угрожающее…

— Нет больше вашего шада! — громко и раскатисто провозгласил Менгу. Теперь в этом мире один господин — хаган Степи Гурцат. И ты, козлобородый, не будешь ему служить. Знаешь почему?

140

— Почему? — шепнул Самарди дрожащими губами.

"Бедняга Самарди, — усмехнулся Ясур, лежа на своей крыше. — Он считает, что законы у степняков схожи с законами Саккарема. Сменился шад — служи его наследнику. Мергейты никогда не поверят человеку, хотя бы однажды запятнавшему себя предательством".

Бледная, больная луна начала выползать из-за степного моря, отражая белесые лучи в символах Атта-Хаджа, установленных на храме Шехдада, трехлучевой звезде, забранной в золотистый солнечный круг. Выкатившиеся от ужаса глаза Самарди еще рассмотрели, как сверкнули в гневе три острия металлической звезды на вершине храмового минтариса — каждый луч, обозначавший самого Предвечного Атта-Хаджа, Богиню Моря и Провозвестника Эль-Харфа, колол купца в сердце, и он понял: тонкий мост под ним обрушится.

…Боли не было. Безупречно отточенное острие сабли степного нукера за краткий миг снесло голову предавшего свою родину торговца. Волна крови измарала разорванный халат вейгила.

— Встань, хан. — Менгу даже не обратил внимания на подрагивающее обезглавленное тело Самарди и посмотрел в глаза Халаибу. — Ты смелый человек, а твои слуги, запершиеся в доме, еще доблестнее. Примешь нового правителя останешься жив. Я пощажу твою семью и твое имущество. Ты останешься ханом в этом улусе и будешь платить дань великому хагану, потому что шад из Мельсины скоро умрет. Везде будет один господин.

Халаиб, оттолкнув плечом копье нукера, поднялся. Ему уже было нечего терять. Берикей с десятком оторвиголов из личной стражи вейгила заперся в доме и поклялся Халаибу, что убьет Фей-рай прежде, чем ее одежд коснется грязная лапа степняка. Значит, они обороняются до сих пор — дом облицован мраморными плитками, его не так просто поджечь, да и выходов всего три. Они умрут, зная, что Атта-Хадж примет своих верных саккаремцев за Малахитовой Дверью, коей оканчивается Невидимый Мост. Помощи от армии шада ждать бесполезно. Наверняка Гурцат уже вторгся скорым маршем через низкий хребет Кух-Бенан, отрог Самоцветных гор, в коренной Саккарем… Надеяться можно только на Атта-Хаджа.

— Наклонись, — спокойно сказал вейгил, бесстрастно глядя на мергейтского сотника. — И я отвечу на твой вопрос.

Менгу подумал и решил, что с ханом все-таки следует обращаться уважительно. Кроме того, он сопротивлялся как мужчина и воин. Поэтому мер-гейт легко соскочил с коня и подошел вплотную к Халаибу.

Градоправитель Шехдада глубоко вдохнул и плюнул прямо в глаза Менгу.

— Вот мой ответ тебе, сотник, и твоему Гурцату. Менгу медленно вытерся рукавом, а быстрым жестом левой руки приостановил схватившихся за сабли нукеров. Он понял, что это был ответ, достойный хана. Но теперь уже ничего не поделаешь. Приказ хагана известен: при малейшем неповиновении уничтожить все, стоящее на пути великой армии. Ведь где-то в темноте за стенами Сейтат-улуса еще шли вперед бесчисленные сотни непобедимого войска Гурцата.

Узкоглазый темноволосый мергейт отступил на шаг назад, его кулак сжался на рукояти так, что кожа побелела, однако Менгу спокойно повернулся к своему верному Танхою и, кивнув на вейгила, приказал:

— Раздеть. С остальными поступайте как знаете. Тот дом, где еще дерутся воины Сейтат-улуса, сжечь. Убить всех. Когда закончите на площади, пусть воины найдут в домах все, что им нравится, и возьмут себе. Молодых и сильных мужчин — под поклажу. К полуночи, когда луна войдет в зенит, от этого улуса должны остаться одни головешки.

Менгу, не слушая истошных криков купцов о богатом выкупе и плача женщин, вскочил на коня и отъехал в сторону. Все прочее предстояло сделать верным нукерам.

— Смел наш вейгил. — Ясур, внимательно следивший за этой сценой, похолодел, понимая, какая судьба ждет управителя Шехдада. — Я бы на его месте присягнул, честное слово. Интересно, кто из наших посейчас бьется в доме Халаиба? Темные демоны, надо бежать за Фарром! Если не выберемся до полуночи… Мергейты не тронут храм, побоятся гнева чужого бога, но огонь может перекинуться, и тогда нас завалит!

Ясур начал отползать назад, в сторону внутреннего дворика, инстинктивно зажимая в единственной руке тонкий узкий клинок, но застыл, увидев фигуру вейгила Халаиба.

Бесстрастные и казавшиеся послушными куклами мергейты-нукеры выволокли почти не сопротивлявшегося градоправителя на середину расчищенной рыночной площади, содрали с него одежду, затем, плеснув ему на бороду маслом, подожгли ее, несколькими ударами повалили жутко кричащего человека на землю, на бок, и прижали сапогами к сухой глине.

Толпа шехдадцев, стоящая у стен под неусыпным надзором степняков, не смела пошевелиться, наблюдая. Пожилой длинноусый мергейт отодрал от одной из бывших торговых палаток столб толщиной с руку, быстро обтесал его широким ножом и, сняв с пояса мешочек с растопленным жиром, смазал кол от острия до основания. Затем отточенный конец жерди на некоторое время сунул в костер так, чтобы он обуглился до багровости, снова плеснул жир, зашипевший на раскаленном дереве… Несколько нукеров изо всех сил прижали Халаиба к земле, а палач единым махом вогнал горячий кол непокорному градоправителю прямо в зад.

Ясур, хотя и не раз видел нечто подобное еще во время службы в войске непобедимого шада, зажмурился и закрыл единственной ладонью левое ухо, правым прижимаясь к плечу. Такой крик, разнесший в клочья ночную темноту над некогда мирным приграничным городком, сам по себе может убить мирного человека. Вой невероятной боли и в то же время — освобождения…

Кол установили в специально вырытую яму, укрепили камнями и оставили обнаженное тело Халаиба корчиться в багряных отсветах злых костров. Он еще был жив и чувствовал, как нечто чужеродное, нестерпимо жгущее и острое, разрывает его внутренности, подходя снизу, от живота к груди, как внутри тела лопаются органы и трепещет умирающее сердце.

Перепуганные шехдадцы молчали. Никто не заметил, когда посмеивающиеся и захваченные происходящим степняки успели с гиканьем вскочить в седла, выстроиться, обнажить оружие, кажущееся изогнутыми линиями живого огня, и ринуться на беззащитных горожан. Большинство погибли сразу, падая с рассеченными лицами, выбитым мозгом, бурлящими черными кровавыми брызгами шеями… Люди пытались спастись, но их настигали фланговые отряды степняков и беспощадно рубили, резали, били… Менгу, впервые почувствовав одуряющую безнаказанность резни, спрыгнул с коня, ухватил за рубашку какого-то маленького мальчика, явно потерявшего в толпе родителей, подбросил в воздух и поймал его на острие сабли. Двое мергейтов помоложе тащили куда-то в проулок истошно орущую женщину, которая, судя по богатой одежде, происходила из уважаемой семьи, еще несколько решили поразвлечься и, перебросив здоровенному шорнику жердь, атаковали его вчетвером, а тот защищался до последнего и, даже когда тяжелая рана в бедро свалила его наземь, все еще пытался ударить ненавистных степняков…

Шехдад не пережил эту ночь. Когда кровавая расправа на площади окончилась, десятки мергейтов рассыпались по узким улицам, вламываясь в дома, бросая факелы в хранилища хвороста и на сеновалы, разбивая ларцы и сундуки в богатых домах, убивая и наскоро услаждая плоть с дочерьми и женами горожан. Мужчин убивали всех, кроме молодежи. Последних сгоняли на площадь, заваленную окровавленными трупами.

В центре бывших торговых рядов страшным памятником степному нашествию все еще содрогался на колу верный слуга солнцеликого шада Даманхура, управитель области Шехдад по имени Халаиб. Его последние слова, обращенные к мутному небу, были таковы:

— Отец, за что? Спаси Фейран…

Ясур не успел вернуться к храму. Все возможные дороги были перерезаны взбесившимися мергейтами — степняки убивали все живое. Кое-кто из горожан пытался сопротивляться, но неумение обращаться с оружием и долгие годы мирной жизни превратили некогда воинственных саккаремцев в боязливых обывателей, не способных дать достойный отпор. Отлично знавший город Ясур стал свидетелем бесчисленных жестоких сцен, которые приводили в ужас даже его, бывалого воина. На улице Сапфиров, где он пробирался по крышам, Ясур увидел, как пятеро мергейтов прибивали деревянными колами к воротам хозяина дома, потом наблюдал, как во дворе купца Шернука вешали за ноги на деревья маленьких детей — не со злости, а так, забавы ради. Любимую жену купца привязали к столбу и насиловали по очереди. Остальные вытаскивали добро из дома.

Пожар в городе разрастался. Полностью объятая пламенем восходная часть города и кварталы, где жила беднота — деревянные дома, просушенные на солнце, занимались мгновенно. Правда, у живших там людей оставался небольшой шанс удрать через городскую стену или каналы, проведенные под оградой Шехдада.

"Ветер идет со стороны Степи, — лихорадочно думал Ясур, по-черепашьи проползая по плоским крышам и перепрыгивая через узкие проходы меж домами. Огонь понесет в сторону храма. Надеюсь, у Фарра хватит ума сидеть в подвале и ждать меня. А если нет? Камень!!!"

Нелегкая вынесла убегавшего от огня и дымовой завесы Ясура к дому казненного мергейтами Халаиба. Здесь собралась почти полусотня степняков, ожесточенно рвавшихся вперед. Воины Менгу швыряли факелы во внутренний двор, пытались прорваться через узкие двери, но, как видно, молодой Берикей был умудрен в воинском искусстве — лучники, набранные из слуг градоправителя, били из-под крыш и гасили огонь, а бывшие телохранители Халаиба держали входы в дом, не давая мергейтам проникнуть внутрь. К счастью, черепичная крыша не могла так просто загореться, но озлобленные мергейты, впервые встретившие настоящее сопротивление, решили любой ценой расколоть этот орешек и показать саккарем-цам, каков настоящий гнев Степи.

Ясур заметил, что возле дома Халаиба находятся и сотник-степняк по имени Менгу, и его приближенный — длинноусый Танхой. Похоже, взятие жилища покойного градоправителя стало для них вопросом чести.

Мергейтский сотник, ничуть не опасаясь стрел и будто бы бравируя своей храбростью, проехал вдоль фасада и только потом отвел лошадь под защиту переплетенных ветвей кипарисовой ограды соседнего, уже разоренного степняками дома. Послышался гортанный возглас — Менгу что-то приказывал своим, но точных его слов затаившийся Ясур не разобрал. Однако вскоре понял: сотник не собирается терять людей в бессмысленной драке у ворот и калитки, а попросту хочет выкурить защитников наружу.

"У Халаиба четырнадцать дочерей, — отвлеченно подумал храмовый сторож, наблюдая, как обмотанные горящей паклей стрелы огненными шариками взметываются в чернеющее небо и десятками валятся во двор дома градоправителя. — И ведь все сгорят. Но, если на то пошло, лучше смерть в огне… Берикей молодец, ястребиное племя! Недаром люди говорили, будто у него в жилах течет степная кровь. Ничем не уступит настоящим мергейтам. Впрочем, будь мне лет на двадцать поменьше да останься на месте рука, я поступил бы так же. Сдаваться врагу позор".

Над конюшнями вейгила, что были расположены во дворе, затрещали апельсиново-багровые горячие листья пламени. Судя по всему, пожар быстро распространялся в самом доме — над притихшими окрестными улицами разносились истошный женский визг и крики о помощи. Мергейты-лучники только смеялись в голос. Из-под черепичной крыши самого красивого строения в Шехдаде вырвались черно-бурые, подсвеченные огнем тугие дымные клубы, справа черепица начала плавиться и оседать внутрь.

Ясур аж отпрянул и приоткрыл от неожиданности рот, когда неширокие, окованные вычурными металлическими узорами ворота дома распахнулись так, будто сквозь них устремилось безумное сонмище пустынных духов-дэвов. Среди дымных полос, подобно сказочному витязю, являющемуся из лунного тумана, возник силуэт в золотистой броне, за ним другой, потом еще четыре — охранный десяток вейгила, поняв, что осады не выдержать, решил принять бой лицом к лицу. Пусть мергейтов куда больше, пусть они откажутся от честного боя на саблях и расстреляют сакка-ремцев из своих коротких тугих луков издалека но верные блистательному шаду Даманхуру воины умрут не как крысы, задохнувшиеся в своих норах от степного пожара.

— Хош! Хош! — Выкрик принадлежал Менгу. Он выехал из тени, останавливая своих разъяренных нукеров, загарцевал перед одетыми в светлый кольчатый доспех саккаремцами и громко возвестил, обращаясь к противникам: — Жарко стало? Выходите, не бойтесь. Будем драться как и положено — на открытом месте. Не к лицу воину прятаться за стеной. Вы доблестны, это я вижу. Но ваши клинки зря наполняют звоном воздух — ваш господин умер.

— Пускай умер, — прохрипел самый высокий из саккаремцев. — Значит, и мы пойдем вместе с высокородным Халаибом по Прозрачному Мосту в дивные сады Атта-Хаджа!

— Выпустите наружу тех, кто в доме, — приказал Менгу. — Иначе они сгорят.

Ясур прищурился и сквозь дым различил лицо молодого Берикея, стоящего впереди. Сейчас заговорил именно он, бывший десятник личной стражи управителя области Шехдад:

— Женщины и слуги решили умереть в огне. Ты ничего не получишь, степняк: ни саккаремских дев, ни сокровищ моего господина, пусть примет его Атта-Хадж в свои благословенные руки!

Дом превратился в гигантский ревущий костер, крики людей и яростный визг лошадей, привязанных в горящей конюшне, постепенно стихали. Шестеро оставшихся в живых воинов, медленно отойдя к середине улицы, встали плечом к плечу против полусотни мергейтов. Зоркий Ясур, не смевший оторваться от этого зрелища, подозрительно рассматривал одного из шестерых — очень не похож на посвященного, опоясанного саблей воителя. Не дать ни взять — мальчишка с угловатыми, неуверенными движениями. Слишком мал ростом, доспех не по плечу и явно его тяготит. Хотя саблю сжимает в руке твердо.

— Ну, кто первый? — блеснул глазами Берикей из-под островерхого шлема. Может, ты, сотник?

— Хочешь честного поединка? — Менгу косо глянул на стоявшего неподалеку Танхоя, но пятидесятник только пожал плечами. Степные законы допускали единоборства между богатырями, не уронившими свою честь в глазах друг друга и прочего воинства. — Согласен. Оставайся в своей броне, я не против. Победишь уйдешь с миром, и Танхой даст тебе и твоим людям бронзовую пайзу. Заоблачные любят смотреть за честным боем…

— Уйду не я один, — напряженно ответил Берикей, поигрывая клинком. — Уйдут все мои товарищи.

— Хорошо. — Менгу соскочил на землю, мимоходом проверив оружие. Проиграешь — становитесь моими рабами. Каждый.

Подальше от пылающего дома быстро освободили круг. Конные степняки, предчувствуя забаву, короткими вскрикиваниями подбадривали своего сотника, саккаремцы же опустились на одно колено, лицами обратившись к закату — в сторону священного города Меддаи. Пусть Атта-Хадж, Вечная Богиня и Провозвестник рассудят, кто прав — их добрые слуги или незваные дикари-пришельцы.

Менгу и Берикей встали друг против друга, наблюдавший за поединщиками Танхой громко хлопнул себя ладонью по колену, давая понять, что схватка начинается, и…

— Вислоухий осел! — От азарта Ясур зашептал вслух, не опасаясь, что его голос кто-нибудь различит, очень уж сильно орали мергейты. — Берикей, у него левая сторона слабее! Ну кто так строит прямую защиту? Да твоего учителя самого поучить надо — палками на площади! Ох!

Саккаремский десятник совершил неудачное движение, и самый кончик сабли Менгу задел Берикея по предплечью, к счастью левому. Было заметно, что Берикей устает: он выдержал долгую осаду дома, плечи покрывала длинная кольчуга, шлем тяготил голову… Менгу же будто только сейчас родился — он вился вокруг саккаремца, как молодой коршун вокруг отяжелевшей цапли, и, хотя был куда менее умудрен в благородном искусстве сабельного боя, выигрывал в быстроте и нахальстве.

— Хорошо, что они не условились биться до первой крови, — бормотал Ясур, сжимая единственный кулак. — Иначе десятник нашего управителя давно попал бы в рабство. О Атта-Хадж, спаси его!..

Берикею не повезло. Под каблук сапога попался округлый камушек, саккаремец пошатнулся, а чиркнувшая по нагруднику брони сабля Менгу окончательно лишила его равновесия. Берикей, падая, отразил два легких, но искусных удара, потом Менгу носком сапога выбил клинок из его ладони и уже занес было острие над не прикрытой кольчугой жилистой шее саккаремского воителя.

— Нет! Остановись!

Менгу на мгновение замешкался, удивленный немыслимым нарушением правил поединка, принятых всеми известными ему народами: раз противник упал, его надо добить или пощадить, но никто не вправе помешать победителю в принятии решения. К молодому мергейту метнулся светлый невысокий силуэт, тонкая рука схватила его за запястье, а сабля пошла в сторону, ударив в сухую глину рядом с головой поверженного Берикея. Степняки яростно загикали, натягивая луки.

— Ты знаешь закон, — услышал Менгу высокий голос. — Он властвует над всеми племенами. Если женщина в миг казни объявляет мужчину своим, мужчине даруется жизнь. Я не права?

— Ты кто? — поразился Менгу и одним ударом сбил с головы нарушителя благочинного течения поединка шлем. — Та-ак… Ну что ж, этот закон известен каждому мергейту.

Перед молодым сотником, насупясь и тяжело дыша, стояла совсем юная девушка, почему-то облаченная в мужскую одежду. Глаза ее были удивительными: не темными, как у всех саккаремцев или степняков, а синими. Сейчас, в полутьме, при огне пожара, радужки казались фиолетовыми, будто весенние цветы на берегах Идэра.

— Подтверди, — бросил Менгу. — И я выполню твое пожелание.

— Я, Фейран, дочь Халаиба, — слегка задыхаясь, произнесла шехдадка, — беру под свою защиту поверженного в поединке Берикея и называю его своим будущим мужем. Никто не вправе коснуться человека, проигравшего битву, за которого заступается женщина. В том закон Степи, Саккарема и многих других народов. Пусть будут свидетелями Вечносущий Атта-Хадж и твои боги, сотник.

Берикей, простертый у ног мергейта, только невнятно застонал. Воин слышал о древнем уложении, доставшемся от незапамятных времен Царства Добра, что существовало до падения Небесной Горы, но… Какой стыд для него, его отца и всех мужчин-предков до двадцать первого колена! Жизнь в бою ему спасла женщина! Лучше бы наконечник клинка проклятого мергейта сейчас прошил Берикею толстые шейные жилы и потрескавшаяся глина улиц Шехдада впитала его кровь.

— Закон исполнен, — по обычаю степи Менгу поклонился женщине по имени Фейран и добавил: — Но это не освобождает вас от условий поединка. Твой жених проиграл, и теперь все вы принадлежите мне. Вы не пленники, вы рабы. И я ваш господин.

— Слушаю и повинуюсь, господин, — смиренно ответила Фейран, склоняясь перед высокорослым сотником, который убил ее отца, сестер, сжег дом и лишил всякой надежды на будущее. Тонкие пальчики Фейран цепко ухватили все еще лежащего Берикея за край надкольчужной накидки, и тот, повинуясь воле дочери бывшего господина, с трудом встал на колени перед Менгу. Если бы в руке был кинжал, Берикей, не раздумывая, ударил бы себя в сердце. Но сейчас, следуя закону и данному слову, он через силу выдавил:

— Слушаю, господин…

Восходные и полуночные кварталы Шехдада выгорели почти полностью, полоса пламени, гонимая степным ветерком, быстро шла к центру погибшего городка, пожирая купеческие склады, разграбленные мергейтами лавки торговцев, накрывая окровавленные и обнаженные трупы горожан, погибших во время невиданного разбоя, учиненного страшными степняками в Шехдаде, расцвечивая багряным кружевом плетеные ограды и заставляя сухие кипарисы стрелять в черное ночное небо мириадами гаснущих в вышине искр.

Луна взошла до половины зенита, но мергейты, все еще не насытившиеся жалкими сокровищами провинциального городка, кровью и похотью, продолжали рыскать по не охваченным пожаром кварталам, прилегавшим к полуденной стене города. На полную ночь в воздухе повисли звуки от щелчков угольев, стоны мужчин, визг женщин и раздирающий уши плач детей, которые, если выживут, уже никогда больше не улыбнутся.

Однорукий храмовый сторож Ясур уцелел лишь благодаря опыту и знаниям, приобретенным многие годы назад. После странного поединка у дома вейгила он сорвался с места, обогнул пожарище, пробираясь редкими тропинками между домами небогатых горожан, через сады почтенных эмайров, жестко перебитых мергейтами на рыночной площади, через прорытые арыки и знакомые дворики. Ему было жаль бросать привязанную неподалеку от главной площади лошадь, но ее уже наверняка нашли… А если обнаружилось тело убитого Ясуром нукера, то сколько еще жизней отдаст Шехдад за одного-единственного вонючего степняка, получившего по заслугам?..

Высокие башни трех минтарисов, взлетавшие над куполом храма Атта-Хаджа, стали для Ясура постоянным ориентиром — их можно было заметить из любой точки города. Иногда, правда, звездное небо застилал масляный черный дым и взлетавшие в невообразимую высоту искры создавали новые невиданные созвездия, сбивавшие с толку опытного пожилого воина, отдавшего тело войне, а душу Предвечному Атта-Хаджу.

"До полуночи огонь не доберется до храма, — лихорадочно размышлял Ясур, рассекая коленями мутную воду канала, орошавшего сад погибшего Джендек-эмайра. В доме, стоявшем по правую руку, не было видно ни единого огонька. Родичи Джендека наверняка прятались или были мертвы. Только изредка тоскливо взлаивали и подвывали дворовые псы. — Пайза у меня есть, значит, можно рассчитывать на доверие степных разъездов. Но как выбраться из города? Подождать до завтрашнего вечера, когда останется одно пепелище и мергейты уйдут? Или прорываться сейчас, ночью? У Фарра пайзы нет, но он вроде бы парень не гордый и наверняка согласится сыграть роль моего раба".

Ясур аж поперхнулся от столь еретической мысли и едва не шлепнулся в грязную, пахнущую тиной и нечистотами воду. Фарр атт-Кадир отныне не ученик! Он — настоящий мардиб, человек, говорящий с Атта-Хаджем! Именно Фарра принял Кристалл из Меддаи! Значит, играть придется по-другому. Мергейтская пайза повиснет на груди у Фарра, а старый Ясур станет его рабом. Не впервой. Помнится, лет семнадцать назад, попав в плен к нардарцам, пришлось не меньше полугода гнуть спину на серебряных рудниках благородных Лауров. Хорошо, что сбежать удалось…

Ясур не успел. Вынырнув, будто из мышиной норы, из узкого проулка, ведущего к храмовой площади, он запнулся и прижался всем телом к темно-серой стене соседствовавшей с храмом лавки торговца оружием Курби. У раскрытых настежь ворот дома Атта-Хаджа топтались степные лошади, аккуратно привязанные за поводья к коновязи. Со двора храма доносилась громкая, развязная чужая речь — мергейты не обидят чужого бога в его жилище, но вот снаружи…

— Помогиите! Не надо, пожалуйста, не надо! И снова ребяческий злой хохот степняков. Понятно, развлекаются. Дурачок Аладжар, самый маленький из учеников, дал степным хищникам обнаружить себя.

Ясур серым кошачьим силуэтом метнулся к воротам, заглянул и выругался про себя. Четверо мергейтов укладывали в кожаные сумы золото из сокровищницы, а трое других медленно приканчивали Аладжара. Незнамо зачем он покинул свое убежище на вершине башни-минтариса и, естественно, попался в лапы степняков сейчас они раздели его, привязали к стволу древнего мегаора и, не слишком натягивая луки, стреляли то по его конечностям, то по телу… Наконечники проникали неглубоко, но причиняли жуткую боль.

— Пожалуйста… — на последнем издыхании молил Аладжар. — Зачем? Вы нашли золото, камни… Ой… А-а-а!

Новая стрела с треугольным, похожим на острие ножа наконечником срезала мальчишке палец.

"Он все равно теперь не жилец, — почему-то безразлично подумал Ясур, отворачиваясь. — Никто не переживет таких ран, кроме самых великих богатырей. Великий Атта-Хадж, что же происходит? Почему мергейты обезумели? Война войной, но почему такие зверства? Степняк никогда не причинит вреда ребенку, старику или животному. В чем дело? Откуда у них эта жажда, которую может утолить только чужая боль и страх?"

Ясур уже собрался обогнуть ограду храма и пройти к тайному ходу, люк которого находился глубоко во дворе, за деревьями. Его остановила неясная белесая тень, мелькнувшая у бокового выхода огромного строения. Только этого еще не хватало!

— Оставьте ребенка в покое, — прозвучал в ночи уже не детский, но еще и не мужской голос. — Уходите. Вы достаточно потешились.

Мергейты обернулись. Перед ними стоял невысокий молодой человек в белой одежде и столь же белом тюрбане с пером. В руках у него не было оружия, лишь правый кулак сжимал в себе казавшуюся в темноте грязной тряпицу.

Степняки редко разменивались на лишние слова. Свистнул аркан, Ясур, обнажив старинную саблю, уже рванулся вперед — защищать своего мардиба, но остановился как вкопанный, пробороздив каблуками серую пыль двора.

Фарр атт-Кадир резким движением выбросил вперед правую ладонь. На пальцах, покрытых тряпицей, лежало что-то темное. Плохо ограненный желтоватый камешек.

Вспышка розового света — и ремень аркана исчез бесследно, будто воздух пожрал его и растворил в себе, подобно дыму. Мергейты попятились. Самый старый из них довольно быстро совладал с испугом, вытянул кинжал и шагнул к человеку в белом.

Камень на ладони Фарра вновь сверкнул подобно синеватой звезде и острый клинок рассыпался в пыль. Степняк споткнулся и вдруг закричал диким неестественным голосом. Его пропитанный пылью чапан затлел призрачными холодными огоньками, кожа с пальцев и лица начала оползать, словно плавясь, глазницы, глухо хлопнув, опустели, а спустя мгновение сухая мумия, только что бывшая человеком, с неприятным треском осела наземь.

— Шаман, шаман! — надрывно завопили остальные степняки и, больше не пытаясь даже взглянуть на Фарра атт-Кадира, бросились прочь со двора, к своим лошадям. Ясур, если бы хотел убить их, сделал бы это не слишком напрягаясь. Мергейты были невероятно поражены ужасом, навеваемым священным Кристаллом из Мед дай.

Застучали копыта, и шестеро всадников исчезли в багрово-черной ночи. Ясур мельком подумал, что лошадь они с Фарром все-таки заполучили — бурый конек погибшего от магии Кристалла мер-гейта нервно топтался у коновязи.

Атт-Кадир подбежал к израненному Аладжару, вытащил из-за голенища нож, мгновенно обрезал веревки и осторожно уложил младшего ученика храма на землю со словами: "Вспомни Атта-Хаджа. Он поможет тебе".

Ясур впервые в жизни видел настоящее чудо исцеления. Не такое, как у знахарей, степных шаманов или проповедников чужих богов, изредка заглядывавших в Саккарем, а настоящее. Исчезали кровоточащие раны, свет Кристалла заглатывал боль и страх, оставляя место покою и силе жизни.

— Ясур? — Сторож знал, что Фарр его не видит. Однако юный мардиб каким-то образом почувствовал присутствие своего однорукого наставника. — Ясур, ты видишь? Видишь? Атта-Хадж действительно существует! И через меня изливает свою благодать на гибнущую землю.

— Вижу. — Сторож выступил вперед. — И склоняюсь перед тобой, мардиб. Ты одним движением победил семь сабель и дал человеку новую жизнь. Теперь я вечно твой раб.

— Не я, — по-прежнему стоя спиной к Ясуру, ответил Фарр. — Я лишь посредник. И вот еще… Пока ты ходил в город, я говорил с Атта-Хаджем. Он сказал мне, куда идти.

Глава шестая. Тень над золотым троном

Обширны и плодородны земли великого Саккаремского шаданата, и пусть солнце вечно освещает владения царственного господина сей славной державы! Ни одна страна материка не может похвалиться столь огромным числом пшеничных, рисовых и хлопковых полей; благоухающими рощами, где трижды в год черноокие саккаремки наполняют свои корзины нежнейшими фруктами, отправляющимися ко дворам государей полуночных и заморских стран; нигде более не пасутся на предгорных лугах кони, достойные не только царей, но и богов… Даже повелитель блистательной Аррантиады содержит в своих конюшнях чалого саккаремского скакуна, отдав некогда за него полную меру драгоценного розового золота.

Путешественник, начавший свой путь, например, от полуночных Врат Велимора, должен пройти через Аша-Вахишту, затем по Вечной Степи, оставив по левую руку подпирающие серебристыми куполами небеса Самоцветные горы, миновать несколько степных рек, тянущихся к восходному побережью континента (среди которых, ровно старший суровый брат, выделяется бурный Идэр), и тогда через несколько конных переходов он попадет к границам владений солнцеликого Даман-хура.

Однако пограничная со Степью область Шехдад еще не была коренным Саккаремом, но лишь первым форпостом, отделявшим великую страну от варварских земель мергейтов и других кочевников, не говоря уж о совсем невиданных и дальних племенах полуночи. Истинный Саккарем с белокаменными городами, быстрыми речками, зеркальными озерами в окружении пышных виноградников, начинался за низкой цепью не то гор, не то холмов, носившей имя Кух-Бенан. Хребет тянулся непрерывной возвышенностью от побережья залива Тысячи Акул на много сотен лиг к закату и скалистой стеной обрывался в воды благословенной Дийялы — одной из двух рек Междуречья, более известного как Тадж аль-Саккарем, Венец Державы.

Пространство между низким хребтом Кух-Бенан и безграничным массивом Самоцветных гор люди издавна называли долиной Табесин. Здесь раскинулись земли коневодов, гуртовщиков и послушных им стад белоснежных баранов, принадлежащих владетельным эмайрам, виноградарей и маслоделов… Две упомянутые области. Междуречье и Табесин, кормили и одевали всю центральную часть страны гигантский полуостров, истинной жемчужиной коего была великолепная Мельсина, столица шада.

Именно туда, на Город Золотого Трона, направлялся самый мощный удар степного войска хагана Гурцата.

Гонцы появлялись у ворот города по десятку раз на дню, и вейгил Мельсины отдал благоразумный приказ немедленно пропускать вестников к Стобашенному дворцу шада, выстроенному на спускавшейся к бирюзовому морю террасе. Собственно, дворец повелителя был городом в городе, государством в государстве. Простые обыватели, купцы или знатные эмайры, жившие в столице, могли видеть из окон или с крыш своих домов только бесчисленные разноцветные купола, тонкие минтарисы храмов и вздымающуюся почти на пятьсот локтей белоснежную с золотой шапкой Башню Шадов. Сие величественное сооружение, поражавшее даже умудренных в строительном ремесле аррантов, возвели лет двести назад при шаде Газзале — великом просветителе и мудреце.

Именно Газзал, созвав мастеров со всех известных земель и почти разорив казну Саккарема, придал столице тот вид, который она имела сейчас. Но людская память сохранила его имя не потому, что Мельсину окружили зубчатые цепи неприступных стен или она славилась мраморными дворцами да потрясавшими воображение храмами, садами с искусственными водопадами, несущими выкачиваемую из глубоких колодцев прохладную воду… Газзал, солнцеликий шад и владыка полумира, вознес над столицей Башню.

Она и стала его надгробным памятником. Взбунтовавшиеся эмайры в кои-то веки объединились и убили просвещенного правителя на верхней площадке гигантского сооружения, на которое ушли последние деньги из сокровищницы, разоренной архитектурными выдумками шада Саккарема.

Перестроенная Мельсина, однако, осталась такой, какой ее задумал Газзал. И равняться со столицей Золотого Трона могли одни только города мудрых аррантов да грозные крепости Нарлака.

Гонцу было некогда обращать внимание на мельсинские красоты. Усиленная стража у Алмазных ворот столицы, от которых шла прямая наезженная дорога к перевалам Кух-Бенана, только лишь узрев затрепавшийся пергамент с печатью десятитысячника Эль-Калиба, оборонявшего перевалы, посторонилась, пропуская разгоряченного, покрытого пеной коня на мощенные восьмиугольными плитками улицы города. Гонец, хоть вырос и служил в захолустье, не мог перепутать дорогу к дворцу — указующим знаком над городом нависал сияющий в солнечных лучах купол Башни Шадов.

Мельсина, как и большинство великих городов мира, например Арр или Аланиол, стоит на прибрежных холмах. Всего их девять, и улицы прихотливо извиваются между выстроенными на склонах дворцами да храмами, постепенно спускаясь к желтой полосе песка и стене, отделяющей город от моря. Газзал-строитель предусмотрел, что однажды Мельсину попытаются атаковать со стороны океана, и на всякий случай построил высоченные, но изящные укрепления прямо на берегу, оставив в них лишь одни ворота, получившие название Морских. Через Морские ворота горожане могли выйти к волнам Полуденного Океана и созерцательно отдохнуть на белоснежном песке, устилавшем пляжи. Укрепленный не хуже самой Мельсины торговый порт стоял отдельно от города, и прибывавшие из разных частей света товары завозились в столицу через боковые врата — Закатные и Железные. Широкая дорога меж портом и городом пролегала в ущелье защищающих ее стен.

Гонец свернул вдоль Морской стены и поскакал дальше, к самому высокому из девяти холмов. Впереди воздвиглась новая стена, выложенная бирюзовыми керамическими плитками, низкие ворота, отделявшие комплекс дворца от остального города, были приоткрыты, а возле створок, подобно облаченным в позолоченные кольчуги статуям, недвижно стояли лучшие воины Саккарема гвардия шада.

Безвестного десятника снова пропустили без проволочек и даже оставили при нем оружие. Гвардейский начальник, понимающе кивнув при виде печати доблестного Эль-Калиба, мигом выделил пропыленному дорогой и усталому воину провожатого и тот повел принесшего вести гостя по бесчисленным дворам, переходам и крытым прозрачной слюдой галереям в глубь самого великолепного дворца континента. Гонец от усталости и недосыпа не удивлялся ни многочисленным фонтанам, ни райским птицами из Мономотаны, ни прогуливавшимся во двориках богато одетым вельможам, чинно шествовавшим куда-то по своим делам, ни отделанным аррантским розовым золотом покоям. Десятнику войска Эль-Калиба нужно было видеть шада. Немедленно.

* * *

— О царственный, прибыл новый гонец от границы. Ты изволил требовать, чтобы каждого вестника провожали лично к тебе.

— Зови. И во имя Атта-Хаджа, дорогой мой Энарек, не нужно никаких церемоний. Не время блюсти этикет.

— Знаю, повелитель.

Худощавый, не слишком богато одетый придворный с козлиной бородкой и умными глазами поклонился и, вопреки приказу не забыв о правилах приличия, отступил, пятясь, на три шага. Потом развернулся и быстро направился через зал к боковым дверям. Человек в темно-лазоревом тюрбане, украшенном столь же синим сапфиром и пушистым голубым пером цапли, проводил его мрачноватым взглядом.

Его божественное величество солнцеликий шад Саккарема Даманхур знал, что не услышит хороших новостей, и заранее приготовился к худшему: перевалы на Кух-Бенане, разумеется, не удержали, корпус десятитысячника Эль-Калиба разбит, а проклятые мергейты уже… Впрочем, чего гадать!

Даманхуру исполнилось всего тридцать восемь лет, пятнадцать из которых он правил гигантской империей Саккарема. В отличие от многих предшественников Даманхур редко прислушивался к словам придворных льстецов, предпочитая честные речи ближайших советников, набранных причем, вовсе не из родственников или самых знатных эмайров, но людей, знающих свое дело.

Вот, например, Энарек, верховный дейвани — глава Государственного совета и третий по значению человек в стране после самого шада и его наследника, сейчас управляющего отдаленной Дангарой. Безусловно, Энарек упивается властью, иногда ворует из казны, но лучшего управителя Саккарем не видел уже долгие годы. Пускай низкорожденный, всего-навсего младший сын вейгила захолустной области, но зато блистательный дейвани умеет говорить правду в глаза и ничуть не боится гнева солнцеликого. Энарек уважает шада, однако умеет вовремя предотвратить ошибки своего господина или исправить уже совершенные. Он сам подобрал Государственный совет, назначил верховных вейгилов, а самое главное — умел разбираться в сложнейших и запутанных делах огромной державы, протянувшейся от океана до океана.

Еще от отца, шада Бирдженда, Даманхур усвоил важнейшую науку: "Сын мой, если вдруг твои старшие братья откажутся от трона и ты станепь повелителем наших земель, запомни — никогда не стоит всерьез вмешиваться в жизнь страны. Хочешь, я открою тебе великую тайну? Саккарем отлично проживет и без нас, шадов. Управляем не мы, наследники Атта-Хаджа, а те бесчисленные чиновники, которые собирают налоги, подати, доносят до смердов законы, изданные Государственным советом. Шад — всего лишь символ. И каждый мой наследник обязан сделать так, чтобы свет этого символа слепил глаза всем… Тогда наша семья будет править спокойно".

Восьмой сын престарелого Бирдженда очень внимательно прислушивался к наставлениям отца и сделал надлежащие выводы. Когда Бирдженд скончался и страна осталась без шада, Даманхур начал действовать. С помощью дворцовых интриг наемных убийц он устранил семерых своих братьев, объявил себя шадом Саккарема и, получив поддержку родственников матери — одной из многочисленных жен предыдущего шада, родом происходившей из Нарлака, — выиграл короткую войну со взбунтовавшимся старшим братом, избежавшим первых покушений.

Пятнадцать лет благополучного царствования… Даманхур, как разумный человек, прекрасно знал, что ничего особенного он не совершил, разве что разгромил грязных меорэ, высадившихся на материк три года назад, и слава солнцеликого Даманхура, "победителя меорэ", засияла в зените. Умный дейвани Энарек не поднимал налоги, торговля с чужеземцами приносила в казну постоянный доход, феллахи не бунтовали ни разу за все полтора десятка лет…

Даманхур был рад, что унаследованная от отца держава процветает, люди живут безбедно, а непобедимое войско может противостоять любому врагу, вплоть до закованных в железо рыцарских легионов далекого Нарлака.

И вдруг — гром среди ясного неба! Первые тревожные вести начали приходить две седмицы назад. У границ на полуночном восходе появились отряды степняков-мергейтов под водительством знакомого Даманхуру вождя Гурцата. Шад еще полтора года назад по совету своего мудрого дейвани пытался обезопасить Степь, внеся разлад между тамошними племенами, выбравшими хага-на — верховного вождя войска — для борьбы с меорэ. Война с пришельцами из-за моря давно закончилась, их разрозненные и слабые отряды лишь изредка беспокоили мергейтов, Аша-Вахишту или варваров-вельхов на полуночи, но, как видно, Гурцату приглянулся золотой отблеск мельсинского трона.

И он решил создать в Степи нечто подобное, не столь давно объявив самого себя единовластным повелителем мергейтов. Шадом, так сказать. Сколь жалкое подражание! Дикарь, провонявший кислым кумысом и лошадиным потом, возжаждал уподобиться божественным властителям! Таковыми Даманхур не без оснований считал только самого себя, кенига далекого Нарлака и владыку заморской Аррантиады. Три великие державы, получившие от богов право руководить судьбами мира.

Даманхур не жалел золота для подкупа ханов Великой Степи, которым не нравился Гурцат, но несколько месяцев тому изможденный гонец принес известие, что сочувствующие Саккарему степняки перебиты новым хаганом, а Гурцат забрал под свою руку все земли, начиная от границ Саккарема и полуденного побережья до темных и незнаемых лесов на полуночи, наголову разгромил Аша-Вахишту государство родственных сакка-ремцам манов, посягнул на земли лесовиков… Степь разрослась и усилилась безмерно.

Однако шад и его советники полагали, что блеск звезды Гурцата недолговечен и ее огонь растворится в необозримых пространствах Степи. Это было самой ужасающей ошибкой Золотого Трона.

Военачальники Даманхура думали так: "Степняки не в первый раз нападают на пограничье Саккарема и всегда откатываются. Держава не понесет особого урона, потеряв несколько тысяч мер хлопка или пшеницы, выращиваемых в недалеких от Степи областях. Война даже полезна — можно снова поднять армию да погонять жалко вооруженные отряды мергейтов по Степи. Войску не подобает сидеть без дела. Если же тысячи Гурцата всерьез полезут на полдень, к городам и плодородным долинам — что ж… Имя солнцеликого шада снова покроется неувядаемой славой и честью, а степняки навсегда запомнят, что на полдень, в пределы блистательной империи, лучше не соваться. Себе дороже".

…Первые несколько дней нашествия Даманхупа словно парализовало. Он заперся в своих покоях пуская к себе одну лишь любимую жену (которая не столько плотски ублажала шада, сколько успокаивала напуганного и донельзя расстроенного супруга) да верховного дейвани, продолжавшего железной рукой держать власть в Саккареме. За неполную седмицу была потеряна область Шех-дад, а сам город сровнен с землей. Отдельные отряды мергейтов заполонили полуостров Эль-Дади (не столь давно ими разграбленный) и снова захватили этот важнейший порт на восходном берегу.

Потом стали приходить еще более невообразимые вести — бесчисленные полчища диких, озверевших от крови и немыслимых богатств Саккарема мергейтов заняли долину Табесин, выжгли поместья эмайров и вышли к самому берегу реки Дийялы, границе Междуречья — кормилицы Саккарема. Лишь несколько городов, окруженных высокими и крепкими стенами, держались в осаде, благо степняки не умели штурмовать большие крепости.

Четыре дня назад две огромные армии конных мергейтов ударили через хребет Кух-Бенан, но были остановлены. Благородный Эль-Калиб со своими тысячами лучников держал крепости на перевалах, не давая степнякам войти в коренной Саккарем. А ведь Гурцат и его десятитысячники вполне могут отыскать обходной путь и тогда… Грязный поток степного войска разольется по цветущей стране, выжигая, грабя и убивая. Только вчера Даманхур приказал подтянуть к Мельсине восемь конных тысяч и пешие отряды — этим войском командовал младший и самый любимый брат шада Хадибу, прославившийся в походе на меорэ.

— Господин, — Даманхур встрепенулся, отбрасывая мрачные мысли, и повернулся на голос, — гонец от десятитысячника Эль-Калиба готов предстать перед твоим солнцеподобным взором.

Шад Саккарема поднялся с ковра, устилающего ступени, ведущие к Золотому Трону, тяжело уселся на зеленую бархатную подушку, покрывавшую литое из драгоценного металла сиденье, и сделал безразличный жест ладонью.

— Пусть войдет. Энарек, предупреди его — мне нужна правда. Я не казню вестников печали. Наоборот, гонец будет вознагражден, какую бы новость ни принес.

Когда личный слуга шада — чернокожий немой мономатанец, облаченный лишь в набедренную повязку из шкуры леопарда, — во второй раз перевернул большие песочные часы, стоявшие в углу приемной залы, гонец ушел. Слуга искоса посматривал на обожаемого господина, и в его больших темных глазах можно было одновременно прочитать сочувствие, обеспокоенность и тщательно скрываемый страх. К своему счастью, мономатанец не мог вслух выразить свои чувства — он лишился языка еще в детстве, когда на деревню, где он жил, напали работорговцы-сегваны. "К счастью", ибо Даманхур сейчас разорвал бы голыми руками любого, осмелившегося его побеспокоить.

— Государь… — Голос тихий, но не вкрадчивый, как у большинства придворных, а настойчивый. Шад обернулся, яростно сверкнув глазами. У боковой двери зала стоял верховный дейвани. — Государь, я уже отдал несколько приказов…

— Подслушивал?.. — зло рявкнул Даманхур. — Выйди вон!

— Подслушивал, — безмятежно согласился Энарек, и его острая бородка, окрашенная хной, дернулась от движения челюсти. — Солнцеликий не изволил призвать своего верного раба, и потому мне пришлось стоять за дверью.

Шад с трудом подавил вырастающую где-то в груди волну тяжелого гнева — в отличие от многих других царственных владык повелитель Саккарема умел смирять свои чувства. Вдобавок Даманхур прекрасно понимал, что безумие, являющееся непременным следствием необузданной ярости, ничего не исправит, а только усугубит положение.

С этого дня каждый саккаремец, от грязного феллаха до блистательного эмайра, будет с надеждой взирать именно на него, шада. Золотой Трон Мельсины необорим, никто и никогда, начиная с времен основания государства, не вторгался с мечом на земли между Кух-Бенаном и полуденным побережьем океана. Да, саккаремцы ходили в походы на соседей; не все войны приносили успех, случались и поражения, а около сотни лет назад, в год Бирюзовой Цапли, закованная в железо пехота кенига Нарлака и его тяжелая конница в пух и прах разгромили передовое войско Саккарема во время пограничного конфликта за обладание плодородными областями на восходе Халисуна.

Но теперь произошло нечто невообразимое, разрушающее все представления о незыблемости бытия. Вселенная, такая знакомая и привычная, рушилась на глазах. Шад мельком вспомнил древние летописи из библиотеки Башни, свитки, повествующие о падении Небесной горы. Видимо, в те времена людскими умами овладело не меньшее смятение…

— Государь, — напомнил о себе Энарек, — не угодно ли тебе повелеть экипажу своего корабля позаботиться о том, чтобы судно было готово к отплытию?

— Кора-абля… — отрешенно протянул Даманхур и неожиданно вскинулся: — Ты с ума сошел! Представляешь, что начнется, когда разнесется слух: "Шад, спасаясь бегством от немытых степняков, покинул Мельсину!" Да и куда бежать? В Мономатану? Шо-Ситайн? На острова к бородатым сегванам-торговцам? Ух, как нас там ждут! Небось уже дворец выстроили! Ты обезумел, Энарек.

— Если солнцеликий позволит, — без всякого выражения продолжил глава Государственного совета, — я все же посоветую снарядить несколько парусных саэт и следующей ночью тайно переправить на них часть казны в крепость светлей. шего Абу-Бахра, Твой личный корабль пускай тоже стоит наготове. Разумеется, в Шо-Ситайн мы не поплывем. А вот в Д ангару… даже если случится самое страшное, Дангарский полуостров можно оборонять бесконечно. В конце концов степняки выдохнутся и уйдут.

— И что?! — взорвался шад. — Куда мы вернемся? На руины? К выжженным полям и вытоптанным виноградникам? Увидим на обломках Мельсины обглоданные кости и кучки дерьма, оставленные мергейтами?

— О солнцеликий, — нахмурился дейвани, — усмири тигра своего гнева. Позволю себе напомнить, что в оружейной собраны десятитысячники и находящиеся в столице командиры корпусов, которые ожидают светлейшего шада. Еще ничего не потеряно.

— Потерян Кух-Бенан, — вздохнул Даманхур и исподлобья посмотрел на Энарека. — Хорошо, идем. Я, вероятно, неверно оценил слова гонца. Случается, и шад может ошибиться, верно?

— Решения владыки либо мудры, либо от Атта-Хаджа, — нейтрально отозвался дейвани, прекрасно понимая, что вовсе не следует раздражать Даманхура именно сейчас. — Как решит повелитель — не следует ли заодно пригласить посланников полуночных государств? Согласно известным мирным договорам. Нар дар и Нарлак обязались поддерживать нас в случае угрозы…

— Знаю, — отмахнулся шад. — Созывай послов. Боюсь, туча висит не только над Саккаремом. Кстати, Энарек… Ты, как я полагаю, в близкой дружбе с посланником Аррантиады, центурионом Гермедом? Побеседуй с ним и разузнай, открыты ли порты его островного государства…

Дейвани понял намек. Просвещенные арранты в гордыне своей если и уважали какую страну, то лишь Саккарем, почитая остальные государства Восходного материка лишь союзами варварских племен. Если случится непоправимое и шаду с приближенными да казной придется покинуть страну, в блистательном Арре, городе у подножия Горы Богов, всегда можно будет найти убежище — временное или постоянное.

— Иди, — повел ладонью Даманхур. — Через два оборота клепсидры я приду в оружейную. Только, во имя Атта-Хаджа и Светлой Богини, проследи, чтобы гонец не сболтнул лишнего и по дворцу не распространялись слухи.

Помещение, запросто именовавшееся придворными оружейной комнатой, на комнату походило менее всего. Гигантский зал, выложенный серым мрамором и восхитительными зелеными изразцами, можно было спокойно пересекать на лошади квадратное пространство под прозрачным, глядящим в синие небеса куполом имело в поперечнике около двух сотен шагов. Недобрые языки поговаривали, что даже тронный зал дворца по сравнению с оружейной выглядит отделанным золотом курятником.

Высокие стены затягивали ковры скромных серовато-синих или зеленых расцветок, но их непритязательность лишь подчеркивала красоту и совершенство бережно сохраняемых здесь сокровищ. Ибо сказано в Книге Провозвестника Эль-Харфа: "Драгоценнее всего для человека — небо. На смертной земле драгоценны лишь три вещи: женщина, которая родит тебе сына; дом, где поселится эта женщина; и оружие, коим ты защитить и свой дом, и свою семью".

Поколения шадов приняли участие в создании самой богатой коллекции холодного оружия, известной в мире. Даже арранты, оказавшись в оружейной комнате мельсинского дворца, изумлялись. Заботливо развешанные на мягких коврах, посвечивали голубоватым металлом клинки, сохранившиеся с Золотого Века; на отдельных стойках возлежали грубо выкованные изделия Темных Лет, когда смерч от падения Небесной горы на долгие десятилетия закрыл солнце; под стеклянными колпаками на бархатных подушках красовались творения оружейников-колдунов, способные защитить владельца от злых дэвов, воскресших мертвецов или чудовищ, порожденных Мрачными Годами и до сих пор изредка встречающихся в горах.

У восход ной стены, то есть на самом почетном месте, посетитель оружейной узрел бы клинки, некогда принадлежавшие Великим — первому шаду Саккарема и знаменитым полководцам, меч великого героя Полуночи Сиккурда-сегвана, победившего много столетий назад огромного огнедышащего дракона, оружие непобедимых воинов-ла-вагетов Аррантиады, которые, если верить легендам, выходили на битву не только со смертными, но и с богами.

На отдельной малахитовой стойке, покрытой таким же зеленым шелком, в отделанных бархатом ложах покоились вовсе странные мечи да сабли. Всего четыре штуки. Светлые мардибы, жрецы Атта-Хаджа, некогда по повелению отца шада Даманхура осмотрели клинки и только развели руками. Предстоятель храма Богини, Простершей Руку над Морем, шепотом сказал тогда: "О шад, это творения богов…" Бирдженд немедленно проверил записи, ведущиеся специальным чиновником, надзирающим за оружейной, и выяснил, что все четыре клинка попали в сокровищницу не столь уж давно, при его отце, исправно пополнявшем коллекцию и не жалевшем денег на ее расширение.

Непонятно было другое. Ни одна из записей не говорила о том, кто и по какой цене продал старому шаду загадочные клинки, какая страна породила мастера, создавшего эти чудеса оружейного искусства, и кто входил в число их прежних владельцев.

На первый взгляд изогнутый змеей и напоминающий саккаремскую альфангу меч произвели умельцы Мельсины… если бы не невиданный полупрозрачный металл лезвия.

Два других клинка, скорее всего, породила Аррантиада. Они отличались необычностью форм и столь же загадочным материалом, очень похожим на бронзу, но никак ею не являвшимся.

Четвертый явно выковали далеко на полуночи, в землях воинственных сегванов или лесовиков-веннов, о которых ходило великое множество удивительных сказок. Длинный клинок прямого меча покрывал узор в виде буро-серебряных линий, изящно свитых и многократно повторяющихся. Смотрители оружейной комнаты (что прежний, что его сын, нынче служащий Даманхуру) потчевали легковерных придворных сказками о том, будто по ночам четыре клинка разговаривают между собой. Разумеется, им никто не верил, но о словах мардиба из храма Богини помнили все.

Шад Даманхур, что было необычно, пришел в оружейную комнату один, без свиты. И одет был скромно — изумрудно-зеленый халат с белым поясом, такого же цвета тюрбан и несколько драгоценностей из бирюзы да яшмы в серебре. Если бы не осанка и особый взгляд, присущий лишь великим государям, Даманхура можно было бы принять за небогатого придворного, славного только своим именем и знаменитыми предками. Вслед за шадом размашисто шагал всесильный и мудрый дейвани Энарек, вовсе напоминавший купца на отдыхе — слегка помятый темно-желтый халат, маленькая шапочка на голове, украшенная единственным топазом, забранным в неприметную позолоченную оправу.

Даманхур прошел мимо склонившихся в почтительном поклоне, роскошно выряженных военачальников, мимо послов в странных одеждах и, слегка кивнув собравшимся, устроился на низеньком каменном кресле, застланном пушистым сероватым ковром из шерсти горных баранов.

Первым надлежало говорить дейвани. По дворцовому этикету считалось, что шад высказывает свое мнение лишь по окончании приема, тем самым подтверждая либо опровергая решение собравшихся. Однако сегодня традиция была грубо нарушена, и это вызвало великое удивление у военных да послов из дальних земель.

Даманхур обозрел созванных на особый прием людей взглядом необычных для саккаремца темно-серых глаз, унаследованных от матери, происходившей родом с полуночного заката, из Нарла-ка. Красавцы десятитысячники, люди в основе своей не старые — шад предпочитал одаривать властью не седобородых старцев или безусых юношей, но мужей зрелых и предприимчивых. Послы: впереди всех, сжимая в руке золотой жезл центуриона, возвышается завернутый в белоснежную с красной оторочкой тогу представитель великолепной Аррантиады — стройный и очень широкоплечий Гермед. По правую руку от него — хмурые нардарцы. Двое братьев, младших сыновей нынешнего кониса Юстиния Лаура, отправленных в Саккарем набираться политической мудрости. Высокорослый седой Трайс Глоговец, владетельный эрл империи Нарлак, государственный посол и двоюродный брат самого нарлакского кенига, даже сейчас облачен в серебристую, безумно дорогую кольчугу и блестящие латы. Смотрит на окружающих свысока — гордость и надменность нарлаков давно вошли в поговорку.

На мономатанских посланников шад вовсе не глянул — эти темнокожие и толстогубые обезьяны в длинных цветастых одеждах ничего не решат, их присутствие — всего лишь дань традициям. Царьки Мономатаны слабы, а их континент слишком отдален. Они могут рассуждать только о торговле и женщинах, тайны политики для моно-матанцев недоступны…

Рядом с черномазыми спокойно и невозмутимо расположились представители еще одной силы: далекой полуночной земли сольвеннов, посланцы стольного Галирада. Красивые кафтаны с вышивкой, отороченные мехом круглые шапки, высокие сапоги… Саккаремпы считали людей с полуночи некрасивыми — лица у них будто лошадиные морды, рыбьи водянистые глаза, светлые, словно крылья моли, волосы. Сегваны с островов, впрочем, не лучше и ничуть не краше. Обликом на сольвеннов похожи неимоверно, только характер повоинственнее. Вот, пожалуйста, стоит сегван, достопочтенный Эйвинд, сын Эгмунда, — длиннобородый крепкий старик в узорчатом кожушке и широких полосатых штанах. Причем Эйвинд не столько посол, сколько глава сегван-ской торговой фактории в Мельсине. Он защищает интересы полуночных купцов перед властями Саккарема, иногда заключает сделки с местными торговцами… Непонятно, для чего Энарек пригласил на высокий совет к шаду этого варвара?

Дейвани, приметив, куда направляется взгляд повелителя, и мигом поняв, какие мысли посещают разум правителя, шепнул на ухо Даманхуру:

— Господин, помни: флот сегванов непобедим на море. Четыре года назад они изгнали самих аррантов, пытавшихся устроить колонии на островах, и потопили несколько кораблей. Кроме того, сегваны весьма богаты…

Шад кивнул. Действительно, если получится заинтересовать бородатых мореплавателей и привлечь их военную силу… Многие сегваны сейчас переселяются на континент, потому что на их острова наползают ледники из промозглых областей Полуночного океана, где царит вечная ночь. Если война окажется тяжелой, сегваны наверняка позарятся на обещание новых земель и приведут на помощь Саккарему свои бешеные дружины, которых побаиваются легионы самих аррантов!

— На земли, принадлежащие нам, как прежде принадлежали отцам нашим, хриплый голос Даманхура разнесся по оружейному залу, отдаваясь эхом под хрустальным куполом, — пришла война. Все вы это знаете. Несколько седмиц тому назад войско объединившихся кочевников из Великой Степи пересекло полуночные границы ша-даната Саккарем, углубилось в долину Табесин и атаковало крепости на перевале Кух-Бенан. Нам ведомо, что несколько тысяч степняков разбили лагерь на левом берегу Дийялы, намереваясь вторгнуться в Междуречье. Войско Саккарема после первого натиска мергейтов и… некоторых неудач отошло в глубь страны. Мы были уверены, что столкнулись с очередным крупным набегом, однако теперь стало ясно — повелитель степняков, некий Гурцат из племени эргелов, стремится пройти как можно дальше на полдень, к побережью вверенной нам Предвечным Атта-Хаджем державы. Почтеннейший Энарек объяснит остальное.

И послы, и военачальники ничуть не изменились в лицах. О войне на полуночи было известно любому жителю Мельсины, но большинство не видело причин для беспокойства. Вернейший указатель тревог и неурядиц государства — цены на барах — не изменялся вот уже несколько месяцев. Правда, слегка вздорожала овечья шерсть, ибо лучшие отары паслись в захваченной долине между Самоцветными горами и Кух-Бенаном и наверняка достались мергейтам. Истинное положение дел в стране знали лишь несколько десятитысячников, уже столкнувшихся в открытых боях со степняками, да немногие приближенные царственного шада. А таковое недвусмысленно свидетельствовало: настолько крупного и опасного военного вторжения полуденные земли доселе не испытывали.

— О сиятельные князья, эмайры, прославленные воины и умудренные опытом государственные мужи… — Когда заговорил глава совета, зоркий Даманхур углядел, как ошеломленно поднялись брови эрла Трайса из Нарлака. Посол, живший в Мельсине уже добрый десяток лет, не припоминал случая, чтобы знающий свое дело и всегда серьезный дейвани Энарек изъяснялся настолько витиевато — он отличался в лучшую сторону от большинства придворных мельсинского дворца. Значит, Энарек смущен… Или напуган?

Дейвани продолжал:

— По повелению солнцеликого владыки нашей державы, да будет здрав он вечно, я собрал вас здесь, дабы омрачить ваши сердца черной смолой печали…

Шад с некоторым раздражением покосился на своего приближенного и едва слышно кашлянул. Это привело Энарека в чувство. Дейвани выпрямил спину, по привычке огладил бородку, сделал небольшую паузу и, глубоко вздохнув, громко произнес:

— Мудрейшим решением повелителя, поддержанного Государственным советом Саккарема, я объявляю, что Саккаремский шаданат отныне считает себя в состоянии войны с Вечной Степью.

После выхода указа, каковой сегодняшним утром был скреплен золотой печатью шада, вступают в действие все военные договоры с иными державами, заключенные как в царствование их величества Даманхура, так и во времена правлений его божественных предков…

Нардарцы — Асверус и Хенрик, молодые посланники Лаура, — только согласно кивнули, а вот опытный в большой политике эрл Трайс вообще не шевельнулся, что означало — нарлакский посол огорчен. Еще лет двести назад государь Нарлака подписал рескрипт о помощи Саккарему — тогда шла война с Аррантиадой, вожди которой стремились превратить свой остров в могущественную империю, обладающую колониями на всех континентах, что, разумеется, никак не могло понравиться владыкам стран материка. Договор был бессрочный, о нем давно забыли, да и Саккарем с тех пор не раз воевал с Нарлаком. Однако соглашение не расторгали: почтенный Трайс, досконально изучивший за время своего посольства все государственные рескрипты, связывавшие между собой шаданат и его страну, точно знал, что соглашение по-прежнему действительно. Значит, придется помогать. Для нарлаков данное слово священно, пусть и было дано двадцать десятилетий назад.

— С завтрашнего дня, — Энарек говорил спокойно, но голос его изредка срывался, — по повелению шада будут взиматься дополнительные налоги. Мы начнем собирать резервное ополчение и объявим наем чужеземных воинов в армию Саккарема… Каждый из вас, уважаемые, получит списки указа, заверенные малой печатью.

Энарек смолк. Даманхур тоже не произносил ни слова. В традициях мельсинских приемов столь долгая пауза означала: пришло время задавать вопросы. Но не саккаремцам, а послам, желающим прояснить для себя состояние дел.

Первым, разумеется, вперед выступил сегван — люди с островов бесстрашны даже перед ликом грозного саккаремского шада. Даманхур чуть заметно кивнул, позволяя варвару сказать свое слово, и подумал про себя: "Странный человек. Даже во дворец заявился в своей обычной одежде. Какой интересный обычай завязывать бороду в косичку. Смотрится дико…"

— Великий куне, да одарят тебя благословением все боги мира и воитель Храмн!

— Рокочущему голосу старого сегвана мог бы позавидовать любой из глашатаев Мельсины. — Я что хочу сказать… Купцов, значит, тоже поборами обложат? Сегванские фарманы, торгующие в Мельсине, и так отдают с каждого золотого щади две гепты в казну! Мы не жалуемся, раз таков закон. Сегваны чтят закон. Мы, конечно…

— Я понял твои речи, — поднял руку Энарек, прекрасно зная, что если сегван заведет разговор о деньгах, налогах или товарах, то не остановится до захода солнца. — Налоги для содержания войска обязаны платить все. Иноземные купцы в том числе. Это обеспечит вашу неприкосновенность в Саккареме. Я ответил на твой вопрос?

— Разорение, — буркнул в седые усы Эйвинд-фарман и отступил назад, добавив едва слышно: — Они, значит, год или два воевать будут, а мы за это плати?

Тотчас раздался резкий скрипучий голос сиятельного эрла Трайса. Он, в отличие от Эйвинда, не прорывался вперед, расталкивая локтями соседей. Посол даже на шада не смотрел, рассеянно уставившись себе под ноги.

— Приветствую солнцеликого от имени кенига Нарлака… Насколько мне ведомо, мергейты бьются с Саккаремом уже не менее трех седмиц. Могу ли я смиренно просить объяснений — отчего указ об объявлении войны вышел только сегодня? Неужели положение настолько осложнилось, что Золотой Трон Мельсины опасается отдать степнякам коренные земли государства и не справиться с нашествием собственными силами? Однако я подтверждаю: мой кениг исполнит все обязательства перед шаданатом, принятые нашими предками.

Трайс мог сколько угодно раздавать громкие обещания и ссылаться на предков. Нарлак слишком далеко, пока вести дойдут до столицы, пока кениг соберет эрлов, танов и ополчение рыцарей, пока оно доберется через пустыни Халисуна к саккаремским рубежам… Уже и война, наверное, закончится.

— Шад с благодарностью относится к твоим словам, — не замедлил ответить Энарек, пытаясь не обращать внимания на откровенно заскучавшего Даманхура, который, как и сам эрл Трайс, понимал, что союз с Нарлаком — пустой звук. — И ты во многом прав, владетельный господин Трайс. Угроза перестала быть отдаленной. Два дня назад мергейты тремя крупными армиями вторглись в коренной Саккарем, преодолев горы Кух-Бенан, и… — Энарек запнулся, — и уничтожили корпус десятитысячника Эль-Калиба. Сам светлейший Эль-Калиб пленен, а затем казнен дикарями с полуночи. Кроме того, нам известно, что два туме-на мергейтов готовятся к переправе через Дийялу в Тадж аль-Саккарем.

— Как?! — забыв, что дейвани еще не закончил разговор с послом нарлакской державы, не сдержался молодой нардарец Хенрик Лаур. — Междуречье? Там же всего двадцать семь лиг до границы Нардара! Три конных перехода! Почему нам никто ничего не сказал?!

— Уверяю, в нашем молчании не крылось злого умысла, — грустно улыбнулся Энарек, видя горячность юного представителя нардарской правящей династии. Лишь сегодня гонец принес нам вести об ужасах, происходящих к полуночи от Мельсины. Такой войны еще не было…

— Что кроется за твоими последними словами? — без предисловий вступил в беседу величественный посол Аррантиады. Складки его тоги колыхнулись, заиграла на свету красно-золотая, с волнообразным рисунком оторочка просторного одеяния. — Война всегда война, бранное ремесло сопровождается великими бедствиями как для простого народа, так и для правителей. Чего же необычного на сей раз?

— Необычного? — тихо переспросил Энарек. — Вы спрашиваете о необычном, благородный Гермед? Никогда, со времен падения Небесной горы и Темных Лет, земли нашего мира не видели подобных ужасов! Мергейты, которые по сути своей народ отнюдь не злобный, творят на захваченных землях невероятное… Мы не знаем, что послужило причиной их необузданной ярости. Боюсь, сей народ ныне обуян… обуян… я не знаю! Это бешенство, сумасшествие, кровавое помешательство!

Аррант округлил глаза и осторожно поинтересовался:

— Так что именно случилось?

* * *

За четыре дня, предшествовавших совету во дворце саккаремского шада, одна из крепостей на Кух-Бенане, оборонявшая проходы через перевал в глубину страны, сдалась на милость степняков. Тысячник, командовавший укреплением Гуджехар, решил, что бесполезно сопротивляться столь гигантской армии мергейтов. Гарнизон Гуджехара сложил оружие и впустил врага в крепость. Все саккаремские воины были тотчас вырезаны, остальное население согнали в главную башню, которую затем подожгли.

Вдоль дороги, ведущей через плодородную долину Табесин к переправам на реке Дийяле, степной десятитысячник-туменчи Цурсог выставил пятьсот шестьдесят три кола, на которых казнили не только землевладельцев, воинов или чиновников шада, но и женщин с детьми. Мергейты хватали всех, кто попадался на глаза.

В своем лагере, разбитом уже за Кух-Бенаном, хаган Гурцат, сидя на белой кошме, бесстрастно взирал, как подчиненные ему нукеры из тысячи Непобедимых приносят добычу своему владыке. Перед шелковым шатром хагана поднимались кучки золота, цветных камней, изысканных украшений, дорогих тканей… Гурцат приказал выбросить сокровища в реку, дабы не обременять себя и свое войско лишней тяжестью. Когда лагерь был снят и тумены ушли дальше на полдень, возле места, где стоял шатер хагана, осталась лишь огромная пирамида из человеческих голов — памятник победы мергейтов.

На следующий день Гурцат повелел своим туменчи донести до войска слова хагана:

— Каждый нукер, десятник, сотник или тысячник не должен брать лишнюю добычу, обременяющую коня и всадника, оставляя ее на месте. Для нас ценна лишь чистая земля, а посему мергейты очистят ее от дурного племени и всего, что ненавистно Заоблачным, — поселения сжигать, мужчин убивать всех до единого, равно как и детей мужского пола, женщин старше двадцати лет убивать, старцев убивать! В том воля Заоблачных, открытая мне.

Когда Гурцат, как обычно, медленно и невозмутимо говорил это, по правую руку от него сидел странный человек, отнюдь не мергейт по облику. У него были соломенные волосы, настороженные большие серые глаза и сильные, покрытые светлыми волосками руки. Человек поигрывал завернутым в шелковую ткань самоцветом и еле заметно грустно улыбался.

После взятия перевалов мергейты за два дня сожгли на землях Саккарема сорок восемь деревень, четыре города, множество пшеничных и хлопковых полей. Еще восемь городов степняки держали в осаде, так как поджечь их не удалось, а мастера-халисунцы еще не справились с постройкой осадных машин.

…В летописях Последней Войны говорилось, что за время похода Гурцата (и это не считая завоеваний вторгнувшегося в Междуречье корпуса Цурсога) от гор Кух-Бенан к Мельсине погибло не меньше пятисот тысяч саккаремцев, убитых бессмысленно и жестоко. Повести доносят до нас такие слова: "Безумие, охватившее войско Гурцата Великого, шло не от жажды золота, овец или иной добычи. Его источник крылся не в пределах обитаемого мира, а на его границе. Там, где скалы подпирают небеса, а недра таят в себе неведомое, враждебное людям волшебство".

…За день до совета у шада десяток степняков ворвался в храмовую школу небольшого поселка Джуймент, стоявшего у дороги на Мельсину. Вначале мергейты пригвоздили стрелами к деревянной стене пожилого учителя-мардиба, затем кинжалами вспороли животы пятнадцати малолетним ученикам, осквернив кровью маленький храм Атта-Хаджа, и столь же быстро умчались вдогонку своей сотне, движущейся к полудню. Никто из степняков даже не подумал смыть с ладоней кровь в ближайшем ручье.

Черная туча конников застилала зеленые равнины, оставляя за собой угольно-коричневую землю и скрывавшие небо клубы пыли. То, что не успевали уничтожить люди, доставалось лошадям. Послушные степные кони с одинаковой жадностью поедали зерна свежей пшеницы, виноградные листья и просто траву с заливных лугов.

Степняки вторглись в древние земли Саккарема сразу с трех направлений: вдоль побережья океана и через два перевала невысоких холмистых гор. Тысячи под командованием Цурсога пока еще стояли на берегах Дийялы, строя плоты и дожидаясь приказа от великого хагана. Междуречье, Венец Саккарема, готовилось к обороне и взывало к милосердию Атта-Хаджа, обрушившего на земли своих верных детей столь чудовищное бедствие.

Старший и любимый сын Даманхура Абу-Бахр, управитель Дангарской области огромного полуострова, вдававшегося в Полуденный океан, — тратил безмерное количество золота, по приказу отца торопливо создавая армию наемников. В городской гавани Дангары покачивались длинные, ладьи сегванов, аррантские галеры, снекки воинственных, закованных в тяжелые доспехи нарла-ков. Весть о великой войне на Длинной земле, как иногда именовали Восходный континент, с быстротой молнии пронеслась по окружающему миру, и каждый, умевший зарабатывать золото своей силой и мечом, спешил испытать счастья.

Авангард конного степного войска вышел к холмам, на которых возвышалась гордая Мельсина и откуда уже отчетливо различался блеск ее куполов и крыш, в двадцать шестой день летнего месяца Речной Выдры 1320 года, считая от падения Небесной горы.

Командовал бесчисленными тысячами мергейтов не сам Гурцат, а большой сотник по имени Ховэр. Куда исчез сам повелитель Степи и несколько его приближенных, а также одна из сотен Непобедимых, никто не знал. В войске поговаривали, будто хаган, взяв небольшую охрану, спешно уехал на полночь, к Самоцветным горам.

Корабль шада Даманхура по-прежнему стоял у причала Мельсинского порта. Солнцеликий не хотел покидать свою столицу.

Часть вторая. Дорога в никуда

Dies irae. dies ilia, soluet saeclum in favilla…

[День гнева, тот день, повергнет мир во прах… (лат.)]

Глава седьмая. Советник хагана

— Да, повелитель, ты верно поступил, вняв моему совету. Великое царство, созидаемое в эти дни, непременно потребует надежного и разумного управления. Любимый сын Заоблачных обязан знать, что происходит в каждой вотчине.

— Как ты сказал? Вотч?.. Это нардарское слово?

— Истинно, владыка. На язык мергейтов оно переводится как «улус». Привыкай к иноземным словам. Простые люди скорее примут тебя повелителем, если ты…

— Когда я стану повелителем, не останется никаких иноземных языков. Все земли будут слышать одно лишь наречие Вечной Степи. И меня не интересуют твои "простые люди". Те, кого Заоблачные пощадят от нашего гнева, станут рабами моих нукеров, а каждый нукер — ханом. Уходи. Сейчас я не хочу с тобой говорить.

— Как будет угодно повелителю.

Светловолосый, довольно молодой человек, казавшийся в степной войлочной юрте совершенно посторонним созданием, коснулся лбом пола, пятясь, отступил к выходу из палатки и, миновав четверку нукеров из Непобедимой тысячи, охранявших покой хагана, выбрался под звездное небо.

"День ото дня разговаривать с ним становится все труднее, — подумал человек, шагая к шелковой темно-синей палатке, в ночи казавшейся непроглядно-черной. Походный домик значительно отличался от круглых юрт мергейтов — высокий шатер держался на шесте, воздвигнутом в центре и подпиравшем шелестящую крышу из ткани, да на десятке веревок-растяжек, привязанных ко вбитым в землю колышкам. — Безусловно, советы он пока выслушивает, но я никак не могу понять, каким образом он умудряется извращать и выворачивать наизнанку самые разумные и принятые во всех землях мира вещи? Внешнее величие растет, а на деле все становится еще хуже…"

Развязав толстые плетеные шнурки, стягивавшие полог небольшого шатра, он нырнул внутрь, нашарил на поясе огниво, споткнувшись о валявшуюся на ковре подушку, дотянулся до масляной лампы, поставил ее перед собой на складной столик и высек искру. Фитилек затеплился, разгораясь.

В шатре царила самая что ни на есть походная обстановка. Два ковра, несколько небольших жестких подушек, набитых конским волосом, сундучок и, что было невиданно у мергейтов, — легкая деревянная мебель, моментально разбирающаяся или собирающаяся. Предметов набиралось не ахти: стол с тонкой крышкой красного дерева да табурет с сиденьем из прочной грубой холстины. В углублениях, специально вырезанных мастером в столешнице, покоились две чернильницы и серебряный стаканчик с перьями.

Теперь, при колеблющемся свете лампы, можно было бы хорошо рассмотреть человека, недавно вышедшего из белой юрты великого хагана Степи Гурцата. На вид ему не дашь больше тридцати пяти лет, лицо совсем не похоже на скуластые физиономии степняков или смуглые темноглазые лица саккаремцев. Скорее всего, нардарец, нарлак или, в крайнем случае, сегван. Благородный нос с горбинкой, светлые водянистые глаза (как раз такие именуются рыбьими или белыми), длинные соломенные волосы, увязанные сзади плетеным кожаным ремешком в падающий на плечи хвост. Взгляд не поймешь какой — надменный ли, грустный или настороженный.

Отбросив носком сапога подушки, человек прошел к маленькому, окованному тонкими полосками светлого железа ящику, покопался в кошельке и, вытащив ключ, щелкнул замочком. Недра сундука не таили ничего особенного — десяток пергаментных и папирусных свитков, уложенные в особые отделения серебряные амулеты странного вида (какие за бесценок продаются на любом рынке мира), небольшая старинная книжица в потертой зеленоватой обложке и два толстых, переплетенных в крашенную синим свиную кожу тома. Один полностью, от первой страницы до последней, исписан мелким бисерным почерком.

Хозяин палатки вытащил верхнюю книгу, запер сундук и преспокойно уселся за стол, придвинув поближе глиняную лампу. Его тонкие, изящные пальцы, похожие на женские, пролистали чистые страницы, которых в фолианте насчитывалось еще очень много. Взгляд остановился на открывшемся первом листе. Изображенный крупными, изящно вырисованными буквами стиля, называемого на закате минускул, там красовался заголовок: "Синяя Хроника. Начато в первый день лета 1320 года от падения Небесной горы, от сотворения мира же — 6102. Составил Драйбен Лаур-Хельк, некогда эрл Кешта, что в Нардаре".

— Был эрл, да весь вышел, — проворчал человек на нардарском языке, непонятно к кому обращаясь — к самому себе или к книге. — А теперь? Смех один… Советник, больше напоминающий слугу! Единственное, что сохранил, имя. Да, впрочем, кому оно здесь нужно, кроме меня самого? Проклятым степнякам не заявишь: "Я, владетельный эрл, носитель серебряной короны с тремя зубцами, родич царствующей династии Нардара, указую вам, смердам…" Тьфу! У меня нет овец, табуна лошадей, я вовсе не глава рода и не владею улусом. Следовательно, Драйбен из Кешта — никто.

Он еще раз сплюнул и раскрыл рукопись на недописанной странице. Последние слова, занесенные Драйбеном только вчера вечером, гласили: "Миновав разоренную войной долину Табесин, наш отряд приблизился к полуденным отрогам Самоцветных гор. Командир охранной сотни Менгу выбрал место для двухдневной стоянки в безымянном межгорье на берегу речки, видимо служащей притоком Дийялы. Мой камень по-прежнему ведет себя изумительно, по мере приближения к Логову сила его возрастает. Я начинаю всерьез бояться…"

Драйбен поморщился, потер зарастающий щетиной подбородок, мельком подумав о том, что утром следовало бы побриться, извлек из-за голенища небольшой ножик с деревянной резной рукоятью и наскоро очинил несколько перьев. Бутылочки с бесценными чернилами из красящей жидкости каракатиц пока еще были полны.

Нардарец вздохнул, задумчиво почесал переносицу, и вот перо вновь заскрипело по тонкому, самому лучшему пергаменту:

"25 день второго летнего месяца 1320 года по общему счету.

Беседа с хаганом не принесла перемен к лучшему. Он все равно будет поступать по-своему. Я не стал его отговаривать, хотя предвижу, что великие бедствия только начинаются. Логово, куда я веду Гурцата, в четырех днях пути. И я чувствую, как Оно ждет нашего прихода. Впрочем, почему «нашего»? Оно хочет заполучить Гурцата, догадываясь, на что способен столь сильный и решительный человек. Я не слагаю с себя вины за излишнюю болтливость и столь же излишнее увлечение чудесами прошлого. Но теперь, когда действовать решительно уже поздно, я целиком влагаю себя в руки судьбы и всех светлых богов, какие только существуют в Трех Сферах Вселенной".

Он действительно когда-то был эрлом и носил серебряную корону. Ему принадлежал замок Кешт, ленное владение с таким же названием, два рудника, десяток деревень и небольшой город, приносивший, однако, изрядный доход, благо стоял на основном торговом пути из Саккарема через Нардар в империю Нарлак. Дорожные пошлины, налоги с купцов, крестьянская десятина, неиссякаемый источник серебра в горах… Что еще нужно молодому эрлу, не столь уж и дальнему родичу светлого кониса Юстиния Лаура, рано оставшемуся без родителей и сделавшемуся полноправным господином собственного маленького государства? Однако именно близкие к Кешту горы изменили все.

Бедствия Драйбена, в те времена привлекательного юноши и богатого жениха, на которого посматривали даже благороднейшие девицы из Нарлака, мечтающие об удачном замужестве, начались внезапно.

Отцовская библиотека, собираемая в древнем Кеште многими годами, всегда оставалась для Драйбена лишь хранилищем знаний о прошлом, записанных на коже или папирусе мудростей старых времен, или собранием хозяйственных книг княжества. Когда его отец был смертельно ранен на поединке чести и скончался, а затем от горя отошла за круги видимого мира мать, Драйбену пришлось самостоятельно знакомиться с хитрой наукой управления подвластных ему земель, унаследованных от доблестных предков, отвоевавших некогда Кешт (как, собственно, и весь Нардар) у диких горных племен и надменных саккаремцев. Юный рыцарь до той поры мало интересовался старинными манускриптами, его более привлекали турниры при дворе кониса Юстиния, путешествия или любовные приключения с прекрасными девами.

Рукопись, лежавшая на самой пропыленной и дальней полке библиотеки и случайно попавшаяся на глаза Драйбену, буквально свела его с ума. Назывался старинный гримуар, датированный 608 годом от падения Небесной горы, странно: "Настоящее волшебство, в мире малоизвестное, или Повелитель Самоцветного Кряжа, коий в вечном заточении пребывает".

Утомленный хозяйственными делами, Драйбен взялся за переплетенный зеленоватой кожей небольшой манускрипт лишь ради того, чтобы развеять скуку. Волшебство? Не смешите меня! Оно подвластно лишь величайшим жрецам Вечносу-щего Огня или белым старцам вельхов, о которых рассказывают невероятные, но, судя по всему, истинные истории. То у них деревья по лесу ходят, то дикие звери разговаривают, а иногда и вовсе оборотни появляются в ночь полнолуния. А вот кто или что такое "Повелитель Самоцветного Кряжа" узнать любопытно…

Близлежащие горы не зря получили название Самоцветных. Гигантский хребет, пересекающий материк с полуночи на полдень, являлся главной сокровищницей мира. Словно нарочно, там скопились все существующие в недрах земли камни, драгоценные металлы и рудные жилы. Однако никто и никогда не слышал о его Повелителе. Про подземный народ, двергов-карликов, сказок ходило сколько угодно. Но дверги исчезли после Великой Катастрофы, и с того злосчастного дня, когда Небесная гора, явившаяся из Внешнего Мрака, поразила землю, никто из людей их более не встречал.

Полную ночь мерцали свечи в спальне эрла Драйбена. Утром он приказал управителю замка немедленно подготовить лошадей, взял десяток охраны и ускакал к своему серебряному руднику, располагавшемуся на закатном склоне Самоцветных гор. Впервые за всю историю копей благородный эрл спустился вместе с наемными рабочими в шахты, долго бродил с лампой по нескончаемым туннелям, будто что-то выискивая, а когда поднялся наверх, старый десятник дружины Кешта, служивший еще отцу Драйбена, заметил в глазах юного господина нездоровый блеск.

Гримуар, теперь лежавший в походном сундучке, изменил все. Доверив управление Кештом опытному кастеляну, эрл уехал. Сначала в столицу Нардара, затем в Нарлак. После длинная многовесельная триера под знаменем аррантов унесла Драйбена на великий остров. Около шести лет никто не видел эрла в своем поместье, однако письма кастеляну-управителю с одинаковым приказом выслать деньги с нарочным в ту или иную часть света приходили исправно.

Драйбен напрочь позабыл, что в Нар даре существует старинный и никем не оспариваемый закон: "Владетельный эрл, тан, конис или любой другой благородный человек, владеющий землями, угодьями, а также рудным промыслом, лишается права на собственность в случае отсутствия в своем поместье протяженностью более семи лет. Исключения составляют: служба при дворе государя кониса, участие в войне, которую ведет Нар-дарский конисат, или тяжкая болезнь, застигшая владельца поместья в иных землях. Во всех же прочих случаях владение отторгается в пользу кониса Нард ара, долженствующего передать лен любому благородному человеку по своему усмотрению".

Зря управитель отсылал господину панические письма со слезными просьбами приехать хотя бы на несколько дней, показаться на глаза соседям и наместнику кониса. Минуло семь полагающихся лет, законный владелец Кешта по-прежнему бродил в неизвестных далях чужих и незнаемых земель… Однажды в замок явился легат владыки Нардара и громко прочел перед лицом кастеляна и осиротевшей прислуги давно ожидавшийся указ. Кешт перешел под руку Юстиния Лаура, государя и великого кониса Нардарского государства. Любые претензии бывшего хозяина лена не рассматривались, да их и не поступало. Больше никто не отвечал на письма, в которых Драйбен просил выслать серебро.

Лишившийся звания эрла Драйбен Лаур-Хельк вновь ступил на берега Восходного материка за год до странных событий в далеких степях. Он по-прежнему был хорошо одет, его кошелек приятно отягощали монеты, среди которых встречались даже удивительно дорогие арры розового золота. Резво сбежав по трапу с корабля торгового флота Аррантиады, Драйбен прямо в порту купил двух лошадей, наведался в Кешт — полюбоваться издали на свое бывшее владение, заглянул с кратким визитом к наместнику, а затем снова исчез. На этот раз, как казалось соседям и некогда знакомым благородным дворянам, навсегда.

Никто не знал, какие обстоятельства вызвали столь неожиданное и бесславное падение рода Хельков. Его светлость Юстиний Лаур, беспокоясь за дальнего родственника, попытался разузнать подробности его местопребывания и жизни, но не преуспел. Драйбена вроде бы часто видели в библиотеках самых просвещенных городов мира, ходили слухи, будто он служил при дворе великого царя Аррантиады — не то жрецом, не то предсказателем, после провел два года в Шо-Ситайне… А в один прекрасный день в управление стражи Нардара поступил странный донос одного из тайных осведомителей:

"…Также видел я, как человек, открыто называющий свое имя — Драйбен Лаур-Хельк, — на рыночной площади города Чернов обратил свое внимание на нищего, абсолютно ничем не примечательного, кроме великого множества отпрысков-ублюдков и жены, больной кровохарканьем, коя до подступившей болезни занималась ремеслом платной любви. Упомянутый Драйбен, коротко поговорив с попрошайкой, накрыл вдруг ладонью его чашку с подаянием, затем же ушел, не изрекая ни единого слова. Люди рассказывают, будто медяки после странного действия благородного Драйбена обратились в чистейшее серебро, а нищий сей вскоре купил свой дом и завел шорную ремесленную мастерскую…"

Донос выбросили. Осведомителя пожурили, напомнив фантазеру, что чудеса давно отошли в разряд сказок.

Последний раз нардарцы столкнулись с повзрослевшим, ставшим молчаливым и серьезным Драйбеном на границе с Саккаремом. Бывший эрл, предъявив страже подорожную, садился на паром через реку Урмия, за которой лежало благословенное Междуречье, именовавшееся Венцом Державы.

Драйбен путешествовал в одиночку, останавливаясь на ночь в чайных домах или трактирах, выстроенных при дорогах перебравшимися в Сак-карем нардарцами или нарлаками, направляясь к южному оконечью Самоцветных гор. Он точно знал место, куда хочет попасть. Знания, обретенные за минувшие годы, вывели искателя знаний на скрытую дорогу, где люди не ходили вот уже шестьсот или семьсот лет.

Когда Драйбен явился в лагерь Гурцата, он мысленно называл обнаруженную недавно пещеру Логовом. Почему — сам не знал. Ибо в логове должен кто-то обитать, а Драйбен не нашел никого и ничего, что могло бы указывать на присутствие существа, принадлежащего миру людей. Или нелюдей.

И все же бывший эрл, а ныне советник (или раб?) Гурцата Великого подозревал, что пещера отнюдь не пустует.

Оно выжидало.

* * *

Перо косо чиркнуло по листу, оставив за собой некрасивую полоску чернил, испортившую ровную строчку, только что написанную Драйбеном. Колыхнулся в сторону оранжевый язычок огня, и лампа едва не погасла от ветерка.

"Не удивлюсь, — не оборачиваясь, подумал нардарец, — если Гурцат прислал за мной головорезов из охранной сотни… Великому завоевателю внезапно пришла в голову мысль, что подозрительный иноземец может быть опасен, и он приказал сломать мне хребет или посадить на кол… Ох, да что это я? Начал всего бояться… Спокойнее, эрл, спокойнее. Твоя жизнь и знания пока еще представляют некоторую ценность".

— Кто нарушает мой отдых? — грозно вопросил Драйбен, по-прежнему не глядя в сторону выхода из шатра. — Сейчас ночь, спят все, кроме горных дэвов и лисиц-оборотней!

— Я заметил свет в твоей юрте, — ответили снаружи на мергейтском языке. Почтенный, можно поговорить с тобой?

— Тогда зайди, — смилостивился Драйбен и едва сдержал облегченный вздох это не палачи Гурцата.

Нардарец легко поднялся со своего стульчика и отдал дань степной вежливости — слегка поклонился. Ему, приближенному самого хагана, не стоило выказывать излишнюю почтительность к нукеру, пусть даже и сотнику, но поприветствовать следовало. Иначе обидится, а мергейты злопамятны и замечают любые мелочи, способные их оскорбить.

Перед Драйбеном стоял сотник Непобедимых, которому нардарец в определенной степени симпатизировал. Менгу, разумеется, был неотесанным варваром, которого в Аррантиаде (вот уж действительно просвещенная страна!) вполне могли посадить в клетку и показывать в зверинце басилевса, однако этот парень, в отличие от большинства своих соплеменников, редко выказывал непомерную кровожадность, удивительную для плохо знающего степняков человека с Заката.

— Ты не один? — нахмурился нардарец, замечая за широкой спиной Менгу смутную тень человеческого силуэта. — Кто там?

— Моя рабыня, — коротко ответил сотник и, шагнув вперед, вопросительно посмотрел на Драйбена. Тот кивнул, давая понять, что примет неожиданных гостей. Только после согласия хозяина юрты (опять же известный всем в Степи закон) можно было сесть на кошму и начать беседу.

— Почему благородная девица стоит у полога и не проходит в мое скромное жилище? — тщательно выговаривая мергейтские слова, спросил у Менгу Драйбен. Сотник уже расположился на ковре, как всегда, скрестив ноги и положив ладони на колени.

— Я думал, — спокойно сказал Менгу, наклонив голову, — что в твоей стране рабы не сидят вместе с господами.

— Какая ерунда, — отмахнулся Драйбен и, подойдя к стоявшей в тени девушке, взял ее за Руку, подвел к куче подушек и едва не насильно усадил. — Менгу, запомни: рабство — величайшая несправедливость мира. Об этом много говорили самые ученые и мудрые люди из разных земель, стран, которых ты не видел и, наверное никогда не увидишь…

— Увижу, — буркнул Менгу, неодобрительно посматривая на нардарца. — Наш великий господин их завоюет, дойдя до края мира, где небо сходится с землей.

— По этому поводу я с тобой спорить лучше не буду. — Драйбен отвернулся, чтобы Менгу не видел улыбку на его лице. Дикарю не докажешь, что Гурцат со своим войском никогда не ступит на землю Аррантиады, Шо-Ситайна и даже варварской Мономатаны. А если вдруг случится чудо и мергейты умудрятся снарядить флот, то боевые аррантские триеры разгромят его в пух и прах за время, достаточное для дневной трапезы. Морские дороги, как известно, принадлежат только подданным басилевса и, разумеется, островным сегванам.

Драйбен помолчал немного и, обратившись к рабыне сотника, спросил:

— Вам удобно? Может быть, желаете отведать кобыльего молока? Или виноградного напитка?

— Нет, господин, — едва слышно отозвалась девушка и еще выше поддернула легкое кисейное полотно, закрывавшее ее лицо до самых глаз. Сотник, заметив, что иноземец слишком внимателен к женщине, да еще чужой рабыне, громко засопел.

— Менгу… — Драйбен развернулся, опустился на ковер прямо перед мергейтом, только устроился по-другому, нежели степняк, — лег на бок, подперев рукой голову, согласно традициям Аррантиады. — Менгу, здесь мой дом, правильно? Когда ты приходишь в чужое владение, нужно соблюдать обычаи хозяина. В моей стране нет рабства, и там очень уважают женщин. Особенно если они происходят из благородных семей. Насколько я понимаю, госпожа Фейран дочь градоправителя, то есть хана или, если по-нашему, эрла.

— Госпожа, — фыркнул Менгу, однако сразу осекся. Драйбен был прав — ни в коем случае нельзя нарушать установления, принятые хозяином в его жилище. Пусть даже это жилище лишь легкая походная юрта, поставленная на полпути к неизвестной цели.

Драйбен дотянулся до стоящего рядом кувшина со сладким розовым вином, намеренно взял именно три небольших кубка (пусть Менгу видит, что в «доме» нардарца отношение к благородным девицам неизменно, будь таковая рабыней или дочерью богини) и ловко налил всем. Протянул серебряную чарку Менгу — тот принял, подозрительно посмотрев на вино, которое ему не очень нравилось, потому что обычно было невероятно кислым. Фейран осторожно взяла свой бокальчик, но пить не стала.

— Замечательный напиток, — распробовав, сказал сотник. — Сладкий. Похоже на мед, только вкус совсем другой. Как твое здоровье, уважаемый?

Драйбен едва подавил стон. Начинается… У мергейтов не принято сразу переходить к разговорам о делах. Вначале нужно разузнать, как здоровье хозяина, выяснить, хорошо ли он покушал на ночь, спросить, не охромела ли лошадь, и так далее… Хорошо, что у нардарца не имелось родственников, известных Менгу, иначе сотник учинил бы буквально допрос с пристрастием. Спасибо всем богам, что этот мергейт довольно быстро перенимает чужие обычаи и не противится словам Драйбена, наверняка считая его человеком мудрым, а следовательно, имеющим право наставлять.

Драйбен на едином дыхании выдал:

— Я здоров, мой конь, расседланный, сейчас пасется с остальными лошадьми, я очень доволен кушаньями, которые готовят слуги хагана, сегодня прекрасная ночь, а звезды очень ярки. Все!.. Менгу, у нас в Нардаре, когда приходят по делу, сначала обсуждают именно дело, а уже потом — все остальное. Говори, я слушаю.

"Чужой народ — чужой обычай, — раздосадованно подумал сотник. — Пускай будет так. Не стану противоречить уважаемому человеку".

— Моя рабыня очень напугана, — запинаясь, начал Менгу. — Мне стыдно признаваться перед тобой, но я тоже боюсь. Фейран твердит, будто нужно идти к тебе. Ты разъяснишь, откуда приходит страх.

Драйбен удивленно поднял бровь. Любопытно… В войске Гурцата ни один нукер ничего не боится, кроме гнева Заоблачных или немилости хагана. Какому невероятному событию нужно стрястись, чтобы мергейт признался в своем страхе? Очень интересно!

— Чего ты опасаешься? — выкроив на лице вежливое безразличие, уточнил Драйбен. — Человека, будущего, самого себя, богов?

— Будущего, — точно определил Менгу. — Я вижу страшные сны. Зеленая степь становится бурой от пепла. Вместо дождей с небес падает кровь. Вместо кумыса змеиный яд.

— Холодная белая туча клубится над горами, — вмешалась в разговор мужчин Фейран, все еще сжимая в узкой ладони тонкостенный серебряный кубок с нетронутым вином. — Каменный лед сковывает реки, и глубокий снег засыпает все ведомые и неведомые земли.

"Очень интересно! — напряженно подумал Драйбен. — Я давно приметил — у девочки незаурядные способности к предвидению. Только изъясняется она слишком вычурно, настоящая саккаремка. Арранты, творцы науки логики, услышав слова этих двоих, сделали бы вывод: все меняется к худшему. Я и Менгу страшимся будущего; более чуткая саккаремская красавица, унаследовавшая неизвестно от кого дар предсказания, зрит в мыслях холодное облако. Во всех верованиях холод — символ смерти и опустошения. С теплом, солнцем или огнем связаны только добрые боги. Снежная туча над горами… Над горами. А мы идем в Логово. Боги, что я наделал!"

Драйбен внимательно посмотрел на Фейран. Волосы и нижняя часть лица девушки, по обычаю Саккарема, укрыты тканью, видны только глаза. И, если внимательно приглядеться, в этих глазах заметна лишь пустота. Как у животного, ведомого людьми на убой. Неужели положение настолько скверно? Но ведь не скажешь сотнику и его необычной рабыне: "Извините, любезные, это я виноват в ваших кошмарах и не представляю, как исправить свершенное". А действительно, как? Обратиться к богам? Боги далеко и редко слышат призывы смертных. Убить Гурцата во время одной из бесед? Оно подыщет другого. Разрушить Камень? Пытался, и неоднократно. Бесполезно. Словом, в очередной раз придется врать…

— Господин, — произнес Менгу, перебивая мысли Драйбена, — мой народ раньше не был таким. Ни один мергейт никогда не убивал детей или старцев, даже во время войны. Мы шли на Саккарем за новыми землями. А теперь? Зачем жечь поля, разрушать улусы, расправляться даже с теми, кто не носит оружия? Почтенный Драйбен, я чувствую безумие. Оно появляется внезапно, во время битвы, заслоняет наши настоящие мысли, и его не остановить. Люди говорят: ты мудрец. Скажи, что нужно делать, чтобы не сойти с ума?

Драйбен молчал, пожевывая губами. Невероятные и леденящие кровь странности, сопровождавшие поход хагана Гурцата в полуденные земли, его изрядно озадачивали, но смутно нардарец ощущал: причина, сдвинувшая с места лавину, уже накрывшую Степь, Аша-Вахишту, большинство областей Саккарема, нардарское пограничье и окраины Халисуна, таится вовсе не в изысканиях эрла, пожертвовавшего ради знаний о древнем волшебстве спокойной жизнью, поместьем и добрым именем. И пожар, сжигающий полуденную часть континента, не зависел от вторжения меорэ и избрания Гурцата хаганом Степи. Катастрофа непременно произошла бы, рано или поздно, в том или ином виде, с участием мергейтов или без них.

Что вмешалось в неспешное течение жизни мира? Чужой для этого мира бог? Невероятное совпадение многих случайностей? Внезапное возрождение древнего колдовства, магии, исчезнувшей из мира после прихода Небесной горы?

Одно Драйбен знал точно — несущаяся по Саккарему и дальше на Закат кровавая волна наверняка поднялась не без его участия! Эта странная находка в Логове… Такие камни доселе были неизвестны никому. Включая самых просвещенных ученых и мудрецов. Безусловно, людям знакомы волшебные кристаллы, разбросанные по всему миру со времен Великой Тьмы: священные Камни Меддаи, алый адамант саккаремской Богини, сохраняющийся в храме Мельсины, сгинувшие неизвестно куда легендарные Три Пресветлых Камня, якобы созданные при самом сотворении мира Отцом всех богов…

— Почтенный господин, — осторожно произнесла Фейран и осмелилась потянуть Драйбена за рукав, — прости мою дерзость, но в твоем доме неуютно (Менгу глубоко вдохнул да так и застыл, видя немыслимую наглость рабыни, осмелившейся оскорбить хозяина. "Вернемся в юрту — получит десять ударов камчой!"). Здесь так холодно… Господин, что ты хранишь вон в том сундуке?

Драйбен прищурился, быстро поднялся на ноги, жестом остановив готового рявкнуть на Фейран Менгу, схватил девушку за руку и подвел ее к ящику со своими небогатыми пожитками. Маленький кубок Фейран уронила, и розовое вино растеклось лужицей по ковру, постепенно исчезая в пушистом ворсе.

— Посмотри сама, — быстро сказал Драйбен, откидывая крышку сундука. — Вот, видишь? Свитки, книга, где мною записана мудрость разных народов, амулеты, оберегающие от темных богов… Что?

Фейран нагнулась и безошибочно выбрала некий тяжелый предмет, завернутый в белый шелковый платок.

— Это? — Драйбен мгновенно отобрал у девушки свой Камень, шагнул назад и быстро развязал узел, скрепляющий сверток. Теперь у него на ладони красовался искрящийся снежно-белый кристалл — словно кусочек льда. Постепенно вокруг Камня начало разгораться еле различимое холодное голубоватое сияние.

Нардарец не ждал, что именно сейчас проклятый кристалл начнет действовать, однако интуитивно прикрыл ладонью добытое в Самоцветных горах сокровище от Менгу. Не успел. Мергейт, обычно очень вежливый и спокойный, особенно при общении с приближенными великого хагана, вскочил, одним прыжком настиг отшатнувшуюся Фейран и отвесил ей тяжеленную затрещину. Девушка еле слышно охнула, упала на ковер и сжалась в комочек.

— Не уважаешь хозяина, тварь! — заорал Менгу, брызгая слюной. — Кто мешает мужским разговорам? Рабыня!

Драйбен на несколько мгновений застыл, будто мраморная скульптура, громоздящаяся на Палатском холме в столице Аррантиады. Менгу переменился мгновенно — буквально миг тому назад мергейт безмятежно сидел на ковре, попивая отличное розовое вино, и не особо переживал, что его «собственность» разговаривает с "мудрецом из Нардара". И ни с того ни с сего — настолько резкая вспышка ярости…

Камень по-прежнему испускал льдистый голубовато-белый свет, а Драйбен, вдруг почувствовав волну злости, ослепляющей рассудок, подумал: "Как он смеет бить женщину в моем присутствии, при нардарском дворянине?! Грязный дикарь!"

Менгу в это время уже занес ногу для того, чтобы пнуть съежившуюся Фейран в лицо.

— Не смей! — зло рявкнул Драйбен и выбросил вперед правый кулак. Удар пришелся Менгу в шею, но здоровенный степняк устоял, сверкнул на Драйбена налитыми кровью глазами и вцепился железными пальцами ему в глотку. Нар-дарский ученый пытался сопротивляться, однако Менгу был гораздо сильнее. Камень и шелковый платок упали на ковер.

— Чужеземец! — шипел Менгу, сжимая гортань Драйбена. — Убью!

Фейран, слегка очухавшись от удара, нанесенного хозяином, и уяснив, кто виновен в неожиданной и столь нелепой драке, подползла к белому камню, валявшемуся у ног Драйбена, схватила шелковый отрез и, стараясь не касаться самого кристалла, быстро замотала его в ткань. Голубоватое сияние померкло.

— Э-э… — Менгу тряхнул головой и ослабил хватку. — Почтеннейший…

Сотник убрал руки с шеи нардарца, отступил назад и вдруг, упав на колени, склонился, коснувшись лбом ковра. Драйбен, задыхаясь, стоял, с удивлением глядя на Менгу. На шее бывшего эрла отпечатались красным следы пальцев степняка.

— Менгу, — позвал Драйбен. — Встань, все хорошо. Мы все живы. Это волшебство, понимаешь? Злое волшебство! Подойди сюда!

Мергейт поднял лицо и настороженно посмотрел на Драйбена, который, бросившись к сундуку, вытянул оттуда за ремешок серебряный амулет в виде символа благородного огня — четырехлучевого солнечного круга.

— Надень, — сказал нардарец, протягивая вещицу сотнику. — Я сам давно хотел носить такой же, но все думал, что обойдусь.

Долго колебаться не следовало. Менгу знал, что подобные символы, изображающие солнце, никому не принесут вреда, но помогут человеку стать ближе к Заоблачным. Он протянул руку и взял висящий на коричневом шнурке серебряный амулет.

Остатки замутняющей рассудок ярости постепенно уходили. Будто свежий ветер с океана уносил прочь черную грозовую тучу.

Некоторое время Менгу не решался произнести ни слова и отводил глаза, когда Драйбен смотрел на него в упор. Фейран отползла в угол палатки, предварительно отшвырнув в сторону тяжелый сверток с Камнем.

Нардарец, мягко ступая по ковру, подошел к завернутому в чистую ткань кристаллу, присел на корточки и зачем-то потрогал его пальцем. Показалось, будто Камень подрагивает, но его колебания постепенно сходят на нет, исчезая. Драйбен поднял сверток двумя пальцами, словно дохлую мышь за хвост, и одним движением забросил его в сундук. Затем советник Гурцата окликнул девушку:

— Фейран, почему ты сказала, что кристалл холодный?

— Мне так кажется, — робко пожала плечами дочь бывшего шехдадского вейгила. — Словно кусок льда с горного ледника. Это камень виноват в том, что господин меня ударил, а потом… Потом напал на тебя.

— Ты говорила, — Драйбен остро взглянул на Фейран, — будто предсказательский дар у тебя с детства. Ты видишь вещи, скрытые для других. Боги даруют тебе вещие сны… Наверняка ты чувствуешь, какая сила заключена в осколке, который я тебе столь неосторожно показал. Говори, если есть что сказать.

— Сила… — задумалась Фейран. Ее светлые глаза, поблескивающие над укрывшим лицо платком, внезапно помрачнели. — Не знаю, господин. Бывая в храмах, я осознавала там присутствие богов или их следы. Когда мы с отцом ездили в предгорья на охоту, по ночам я слышала, как неподалеку бродят дэвы, добрые и злые. Впрочем, дэвам нет дела до людей, они сами по себе… Думаю, вернее, смею предполагать, что сила твоего Камня заемная. Это только частица другой силы, великой и страшной. Она живет вон там. — Фейран вытянула руку, указывая куда-то влево, на матерчатую синюю стенку палатки, в сторону Самоцветных гор.

Снежные шапки над пиками серебрились в отдалении под лунным светом. Горы молчали.

Менгу, не слушая глупую женскую болтовню, вертел в руках подаренный Драйбеном амулет и недоумевал: он, Менгу, обидел приближенного самого хагана, и за это не последовало никакого наказания. Наоборот, ему подарили красивую серебряную вещицу, вдобавок наделенную силой, отпугивающей злых духов! В том, что злой дух витает неподалеку, степной сотник был уверен. Наверняка тварь прячется в камешке, который советник великого Гурцата хранит в своем ящике…

"Драйбен, как видно, великий шаман, — уважительно подумал Менгу. — Изловил такого сильного дэва и загнал в камень. Однако владеть такими вещами добровольно обрекать себя на проклятие. Дэв обязательно постарается вырваться на свободу".

Сотник никак не связывал свое беспокойство и непонятные страхи рабыни с вещицей из сундука беловолосого нардарца. И совершенно зря.

— Уважаемый, — обратился Менгу к Драйбену, однако глаз по-прежнему не поднял, — если ты хочешь, я могу оставить тебе на ночь рабыню…

Бывший эрл тихонько фыркнул, в который раз подивившись варварским обычаям степняков. Менгу пытается загладить свою вину, но не может найти подходящих слов. Степные законы гласят об обязательной вире за нанесенный ущерб, и сотник предлагает откупиться столь необычным для цивилизованного Заката способом. Отказываться неприлично, но и принимать такой подарок не следует…

— Кхм, — озадаченно кашлянул нардарец и решился: — Хорошо, пускай Фейран останется. Иди отдыхать, Менгу. И перестань бояться. Страх не к лицу воину. Помни, сны — это только сны. Видения, посещающие людей ночью, могут напугать, смутить рассудок, но никогда не сумеют причинить настоящий вред. И, пожалуйста, носи солнечное колесо, которое я тебе отдал.

Менгу без слов поклонился и бесшумно исчез за пологом. Было слышно, как он заговорил с кем-то в темноте, а шуршание трав дало понять, что сотник отправился к своей юрте.

— Фейран, — позвал Драйбен, но ответа не дождался. — Не бойся, я ничего тебе не сделаю. Возьми подушки, покрывало и ложись спать. Вон там. — Он кивнул в угол шатра, противоположный тому, где стоял сундук.

— А ты, господин? — выдавила напуганная девушка.

— Прекрати называть меня господином. — Нардарец недовольно поморщился, усаживаясь обратно за столик. — Моя страна не знает рабовладения, в отличие от многих других земель. Представь, в самой блистательной Аррантиаде — слышала про такой остров? Да? — сия позорная традиция сохраняется, а в захолустном Нардаре — нет. Кстати, хочешь, я выкуплю тебя у Менгу и дам свободу?

— Нет, — едва слышно шепнула Фейран.

— Почему? — удивился Драйбен.

— Свобода… Ее теперь нет нигде, — задумчиво произнесла саккаремка, — и ни у кого, даже у шада степняков, хотя он думает совсем по-другому. Мы все рабы. Если ты выкупишь меня, куда мне идти? Мой дом сожжен, родственники умерли, кругом война. Я лучше останусь у Менгу. На самом деле он добрый, ни разу меня не обидел и хорошо относится к…

Она замолчала, а Драйбен согласно кивнул. Он прекрасно знал историю дочери градоправителя из захолустного Шехдада и понимал, что она ни в коем случае не оставит своего друга, а может быть, и любимого — другого раба Менгу по имени Берикей.

…Полночь давно миновала. Над двумя десятками юрт и шатров, поставленных в зеленой широкой долине, находящейся меж низких, покрытых лесом отрогов Самоцветных гор, взошла и снова начала склоняться к горизонту луна, пылали чуткие очи богов — звезды, наблюдая за пожаром, разгоравшимся в землях смертных. Стража, охранявшая покой лагеря, порой замечала белесые тени, мелькавшие в отдалении. Может, это были невероятно осмелевшие в последнее время шакалы или лисицы, искавшие, чем бы поживиться. А может, по округе бродили призрачные духи-дэвы, вышедшие из темных подземных укрывищ, чтобы взглянуть на дела людей. Лошади, однако, не беспокоились, значит, и опасности для человека не было.

Глубокой ночью Драйбен, стараясь не шуметь и не потревожить задремавшую Фейран, выбрался из своей темно-синей палатки, миновал юрты, в которых устроились степняки, показал нукерам, оберегавшим покой хагана, золотую пайзу с гравированным изображением морды льва и, покинув кольцо походных шатров, начал карабкаться верх по склону ковыльного холма. Ему хотелось побыть наедине со звездами, остаться один на один с богами и самим собой.

На вершине сопки Драйбен уселся прямо в траву осмотрелся, замечая красноватые пятна костров лагеря и очень далекие сполохи, подкрашивающие небо на закате и полудне. Оставшаяся далеко позади армия Гурцата Великого, судя по всему, не теряла времени даром. Опять пылали захваченные саккаремские поселки, горели неубранные поля…

— А ведь я мог бы запросто удрать, — проворчал Драйбен, обращаясь к самому себе. — Кони на выпасе, ездить без седла я вполне умею. Хаган обнаружит исчезновение иноземного советника только после рассвета. Снаряжать погоню, наверно, не будут — времени жалко…

Нардарец замолчал, обдумывая неожиданно родившийся план. Если рассуждать здраво, у него имелись все шансы без лишних трудностей вернуться на Закат, в Нардар. Мергейты, едва завидев овальную пластинку-пайзу, висящую на груди, непременно пропустят одинокого всадника. Как-никак знак самого хагана. Таких символов, выполненных из золота, всего-то полтора десятка на все огромное степное войско: у десятитысячни-ковтуменчи да самых приближенных к Гурцату людей. Всем прочим выдаются серебряные, медные или деревянные.

"Убежать, конечно, нетрудно, — подумал Драйбен, наблюдая за вспыхивающими над головой падающими звездами. — Но зачем? Фейран права: свободы больше нет ни у кого. Один страх… Разумеется, если добраться до прибрежных городов Халисуна, можно выбраться с материка и поселиться где-нибудь в городах аррантов, Шо-Ситайне или, в крайнем случае, на Толми. Жрецы Тар-Айвана излишне усердствуют в служении своей религии, но и с радетелями божественных Близнецов вполне можно ужиться. Беда в другом. Сбежать от чудовища, проснувшегося в нашем мире, я не сумею. Гурцат — только инструмент в его руках. Если не будет меня, то рано или поздно другой человек найдет путь в Логово… Хорошенький подарочек оставили нам боги! Не верю, что у них не хватило сил уничтожить это существо во время небесной битвы, после которой Оно было низвергнуто на землю. Или боги решили проверить род людской на прочность, специально подбросив в наш мир столь грозное чудовище? Странно, но даже я, человек, который больше всех знает о Повелителе Небесной горы, не представляю, что это такое, какое Оно…"

Драйбен скрипнул зубами, вспомнив тот солнечный, теплый день, когда он, эрл Кешта, вместо того чтобы отправиться на охоту с друзьями, вынужденно засел в пыльной библиотеке отцовского замка, разбираясь с неподъемными фолиантами, куда записывались доходы, приносимые поместьем, налоги, крестьянская десятина и еще множество тому подобных невероятно скучных для молодого дворянина подробностей бытия его владений. Не иначе как злой дух повел рукой Драйбена, нашарившей на дальней полке, у самой стены, старинный манускрипт в блеклой зеленой обложке.

— Гордыня, гордыня, — опять вслух произнес нардарец, закрывая глаза. Величайший из всех грехов после неуемного любопытства. Хотел один получить для себя древнее волшебство? Получил, спасибо! Теперь сижу здесь, как последний дурак…

Трактат, бережно сохраняемый Драйбеном все эти годы, оказался необычным. На гримуаре стояла весьма почтенная дата — неизвестный автор целых семьсот четыре года назад доверил пергаменту свои мысли. Запечатленные на тщательно выделанной телячьей коже рассуждения излагались на нарлакском языке с великим множеством архаизмов, старинных формулировок и бессмысленных, по современным меркам, отступлений. Главной задачей было выхватить из этого словесного изобилия суть. Что Драйбен и сделал.

Но, для того чтобы получить силу, способную обращать медь в золото, за один день вырастить урожай на хлебном поле или дарить людям невероятное долголетие, требовалось познать азы. Последние островки магии, исчезнувшей больше тысячи лет назад, во времена Великой Тьмы, эпохи Черного Неба, сохранялись только у жрецов. И то смотря у каких. Саккаремские мардибы сами не владели волшебством, черпая его из осколков священных Камней Мед дай. Служители странных и чужих для земель Большого Материка Близнецов действовали не магией, но Словом и силой своих божественных покровителей. Зато в Аррантиаде…

Великий остров, сокровищница знаний и тайн. Там, среди зеленых возвышенностей у подножия Киллены, в дивных фруктовых садах и девственных лесах, еще бродили аррантские боги, воплощавшиеся в людей, обитали фантастические существа наподобие гарпий, грифонов или центав-росов… Так, по крайней мере, рассказывали путешественники, побывавшие в благословенных землях басилевса.

Изредка арранты приезжали в отдаленный Нардар, и Драйбен Лаур, эрл Кешта, не упускал случая увидеться с этими самодовольными, гордыми, а потому хвастливыми людьми, завернутыми в пурпурные или белоснежные тоги. Он набирался знаний, осторожно выспрашивал о еще живущих в дебрях аррантских лесов волшебниках и наконец решился.

Спустя тридцать два дня плавания юный эрл ступил на облицованные мрамором пристани Аланиола, и сразу отправился в Арр, вечную столицу блистательного кесаря.

— Каким я был дураком, — вздохнул Драйбен и отстранил рукой щекочущие лицо метелки ковыля. — Но, видать, судьба. Судьба в чистом виде. Почему-то для этого избрали именно меня.

Он тяжело поднялся и зашагал по склону холма вниз. Вспомнилось, что охрану лагеря следует окликнуть, иначе всадят стрелу в упор.

Драйбена и его поистине великого господина — Гурцата из рода эргелов ждали еще несколько трудных дней перехода по перевалам Самоцветных гор. Затем начиналась Тропа.

Боги выжидали. Но, кажется, впервые за многие столетия Незримые заинтересовались происходящим в Средней Сфере Вселенной, мире людей.

Глава восьмая. На пути к горам

Проснувшись, Фарр вспомнил, что сегодня праздник. Некогда в этот день Провозвестник Эль-Харф прочел первые сурьи — стихи своей Книги ученикам, затем разнесшим правду о Предвечном и Незримом по благословенным Полуденным землям. В Саккареме ходила легенда, что изначально Провозвестник читал Книгу открывшейся ему божественной мудрости дикому степному коню, ибо люди не желали прислушиваться к словам незнакомого учения. Умный конь передал слова Эль-Харфа другим лошадям, и с тех пор резвые скакуны считаются лучшими друзьями людей они поняли, что коли человек обладает столь великим познанием, какое изложено в Книге, то лишь ему надлежит владеть миром и всеми тварями земными.

Фарр машинально подумал, протирая глаза: "Мардиб сегодня будет говорить большую проповедь, а ученикам… Так. Ничего сегодня не будет".

Он внезапно вспомнил вчерашний кошмар. Поднимающиеся к небу над Шехдадом языки огня, безумных мергейтов, грохот обрушивающихся стен…

Какое счастье, что Ясур оказался рядом! Не будь подле Фарра грубоватого однорукого старика, все могло повернуться по-другому.

— Поднимайся, — донесся из темноты знакомый голос храмового сторожа. — Мне кажется, что спали мы очень долго. Рассвет давно миновал, да и полдень наверняка позади.

— Аладжара жалко, — вздохнул Фарр. — Почему он убежал? Наверное, снова попался мергейтам или погиб в пожаре.

— Может, и так, — буркнул Ясур, и Фарр почувствовал, как старик шевелится где-то неподалеку. В подвале храма стояла непроглядная темень, нельзя было рассмотреть и собственной ладони, поднесенной к лицу.

Чиркнула по кремню огненная шоситайнская палочка, атт-Кадир на некоторое время зажмурился от вспыхнувшего перед глазами шарика пламени, коснувшегося фитиля лампы, но, привыкнув к свету, огляделся. Свет выхватывал поднимавшиеся над головой низкие каменные своды, скрепленные яичным раствором камни песчаника, какие-то бочки, стоящие по углам. Ну да, все правильно. Подвал шехдадского храма.

— Лестницу наверх завалило. — Ясур, кряхтя, встал, прихватил халат широким воинским ремнем, умело орудуя единственной левой рукой, мрачно посмотрел на саблю, лежавшую у стены, но трогать пока не стал.

— Нам, наверное, будет очень сложно выбраться. — Фарр кивком указал на обрушившиеся ступени лестницы, ведущей наверх. Всход загромождали камни и обломки деревянных балок. — Если застрянем в подполе, то, конечно, сможем протянуть несколько дней. В бочках вино, есть сухие фрукты… Кажется, в том углу, в корзинах. Когда придут наши, то, конечно, первым делом начнут восстанавливать храм и нас найдут. Только бы поскорее!

— Никто не придет, — огрызнулся Ясур, даже не глядя на Фарра. — Никто не бросится ради нас восстанавливать храм. Фарр, запомни: когда идет война, надеяться можно только на самого себя и милость Предвечного. Но поскольку Атта-Хадяс, да будет он благословен, сейчас нас не видит, попробуем выбраться сами.

— Каким образом?

Фарр атт-Кадир отлично помнил, как маленький Аладжар, которого они вместе с Ясуром спасли от озверевших мергейтов, убежал куда-то в город, потом сторож потащил своего мардиба в здание храма, накрепко запер почти неподъемным даже для обычного человека, не то что для однорукого, засовом дверь подвала и приказал сидеть тихо.

Так прошло много часов.

Сверху через каменную кладку доносились странный рев, потрескивание и громкие щелчки, будто полыхал громадный костер. Перепуганному Фарру сторож объяснил, что горит шехдадский храм, дом Атта-Хаджа. Мергейты его не поджигали, боясь рассердить чужое божество или просто потому, что не успели. Видимо, поднявшимся ветром занесло искры в раскрытые двери, начали тлеть поддерживающие потолок балки, потом все загорелось… Когда дерево выгорело, лишенный опоры купол рухнул, разрушая стены, и на месте некогда очень красивого здания теперь громоздилась неопрятная дымящаяся куча каменных обломков. Задремавший Фарр проснулся ночью от невнятного грохота — смяв и вышибив дверь подвала, запрыгали по ступеням лестницы осколки мрамора и песчаника. Ясур только выругался шепотом, перевернулся на другой бок и снова заснул, а Фарр долго возносил Атта-Хаджу благодарственные молитвы.

— Выйти наружу? — Сторож огладил ладонью коротко стриженные седые волосы и хитро покосился на подопечного. — Проще простого, малыш. Извини, что я тебя так называю, хоть ты и мардиб. Нынче следует позабыть на время о титулах надо просто выжить. А для того чтобы выжить, нужны знания. Мне, например, точно известно, что отсюда есть еще один выход. Пойди сюда, помоги отодвинуть бочки.

— другой проход? — поразился Фарр. — Я не знал…

— Конечно, не знал. — Ясур плечом подталкивал неповоротливый бочонок, а Фарр изо всех сил тянул громадный деревянный сосуд на себя, отодвигая его от стены. — Знаешь, когда построили наш храм? Лет триста назад. В те времена набеги степняков были делом самым обычным. Вот строители и проложили подземный ход, выводящий за стену города. Конечно, стена тогда находилась ближе, чем теперь, но я уверен — мы вылезем отсюда в чей-нибудь сад или подвал.

— Откуда ты знал?

Бочка наконец откатилась на порядочное расстояние, и Ясур, прищурившись, внимательно разглядывал большие кирпичи подвальной стены. Фарр, проследив за его взглядом, неожиданно увидел, что один из камней заметно вдается в монолитную кладку и как будто не обмазан по краям скрепляющим раствором.

— В старые времена все так поступали, — просто ответил сторож, кулаком вдавливая неровный кирпич в глубь стены. — Мало ли… Война, бунт или еще что. Мардиб должен спасти достояние храма, чтобы оно не попалось в руки чужакам. Вот и рыли подземные ходы. Я, пока служил у Биринджика, все в округе облазил. Потом спросил у самого мардиба, есть другой выход из подвала или нет. Биринджик показал. Он тогда был Уверен, что тайный ход никогда никому не понадобится. Времена-то стояли мирные, Саккарем был могуч, как никогда.

Приоткрыв рот, атт-Кадир наблюдал, как в каменной стене появляется трещина, расширяясь до такой степени, чтобы в нее мог проскользнуть человек. В низком туннеле клубилась невероятная, казавшаяся материальной чернота. Ее хотелось потрогать руками.

— Собирайся, — приказал Ясур. — Эх, жаль, не додумались прихватить запасную одежду. Ничего, отыщем по дороге. Книга где? У тебя в мешке? Присматривай за Кристаллом. Такой Камень нам очень пригодится.

Ясур был абсолютно прав. Один из священных Кристаллов Меддаи, теперь хранимый Фарром, во всей красе показал людям свои изумительные свойства. Камень исцелял, давал возможность молодому служителю Предвечного чувствовать опасность и отгонял ее. Поистине священный предмет! Фарр подозревал, что в действительности чудеса, исходящие от Камня, содеяны кем-то другим — не иначе как самим Атта-Хаджем! — а сам Кристалл служит лишь для передачи божественного волшебства в этот мир. Однако выяснить, насколько достоверны эти соображения, у атт-Кадира не имелось никакой возможности.

Обильно устланный слежавшейся пылью коридор вел, чуть изгибаясь влево, шагов на двести вперед. Первым шел Ясур, держа в ладони глиняную лампу, вслед за ним — Фарр, у которого свербило в носу от поднятых сапогами сторожа пылинок и екало сердце, когда лица касалась древняя паутина, лохмотьями свисавшая с низкого потолка. Впрочем, бояться было нечего. Подземный ход, вопреки сказкам, не усеивали иссушенные временем скелеты, отсутствовали громадные пауки (наверное, все передохли от бескормицы и тоски), а что самое приятное — Фарр ощутил на своем лице слабое дуновение свежего воздуха.

Крутая лесенка, сложенная из небольших, в ладонь, кирпичей, вела наверх, к люку. Его не следовало толкать или поднимать, достаточно просто потянуть за гирю, висевшую на ржавой толстой цепи. Созданный древними мастерами механизм сработал безотказно. Скрипнули зубчатые колеса, и тяжелая, похоже, металлическая крышка натужно поползла в сторону, открывая выход. Фарр и Ясур снова зажмурились от ударивших прямо в глаза красноватых солнечных лучей. Запахло дымом.

Ясур, шикнув на юношу, уже рванувшегося к лестнице, первым осторожно поднялся наверх, высунул наружу голову и осмотрелся. Закашлялся.

— Что? — задрав голову, напряженно спросил снизу Фарр. — Мы можем выйти?

— Давай за мной. — Сторож перебрался через край люка, утвердился на ногах и протянул ладонь поднимавшемуся атт-Кадиру. — Осторожнее. Свалишься на каменный пол — костей не соберешь. К чему мне хромой калека?

Фарр вытер слезы, набегавшие от казавшегося ему безумно ярким, а в действительности тусклого предвечернего света погружавшегося в огромное пылевое облако солнца, глянул по сторонам и едва не закричал от ужаса.

Шехдада не существовало.

Тайный подземный ход завершался на небольшом пустыре, месте сборищ городских нищих. Здесь они ночевали в ветхих кибитках, брошенных горожанами, сплетничали и обменивались добытыми за день вещами. Справа тянулась рыночная площадь, с другой стороны возвышался храм, а если посмотреть прямо, то прежде любому зеваке открывался вид на кварталы богатых домов, где проживали управитель и благородные эмайры.

Вместо привычного, немного сонного и всегда казавшегося Фарру чуть припорошенным желтоватой степной пылью городка теперь осталось черное, выжженное поле, над которым поднимались не пожранные огнем каменные фундаменты, обгоревшие деревья, груды обожженных камней… Некоторые дома, облицованные плитами из мрамора или красноватым кирпичом, отчасти уцелели, но их стены покрывал толстый слой черной маслянистой копоти.

И ни одного движения. Даже птиц нет.

— Неужели все погибли? — ошарашенно спросил Фарр, жалобно глядя на Ясура. — Никого не видно… Где же люди?

— Многие живы, — уверенно заявил храмовый сторож. — Думаю, как и мы, отсиживаются по подвалам да погребам. Боятся выйти. Теперь слушай. Нам нужно побыстрее покинуть город. Ты вчера мне сказал, будто знаешь, куда идти. Поведешь.

Отвечая на вопросительный взгляд Ясура, Фарр сказал:

— Сначала, по-моему, на полуденный закат, мимо гор, к Табесину…

— Не пойдет, — возразил старик. — Видишь облако пыли на полудне? Это как раз путь к долине. Войско степняков ушло в ту сторону. Мы пойдем к Самоцветным горам и попробуем пройти вдоль отрогов. Мергейты не полезут в горы. Им нужны города, богатства, новые рабы… Объясни по-человечески, куда ты хочешь идти? Нас ждет Меддаи — убежище всех гонимых и каждого верного сына Атта-Хаджа. У тебя Камень, его нужно вернуть жрецам Предвечного.

— Камень… — тяжко вздохнул Фарр, отмечая первое появление живого существа. Одинокий стервятник кружил над бывшей базарной площадью. — В Камне-то все и дело. Он не хочет возвращаться в Меддаи. Взгляни сам.

Атт-Кадир быстро вытряхнул из мешочка Кристалл, расчистил носком сапога пепел под ногами и, искоса посмотрев на сокровище храма, положил его на землю.

— Куда нам идти? — тихо спросил Фарр, сев на корточки рядом с Кристаллом. Ясур наблюдал за его действиями со смесью внимания и недоверия.

Камень не стал творить никаких удивительных вещей. Он просто самостоятельно, будто следуя толчку человеческой руки, откатился на две ладони вправо, в сторону Самоцветного кряжа.

— Я же говорил, — усмехнулся Ясур. — Сначала к горам. Видишь, даже Предвечный подтверждает мою правоту. Я пытаюсь спасти наши жизни, и сам Атта-Хадж желает помочь тебе и мне.

— Постой, — отмахнулся Фарр, и снова обратился к Камню: — Нам нужно идти в Меддаи?

Бесцветный обломок неизвестного минерала сам по себе вдруг качнулся и начал стремительно менять окраску на густо-черную. Даже безграмотный феллах мог сообразить, что это означает единственный ответ: «Нет».

— Пойдем туда, куда скажет Атта-Хадж, — решительно произнес Ясур. Значит, перво-наперво к горам. Там разберемся. Фарр, видишь эту штуковину?

Сторож потрепал пальцами пристегнутую к груди желтоватую деревянную пластинку с грубовато вырезанным ножом изображением коня. Пайза мергейтов. Каждому степняку этот знак непреложно и ясно сообщал: "Человек, носящий пайзу, — верный слуга хагана".

— Вижу. И что? — озадачился Фарр.

— Пайза может нас спасти. Если наткнемся на мергейтов, я буду говорить им, будто ты мой раб. Или, если хочешь, я отдам ее тебе, и тогда рабом стану я сам.

Фарр подумал и отказался. В конце концов, у Ясура гораздо больше знаний о широком мире, он сможет придумать правильные слова… Быть слугой, хотя бы и на словах, вовсе не оскорбительно Для мардиба. Известно, что Провозвестник, открывший людям Истину Атта-Хаджа, в молодости был лишь погонщиком верблюдов и рабом.

…В свете закатного солнца двое людей миновали надвратную арку уцелевшей стены Шехдада и, свернув в сторону, где опускалось за край мира багровое светило, медленно пошли к виднеющейся в непроглядной дали темной полоске Самоцветных гор.

Ясур тащил на себе довольно тяжелый мешок, обобрав несколько уцелевших погребов в сожженном городе. Фарр, пытаясь не думать о происшедшем, мерно шагал вперед и не оглядывался. Он больше не хотел видеть останков погибшего города.

* * *

Сколько может человек идти пешком? Какое расстояние? Да еще по заросшей желтоватыми, высушенными солнцем травами предгорной степи? На солнце, по жаре, встречая колодцы лишь один раз за два или три дня?

К пятому дню невероятно утомительного и тяжелого пешего перехода Фарр окончательно выдохся. Перво-наперво он, непривычный к долгой ходьбе, в кровь сбил ноги, и Ясур вынужден был на полные сутки устроить отдых в распадке неподалеку от старого полуразрушенного колодца, в котором, однако, плескалась добрая, хоть и мутноватая вода. Когда Фарр немного пришел в себя, старик безжалостно поднял его с лежанки, устроенной из сухой травы, и погнал дальше. Причем заставил идти босиком, сняв сапоги. Атт-Кадир послушался и через пару дней с удивлением обнаружил, что трава уже не так сильно колет загрубевающие ступни, да и ногам гораздо легче, нежели в тяжелой жаркой обуви.

Никаких особых опасностей по пути не встретилось. Только однажды Ясур сгреб неопытного мальчишку за ворот, повалил на землю и, увидев вопросительно-изумленный взгляд Фарра, прижал палец к губам: тихо, мол. Мимо пронесся куда-то на полдень конный разъезд мергейтов, встречаться которыми было вовсе нежелательно. Вскоре степняки исчезли в серо-голубой дымке, висящей над землями Саккарема, а двое невольных путешественников отправились дальше.

Фарра, редко выбиравшегося из Шехдада и ничего не знавшего о широком мире, лежащем за пределами городка, поражала уверенность храмового сторожа, с которой тот вел молодого мардиба от колодца к колодцу, мимо основных дорог к медленно увеличивающимся отрогам Самоцветных гор. Отвечая на назойливые вопросы атт-Кадира, Ясур вспоминал свою удивительно бурную молодость: "Эх, видел бы ты, как войско солнце-ликого всего за два дня преодолело все Междуречье от реки до реки и, переправившись через Урмию, ворвалось в Халисун… Лет двадцать пять минуло… Тогда моя сотня шла от рассвета до рассвета, не останавливаясь на отдых или трапезу. Сухие лепешки жевали на ходу, запивая кислым вином. А ты жалуешься!.. Спишь каждую ночь, идем мы медленно, не торопясь".

Надобно сказать, что Фарр вовсе не жаловался. Первые дни у него жутко болели ноги и невероятная усталость заставляла погружаться в черный тяжелый сон, едва только Ясур приказывал устроить привал. Однако через какое-то время Фарр начал ощущать, что ходьба почти доставляет ему удовольствие, и, если бы не постоянное чувство голода, пересекать степь на своих двоих стало бы даже немного приятно. В Шехдаде никто и никогда не ходил по равнине пешком — только на лошадях или, в крайнем случае, верблюдах, которые на восходе Саккарема были редкостью и покупались у гуртовщиков из Халисуна. Сейчас, продвигаясь вдоль границы владений Золотого Трона и бесконечной, уходящей в неведомые и таинственные дали полуночи Вечной Степи, приходилось рассчитывать лишь на удачу и собственную выносливость.

Больше всего Фарр уставал не телом, но душой. За пять дней вокруг лишь однообразная пыльная степь, где взгляд останавливался только на редком голубоватом цветке, неизвестно каким образом выжившем под огненными лучами солнца, да крупной хищной птице, иногда кружившей над безбрежной равниной.

Вполне естественно, что воду можно было найти только на дорогах или в местах, где раньше жили люди, — на брошенных стойбищах овчаров или коневодов. Хвала Атта-Хаджу, Незримому и Всеведущему, Ясур чуял воду, будто охотничья собака — след лисицы, и безошибочно выводил Фарра к источникам или давным-давно выкопанным по приказу управителя области Шехдад колодцам, выложенным камнями. Власти Саккаре-ма всегда заботились о благе путешественников и своих подданных. В жаркой степи без воды никак не обойтись.

Без еды, впрочем, тоже. Небольшой запас сухих фруктов и вяленого, отвратительно соленого мяса, прихваченный во время бегства из Шехдада, подошел к концу почти мгновенно. Оставались только черствеющие хлебные лепешки, дравшие высушенное степным воздухом горло. Ясур удрученно покачивал головой, наблюдая, как запас провизии подходит к концу, и прекрасно понимал — найти еду в ближайшей округе невозможно. Лето, степь высохла, пастухи угнали стада в предгорья, к сладким и сочным травам, деревни остались либо на полудне, либо за спиной — возле Шехдада. И возвратиться туда невозможно — все разорено прошедшей ордой степняков.

Была на то милость Атта-Хаджа или просто удача, обычно сопутствующая одиноким путешественникам, неизвестно. Ясур убил джейрана из небольшого табунка, проходившего на самом рассвете третьих суток дороги мимо стоянки, устроенной на ночь. Фарр, проснувшись, понял, отчего ему снилось жареное мясо — возле костра лежала окровавленная туша подросшего детеныша степной газели, а Ясур, нарубив саблей тонких веток кустарника, разжег большой бездымный костер и сушил над огнем вырезанные из бедра неудачливого зверя куски мяса.

— Откуда ты его взял? — слабо вопросил Фарр, чувствуя, как сжимается в судороге пустой желудок и в животе урчит так громко, что, кажется, услышат в самой Мельсине.

— Потом научу, — усмехнулся Ясур, с удовольствием посматривая на валявшийся поодаль ремешок, которым он обычно прихватывал пустой правый рукав рубахи и халата. Пращу соорудить несложно, гораздо труднее подобраться к чутким-джейранам и запулить камнем в глаз детенышу, отставшему от матери. Хвала Предвечному, попал с первого раза…

Несказанное удивление охватило Фарра вечером пятого дня — он различил в сумерках пятнышко костра, разведенного на брошенном стойбище возле колодца, к которому направлялись они с Ясуром. Старик коротко приказал Фарру лечь в траву и затаиться, сам же отправился разведать — не мергейты ли устроили привал? Он долго отсутствовал, а когда Фарр начал всерьез беспокоиться, издали послышался крик:

— Фа-арр! Пойди сюда! Бояться нечего! Юноша поднялся, привычно отряхнул некогда белый, а теперь серовато-бурый от степной пыли халат мардиба и уверенно пошел на голос. Уж коли Ясур позвал, значит, действительно опасности никакой нет. Наверное, пастухи остановились на ночевку.

Это оказались не пастухи. Когда Фарр появился в свете костра, он заметил, что вокруг разведенного в открытом глиняном очажке огня сидят несколько женщин с маленькими детьми, двое или трое старцев и полдесятка молодых, сильных и увешанных оружием мужчин. Одеты по-саккаремски: халаты, темные тюбетейки с вышитым узором, старики в тюрбанах, но отнюдь не богатых — простолюдины. Сидевший у костра Ясур, уже разговорившийся с самым представительным седобородым и дородным стариком, завидев Фарра, вскочил и неожиданно склонился в наипочтительнейшем поклоне.

— Мы ждем тебя, почтенный мардиб, — сказал Ясур, не поднимая взгляда. Присаживайся же к огню.

"Хороший из меня мардиб, — подумал Фарр, чувствуя, как жжет на голени рана, оставленная острой степной колючкой. — Грязный халат, тюрбан, будто у нищего, холщовый мешок за спиной, хожу босиком… Лучше бы ты молчал, Ясур. И вообще, когда мы один на один, ты меня шпыняешь, будто слугу, а когда появляются люди… Фарр атт-Кадир снова становится мардибом, служителем Незримого".

Как Фарр ни хотел узнать, что за люди собрались возле старинного колодца, задать вопросы ему не позволили. Мигом возле костра, окруженного высокой, выложенной глиной и камнями оградой (чтобы горящий сушняк не снесло ветром), появился потертый коврик, "почтенного мардиба" усадили, налили из бурдюка кобыльего молока, а затем угостили похлебкой. Фарр вовсе не понимал, отчего эти мужчины и женщины всерьез приняли его за служителя Атта-Хаджа, — обычно священнослужители величественны, на их белоснежных одеяниях нет ни пятнышка, они носят богатые туфли и красивый камень на тюрбане… Мардибы стары, степенны, украшены уважаемой всеми серебряной бородой. А здесь какой-то безусый юнец, грязный и пропыленный.

Ясур, как и положено верному слуге мардиба, устроился за правым плечом Фарра и молча наблюдал. Сам атт-Кадир, от голода не обращавший внимания на почтительные взгляды незнакомых ему людей, ел похлебку из сушеного мяса и сладких корешков, отхватывая крепкими зубами куски сухой, но казавшейся сейчас такой вкусной пшеничной лепешки, и не думал ни о чем. Наконец-то он оказался среди своих, настоящих саккаремцев. Вкусная еда, умиротворяюще трещит костерок, можно выпить дрянного, но столь чудесного вина…

Он не заметил, как сожрал полкотелка, и только тогда сообразил, что еда, скорее всего, готовилась для всех. Смутившись, Фарр оставил плошку, глянул на старика, с которым прежде беседовал Ясур, и неуклюже поклонился, благодаря.

— Сосуд моего сердца переполнился розовым вином счастья, — вычурно начал седобородый, заметив взгляд Фарра. Мигом стало ясно, что он здесь предводительствует, как и положено по всем людским законам самому старшему и умудренному жизнью мужчине. — Моя семья, происходящая из Хадруна, что на полдень от этого места, благодарит мардиба за принятую им скромную трапезу…

"Хадрун, — вспомнил Фарр, — это наши, из шехдадской провинции. Большой торговый поселок на главной дороге, ведущей к Табесину. Беженцы. Как они спаслись, вот интересно?"

Фарр ощутил сильный тычок Ясура, незаметно ударившего «мардиба» сзади, и тотчас понял, что нужно делать. Благодарить пока не следовало, мирские разговоры, по уложению Провозвестника, можно вести только после захода солнца, которое больше чем наполовину уплыло за горизонт, оставляя степь под ликом узкого месяца и загорающихся в окутывающемся тьмой ночи небе звезд. Вспоминая, как обычно говорил погибший в Шехдаде Бириндяэдк, Фарр поднялся, обратился лицом к закату — то есть в сторону, где находился священный храм Мед дай, — а затем снова пал на колени и, коснувшись лицом земли, произнес первые слова молитвы:

— Во имя Царя Царствующих, Отца Мира и всех людей, да будет благословен он сам и его божественная Дочь! Во имя всех богов, что были его сыновьями, во имя любезного нашим сердцам мира и во славу Атта-Хаджа…

Небеса померкли, и только на закате пылала ярким неземным светом звезда, висящая над далеким Мед дай. Фарр знал, что Предвечный услышит молитву и ответит.

— Да пребудет всегда с нами имя твое, Атта-Хадж…

Фарр и Ясур распрощались с беженцами из Хадруна тотчас после рассвета. Злой и невыспавшийся Фарр старательно скрывал плохое настроение от почтенных старцев и позволил себе лишь по-змеиному шикнуть на Ясура, который с утра не слишком любезно растолкал "глубокочтимого мардиба". Ясур, впрочем, мигом заткнулся, проворчав только:

— Ночью всякий человек спит, а не треплется е первыми встречными до самого захода луны…

Это была совершенная правда. После вечерней молитвы Фарр уселся возле костра и начал расспрашивать хадрунцев об их приключениях. Ничего интересного они не рассказали, однако Фарр жадно слушал обычную для военного времени повесть о бегстве из осажденного городка, которое стало успешным только благодаря темной ночи и невнимательности непривычных к крепким сакка-ремским винам мергейтов, обложивших Хадрун.

Беженцы направлялись к Полуночи, в Самоцветные горы, а точнее — к их восходному скату.

Один из старейшин происходил родом из крайне отдаленного горного села и был уверен, что родственники обязательно примут и его, и попутчиков. А мергейты не станут соваться в скрытые меж скалами долины. Что им там делать? Степнякам больше интересны богатые земли за Кух-Бенаном или в Междуречье.

Фарр перезнакомился со всеми, но, как и положено мардибу, то есть человеку уважаемому и образованному, беседовал лишь со старцами — неписаный саккаремский закон гласил, что умудренные годами и опытом прожитой жизни люди суть источник всей и всяческой мудрости, что житейской, что божественной. Молодежь вежливо внимала беседам мардиба со старейшинами, затем начала постепенно расходиться и укладываться спать. Стражу, однако, выставить не забыли — Ясур посоветовал, да и один (непохожий на прочих хадрунцев вероятно, чужеземец с полуночи) воин, лучше других вооруженный и явно разбирающийся в ратном деле, отдал несколько непререкаемых приказов своим товарищам по несчастью. Затем этот человек, на которого Фарр обращал внимания меньше всего, сам ушел в темноту, сказав, будто встанет на дальний пост в четверти лиги от колодца.

Как ни уговаривали с утра хадрунцы Фарра и Ясура отправиться вместе с ними на полночь, тот и другой решительно отказались. О причинах беженцы не стали спрашивать из вежливости, хотя и выразили свое сожаление в приличествующих такому случаю цветастых выражениях. Привычный к речам покойного учителя Биринджика Фарр воспринял эти слова как должное, а Ясур неслышно проскрипел себе под нос:

— Эх, люди… До сих пор понять не могут, что теперь спасение не в языке, а в ногах.

Фарр, благословив именем Атта-Хаджа дорогу новых знакомцев, раскланялся с бородатыми старцами, забрал свой мешок и угрюмо потопал вслед за Ясуром, уже отошедшим от колодца. Поднимавшееся над степью солнце горело за спинами, и вскоре источник с полуразрушенным навесом стало невозможно рассмотреть, даже сильно напрягая зрение. Два человека по-прежнему держали путь в сторону заката, к горам.

В полдень беспощадный Ясур наконец устроил привал в длинном овраге, пересекавшем лицо степи наподобие кривого шрама. На дне ложбины обнаружились несколько глубоких и чистых лужиц воды. Можно было хотя бы омыть лицо и ноги. Фарр хотел напиться, но Ясур запретил, заявив, что не собирается потом тащить на себе скорбного животом мальчишку, не знающего самых простых правил: воду для питья берут только из колодцев и чистых рек в предгорьях.

— Я вот еще одного не понимаю… — проворчал вдруг Ясур, сидя рядом с подопечным в тени крутого овражного склона. Фарр откровенно клевал носом. Эй, ты слышишь? Не понимаю я одну простую вещь: что за демон тащит за нами того парня из хадрунского отряда?

— Какого? — не понял Фарр, приоткрывая глаза. — Ты о чем говоришь?

— Ты очень невнимателен, — недовольно сказал сторож. — Мы идем через степь почитай от самого рассвета, а сейчас солнце уже перевалило зенит. Большой переход. За это время ты оглянулся всего однажды, когда колодец остался в двух лигах позади.

— К чему оглядываться? — устало буркнул атт-Кадир, почти засыпая. Разговаривать обо всякой ерунде ему не хотелось. — В Книге сказано: "Имеющий зрение пусть всегда смотрит вперед, ибо лишь впереди…"

— Дурак! Биринджик что, не учил тебя принимать строки из Откровений Провозвестника отнюдь не буквально? Ладно, слушай. Помнишь, вместе с хадрунцами шел человек в хорошей стальной кольчуге? У него еще шрам на виске, по-моему, стрелой задело когда-то. Приметная отметина.

— Да… — сонно протянул Фарр. — Видел, но имени не помню. Он ушел ночью сторожить. Я еще приметил, у него выговор немного странный.

— Хорошо хоть на это обратил внимание. Ты слушай, слушай, не спи! Этот человек идет за нами.

— Зачем? — вопросил Фарр, находясь на зыбкой грани меж сном и явью, когда реальный мир. уже уходит в сторону, а сновидения еще не заняли его место. Что?! Зачем? Кто идет? Куда идет?

— О, проснулся наконец, — обидно фыркнул Ясур. — Никогда не задавай глупых вопросов, почтенный атт-Кадир. Я не знаю. Ты хорошо вчера рассмотрел этого кольчужника?

— Н-нет… А что?

Ясур вздохнул, придвинул поближе рукоять сабли и сострадательно посмотрел на Фарра:

— Он не хадрунец, точно говорю. Такой выговор скорее принадлежит человеку из горных племен, что живут у истоков двух великих рек Тадж аль-Саккарема или на полуночи. Я, конечно, могу и ошибаться, но то, что он горец, ясно как день. Видел небось у него волосы длинные, спереди заплетены в две косички. Тюрбана не носит, а это вовсе не саккаремский обычай. Люди, живущие в горах, конечно, все сумасшедшие, но на таком солнце ходить без самой простой повязки на голове?

— Он еще держался в стороне от остальных, — заметил Фарр, припоминая. Хадрунцы были с ним приветливы, однако он все время сидел один, только наблюдал за всеми и иногда улыбался. Мне показалось, что он хороший человек.

— Ему показалось! — воздел руки к блеклому небу Ясур. — Больше ничего не запомнил? Нет? А я вот углядел не только кольчугу. У него было самое лучшее оружие. Причем кольчуга саккаремекая, клинок наверняка нардарский и очень дорогой, с серебряными насечками… Впрочем, оружие делается не для того, чтобы на него глядеть, а чтобы им рубить. Так вот, таким мечом я бы порубать не отказался не то что в старые времена но и сейчас. В мешке у него лежал шлем, по контурам похожий на аррантский, с гребнем. И еще много всякого…

— Ты залезал в чужой мешок? — поразился Фарр и едва сумел уклониться от затрещины, которую ему хотел влепить Ясур.

— Не говори глупостей, атт-Кадир! Мешок был туго набит, поэтому видно. В общем, мне неинтересно, откуда у того парня такое хорошее оружие и почему он не стрижет голову. Я вот пребываю в размышлении: за каким лядом этот красавец бросил попутчиков и потащился за нами, не приближаясь и не отставая?

— Почему ты думаешь, что он нас преследует? — Фарр внезапно испугался и, вскинувшись, оглядел ложбину. Нигде ни единого шороха. — Может, хочет ограбить? Я все-таки мардиб, а ты рассказывал хадрунцам, как мы бежали из Шехдада… Любой умный человек наверняка поймет, что мы прихватили с собой какую-то часть сокровищ храма.

У Фарра екнуло сердце, и он только в самый последний момент сдержал перепуганный вопль и откровенное желание рвануться куда-нибудь в сторону. Например, за спину однорукого, но очень сильного Ясура. Хотя на самом деле ничего страшного не произошло. Просто откуда-то сверху его вежливо спросили на саккаремском языке:

— У вас действительно есть с собой сокровища? Отбирать силой не буду, однако не стану возражать, если надумаете поделиться.

Фарр, онемев, посмотрел на склон оврага и поразился еще больше. У Ясура, кстати, тоже челюсть отвисла. Человек, о котором они только что говорили, сидел в полудесятке шагов выше по овражному скату на торчащем из сухой земли камне и преспокойно смотрел на двоих ошеломленных путешественников. Ясур про себя отметил, что длинноволосый не держит в руках оружия, а висящий за спиной меч увязан на гарде ремешками. Мешок лежит в стороне, справа.

"Пусть меня сожрут, а потом изблюют кости все демоны Нижней Сферы! пронеслось в голове у храмового сторожа. — Как он сумел к нам подобраться? Я все время смотрел за округой, и вдобавок земля здесь слишком высушена, постоянно осыпается… Я бы услышал!"

— Что вы на меня уставились, будто на призрака? — весело спросил человек. — Я настоящий. Фарр, можешь подойти и потрогать. Уважаемый Ясур, оставь в покое саблю. Я не собираюсь нападать на вас.

— А чего хочешь? — поборол оцепенение старик, однако ладонь с сабельной рукояти не убрал. — Ты кто такой?

Незнакомец представился по-иноземному. В Саккареме люди никогда не стеснялись называть свое имя, ибо, как сказано в Книге Провозвестника Эль-Харфа, "каждое имя славно". Этот же ответил с непременными у людей с полуночи — сегванов или, например, сольвеннов — глупыми оговорками:

— Среди людей меня обычно называют Кэрисом. Еще рассказывают, будто моим отцом был Каван из Калланмора, что на полуночи, в землях вельхов, но я в этом сильно сомневаюсь. Я недавно слышал, будто моя мать называла себя девицей Арран, но это и вовсе неправда… Легенды говорят о многих моих родичах, и не все предания лживы. Правда, половину историй я придумал сам — чтобы звучало красивее.

Фарр недоуменно посмотрел на Ясура. Сторож ответил таким же взглядом.

— Чего? — заикнулся наконец атт-Кадир, все еще с опаской глядя на довольно лыбящегося чужеземца.

— Называй меня просто Кэрис, — ответил тот. — Я не обижусь. Почтенные, может быть, побеседуем?

После более чем утомительного дневного перехода Фарра в высшей степени не интересовали переживания ворчливого старика. Хотелось есть и спать. А самое главное — не думать ни о чем. Включая навязчивого Кэриса, продолжавшего околачиваться где-то неподалеку.

Днем Ясур грубо прогнал незнакомца, не обращая внимания на атт-Кадира, робко попытавшегося остановить разбушевавшегося храмового сторожа. Ясур после нежданного и столь удивительного появления чужеземца на полдневной стоянке двух путников взъярился, высказал Кэрису все, что он о нем думает, в таких выражениях, что Фарр долго не мог прийти в себя: раньше он полагал, что подобных слов вообще не существует. Потом Ясур безо всякой боязни выступил вперед, демонстративно обнажил саблю и, краснея лицом, проорал нечто наподобие: "Катись отсюда, бродяга!"

Кэрис рассмеялся, пожал плечами, легко подхватил свой громадный и наверняка почти неподъемный мешок и, будто таракан, пополз наверх. На сей раз потревоженные его сапогами песок и слежавшаяся пыль, покрывавшая склон оврага, нещадно осыпались, устроив небольшой оползень. Ясур еще долго прислушивался к тихому звуку удаляющихся шагов и шелесту травы. Вскоре он нещадно отругал Фарра за "достойную разжиревшего купчины лень" и «изнеженность», едва не пинками поднял на ноги, и изнурительное путешествие под беспощадным степным солнцем продолжилось.

Теперь Фарр не забывал оглядываться и через полтысячи шагов твердо уяснил: непонятный иноземец целеустремленно топает вслед за ним и Ясуром, даже не пытаясь скрываться. Правда, держался Кэрис на расстоянии полулиги, не подходя ближе, но и отставать явно не собирался. Старик, которому, казалось, были нипочем солнце, пыль и жажда, глухо ругался, сожалел, что нет при себе арбалета или хотя бы простенького охотничьего лука, и вслух грозил прилипчивому «разбойнику» самой страшной смертью, едва лишь тот окажется на расстоянии, достаточном для удара клинком.

На сей раз дорога превратилась для Фарра в истинное мучение, равное страданиям древних святых и страстотерпцев за учение Провозвестника. Ясур без всякой пощады гнал мальчишку вперед, видимо пытаясь оторваться от преследователя. Привалов не было до вечера. Лишь когда перед закатом Фарр осмелился громко возмутиться и заявить, что он сядет прямо здесь и никуда не уйдет до завтрашнего дня, пусть даже в эту часть степи сбегутся все мергейты, обитающие под солнцем, старик смилостивился. Тем более он видел — у подопечного открылась рана на босой ноге, а значит, идти дальше — только калечить мардиба-недоучку. Все может кончиться тем, что царапины загноятся и придется устраивать долгий отдых на несколько дней. В предгорьях, где есть ручьи и можно поохотиться, такая стоянка была бы возможной, но в сухой степи… По оценкам Ясура, шагать до первых отрогов Самоцветного кряжа оставалось еще дня два-три.

Кроме того, Ясур сам отлично понимал — нахальный длинноволосый горец отставать не собирается. Как ему не тяжело переть по выжженной степи в кольчуге, да еще волоча на себе неудобный тюк с поклажей?

Оставив Фарра отдыхать и выделив ему половину маленького бурдючка воды, Ясур отправился за хворостом для костра, избрав для этого единственно верное, по его мнению, направление — в сторону, где последний раз поблескивала звездочкой под светом заходящего солнца серебристая кольчуга. У горцев хорошее зрение, и наверняка Кэрис, увидев, что преследуемые остановились, решил не лезть на рожон и устроил привал на почтительном расстоянии.

Ясур никогда никого не боялся — весь страх перед людьми у него изжился еще в молодости, после войн в закатных областях Саккарема и Халисуне. Тем более старик не мог испугаться этого чужеземца. Кэрис, конечно, не очень высок с виду, но силен… Однако давным-давно в войске солнцеликого Ясур насмотрелся на таких молодых да ранних. Наглости хоть отбавляй, бесшабашной смелости хватит на десятерых, только умения никакого. Если и схватятся за оружие, то любому опытному вояке не составит труда выбить меч или саблю из рук такого, с позволения сказать, «бойца». А потом можно нанести обидный удар или поговорить по душам, растолковать, что лезть не в свои дела нехорошо.

Обшарив склон кургана, возле которого последний раз отирался Кэрис, старик покряхтел, вслух ругнулся и пошел обратно. Чужеземец на глаза не показывался, а что самое главное, Ясур не нашел даже его следов: примятой травы или отпечатков сапог на серой земле…

Поднявшись на вершину сопки, где чернели купы низенького кустарника, Ясур вытащил саблю, привычно попросил у Атта-Хаджа прощения за то, что использует благородное оружие не по прямому предназначению, машинально оглянулся и…

Вечер был очень хорош. Солнце уползло за горы, и теперь половина неба горела яркими желтовато-оранжевыми и пурпурными красками. Ветер переменился прохладные порывы налетали со стороны изрядно приблизившегося кряжа и ласкали опаленную солнцем кожу на лицах. Ясур неудовольствием отметил, что зарево, хорошо видное прошлой ночью на полудне, исчезло, но это не предвещало ничего хорошего. Значит, великая армия степного шада ушла дальше, к рассекающему Саккарем напополам хребту Кух-Бенан или в сторону рек Венца Державы. Получается, что войско солнцеликого отступает.

Осмотрев горизонт, Ясур собрался было ударить острием клинка по жестким колючим веткам, но вдруг замер и, опустив саблю, прорычал:

— Убью мерзавца! Просто убью!

В четверти лиги от одинокой сопки-кургана светился желтый огонек — костер. Именно там, где Ясур оставил заболевшего после целого дня быстрой ходьбы Фарра.

— Проклятый ублюдок! Пусть дэвы сожрут его тело, а душу заберет себе самый вонючий демон Нижнего Мира!..

Ясур скатился к подножию холмика и заспешил на огонь, словно мотылек, узревший лампу во дворе загородного дома. Саблю он так и не вложил в ножны.

Естественно, что на труды Фарра в деле разведения огня рассчитывать не приходилось. Во-первых, рядом с местом, выбранным для ночлега, не росло подходящих кустов, а во-вторых, атт-Кадир не носил с собой огниво. И, конечно же, мальчишка поленился бы самостоятельно обеспечить себя горячей едой и котелком зеленого чая. Значит, потрудился обнаглевший волосатый горец. Ясур решил, что зарежет сначала одного, а потом другого. И вообще, Фарру давно следует задать хорошую трепку. Неужто юнец не понимает, сколь великую ответственность возложил на него Предвечный, доверив хранить истинную веру и Камень из Мед дай?

Быстрым, но тихим шагом, стараясь не спугнуть возможного гостя, Ясур приблизился к костру и вдруг приостановился, вслушиваясь. Фарр, само собой разумеется, вовсю трепал языком с проклятым чужестранцем.

— …Очень хорошая мазь, почтенный. Я никогда о ней не слышал.

— Послушай, хватит называть меня «почтенным». Надоело. Я тебе сказал мое имя, значит, ты должен обращаться ко мне как к Кэрису из Калланмора. А мазь я купил по случаю у аррантов, торговавших лечебными снадобьями в Акко. Слышал про такой город? Это на побережье океана, в Халисуне. Аррантский лекарь говорил, будто мазь заживляет любую рану меньше чем за половину ночи. Особенно если произнести наговор.

— Наговор? Ты владеешь колдовством? В Книге говорится, что колдовство происходит от злых сил, а чудеса — от Атта-Хаджа. И никак по-другому.

— Ты веришь всему, что написано в книгах? Особенно в таких старых, как сборник сурий этого вашего… погонщика верблюдов, именуемого теперь Провозвестником? Я вот читал другую книгу, в которой говорится, будто Эль-Харф был пьяницей, отбил жену у своего хозяина, а все его мудрости, якобы услышанные от Творца Вселенной, давным-давно изложены в преданиях хали-сунцев и джайдов, а потом записаны аррантами.

— Как ты можешь говорить о вещах, истинной сути коих вовсе не разумеешь? прозвучал возмущенный голос Фарра. — Если ты не веришь в наших богов, это твое дело, приноси требы своим! К чему злословить о вере других людей?

— Кто злословит? — Кэрис посмотрел на саккаремца озадаченно. — Это просто другая точка зрения! К твоему сведению, я вообще в богов не верю. Ни в каких. Я знаю, что есть существо, которое люди обычно называют Творцом Вселенной и которое давным-давно устранилось от дел Средней Сферы, в которой обитают люди. Спасибо ему, конечно, за наши с тобой жизни, горячее солнце или холодную воду, однако… Неважно. А те, кого ты называешь богами, есть лишь воплощенные, а чаще бестелесные духи, которым плевать на людей. Кроме того, мне на их месте было бы неприятно когда твое собственное изображение мажут медом, поливают кровью или коптят дымом! У разных людей и народов свои привычки.

— Странно ты говоришь, — ответил Фарр. — В каких трактатах ты вычитал столь богопротивные мысли?

— Подобные знания есть результат большого жизненного опыта и долгих размышлений, — наставительно сообщил Кэрис и добавил: — Ну вот, повязку снимешь утром. Кстати, тебе сейчас нужно много пить, а воды, как я погляжу, у вас маловато. У меня с собой бурдючок с особенным напитком, который в Саккареме не знают. Пивом, называется. Хочешь попробовать?

— Давай… ой, Ясур… А тут Кэрис пришел…

— Вижу, — ледяным голосом ответил старик, шагнув в круг света костра. Быстро все осмотрев, Ясур отметил для себя, что чужестранец — человек весьма деловой и привычный к дальним путешествиям. Способный загореться от любой искры ковыль вытоптан на пять шагов от огня, для костра выкопана изрядная яма, неподалеку валяется огромная связка сушняка, видимо нарубленного заранее. На двух неизвестно откуда взявшихся железных рогатинах подвешен стальной прут с котелком. Вода кипит, а запах листьев зеленого чая и шафрана блуждает в воздухе, вызывая в памяти блаженные, необременительные дни жизни при шехдадском храме. Фарр выглядит немного обескураженным, но сытым.

— Милости прошу, — длинноволосый поднялся с колен, мельком глянув на чистую повязку, облегающую ступню Фарра, и оскорбительно вежливо поклонился Ясуру. — Чай готов. Я поджарил немного мяса из ваших запасов, а у меня в мешке найдется сладкая нуга, сушеные фрукты с сахаром и… Эй, эй, старик, я не буду с тобой драться!

Ясур незаметным кошачьим шагом переместился поближе к Кэрису, выбросил вперед руку с саблей и коснулся острием шеи нежданного гостя. Кэрис стоял так, будто ничего не произошло, и смотрел прямо в глаза сторожу.

— Ты кто такой? — рыкнул Ясур. — Что тебе от нас нужно? Фарр, сиди на месте, не вмешивайся!

— Кто я? Я уже сказал днем, что во многих селениях к закату и полуночи отсюда я известен как Кэрис, сын…

Лезвие сабли еще сильнее прижалось к коже чужеземца, а из царапины выступила капелька крови.

— Повторяю: кто ты такой? — угрожающе вопросил старик. — Я ведь тебя убью не задумываясь. Времена нынче беспокойные, верить первому встречному — то же самое, что самому завязать себе петлю или положить голову под опускающийся топор. Не смотри на меч, не успеешь схватить.

— Ясур, перестань! — Фарр приподнялся на локтях, пожирая глазами наставника. — Он приготовил мне еду, перевязал ногу, специально для тебя варил чай с шафраном. Ты что, с ума сошел?

— Я — нет, — преспокойно ответил Ясур, по-прежнему держа клинок у горла Кэриса. — Добрый человек, я спросил и не слышу ответа.

— Люди моего ремесла обычно именуются наемниками, — прохрипел Кэрис. — Я не причиню ни тебе, ни Фарру ничего дурного. Опусти саблю, сядь, и я все объясню.

— Значит, объяснишь? — прищурился Ясур, превращая свои глаза в щелки толщиной едва в волосок. — Хоро… О, все демоны! Затаптывай костер, быстрее! Да быстрее же!

Кэрис рванулся в сторону огня, вывернул на кострище кипящий котел. Зашипели мелкие угольки, в небо ударил фонтан розовых искр. Ясур, судорожно копаясь в поясе, искал деревянную пластину пайзы, чтобы прицепить ее на грудь. За разговорами они слишком поздно услышали приближающийся топот копыт. Степняки!

— Убери меч! Вообще спрячь его куда-нибудь! Фарр, лежи спокойно и ничего не говори! А ну, тихо!

Огонь так и не успел погаснуть. Желто-багровый свет выхватил силуэты пяти невысоких косматых лошадок и коренастых всадников в четырехугольных мергейтских шапочках. Фарр различил краем уха очень тихий скрип натягиваемой тетивы.

— Удачного пути под взглядом Заоблачных! — заорал Ясур на степном наречии, которое знал достаточно неплохо. Он и сам понял что если первым не подать голоса, лучники начнут стрелять без всякого предупреждения. — Кто здесь?

Всадники подъехали ближе. Ошибки не было — мергейты. Пятеро хорошо вооруженных воинов в темных чапанах. У троих в руках луки. Молчат. Плохой признак.

Ясур выступил вперед и коснулся левой рукой пайзы.

— Охранный знак хагана, — пояснил он. Человек на лошади, как видно, десятник или просто командир разъезда, склонился, молча рассмотрел пайзу и очень нехорошо улыбнулся.

— Ты родом не из Степи, — наконец произнес мергейт. — Ты стар и однорук. Почему на твоей одежде знак тысячи Непобедимых?

Ясур понял, что проиграл. Сейчас пронзят стрелами…

В то же мгновение в тишине коротко свистнули метательные ножи.

Только потом, под утро, пожилой сторож понял, отчего столь сильно удивился: в руках, на поясе или перевязи Кэриса не было никаких ножей. Кинжал висел, это точно, меч валялся поодаль, рядом с Фарром, а вот ножи… Откуда они взялись?

Рассуждать о загадочном появлении спасительного оружия времени не оставалось, хотя бы потому, что началась драка. Ножи Кэриса сделали свое дело — трое степняков с луками повалились из седел, и опасность, грозившая от стрел, исчезла. Теперь силы уравнялись — двое на двое. Фарра в расчет можно было не принимать, хотя он, шипя от боли в ноге, схватился за валявшийся у кострища изогнутый кинжал Ясура.

Старик все сделал правильно — саблей отвел в сторону удар и, когда мергейт-десятник на мгновение потерял равновесие, зацепил его острием клинка по бедру и левому боку. Рана оказалась неглубокой, но болезненной. Степняк выпустил поводья лошади, зажимая ладонью длинную царапину, вместо того чтобы рвануть с места, отъехать на несколько десятков шагов и взяться за лук. Ясур сделал несколько обманных движений, запутывая противника, и наконец аккуратно ударил его в шею. Хороша схватка! Больше походит на убийство. Всадник совершенно точно не имел никакого представления об искусстве боя с пешим противником и не умел владеть саблей. Не такие уж и страшные эти мергейты…

Оглянувшись, Ясур с изумлением узрел крайне любопытную сцену. Кэрис непонятно каким образом выволок второго уцелевшего степняка из седла, коротко и громко хакнул, отгоняя лошадь в сторону, а сам учинил с доблестным воителем армии Гурцата весьма странный поединок. Едва не брызжущий слюной от ярости мергейт наскакивал на играющего отнюдь не длинным кинжалом Кэриса, который перекидывал узкий обоюдоострый клинок из руки в руку, успевая изящно отводить в пустоту мощные, но бестолковые сабельные удары. Кинжал порхал в его ладонях, словно птица с узким железным клювом. Рассмотреть движения горца было практически невозможно — слишком быстры. Вдобавок Кэрис успевал добавлять на мергейтском степном наречии:

— Нет, неверно… Кто так бьет? Тебя чему-нибудь учили, узкоглазый? Опять не попал, извини… Вот, уже лучше!

Ступни необычного горца не двигались, торс также оставался неподвижен. Работали одни только руки. Красиво, ничего не скажешь. Ясур с крайним неудовольствием подумал, что, успей он всерьез схватиться с Кэрисом до появления мергейтов, его собственного умения точно не хватило бы для победы. Справиться с таким ловкачом крайне трудно. Да вы посмотрите, он играет с низкорослым степняком, будто кот с покалеченной ящерицей!

— Будет! — провозгласил Кэрис, когда сабля вновь коснулась лезвия его кинжала, и руку мергейта самым удивительным образом повело в противоположном удару направлении. — Уж прости, ты мне надоел. Катись к своим Заоблачным!

Пока степняк в который уж раз заносил изогнутый полумесяцем клинок для удара, Кэрис легонько взмахнул ладонью и с преувеличенным огорчением вздохнул, наблюдая, как противник валится в сухую траву. Брошенный кинжал вошел точнехонько в правую глазницу мергейта, тот не успел даже понять, от чего умер.

— Исключительно полезный вечер, — бесстрастным голосом сообщил Кэрис, не обращаясь напрямую к Фарру или Ясуру, а будто разговаривая сам с собой. — Пять лошадей, три для нас, одна для поклажи и одна заводная. Луки опять же… И в седельных сумках у мергейтов наверняка обнаружится что-нибудь интересное. Хорошо, что эти недотепы решили взглянуть, кто жжет костер в их собственной степи.

— Умелец, — буркнул Ясур, смерив Кэриса тяжелым взглядом. — Ладно, потом поговорим. Идем коней ловить. Фарр, сиди спокойно, справимся.

— Не смотри на меня голодным волком, уважаемый, — волосатый рубака улыбнулся Ясуру. — Твой образ мыслей понятен насквозь: настоящие воины, мол, никогда не издеваются над противником, не позволяют себе устраивать с ними игру вроде той, которую ты видел, а убивают сразу… Да пойми, уважать такого противника — значит не уважать самого себя. Может, эти узкоглазые хари могут обставить меня в стрельбе из лука, но сегодня у меня сложилось впечатление, что все, — Кэрис размашистым жестом длинной руки обвел пять трупов и, шагнув вперед, наклонился да вытащил из черепа убитого степняка свой кинжал. Вытер окровавленное лезвие о чапан мертвеца и бросил обратно в ножны, — что все эти несчастливцы впервые взяли в руки саблю только сегодня перед закатом. И, понятное дело, поплатились. А вообще-то я человек не злой. Кстати, Ясур, выкини свою пайзу. Она не пригодится, слишком приметная.

— Умелец, — недовольно повторил сторож, качая головой, и, сплюнув, направился в темноту, где похрапывали и глухо перестукивали копытами косматые лошадки мергейтов. — Не стой столбом, помоги.

Фарр сидел ни жив ни мертв. В Шехдаде он достаточно насмотрелся на кровь, трупы и следы необъяснимых зверств степняков, однако настоящее убийство видел первый раз в жизни. Да еще такое… За время пятидесяти ударов сердца Ясур и Кэрис положили пятерых, а последний отправил в бесконечное странствие за пределы мира живого человека с шуточками да прибауточками. Фарр старался не глядеть на мертвецов и огорченно думал о том, что дело могло обойтись оиром: воины армии хагана наверняка прислушались бы к словам Ясура и оставили путешественников в покое. Или все-таки их надо было убить?

Лошадей изловили и стреножили, Ясур приволок к кострищу снятые с седел сумки, а Кэрис, насвистывая веселенькую мелодию, без всякой тени брезгливости на лице принялся оттаскивать убитых подальше, в густую траву.

— Горячего чая сегодня больше не будет, — сообщил он, вернувшись. Обойдемся без костра. Где пять мергейтов, там и полсотни. Если заявится крупный отряд и найдет своих нукеров в настолько неприглядном виде, нам не поздоровится. Поедем прямо перед рассветом, еще затемно.

— Мы что, тебя с собой звали? — опять насупился старик. — Шел бы ты своей дорогой, а?

— Моя дорога, — кашлянул горец, подсаживаясь к Ясуру, осматривавшему на предмет какой-никакой добычи грязные сумки степняков, — лежит… э-э… к закату и полуденному закату. К горам. Следовательно, пока нам по пути. А в будущем — посмотрим,

Глава девятая. Сражение при Мельсине

— Если вашему величеству будет угодно, я немедленно отправлю в Нарлак срочную депешу, и…

— Нашему величеству угодно! Забери вас морской демон, Трайс! Неужели вы не понимаете, что спокойствие вашей державы под угрозой! Не сочтите за обиду, но я перестаю верить в легенды о крепости и нерушимости нарлакских клятв!

— Ваше величество, сие изреченное в горячности оскорбление не имеет ничего общего с истинным положением дел…

— Уходите, эрл Трайс. Я недоволен сегодняшним разговором. И передайте вашему кенигу такие слова: "Спустя десять седмиц степные бунчуки будут развеваться на улицах городов Нарлака, если мы не остановим пришедшую с равнин восхода напасть".

— Будет исполнено, о шад.

Посланник нарлакской державы в соответствии с этикетом отступил на пять шагов, поклонился солнцеликому Даманхуру и быстро вышел из приемной залы. Шад Саккарема, что было для него крайне необычно, выругался и, окликнув немого слугу-мономатанца, приказал принести еще вина.

— Энарек, ты где? Сиятельный эрл, это дерьмо помоечной кошки, забеременевшей от дэва, соизволил отбыть. Энарек?

Из-за плотной темно-зеленой ширмы с вышитыми на ней дикими птицами и яркими водными цветами неслышно выбрался худощавый и скромно одетый человек. Он огладил ладонью клиновидную редкую бородку, зачем-то оглянулся и тихо сказал:

— Господин, твое огорченное сердце слишком часто прибегает за утешением к соку виноградной лозы. Не стоит так много пить. И уж вовсе не следует употреблять слова, недостойные наместника Атта-Хаджа и его Провозвестника.

Даманхур в самом деле выглядел усталым. У сравнительно молодого и сильного человека, безраздельно владевшего самым огромным государством материка, появились коричневатые круги под глазами, борода не была причесана и умащена благовониями, и даже крупный зеленый камень на богатом тюрбане смотрелся как-то тускло. Шад чувствовал себя дурно, ему постоянно хотелось пить, последний раз он плотно покушал целых четыре дня назад, а в последующие дни забивал чувство голода вином и удивительным напитком, специально приобретаемым для государя смотрителем дворцовой кухни у не желающих покидать Мельсину сегванских торговцев. Беловолосые бородачи с полуночи именовали сие мерзкое (по мнению испробовавшего напиток главного кухаря) пойло жидким хлебом и варили его из ячменя да солода.

— Возможно, — согласился Даманхур. — Что еще остается делать? Я вчера посетил главный храм Богини, приносил жертвы Атта-Хаджу, добиваясь ответа: неужели предреченный в Книге конец мира пришел именно в мое правление?

— Если это так, — вкрадчиво начал глава Государственного совета, — то шаду следует вести себя достойно пред ликом Предвечного… и своих подданных. А если нет — то и оснований для беспокойства не существует. Это всего лишь еще одна война. Большая, тяжелая и кровопролитная. Слишком кровопролитная.

— Твоя правда, Энарек. — Шад, однако, вытянул руку и, забрав с принесенного мономатанцем блюда кубок с вином, сделал жадный глоток. — Кого сейчас мне следует принять и выслушать очередную порцию пустых обещаний?

— Светлейшего центуриона Гермеда, посла царя аррантов. У него хорошие новости, господин. Будь с ним приветлив.

Энарек снова отошел в дальний конец зала и исчез за ширмой, притаившись. Приказ шада обязывал его негласно присутствовать во время каждого разговора своего повелителя с иноземными посланниками.

Даманхур грозно сверкнул глазами на вечно молчаливого чернокожего, и тот, уяснив, что от него требуется, дважды ударил в гонг, стоявший поодаль от укрытого меховым покрывалом кресла шада. Тяжелый гудящий звук был услышан стражей, окованные золотом двери бесшумно растворились, и безразлично-торжественный голос десятника личной охраны провозгласил:

— Благородный Гермед Аррантский к солнцеликому и величайшему повелителю шаданата Саккарем!

Упомянутый «повелитель» недовольно поморщился и потер ладонью тревожащий болью правый висок. Даже в столь тяжелые времена прислуга дворца не могла отказаться от условностей, громких воплей и велеречивых фраз, скромно именуемых этикетом. Даманхур пару дней назад вообще намеревался запретить съедающую драгоценное время и его силы излишнюю торжественность, но не смог обороть силу традиций. Древние уложения и правила иногда становятся куда могущественнее самого великого государя.

— Приветствую тебя, царственный!

За что шаду нравился Гермед, так это за деловитость. Образованный и высокоученый аррант неплохо разбирался в людях, умел чувствовать их настроение, а потому всегда знал, как следует говорить с Даманхуром. Сейчас Гермед произнес обычные вежливые слова быстро и негромко, а вместо поклона приветствовал шада по-аррантски, вытянутой вверх и чуть в сторону правой рукой. Взгляд посланника, перехваченный Даманхуром, был вопросительным.

— Говори, — без предисловий проворчал шад. Действительно, Гермед, в отличие от напыщенного гуся из Нарлака, выглядел неплохо. Обычную белую тогу с красной оторочкой сенатора он сменил на едва закрывающую колени тунику, поверх которой сиял красивый и легкий доспех: повторяющий форму тела металлический панцирь с золотой и серебряной гравировкой да еще пурпурный плащ. Короткий прямой меч, согласно распоряжению Энарека, стража у Гермеда не отобрала. Аррант был редким чужеземцем при дворе Мельсины, которому доверяли почти полностью.

— Десять триер, вызванных из Аланиола и Лаваланги, как мне известно, ныне обогнули Дангарский полуостров, государь, — доложил посланник, безмятежно глядя в глаза Даманхуру. — Корабли везут пять панцирных центурий, баллисты и горшки с аррантским огнем. По моим расчетам, они прибудут в Мельсинский порт завтра утром. Я сожалею, но перебросить через пролив между материком и Аррантиадой два легиона, как ты просил, о царственный, мы сможем лишь спустя седмицу. Для сбора столь крупного экспедиционного корпуса требуется время.

— Я понимаю, — удовлетворенно кивнул Даманхур. — Сколько? Я имею в виду, как много золота должна выделить казна шаданата на содержание прибывающих войск и оплату… ваших трудов?

— Голубиная почта, — кашлянул Гермед, — принесла мне известия от басилевса и Сената. Аррантиада предпочитает не золото. В обмен на нашу военную помощь мы просим разрешения на колонизацию побережья Вечной Степи и передачу под наше управление двух портов в Халисуне. Также Сенат просит тебя, царственный, вернуть некоторые привилегии аррантским купцам и по окончании войны навечно снизить налог с продаж на четверть десятины…

Даманхур некоторое время не отвечал. Он признался себе, что ожидал гораздо большего: аррантский басилевс и заправляющий в островном государстве Сенат из выборных аристократов вполне могли потребовать возвращения всех бывших колоний на территории Саккарема или столь гигантскую сумму в золоте, что на нее можно было бы скупить с потрохами всю Мономатану и Шо-Ситайн в придачу. Поскромничали Великолепные.

Разумеется, шад готов был согласиться немедленно. Однако, если сразу скажешь «да», потеряешь уважение, и Гермеду в тот же момент станет ясно: Саккарем в отчаянном положении.

— Один порт в Халисуне, — хрипло проговорил Даманхур. — Только один. Ставить свои поселки на степном побережье вы сможете лишь в ста лигах к полуночи от рубежей Саккарема, а там дальше хоть до Лисьего полуострова или земель морских вельхов. С налогами поступим так: я согласен на четверть отступного, но, скажем… до конца моего царствования.

— Это значит навсегда? — улыбнулся Гермед. — Каждому в Саккареме известно, что шад будет жить вечно…

— Хорошо, на двадцать лет, — выдавил Даман-хур, изредка поглядывая на широкую зеленоватую ширму. Из-за нее не поднималось незаметного дымка благовонных палочек, условного знака Энарека, — едва появится дым, значит, предложение следует отвергнуть. — Ты слышал, что я сказал.

— Центурии перейдут в твое распоряжение уже завтра.

Эти слова Гермеда означали согласие. Шад едва не потянулся снова к сосуду с вином, но вовремя одумался: пить вино при посланнике означало уронить свое достоинство. Помощь непобедимой и могучей Аррантиады была выторгована буквально за истертый медный сиккил. Без сомнения, хитрые островитяне скрыли где-то в договоре тайный подвох, ибо помогать задешево — не в их традициях, но сейчас, прямо сегодня, поддержка необоримой пехоты аррантов требовалась Мельсине, как никогда.

Со стороны суши, с заката, восхода и полуночи, столицу Саккарема обложило неисчислимое воинство мергейтов. Ученые мужи, наблюдавшие по приказу Даманхура со стен города за противником, сочли, будто степняков не меньше пятидесяти тысяч. Самая огромная армия, когда-либо противостоявшая Саккарему. Вернее, только ее часть. Остальные мергейты продолжали разорять Табесин, шли к перевалам, ведущим на Дангару, и собирали силы на восходной границе Междуречья.

Это было не просто великое воинство. В Мельсине армию Гурцата называли тьмой. То есть числом, неподвластным человеческому разуму.

Но разве спасут некогда блистательный Саккарем несколько сотен аррантских панцирников? Возможно, с их помощью удастся отстоять Мельсину, но изгнать степную тьму обратно, на породившие ее дальние и чужие равнины?.. Наверное, нет.

* * *

По считающемуся весьма авторитетным мнению аррантских военных историков и многоученых градостроителей, навещавших Саккарем прежде, столица империи шадов являлась крепостью, неприступной с суши и с моря. Стены, окружавшие девять холмов Мельсины, высотой своей превосходили любые укрепления, возведенные в цивилизованных странах Восходного материка, хотя, конечно, не могли соперничать по протяженности и красоте отделки с городами Благословенного Острова. Но если арранты защищали свои города крепостным валом, более отдавая дань традициям, нежели по насущной необходимости (врага на своей земле островитяне не видели уже много сотен лет, а редкие и чаще всего неудачные набеги сегванских дружин за серьезные нападения не считались), то белая стена Мельсины служила своему прямому предназначению. В ученых коллегиумах Нарлака, Аррантиады или отдаленной Аша-Вахишты поговаривали, будто Мельсина сильнейшая крепость мира.

Вероятно, это утверждение было вполне правомерным. С моря город прикрывали несколько фортов, выстроенных на островах Залива Богини, один из предков шада Даманхура приказал пригнать к морским подступам Мельсины несколько кораблей с песком и камнями, а потом затопить по сторонам от фарватера да еще намыть песчаные дюны. Фарватер, ведущий к порту, был широк, однако извилист, и тонкости кораблевождения по нему знали одни лишь специально назначаемые и преданные шаду лоцманы. Вздумай нахальные сегваны, арранты или другие морские воители подойти к берегам саккаремской столицы, их корабли непременно сели бы на мель, а затем установленные в островных фортах баллисты забросали бы противника камнями или горшками с горящей смолой. Хотя сегванским ладьям никакие мели препятствием не станут…

Долгую осаду с суши Мельсина выдержала бы без особых трудностей. В городе имелось множество складов продовольствия, столица шаданата, в отличие от многих других городов, стояла не на реке или в ее устье, и пресную воду для жителей добывали из многочисленных родников на холмах и колодцах, встречавшихся едва не на каждой улице.

Так как город располагался на возвышенности, атакующие находились в более невыгодном положении — им приходилось двигаться по склону снизу вверх под постоянным градом камней, летящих со стен, под ливнем стрел и потоками горящей смолы. Двенадцать ворот Мельсины, каждые из которых имели свое название, посвященное либо сторонам света, либо же архитектурным особенностям, великолепно защищались могучими надвратными башнями и выступавшими обок бастионами, нависавшими над ведущей в город дорогой.

Мельсина неприступна! Любой, осмелившийся явиться к белым стенам столицы Золотого Трона, неминуемо погибнет. Давно минувшие войны со всей ясностью доказали эту непреложную истину.

…Солнцеликий шад Саккарема Даманхур, восьмой сын шада Бирдженда, восседал в принесенном из комнаты командира воинов стражи кресле и с тоской поглядывал на простершуюся под Синей башней равнину. Даманхур, следуя настоятельным рекомендациям дейвани Энарека, впервые за много дней покинул дворец и лично осмотрел укрепления столицы. Приунывшие было защитники города, что простые воины, что офицеры стражи и куда более старшие чины вдохновились, узрев возлюбленного владыку, — шад прибыл одетым в доспех, с саблей на поясе и в сопровождении только одного десятка личной охраны. Выглядел Даманхур не слишком хорошо, но его несколько изможденный вид списали на неотложные государственные заботы, коими государь был отягощен день и ночь, да на слухи про неожиданную хворь, не иначе как насланную нечестивыми шаманами степняков.

У подножия Синей башни Даманхура встречал его любимый младший брат Хадибу, уже вошедший в песни и легенды герой войны с меорэ, наголову разгромивший незваных пришельцев в Степи и на восходном побережье Саккарема. Теперь по распоряжению шада молодой Хадибу командовал обороной Мельсины.

— Рад приветствовать богоподобного владыку! — Хадибу склонился перед сошедшим с седла белого жеребца шадом. Даманхур, не обращая внимания на свиту брата, только кивнул, ухватил Хадибу за локоть и потянул за собой к лестнице, ведущей на башню. В другие времена настолько явное неуважение к этикету могло бы обидеть саккаремского принца и сопровождавших его тысячников, однако сейчас мало кто обратил внимание на небрежение шада.

— Все мне покажешь, — сказал Даманхур брату — Слышал последние новости? Я отсылал к тебе гонца.

— Да, господин.

По меркам Саккарема Хадибу был совсем молод — всего двадцать пять лет. Но принц, который до рождения сына Даманхура сам являлся наследником Золотого Трона, уже успел себя прославить. Даже завистники и недоброжелатели из числа ближайших родственников, придворных или армейских десятитысячников вынужденно признавали: у Хадибу, бесспорно, наличествует выдающийся талант полководца, а сам принц до неприличия скромен и необидчив. Его молниеносная конная атака на почти бесчисленную армию меорэ три года назад справедливо считалась одной из вершин военного искусства, а экспедиция в Степь, когда объединившиеся на короткое время армия Саккарема и конница мергейтов сбросили большинство незваных гостей из-за моря обратно в волны океана и загнали на пустынный Лисий полуостров, принесла Хадибу известность на всем материке и бесконечные милости шада.

При всем том Хадибу, в отличие от других братьев Даманхура, никогда не рвался к власти и Золотому Трону, вполне довольствуясь должностью командующего непобедимой кавалерией Саккарема и подаренными шадом землями на полудне Междуречья. Злые языки заглазно именовали Хадибу Ходячей Добродетелью и не переставали твердить, что в тихом омуте дэвы водятся. Так оно, наверное, и было, ибо слухи о распутности брата шада иногда приобретали устрашающие размеры, но никогда не имели под собой реальных подтверждений. Каждый во дворце знал, что Хадибу увлечен дочерью какого-то аррантского сенатора, отсылает сей девице в Лавалангу безумно дорогие подарки и плохие стихи собственного сочинения, а сама гордая аррантка даже видеть не желает "варвара из Саккарема". Хотя подарки обратно возвращать не изволит.

— Сейчас их пятьдесят тысяч, — тихо говорил Хадибу шаду, когда они двигались вверх по винтовой каменной лестнице, проложенной внутри башни. Предполагаю, что через несколько дней подойдет еще тумен или два. Такими силами Мельсину не взять.

— Да? — Даманхур остро взглянул на брата и тут же опустил взгляд. — У меня плохое предчувствие, Хадибу. Твоя слава несколько померкла после битвы при Эль-Магаре…

Хадибу замолчал. Неслыханное поражение, нанесенное мергейтами полторы седмицы назад его кавалерийскому корпусу, вызвало множество кривотолков и едва не послужило причиной паники в столице. Лучшие десять тысяч конников, составлявших Золотую кавалерию шада и набранных из младших сыновей самых знатных родов Саккарема, были полностью уничтожены неподалеку от городка Эль-Магар, что стоял в двух переходах от перевалов кряжа Кух-Бенан. Мергейты заманили Хадибу и его командиров в ловушку, ударили одновременно с трех сторон и, прежде чем солнце успело исчезнуть за горизонтом, "сотня сотен" преданных Даманхуру, как псы, кавалеристов перестала существовать. Сам Хадибу спасся лишь чудом, дарованным Атта-Хаджем, и привез в готовящуюся к осаде Мельсину безрадостные вести.

— Я просил тебя, солнцеликий, после поражения о самой суровой каре. — Брат шада смотрел себе под ноги и говорил медленно, будто нехотя. — И готов принять ее по одному лишь твоему слову.

— Тебе, конечно, можно отрубить голову, — хищно ухмыльнулся углом рта Даманхур. — Но кто станет воевать?

— Ты спрашивал о новостях, о шад? — Хадибу благоразумно предпочел сменить тему разговора. — Я не могу сказать, что меня утешил гонец, которого ты прислал. Все очень плохо. И, на мой взгляд, скоро станет еще хуже.

Даманхур и сам прекрасно знал об этом. Весь центральный Саккарем захвачен мергейтами, степная зараза распространяется дальше на закат, более двадцати крепостей сдались или сожжены огненными стрелами завоевателей. К счастью, Удалось спасти большую часть армии — конница под прикрытием не особо сильной саккаремской пехоты и корпуса наемников ушла на Дангарский полуостров. Последние полегли практически все, но в Дангаре сын шада и наследник трона Абу-Бахр продолжает собирать огромную армию наемников из самых разных частей света.

Теперь, как сообщалось в донесениях голубиной почты или гонцов, кружными путями добиравшихся в Мельсину, несколько степных туменов встали лагерем на левом берегу Дийялы и, видимо, ждут приказа хагана о вторжении в Междуречье, готовя плоты и захватывая в приречных городках любые суда. Правитель Междуречья, светлейший эмайр Абд-эль-Каззас, вывозит ценности и людей с берегов реки в сторону границ Дангарского эмайрата. Тысячи беженцев. Возможно, десятки тысяч. Катастрофа.

Шад, неотступно сопровождаемый братом и неслышными, но чуткими телохранителями, ступил на верхнюю площадку Синей башни, на несколько мгновений прикрыл глаза ладонью от яркого солнечного света, а затем осмотрелся. За его спиной лежала благословенная Мельсина, расцвеченная синими и изумрудными куполами храмов, золотыми и пурпурными пятнами крыш бесчисленных дворцов и кудрявой садовой зеленью. За городом к полудню наливался лазурью океан. Столица, как всегда, представала во всем своем великолепии.

А впереди стлался под злым полуденным солнцем по равнине серовато-черный дым, полыхали оранжевым язычки пламени — мергейты жгли предместья столицы — и бурой мглой ползли по земле Саккарема конные сотни. Главный лагерь степняки разбили немного правее, точно напротив Полуденных ворот столицы. Там виднелись грязно-белые шатры, множество костров и чувствовался доносимый ветром мерзкий запах. Этакая помесь вони гниющих трупов, немытых человеческих тел и прокопченной баранины. Куда ни кинь взгляд, земля заполнена, захвачена, испоганена дикарями, явившимися с равнин Вечной Степи.

— Завтра или сегодня ночью прибудут корабли аррантов, — сказал, не оборачиваясь, Даманхур. Шад знал, что Хадибу его слышит. — Сделаем вылазку. Аррантские пешие центурии щитоносцев под прикрытием наших конных сотен сметут этот лагерь, будто пушинку. Потом отступим в город. Главное — причинить степнякам возможно больший урон. Хадибу, почему твои лучники бездействуют?

— Слишком большое расстояние, — тихо ответил брат шада. — Они вовсе не дураки, эти мергейты. Знают, что стрелы не долетят больше чем на пятьсот-шестьсот шагов. Баллисты бьют всего на тысячу шагов, смею напомнить.

— Принесите кресло, — приказал Даманхур. — Я хочу отдохнуть.

Впервые за полтора десятка лет своего правления шад не знал, что предпринять. Безусловно, Мельсина выдержит осаду, сколь долго она бы ни продолжалась. Иссякнет продовольствие — Энарек сделает закупки у союзников, да и в Дангаре, отделенной от коренных земель малопроходимыми горами, можно будет позаимствовать. Накопленная тремя десятками поколений саккаремских шадов казна почти неистощима. Почти… Как только нарлаки, арранты или сегваны окончательно поймут, что Саккарем гибнет, их купцы взвинтят цены до совершенно немыслимых пределов. Любой наемник начнет запрашивать за свою жизнь и меч такую сумму, что обойдется дороже конной сотни.

"Если я не смогу убедить кенига Нарлака, нардарцев и даже галирадских дикарей с полуночи в том, что наши государства столкнулись с невероятной угрозой, конец всем, — подумал Даманхур, блуждая взглядом по разоренным окрестностям Мельсины. — Мергейты ураганом пройдут по всем землям, столкнут с насиженных мест другие народы, как проклятые меорэ столкнули их самих… И что потом? Всеобщая война? Конец мира, предреченный Эль-Харфом? Хотелось бы знать, что движет степняками, кроме жажды богатства и новых земель?"

— Господин, — тихо позвал Даманхура Хадибу и осмелился дотронуться до плеча шада. — Тебя хотят видеть светлейшие эрлы Лауры, посланники Нардарского конисата. Они у подножия башни. Пригласить?

— Зови, — вздохнул шад. — Пускай посмотрят, что ждет их города, если мы не остановим мергейтов и их сумасшедшего хагана. Зови.

Даманхур с симпатией относился к двум молодым представителям Нардара маленького, но сильного княжества, расположившегося на закатном склоне Самоцветного кряжа. Оба младших Лаура не были столь опытны и умудрены жизнью, как Гермед Аррантский, но в то же время не имели и сотой доли заносчивости, хитрости и лицемерия нарлакского эрла Трайса. Будучи в составе небольшого посольства, отправленного конисом Юстинием в царственную Мельсину, братья Лауры достойно и с присущим северянам спокойствием оберегали интересы своей страны, никогда, наподобие того же самого Трайса или послов Аша-Вахишты, не вмешиваясь в местные интриги. Они наблюдали за жизнью при саккаремском дворе, учась искусству "большой политики", да частенько принимали участие в охотах и ратных потехах, что устраивались мельсинскими придворными и военными.

Верховодил в посольстве Хенрик, который, по его собственному утверждению, появился на свет раньше своего брата-близнеца на целых полоборота клепсидры. Младший, Асверус, казался более робким и обычно молчал, во всем слушаясь Хен-рика. Похожи они были неимоверно, только Хенрик обрезал волосы коротко и обладал чуть более резкими чертами лица.

Нардарцы предстали перед шадом немедленно по приглашении. Одеты богато, по моде своей страны. Однако, в отличие от Гермед а, не выставляют напоказ доспехи. Аррант явился к Даманхуру в панцире и шлеме, всем своим видом говоря: "Если пришла война, то и я буду одеваться как воин". Однако опытный взгляд Даманхура рассмотрел, что узкие кафтаны братьев несколько топорщатся на плечах — значит, броню все-таки надели.

— Приветствуем солнцеликого повелителя сей прекрасной страны. — Хенрик Лаур куртуазно склонился перед Даманхуром, и Асверус тенью повторил его движение. — Можно ли позволить себе осведомиться о здоровье вашего величества?

— Страна уже не столь прекрасна, как раньше, — вздохнул шад, кивком отвечая на приветствие. — И наше здоровье не лучше. Благородный Хенрик, я уже несколько раз намекал, теперь скажу прямо: оставьте этикет для лучших времен. Говорите проще.

Нардарец, даром что молод да зелен, мгновенно понял.

— Мы, ваше величество, хотели бы немедля отбыть из Мельсины, — просто сказал он. — Судя по последним новостям с полуночи, Нардарский конисат вскоре столкнется с армией завоевателей лицом к лицу. Я считаю себя обязанным защищать свое государство с мечом в руке. Если государю будет угодно, посланником при твоем дворе останется Асверус.

— Это приказ вашего отца? — поинтересовался Даманхур. — Или личное желание?

— Желание, — коротко отозвался Хенрик. — Вестей из Нардара мы не получали уже несколько седмиц.

— И как ты, благородный эрл, собираешься добраться до пределов конисата? Путь по суше перерезан, и, даже если у тебя хватит умения проскользнуть через кольцо осады, дорога на полночь окажется беспримерно опасной.

— Морем, господин. Из Мельсины в Дангару, затем в Акко Халисунский, а далее через пустыню к границам Нардара.

— Полный месяц пути, — покачал головой шад и, немного поразмыслив, ответил: — Я вас не отпускаю. Либо принесите мне депешу светлейшего государя Юстиния с просьбой об отзыве послов, либо оставайтесь в Мельсине. У меня нет желания разрывать отношения с вашим княжеством. Кроме того, Хенрик, вы должны знать, что мергейты пока не вступили даже в Междуречье, которое отделяет их армию от Нардара. Непосредственной угрозы вашей стране пока нет.

— Но, ваше величество!.. — с отчаянием в голосе начал Хенрик.

— Наше величество настаивает, — отрезал Да-манхур. — Господа, вы собираетесь со мной поспорить? С шадом Саккарема?

— Государь, — младший Асверус выступил вперед. — Мы подчинимся любому твоему приказу до той поры, пока не придут вести из нардарской столицы. Однако мы хотим сражаться!

— В этом вы вольны, — хмыкнул Даманхур. — Гляньте на равнину.

Жирный тяжелый дым стлался над окрестностями Мельсины, ветер с моря уносил клубы к полуночному горизонту, чуткое ухо могло расслышать вскрикивания степняков и треск пожаров… Хенрик, внимательно обведя взглядом копошившихся под стенами Мельсины мергейтов, неожиданно вытянул руку, указывая на главный лагерь врага.

— Посмотрите, государь! Дикари выстроили круг кибиток! Сделать вылазку, все сжечь!

— Завтра на рассвете, — коротко ответил шад, — когда прибудут аррантские пехотинцы. Мы думали о вылазке. Вы ничего другого, господа, не замечаете? Там, внизу?

Хенрик безбоязненно перегнулся через открытую бойницу и самым пристальным образом изучил округу мергейтского лагеря. Затем отошел и повернулся к шаду:

— Кажется, они что-то строят?

— Что-то? — повысил голос Даманхур. — Основания осадных башен, вот что! Через несколько дней башни будут закончены, и тогда осада выродится в штурм. Дикари наняли где-то мастеров или используют пленных, под страхом смерти заставляя их сооружать осадные машины, про которые мергейтам доселе было неведомо! Все надежды Саккарема возлагались на неприступные города, способные держать противника под стенами до бесконечности… Теперь у степняков имеются строители, нужный материал, взятый от разбитых домов… Война поворачивается по-другому. Вылазка состоится, это я обещаю. Мы разрушим их лагерь, сожжем башни, а затем снова укроемся в городе.

— Ваше величество! — Хенрик опустился на колено перед шадом. — Могу ли я принять участие в грядущей битве? Мой меч уже давно просится из ножен!

"Юнцы!.. — подумал Даманхур. — Какой ужас, когда-то и я был таким… Их убьют или покалечат, а что потом я напишу конису Юстинию? Твои сыновья, о царственный брат, желали прославиться и доблестно пали, защищая Мельсину? Хотя… Если запретить, сбегут сами. Братья Лауры — подданные другого государя, я могу приказать им лишь исполнять свои обязанности посланников, но не имею права ограничивать свободу".

— Ты владеешь аррантским оружием? — вопросил шад, не глядя на Хенрика. Взор повелителя Саккарема блуждал где-то в небесах, меж редких белых облаков, изредка наползавших на золотой лик солнца. — Я имею в виду, знакомы ли тебе основы построения аррантской черепахи работы с квадратным щитом, тяжелым копьем и коротким мечом?

— Безусловно, о шад, — кивнул Хенрик. — Первое, чему учат мальчиков в Нардаре, — военному искусству любых народов. Настоящее оружие я взял в руки в возрасте пяти лет…

— Я скажу о тебе аррантскому центуриону, — пообещал Даманхур. — Думаю, после моей просьбы он возьмет тебя в панцирную фалангу на время вылазки. С одним условием: благородный Асверус останется в Мельсине. Я не могу подвергнуть опасности жизни обоих посланников Нардара и сыновей вашего царственного отца. Пусть и младших.

— Благодарю тебя, государь.

Когда слегка обнадеженные и повеселевшие Лауры ушли, Даманхур еще долго сидел в одиночестве на верхней площадке Синей башни и размышлял. Безмолвные телохранители, стоявшие возле дверей и бойниц, не тревожили шада. Повелитель Саккарема предпочел развернуть кресло спинкой к бойницам и теперь смотрел на город. Мельсина по-прежнему была спокойна, величественна и несокрушима. Вкруг летящего над столицей золотого купола Башни Газзала шныряли белые чайки.

"Странные эти Лауры, — подумал Даманхур. — Да, я понимаю, что горячность молодости всегда остается таковой у детей самых разных земель, но… Интересно другое: почему Асверус кажется не тем, за кого себя выдает? Почему младший Лаур не стал протестовать, когда я отказался послать его в битву, а Хенрик молчаливо согласился с моим приказом? И походка у Асверуса другая, да и сложение не такое крепкое, как у старшего… О Предвечный Атта-Хадж, о чем я думаю? kакая ерунда по сравнению со всем, что происходи на землях моих отцов! Надо бы позвать Энареке. Дейвани должен был получить депеши из Дангары и известия от десятитысячника Эль-Джабди. Хотелось бы знать, успел Эль-Джабди увести остатки конной армии в Д ангару или, приняв новый бессмысленный бой, положил всю уцелевшую кавалерию этого несчастного государства?"

День подходил к концу, наливающийся багровым диск солнца нисходил к спокойным водам Полуденного океана. Шад Даманхур, привстав, наблюдал за морем. Его глаза, видевшие вдаль гораздо лучше, нежели вблизи, различили на ровной синевато-зеленой глади моря десяток светлых точек. Боевые триеры аррантского басилевса показались из-за горизонта и двигались в сторону Мельсины.

"Надеюсь, Гермед сдержит слово. — Даманхур, сощурившись, вглядывался в бесконечность океана. — И через седмицу нам на помощь придут аррантские легионы. О, Отец Атта-Хадж, сколько золота придется отдать царю Вековечного Острова! Но без его помощи Саккарем никогда не изгонит… этих… этих чудовищ! Спаси нас. Предвечный!"

Возле тщательно охраняемого личной гвардией шада причала покачивался большой двухмачтовый многовесельный корабль. Его капитан был готов поднять паруса немедленно. Быстроходная галера, купленная в Лаваланге специально для владыки Саккаремского шаданата, могла в любой момент отчалить и выйти в открытый океан. Однако капитан не особо ждал к себе на борт царственного гостя. Мельсина неприступна. Это знали все, начиная от самого дикого сегвана и заканчивая аррантским басилевсом.

* * *

Рассвет следующего дня застал царственного шада спящим на небольшом, обитом бархатом диванчике, выставленном в расположенном сразу за Оружейной залой висячем садике. На широких и прихотливо изрезанных листьях редких растений из мономатанских джунглей мерцали в сумерках капельки росы, почуявшие рассвет разноцветные попугаи высунули головы из-под крыльев, начав осторожную хриплую перекличку, толстый и длинный, вечно сонный удав, содержащийся в саду для лишней экзотики, медленно переполз на самые верхние ветви, ожидая горячих лучей солнца. В бассейне из розового мрамора золотые рыбки вяло поводили плавниками.

Шад отдыхал. Впервые за несколько дней его сон был почти безмятежен.

…Боевые корабли великолепной Аррантиады подошли к Мельсинской гавани вскоре после полуночи. Встречать столь долго ожидаемое, но не слишком многочисленное аррантское войско отправились Хадибу со своими тысячниками и, разумеется, посланник Гермед. Даманхур, стоя у окна одной из дворцовых башен, вглядывался в темноту, прореженную лишь редкими пятнами факельных огней, и ждал. Только когда со стороны окруженной стенами дороги к порту послышался невнятный металлический шум и слитный ритмичный топот нескольких сотен ног, шад удовлетворенно улыбнулся и, послав телохранителя за Энареком, отправился в оружейную. Туда же через некоторое время явились верховный дейвани, Хадибу, трое конногвардейских командиров и, разумеется, долгожданные гости с Великого Острова. Гермед привел с собой двух молчаливых лавагетов-сотников и легата самого аррантского басилевса, представленного именем Гая Септимия.

— От имени басилевса и Сената Аррантиады счастлив приветствовать тебя, царственный владыка. — Гай отсалютовал вытянутой рукой. — Прими послание моего кесаря.

Энарек, так и не сменивший свой потрепанный золотисто-желтый халат на более подобающее случаю одеяние, забрал у арранта пергаментный свиток накрученный на бронзовый стержень, и с поклоном передал Даманхуру. Шад, вскрыв печать, пробежался глазами по ровным строчкам угловатых аррантских букв, оглядел размашистую подпись басилевса Тибериса и подумал: "То что я и ожидал. Сочувствия, соболезнования, изложенные высоким поэтическим стилем, сожаления… Интересно: повелитель аррантов сам предлагает мне "в случае трудностей" стать его гостем в Арре. Значит, подозревает, что в Саккареме далеко не все благополучно. И, конечно же, ворох обещаний. Два легиона через седмицу-полторы. Это неплохо. Пешее войско кесаря пока не знало поражений".

Взгляд Даманхура остановился на завершающей фразе письма, вычерченной прямо под вежливыми пожеланиями благополучия и вечного благоденствия "царственному брату". Как обычно, аррант ничего не сказал прямо, ограничившись полунамеком: "Уверен, что все вопросы, сопутствующие дальнейшему пребыванию в Саккареме нашего панцирного воинства, обсудит с тобой, государь, светлейший Гермед".

Ясно, что за «вопросы» имеются в виду. Оплата воинам и командирам, обеспечение продовольствием и безусловная компенсация в золоте семьям погибших. Разорение! Каждый панцирник центурии по уговору должен получать каждодневное жалованье в размере одного шади и двух гепт, что равно содержанию сотника саккаремской конницы!

Однако, глядя на Гая Септимия, шад решительно отогнал раздумья о презренном металле. Пускай степняков ровно в сто раз больше, чем аррантов, но пехотная «черепаха» попросту снесет лагерь мергейтов. Если в армии Аррантиады все воины похожи на благородного Гая, значит, недаром Остров никогда не видел захватчиков на своей земле — легат был на полторы головы выше шада, производил впечатление невероятно сильного человека, а его покрытые золотом доспехи выгля дели столь внушительно, что казалось, сокрушить этот гиганта не смогут и полсотни низкорослых слабосильных степняков.

— Светлейший Гермед уже сообщил мне, что первая вылазка из города планируется на грядущее утро. — Гай вел речь негромко и спокойно. — Хотелось бы, о царственный, осмотреть место будущего сражения и узнать, на что способен противник.

Даманхур перевел взгляд на Хадибу и кивнул, дозволяя младшему брату говорить. Десятник дворцовой гвардии уже развернул на столе подробный план окрестностей Мельсины.

— Прошу сюда. — Хадибу подвел аррантов к столику, указывая на карту. Дикари сделали серьезнейшую ошибку, встав укрепленным лагерем и выстроив круг из своих ветхих кибиток в семистах шагах от Синих ворот города. Если мы подожжем их колесницы аррантским огнем, а затем уничтожим палатки, заодно нанеся серьезный ущерб коннице, половина победы окажется в наших руках. Я предлагаю вот что…

Шад отдыхал после ночного разговора в садике на дворцовой террасе. Первый открытый бой под стенами Мельсины обещал быть удачным. Разбудил Даманхура спешно прибывший от Хадибу гонец — брат повелителя приглашал своего шада посмотреть со стен на истребление степных варваров.

Не позавтракав, Даманхур спустился в конюшни, где уже стояла наготове оседланная лошадь, и, как обычно, в сопровождении небольшого отряда охраны отправился через полусонный утренний город к стене.

* * *

Арранты за минувшую ночь постарались на славу. Создавалось впечатление, будто ни один воин из пяти центурий-сотен вовсе не ложился спать. Впрочем, Даманхур прекрасно знал, насколько строгие порядки царят в воинстве басилевса. Любые проступки карались беспощадно: за сон на посту или оставление поста без разрешения следовала смертная казнь, за неисполнение приказа — тоже, за небрежение к доспеху или оружию полагалось полсотни палок…

Привезенные на триерах катапульты и баллисты к утру с помощью веревочных блоков и противовесов очутились на стене и башнях, возвышавшихся над стоянкой мергейтов, аррантские мастера готовили запечатанные горшки с жуткой горючей жидкостью, которая пылала всепожирающим горячим пламенем и в воде, громоздкие баллисты, больше смахивавшие на гигантские арбалеты, были заряжены еще одним хитроумным изобретением аррантов — связками отточенных металлических стрел длиной едва с ладонь. Баллиста отправляла пучок из сотни отдаленно похожих на копейный наконечник болтов высоко в воздух, затем связка рассыпалась, накрывая довольно большую территорию смертоносным ливнем сыплющегося с неба металла. Очень действенное оружие — если идущая в плотном строю конница попадет под такой «дождик», не меньше половины всадников и лошадей будут убиты или серьезно ранены.

По созданному за короткие ночные часы плану Хадибу и Гая Септимия вначале следовало как можно сильнее напугать степных дикарей. Для этой цели выбрали небольшой отряд конной гвардии шада, уже готовившийся покинуть город внутренние ворота Синей башни и перегораживающая проход металлическая решетка стояли открытыми. Оставалось только распахнуть створки основных ворот, чтобы конная сотня могла выйти на равнину перед городом.

Даманхур, как и вчера, устроился неподалеку от бойниц в кресле, потребовал вина и стал с нетерпением ждать. Далеко внизу слышались ко роткие гортанные команды аррантских лавагетов выстраивавших центурии в боевой порядок, грохотали по мельсинским улицам копыта лошадей кавалерии, городская стража оттесняла в глубь города собравшийся поглазеть на невиданное развлечение плебс… Шад вспомнил, как рано утром пожелал удачи нардарцу Хенрику Лауру, которого по просьбе Даманхура Гай взял в свою центурию. Пускай повоюет. Хенрик не особо рискует жизнью, находясь под прикрытием щитов «черепахи», а уж коли желает вдоволь помахать мечом — пожалуйста. Кроме того, молодой нардарский посланник неплохо владеет копьем и, конечно же, знаком с основами боя в плотном строю пехоты.

Протрубил боевой рог — арранты склонны придавать войне некую суровую торжественность, и в каждой центурии было несколько трубачей с прихотливо изогнутыми, начищенными медными букцинами, глуховатый рев которых разносился по всему городу.

Сражение при Мельсине началось.

Как и решили прошлой ночью, первым выступил саккаремский конный отряд. Даманхур наблюдал, как его гвардейцы в ярких сине-зеленых плащах и блестящих на восходящем солнце шлемах ураганом пронеслись по равнине, огибая с заката лагерь степняков и снося по пути редких всадников противника, — мергейты не ожидали внезапного нападения и оказались совершенно не готовы к нему. Только когда кавалерия Хадибу изрядно покружила рядом с кольцом кибиток, степняки решили немедля разгромить маленький отряд и вскинулись в седла.

Давно не видевшие настоящего противника дикари снарядили едва не полные десять тысяч для охоты за гвардейцами шада. Пыль поднялась столбом за укреплениями столицы, торжествуюший рев орды терзал слух, слитный топот бесчисленных копыт напоминал грохот грозового облака… Мергейты поддались азарту преследования, что должно было их погубить.

Гвардия, не принимая боя, подманивала нукеров Гурцата поближе к стенам, собираясь в момент опасности немедля скрыться за воротами Мельсины. Так должно было случиться, но не случилось.

Строй сине-зеленых плащей внезапно отвернул к полуденному закату — прямо перед гвардейцами из непроглядной пыли вынырнула многотысячная лавина степняков. Но аррантские мастера уже успели отдать приказ. Глухо ударили ременные тетивы баллист, грохнули ковши метательных машин, в высоту с шипением понеслись круглые горшки с горючим зельем и связки медных дротиков. Шад в тревоге привстал с сиденья и прильнул к бойнице.

Фитили зажигательных снарядов догорели над бранным полем. Тонкие глиняные сосуды разорвались, разбрасывая струи огня, осыпая землю и всех, кто на ней находился, каплями жидкого пламени, а спустя мгновение по коннице ударили бесчисленные и отточенные не хуже маленьких кинжалов металлические лезвия, планировавшие сверху вниз на неких подобиях коротких крылышек.

Хлынувший с небес ливень огня и железа накрыл как мергейтов, так и гвардейцев шада, не успевших повернуть в сторону. Липкие, прожигающие любой доспех пламенные шарики превратили в живые факелы сотни людей, зло и яростно визжали лошади, дымилась земля, из разорванных острыми стержнями ран хлестала кровь… Слитный вой раненых и обожженных, грохот все еще разрывающихся над полем аррантских сосудов с огненным зельем, пыль и дым показали картину начала конца света.

— Что они творят! — Шад Даманхур резко повернулся в сторону бастионов, где стояли метательные приспособления аррантского войска. Баллисты работали безостановочно — едва лишь люди успевали воротами натягивать тугие тетивы слышался приказ, и новая порция жидкого огня отправлялась в сторону лагеря мергейтов, неся смерть степному войску. — Прекратите, там же свои!

— О царственный, я сожалею. — За спиной Даманхура неожиданно появился Гермед. Кто, демон задери, его сюда пустил? — Это война, владыка. Потери неизбежны.

— Потери? — рявкнул шад. — Посмотри, что творится!

— Вижу, — кивнул аррант. — Мы побеждаем. Да, потеряна сотня неплохих воинов. Но стрелы с огнем выбили из седел множество твоих врагов-варваров. Едва только пламя успокоится, благородный Хадибу выведет из Алмазных и Полуденных ворот Мельсины основное конное войско, а центурии Аррантиады уничтожат лагерь врага.

Даманхур пожевал губами, сдерживая гнев, и недовольно проворчал:

— Гермед, пойми, это была моя гвардия! Десятая часть охранной тысячи! Лучшие из лучших! Где они теперь? Почему вы не предупредили, что конники идут на верную смерть?

— Это неверно, о шад, — возразил аррантский посланник. — Так сложились обстоятельства. Если бы командир сотни не отвернул в сторону, пострадали бы только степняки. К чему жалеть об уже свершенном? Смотри!

Яркий поток нескольких тысяч всадников Саккарема вытекал из двух ворот, располагавшихся справа и слева от Синей башни, а внизу колебали землю тяжелой поступью выстроившиеся в «черепахи» центурии панцирников. Обитые медью и бронзой огромные квадратные щиты бросали на укрепления Мельсины тусклые солнечные блики.

— Если сегодня они не принесут нам победы, — улыбнулся Гермед, — я буду очень удивлен.

— Вот как? — Даманхур потеребил бороду и снова уставился в прорезь бойницы. — Недоброе предзнаменование, благородный посол. Я бы прямо сейчас отдал приказ к отступлению. Не знаю почему, но мне кажется, что мы уже проиграли.

Глава десятая. На подступах

Около двадцати лет назад столичный университет Нарлака снарядил экспедицию для изучения Самоцветного хребта, а также для составления подробной карты и описания сего удивительного чуда природы. Несколько ученых мэтров в сопровождении многочисленных учеников в течение года путешествовали по долинам вдоль гор, начиная от возвышенностей на полуночном закате Нарлака, именовавшихся Засечным кряжем, и далее вплоть до скальных стен, закрывавших знойный Саккарем от злых полуночных ветров. Самоцветные горы, то затянутые туманом, то блистающие ледниками, вмещали великое множество самых изумительных чудес, и вполне объяснимо, что по возвращении неутомимых исследователей в столицу на свет явился многоученый трактат под пышным заглавием "Великие горы. Самоцветными именуемые, а также Повесть о народах, обычаях, нравах, легендах и сказках, бытующих в оных пределах". Списки этого выразительного и, что самое главное, вполне правдивого сочинения хранились почти во всех библиотеках мира, ибо подпирающая небо каменная стена, являвшаяся сокровищницей обитаемой людьми Сферы, являлась самой таинственной и неизученной частью материка Восхода.

Эрл Драйбен обнаружил сей объемистый труд в хранилище летописей Нардара, быстро его проштудировал и сделал вывод: университетские мудрецы не видели и сотой доли чудес Самоцветных гор, хотя подтвердили истинность наиболее распространенных легенд. На полуночи хребта действительно обитали Крылатые вилии — остатки полумифической расы альбов, изредка в пещерах обнаруживались следы деятельности исчезнувших после Столкновения Сфер бородатых двергов подземных карликов. Подданные нарлакского кенига встретили и летающих собак симуранов, а также побывали в гостях у племен горных вельхов, тех самых, что носят клетчатые юбки, не считая такую одежду зазорной даже для воинов. Но главного не было. Ни один человек не упоминал о Логове.

— Вот двурогая гора, о которой ты говорил. — Нардарец, погруженный в свои мысли, вздрогнул, услышав голос Менгу. Верный нукер хагана Гурцата догнал лошадь Драйбена и, чуть осадив, поехал рядом. — Куда потом?

— На Тропу, — уныло вздохнул советник повелителя Степи. — Там в один ряд могут пройти только два всадника, слишком она узкая. И, знаешь, Менгу, мне кажется, что Тропа лежит… как бы сказать? Она начинается в нашем мире, а ведет совсем в другой.

— Как так? — не понял мергейт. — Дорога — она всегда дорога.

— Помнишь, недавно я рассказывал тебе о падении Небесной горы, случившемся тысячу триста лет назад? Тогда происходило много странного, а самое главное в нашем мире произошли необратимые изменения. Возникли удивительные прорехи в ткани реальности, для простоты обычно именуемые Вратами. Найдено несколько таких: неподалеку от сольвеннского улуса, называющегося Галирадом, в Велиморе, в двух днях пути на полуденный восход от Мельсины… Никто в точности не знает, что находится за Вратами. Но известно, что ведут они в совершенно разные места. В чужие миры. Понял?

— Нет, — сказал Менгу. — Но ты все равно рассказывай. Я постараюсь понять. Хочу знать, зачем хаган решил отправиться туда, куда ты нас ведешь.

…Небольшой отряд степняков двигался по углубляющейся в горы прохладной необитаемой долине. Справа и слева на высоту сотен локтей поднимались нагромождения серого с красной прожилкой камня, на котором лишь изредка мелькали розовые или желтые пятнышки горных цветов да островки чахлой зелени. Впереди чернела невероятно огромная скала, оканчивающаяся двумя округлыми вершинами. Острый глаз различал парящих над взгорьями орлов.

Удивляло, что помимо хищных птиц на глаза не попадались обычные здесь дикие винторогие бараны или весьма распространенные на полуденном оконечье Самоцветного хребта снежные барсы. Еще два дня назад охранники Гурцата убили одну такую огромную кошку, но едва отряд свернул в указанную Драйбеном долину, все живое словно вымерло. Мергейты усматривали в этом недобрый знак.

Сам хаган, его телохранитель Техьел, великий шаман Саийгин и любимая жена Гурцата Илдид-жинь ехали в окружении сотни нукеров, которой командовал Менгу, а чужеземец по имени Драйбен старался держаться впереди: во-первых, он единственный знал дорогу; во-вторых, принципиально оставил конную сотню позади — обоняние благородного нардарца не могло вынести степных ароматов, исходящих от немытых мергейтов. Однажды во время стоянки Драйбен пришел в ужас, узрев, чем степняки заменяют принятые в цивилизованных странах ванну или бассейн: раздевшись, нукеры мазались топленым жиром, затем счищали его с тела деревянными дощечками.

Больше двух седмиц минуло с той поры, когда Гурцат принял решение отправиться к Самоцветным горам, оставив командовать войском большого сотника Ховэра и туменчи Цурсога. Хаган оставил своим подчиненным простые, понятные и выполнимые приказы: Ховэр обязан стоять вкруг главного саккаремского улуса Мельсины, строить с помощью нанятых по совету Драйбена халисунских умельцев деревянные осадные башни и ждать вестей от Гурцата. Туменчи Цурсогу, под рукой которого ходила вторая половина войска, захватившая Табесин и вышедшая к Междуречью, надлежало готовить средства для переправы через полноводную Дийялу и тоже ждать. Чего — непонятно. Известно лишь, что великий хаган, завершив свои загадочные дела возле Самоцветных гор, явится сам или пришлет гонца.

— На Тропе, — неторопливо говорил Драйбен, изредка посматривая на внимательно слушавшего Менгу, — время течет по-другому. Я могу встать на нее ранним утром, пробыть там не более чем до полудня, а когда вернусь, окажется, что в настоящем мире уже наступил вечер следующего дня. Когда ночью проходишь по Тропе и небо чистое, можно увидеть знакомые созвездия, только расположенные иначе, нежели у нас. Словно очутился во временах глубокой древности или, наоборот, в будущем, когда карта звездного неба изменится. На Тропе можно плотно поесть, а спустя сотню ударов сердца снова оказаться голодным. Разжечь костер, но пламя не рванется вверх, к небесам, а начнет стелиться по земле…

— Ты на этой Тропе нашел свой камень с дэвом внутри? — Менгу подозрительно покосился на притороченный к заводной лошади Драйбена сундучок. — Если там повсюду валяются такие камешки, наверное, это плохое место.

— Оно не плохое, — поразмыслив, ответил нар-дарец. — Оно… оно чужое. Совсем чужое. А таких кристаллов там больше нет. Мне попался всего один.

Лошади, поднимая фейерверки брызг, перешли быструю речку, стекавшую с ледника, украшавшего двугорбую гору. Гурцат подгонял своего жеребца. Хагану не терпелось побыстрее оказаться в обители невероятных чудес, о которой смутно повествовали легенды, и самому встретиться с Ним.

Солнце, Око Богов, провожало повелителя Степи подозрительно-настороженным взглядом.

Рассказывая Менгу о Тропе, Драйбен не врал. Все его слова были истинной правдой. Дорога в Никуда, Логово, чужой мир, открывавшийся человеку за необитаемой долиной на полудне Самоцветных гор, действительно существовала.

Бывший нардарский эрл отнюдь не зря некогда упрекал себя в гордыне и еще худшем грехе — необузданном любопытстве. Одно вытекало из другого. Древняя рукопись, много лет назад обнаруженная в библиотеке родового замка Кешт, не содержала лжи. Как и утверждал неизвестный автор, человек, нашедший в себе волю и мужество пройти Тропу, получал власть. Смехотворно малую, однако вполне достаточную, чтобы поразить людей, отвыкших за долгие столетия от волшебства.

Начавшиеся восемь с лишком лет назад изыскания Драйбена поначалу выглядели успешными. Покинувший отцовский дом молодой эрл оказался настойчивым, въедливым и умным человеком, сумевшим впервые за всю историю современного мира объединить и увязать между собой разрозненные сведения о Самоцветных горах и ради достижения своей цели преодолеть множество препятствий. Нет нужды рассказывать о его долголетних странствиях по миру, долгих днях, проведенных в библиотеках государств Восходного Материка, Аррантиады, Толми или Шо-Ситайна. Можно выразить лишь суть: Драйбен стал первым и ныне единственным волшебником за последние тысячу триста лет. Белые старцы вельхов, знаменитые друи, сами волшбой не владели, умея лишь направлять в нужное русло неизмеримые силы природы. Большинство "практикующих магов" в городах являлись искусными шарлатанами, а те, кто хоть что-то умел, пользовались чудом сохранившимися со времен Черного Неба магическими предметами.

Некоторые сведения о волшебстве Драйбен позаимствовал из древних хроник и рукописей, другие заключения сделал самостоятельно, многие месяцы учился в отдаленных монастырях Шо-Ситайна искусству концентрации и сосредоточения, изучал философские трактаты и наконец обрел истину, потерянную в век смятения, вызванного Столкновением Сфер. Он понял, что волшебство не дар, не проклятье, не искусство. Волшебство — в знании. Достаточно понять, как вместить в себя мощь окружающего мира, содержащуюся в сухой былинке и ревущем океане, затем направить скопившуюся в тебе силу Вселенной, например, на медную монету — и она станет золотой, а хочешь, обратится в глину или вовсе распадется на невидимые глазом мельчайшие частицы.

Колдовство, магия, волшебство… Полученные знания не давали ответа на все новые и новые возникающие вопросы. Драйбен догадывался, откуда сможет почерпнуть недостающее. Кем он был по возвращении с закатных островов в Нардар? Путешествующим фокусником, пускай и неплохо зарабатывающим? Человеком, за деньги развлекающим шо-ситайнских князьков или самодовольных сенаторов Аррантиады? Высокорожденным эрлом, лишенным строгими законами Нардара отцовского дома, земли и родины? Что ж, осталось перешагнуть последнюю ступень и…

И что тогда?

Гримуар в грязно-зеленой обложке ясно гласил: тринадцать столетий назад боги удалились от дел Средней Сферы; Единому Творцу, занятому созданием других миров, неинтересно наблюдать за людским муравейником; люди, равные богам, более не рождаются; мир клонится к упадку, и лишь тот кто сумеет вернуть Золотой Век, получит все.

Драйбен, не без оснований полагавший себя умным и предусмотрительным человеком, не стал безоглядно доверять расплывчатой формулировке, частенько мелькавшей в старинной книге. Что значит "власть над миром"? Над каким? Миром волшебства? Над людским? А если и так, то где — только в Нарлаке? На всем континенте? Или в ближайшей округе? Смешно! Еще никому и никогда не удавалось завладеть всем миром, кроме, разумеется, Отца Всех Богов, который сам и создал эту Вселенную.

Но Небесная гора… Манускрипт туманно и скудословно повествовал о некоей битве богов, случившейся незадолго до Столкновения. Якобы боги вышвырнули из своего заоблачного мира не то мятежника, не то узурпатора или вообще "чужого бога", неведомо как забредшего в их безмятежный предел. Сейчас далеко не каждый может разговаривать с богами. И, конечно же, никто не видел их воочию, но таинственный автор книги писал так: "Понеже свершилось! Повелитель Небесной горы, дух над духами, бог среди богов и сын Единого, коими мы все являемся, снизошел! Сей безвестный странник явился в образе объятого черным пламенем превеликого камня, что низвергся с небес ко тверди земной, засим укрылся Повелитель бронею необоримой из скал, за коими начинаются металлы, а за ними выстраиваются самоцветы, блистанием своим подобные звездам. Жилище его вековечное приняло облик великих гор, кои заслоняют Небожителя от тревог мира грешного, человеческого и суетного. Да покоится Повелитель вечно в своем обиталище, ибо смертным зреть его дано лишь во времена великих бедствий и смут".

Драйбен знал, что манускрипт датирован 608 годом от падения Небесной горы. Раскопав старинные аррантские летописи, он выяснил, что в те времена на Восходном материке бушевала непонятная, очень тяжелая и продолжительная война, конец которой положили прибывшие на берега континента бесчисленные легионы аррантов — они навели порядок, основали изрядное множество колоний, среди которых была и Мельсания, будущая Мельсина Саккаремская, а самое главное объявили полуденную часть Самоцветных гор запретной землей. Почему?

Или аррантам известно нечто, оставшееся за строками торжественных летописей? Что?

* * *

Будь Менгу и нукеры его сотни повнимательнее, они обязательно обнаружили бы изредка встречавшиеся в долинах совсем свежие кострища. Огонь горел там самое большее три или два дня назад. Однако одинокие кучки серого пепла не интересовали степняков. Но, даже если бы так случилось, достоверно выяснить, кто здесь ночевал, как давно и сколько людей, подобно сотне Непобедимых, двигались в глубь гор, не удалось бы. Следов почти не осталось, кроме нескольких кучек лошадиного навоза, почти исчезнувших отпечатков копыт на глинистых берегах речек или ручьев да единственной расколовшейся фляги из выдолбленной тыквы, брошенной хозяевами.

Знай трое неосторожных путешественников, что на расстоянии всего одного-двух переходов за ними следуют мергейты, они вели бы себя гораздо осторожнее. Но Кэрис из Калланмора, Фарр атт-Кадир и Ясур аль-Сериджан пребывали в уверенности, что в эту необитаемую часть гор степняки совершенно точно не сунутся, предпочитая разбойничать в местах населенных и богатых. Посему двигались они ничуть не скрываясь, жгли костры на каждой ночевке и полагали округу безопасной. Если, конечно, не считать изредка мелькавших между камней хищных животных.

Никогда прежде не бывавший в горах Фарр опасался не столько людей или, к примеру, барсов, сколько существ, человеческому миру не принадлежащих. Если верить легендам и сомнительным историям шехдадских торговцев, ездивших к Самоцветному кряжу покупать у пастухов овечью шерсть, бесконечные нагромождения камня, тянущиеся далеко на полночь, к варварским странам, издавна облюбовала самая разнообразная и зловредная нечисть — гхоли, оборотни, бруггсы, нетопыри-вампиры… В брошенных поселениях обязательно водились вурдалаки, в пещерах обитали каменные великаны, кровожадные стучаки или, к примеру, гигантские хищные черви. Не говоря уже о всякой мелкой нечисти, которая по ночам заявлялась на стоянки мирных путников, крала вещи и еду, гадила в сапоги или жутко завывала, пугая людей.

Фарр, за две седмицы путешествия узнав Кэриса получше, однажды, будучи насмерть перепуган раздавшимся в ночной темноте леденящим душу рычанием, переходящим в истошные вопли, достойные греховодника, после смерти попавшего в обитель зла — Нижнюю Сферу, разбудил безмятежно дрыхнущего калланморца и дрожащим голосом вопросил: что, мол, происходит? Злобные дэвы выбрались из-под холмов?

Кэрис прислушался, зевнул, объяснил, что всего-навсего рысь загрызла кабана, и повалился спать дальше. Ясур, стороживший у костра, только сплюнул, наблюдая за помертвевшим от страха Фарром. Утром, отправившись в дорогу, шагах в пятистах от временного лагеря путники обнаружили следы крови и клочки жесткой щетины вепря. Кэрис оказался прав — жуткие звуки сопровождали обычную лесную драму.

— Фарр, вот я, например, большую часть жизни прожил в горах. — Кэрис покачивался в седле низенькой мергейтской лошадки и лениво поглядывал по сторонам. Атт-Кадир ехал справа, а позади семенила пегая кобылка Ясура. Заводных лошадей вели на чембурах, нагрузив их поклажей — почти неподъемным мешком Кэриса, Ясуровой сумкой да холщовыми мешками с едой. — И самое страшное, что видел, никак не относилось к демоническим силам. Нет ничего хуже ярости природы, когда оползень сметает сразу пять деревень, или выяснения отношений между людьми. Жители одного поселка хватают колья, заржавленное оружие, оставшееся от прадедов, и идут крушить соседей только потому, что те выгнали своих овец на чужое пастбище.

— Атта-Хадж говорит через Провозвестника, — не преминул заметить Фарр. "Живи в мире с соседом, и твоя старость будет спокойной".

— Да как можно мирно жить с такими соседями! — воскликнул Кэрис и тотчас же завел очередную долгую и нудную историю из жизни горных вельхов, коим, собственно, он и являлся. Фарр слушал внимательно, а старый Ясур только кривился, постоянно бормоча под нос что-то нелестное в адрес полоумных горцев с полуночи. И боги у них неправильные, и одеваются непотребно, и обычаи дикарские…

Ясур ругался с Кэрисом едва не каждый вечер. Поводы для разладов находились самые разнообразные: где выбрать удобное место для ночевки, как приготовить изрядно надоевшее мясо (диких горных козлов и муфлонов водилось в округе во множестве, тут-то и пригодились доставшиеся в наследство от убитых мергейтов тугие луки), нужно ли класть в котел найденную Кэрисом пахучую травку и корешки неизвестных растений… Когда же маленький отряд миновал предгорья и вышел на первый низкий перевал, ведущий к отдаленным распадкам Самоцветного кряжа, Кэрис учинил вовсе невероятное. Вечером он снял короткий халат, саккаремские шаровары и сапоги, засунул их в свой мешок, а сам навертел на бедра длинный отрез ткани в темно-красную с черным клетку, забросил оконечье сего странного одеяния на левое плечо и закрепил серебряной заколкой.

— Как распутная девка, честное слово, — недовольным голосом проворчал Ясур. — Тьфу! Где ж видано, чтоб мужчина носил юбку?

Фарр, оценивающе посмотрев на попутчика, решил, что подобная одежда выглядит необычно, но на настоящее женское платье все-таки не похожа. Во-первых, коротковата, всего до колен, во-вторых, смотрится по-другому.

— Ничего вы не понимаете! — провозгласил Кэрис, стягивая красно-черную ткань ремнем на поясе. — Все горные вельхи носят такие пледы. Я же не протестую, когда постоянно вижу тебя, Ясур, в глупом тюрбане, от которого преет голова на солнце.

Кэрис, в отличие от немногословного храмового сторожа, вечно чем-то недовольного, оказался отличным собеседником для любопытного Фарра. Он мог до бесконечности рассказывать истории про горы и населяющие их племена, жутковатые истории о невиданных чудищах, злобных дэвах или, наоборот, странные, кажущиеся невероятно фантастичными, но такие красивые сказки своего народа. И, конечно, однажды пристав к шехдадцам, Кэрис не собирался никуда уходить, хотя причину, по которой решил сопровождать старика и мальчишку, не раскрывал. Фарр неоднократно украдкой пытался выспросить, зачем ему понадобилось идти вместе с ними, но ничего путного не добился.

Если верить рассказам незваного попутчика он происходил родом из крайне отдаленных полуночных земель, где обитали варвары, не знающие единого повелителя наподобие саккаремского шада. Одним из самых многочисленных варварских народов были вельхи. Они селились на равнинах, у моря, в непроходимых лесах, а довольно большая часть сего племени обосновалась на выветрившихся возвышенностях к полуночному восходу от границ империи Нарлака. Жили горные вельхи отдельными семьями, каждая в своем поселке, и называли такую семью кланом. По словам Кэриса, клан его отца именовался Калланмор, и в этом большом дружном семействе, как выразился вельх, "варили самое лучшее пиво". Фарр не понимал, чем здесь гордиться: сей напиток, которым его угостил Кэрис, был горьковат да изрядно пах ячменем.

— А почему ты ушел из семьи? — осторожно спросил Фарр, боясь, что полуночный варвар (на самом деле оказавшийся не таким уж и варваром — Кэрис читал и говорил на нескольких языках, а некогда, опять же если верить его речам, побывал в дальних странах и даже сидел над книгами неизвестных Фарру мудрецов) обидится на такой вопрос. Мало ли какие у человека могут быть причины для того, чтобы оставить земли отцов?

— Да, — хмыкнул вельх. — Сколько раз я спрашивал у самого себя: "Кэрис, зачем ты покинул обители клана?" Там красиво, солнечный свет вьется вкруг вереска… Скучно стало. Каждый день одно и то же: пастбища, овцы, младшие братья дерутся, маленькие войны с соседними кланами. Вот представь: выходят две семьи стенка на стенку, по полсотни с каждой стороны, и начинают молотить друг друга. Причем не из-за вражды, а просто ради потехи. Традиция такая. Однажды мы хорошо побили Макмэддов из соседней деревни, они в ответ угнали наше стадо и, объединившись с Твахадассами, пришли бить нас. А мы в отместку взяли себе цвета их пледов, хотя бы потому, что победили… И так постоянно, из года в год. Скука! Вот я и отправился в широкий мир. Тем более что мою невесту отдали за Конара Макмэдда, чтобы примирить семьи и породниться. Ясно?

— Почти, — уклончиво ответил Фарр, не разобравшись в странных и чужих названиях и обычаях. — Лучше расскажи мне, как люди вообще могут жить в горах? Столько опасностей, чудовищ…

Каждым утром, на рассвете, Фарр выверял направление движения с помощью Кристалла из Меддаи. Он очень серьезно относился к волшебству Камня Атта-Хаджа, в чем Ясур полностью поддерживал подопечного: священный кристалл не терял свою силу и, стоило лишь положить его на чистую тряпочку и спросить вслух: куда, мол, идти дальше? — осколок бесцветного камня откатывался на несколько ладоней к закату. Предвечный ясно говорил своим слугам: путь лежит в глубину Самоцветных гор.

Кэрис, наблюдая за Фарром и его действиями с Камнем, в открытую посмеивался, неимоверно раздражая Ясура, и предлагал погадать по бараньей лопатке, утверждая, что ответ будет такой же, один в один. Старик моментально начинал кричать на вельха, что тот не больше чем безбожный дикарь и, если ему что-то не нравится, пусть катится своей дорогой.

— Удивительный у вас бог, — пожимал плечами Кэрис, пропуская мимо ушей очередную порцию оскорблений, на которые Ясур не скупился. — Вот ты, почтеннейший, утверждаешь, будто Атта-Хадж всевидящ, всезнающ, добр и мудр… Однако он никогда не снисходит к людям, предпочитав посылать вам, саккаремцам, знамения или бросать непонятные намеки. У вельхов по-другому. Наши боги всегда рядом. Ты никогда не слышал о Лугге, боге-вороне? Когда мы собираем урожай, случается праздник, по-вельхски называемый Луггнассадом и покровительствующий богатству и достатку ворон всегда прилетает праздновать вместе с нами. Слыхал?

— Не слыхал! — рявкал в ответ Ясур. — Где же это видано, чтобы поганая птица, клюющая глаза у мертвых, являлась богом? И кто мне сам намедни хвалился, будто в богов не верит? Не знаете вы истины, потому и прозябаете в дикости да юбки носите!

— Дался тебе мой плед, — тяжело вздохнул вельх, поправляя темную клетчатую ткань, укрывавшую ноги. — В богов-то я не верю, но это вовсе не значит, что их не существует.

Так и шли почти двадцать дней. Степь осталась далеко позади, потянулись яркие зеленые луговины в межгорьях, редкие деревеньки саккаремцев, разводивших баранов и совершенно ничего не слышавших о внезапно свалившейся беде. Пастухи принимали троих путников с обычным в полуденных землях гостеприимством, качая головой, выслушивали рассказы Фарра о нашествии степняков и тотчас собирались отгонять стада дальше в горы пережидать опасность.

Несколько ночей подряд небо на полудне окрашивалось в грязно-оранжевый цвет зарева, а Фарру постоянно казалось, будто ветер приносит запах дыма от сожженных селений. Что происходило в Табесине, защищавшем земли шадов с полуночи, оставалось неизвестным, но, когда зарева начали исчезать, Фарр решил, что великая армия солнцеликого Даманхура начисто разгромила степных дикарей, вышвырнув их за пределы шаданата, и освободила захваченные мергейтами провинции.

Обрадованный атт-Кадир поделился своими соображениями с Ясуром, но тот лишь выругался, сказав, что события наверняка складываются как раз наоборот. Пожаров больше не видно оттого, что мергейты, уничтожив все очаги сопротивления, ушли на полдень. Если бы Саккарем отбил нападение, Камень из Меддаи непременно дал бы понять своему хранителю, что следует возвращаться обратно в Шехдад и Словом Атта-Хаджа помогать людям восстанавливать разрушенное. Фарр верил, но все еще пытался надеяться.

По мнению юного мардиба, все известные путешественники, наподобие эмайра Сааб-Бийяра, объехавшего все земли мира и написавшего потом замечательную книгу, копия которой хранилась в шехдадском храме, несколько преувеличивали. Дальний поход вовсе не столь интересен, как это описано в трактатах. Конечно, вначале очень любопытно знакомиться с маленькими отдаленными поселениями и людьми, которых не видел никогда и, наверное, впредь уже не увидишь, выслушивать рассказы о их житье-бытье… Захватывает дух, когда впервые в жизни видишь вблизи горы, наблюдаешь за невиданными в степных провинциях животными и птицами, но потом новизна приедается и становится скучно.

Много дней Фарр, награждаемый неодобрительными взглядами сторожа, беспрестанно болтал с Кэрисом. Последний являлся буквально неисчерпаемым источником самых невероятных историй из жизни того, что Фарр называл Широким миром. Кэрис, кроме своих любимых гор, разумеется, бывал в суровом Нарлаке, плавал в Аррантиаду и воочию зрел чудеса Благословенного Острова, встречался с сегванами, которые, по его остроумному заключению, были "людьми хорошими, но слегка сумасшедшими", ходил наемником в отряде работорговцев, промышлявших в Мономатане, около года служил в охранной гвардии каких-то непонятных жрецов Богов-Близнецов на острове Толми, добрался как-то до архипелага Путаюма, а однажды нанялся на аррантский корабль, капитан которого хотел преодолеть бесконечный Закатный океан и найти лежащую далеко за горизонтом таинственную землю, называвшуюся у аррантов Скрытой. Ничего не отыскали, конечно. На закате бушевало одно только безбрежное море…

— Шило у него в заднице все время шевелится, — едко замечал Ясур, слушая разговоры Фарра с Кэрисом. — Где ж видано, чтобы человек уходил прочь от дома да шлялся где ни попадя!

— Человек?.. — расслышав бурчание старика, усмехнулся Кэрис. — Видано, уважаемый. Я, например.

Именно после этой вроде бы ничего не значащей фразы вельха скучающий Фарр, которому надоели красоты гор, войлочное седло и однообразная пища, начал со свойственным молодости остроумием делать более чем странные выводы об истинном облике незваного попутчика, превратившегося в защитника и почти друга.

Кэрис был необычен не только своей вызывающей внешностью и одеждой, но и некоторыми примеченными внимательным Фарром особенностями. Вельх частенько раздражал лошадей одним своим присутствием, но каким-то образом успокаивал всхрапывающих и косящих большими коричневыми глазами коняшек, подойдя к ним и сказав шепотом несколько неразличимых слов. Он никогда не уставал, его невозможно было застать врасплох — создавалось впечатление, будто у Кэриса глаза на затылке. Он отлично обращался с любым оружием и, отправляясь на охоту, чтобы добыть отряду пропитание, мог завалить горного козла с одной стрелы из лука, попадающей точно в глаз животного.

Но самым загадочным предметом оставался мешок Кэриса — обычная с виду кожаная торба, набитая самыми разнообразными вещами: кольчугой, бронзовым аррантским шлемом с гребнем из конского волоса, бесчисленными мешочками с чаем, специями, корешками, одеждой и всеми представимыми дорожными необходимостями. Фарр даже заподозрил, будто любой нужный предмет сам появляется в мешке длинноволосого вельха, как по волшебству.

Приметив столь чудесные свойства мешка, атт-Кадир на прошедшей ночевке специально завел разговор о сурьях в Книге Провозвестника и вызвал вельха на спор: кто вспомнит больше стихов мудрости, открытой Эль-Харфом. Фарр принципиально не доставал свою Книгу, унесенную из Шехдада, и, когда наконец окончательно запутал Кэриса, тот рявкнул: "Сейчас проверим, что именно сказал ваш Провозвестник!" — полез в мешок и выудил оттуда роскошнейший, облаченный в красную кожу и украшенные цветными камнями бронзовые накладки список Книги.

Фарр вдруг вспомнил, что Кэрис несколько дней назад говорил, будто никогда не читал Книгу Эль-Харфа и даже не держал ее в руках.

— Слишком далеко забрались. Слишком далеко…

Ясур этим утром выглядел угрюмее обычного. Старика угнетали горы, ему категорически не нравились холодное солнце, ледяной ветер с вершин, языки ледников (да кто ж в Саккареме видел лед со снегом посреди лета?!), а самое главков. — Ясур боялся.

Тяжелый, неприятный страх нарастал почти Два дня, впервые проявившись в виде неприятного сосущего ощущения под ложечкой. Затем Ясур начал хвататься за оружие при любом шорохе будь то звук осыпающихся камней или отдаленный грохот сходивших лавин.

— Далеко, не спорю. — Кэрис стоял рядом с пожилым сторожем на вершине крутого взлобка обрывавшегося в ущелье почти отвесной коричневой стеной. Одного не пойму, зачем вы туда идете?

— Туда? — переспросил, насторожившись, Ясур. — Куда «туда»?

— Полуденная Часть Самоцветных всегда считалась дурным местом. — Кэрис присел на камешек и, сорвав травинку, начал ее пожевывать, оглядывая поднимавшиеся впереди заснеженные вершины, среди которых выделялась приметная гора с двумя острыми, будто зубы, пиками. — Заметил, что в последние дни я ни разу не ходил на охоту? Все зверье куда-то пропало.

— Поднялись высоко, — отозвался Ясур, — травы мало, сплошь снег да камень. Вот бараны и не попадаются.

Действительно, уже двое суток путешественники питались лишь прокопченным загодя мясом да сухими фруктами из мешка Кэриса. Ясур и сам понял, что пытается убедить вельха (а скорее, самого себя) в том, что странности этой части гор запросто объясняются суровой природой и стечением обстоятельств: кто их знает, вдруг на лето серны и горные козы откочевали на более тучные пастбища в нижних долинах?

— Я до девятнадцати лет прожил в деревне, стоящей куда выше, чем этот перевал, — негромко проговорил Кэрис. — И никогда не видел гор, где было бы настолько тихо, как здесь. Ни одной живой души, кроме птиц. Ты не обращал внимания — даже мыши и хорьки исчезли. Ночами я не чувствую присутствия существ, которых вы в Саккареме называете дэвами. Не спорю, дэвов немного, но они предпочитают жить именно в таких отдаленных от людей местах. Я умею распознавать, когда дэвы рядом.

— Пойдем Фарра будить, — вздохнул Ясур. — Если уж Камень Атта-Хаджа ведет нас дальше, значит, надо идти.

На сей раз вельх воздержался от обычных едких слов, постоянно вворачиваемых им, когда речь начинала идти о свойствах Кристаллов из Меддаи. Фарр с Ясуром безоговорочно верили в свойства Камня хотя бы потому, что собственными глазами видели, как он действует, и убедились в силе, заключенной под его мутной белесой оболочкой. Кристалл за всю дорогу ни разу не ошибся в выборе надлежащего пути — он вел людей через самые удобные перевалы, заставлял огибать непроходимые места и ледники, предостерегал от опасностей, внезапно нагреваясь до такой степени, что едва не обжигал кожу Фарра. Только вчера Камень столь необычным образом предупредил о широкой трещине в теле скалы, пересекавшей дорогу. Фарр вскрикнул от боли, заставив остальных приостановиться, а насторожившийся Кэрис осторожно проехал шагов на тридцать вперед и убедился, что рысившие лошади вполне могли рухнуть в гремящую черную глубину провала, увлекая за собой всадников.

Однако глубоко почитающий Атта-Хаджа и много лет служивший при храме Ясур в последнее время тоже начал сомневаться — слишком много необычностей сопровождало этот странный поход. Если Атта-Хадж выбрал его и Фарра для некоего божественного промысла, то отчего Предвечный не отправил их в Меддаи, город Провозвестника, или, например, в края, где бушевали сражения с мергейтами? Там помощь посвященного мардиба и священного Кристалла пригодилась бы куда более, нежели в этих пустых, холодных и настолько чужих горах. И потом, крайне неприятное ощущение постоянного, щемящего сердце страха не может возникнуть ниоткуда. Минувшей ночью Фарр с криком проснулся от привидевшегося кошмара и признался всполошившемуся Ясуру, что тоже боится. Чего — неизвестно. Старик так и не заснул до рассвета, решив на всякий случай посторожить и отослав сидевшего на карауле Кэриса спать. Вельх, впрочем, не послушался и, едва небо на восходе начало светлеть, забрал лук и попытался сходить на охоту. Вернулся злой и без добычи.

— Ты сказал, будто на полудне Самоцветных гор никто не живет из-за дурной славы этих мест, — заметил Ясур, когда они с вельхом спускались вниз, туда, где стояли, переступая с ноги на ногу, лошадки и спал, укрывшись меховой безрукавкой Кэриса, Фарр. — Чудовищ я здесь не видел, разбойники в таких глухих местах не водятся, опасного зверья совсем нет…

— Под нами, — перебил Ясура вельх, уяснив, о чем именно тот хочет спросить, — глубоко под камнем лежит Небесная гора. Та самая незваная и жестокая гостья из Внешней Пустоты, что прервала Золотой Век и на много лет ввергла все земли во тьму. Тогда еще не существовало Самоцветных гор, берега материка были изрезаны по-другому, в обитаемых землях жили совсем другие народы… Представь: ранним утром, когда на закате еще горели звезды, небо вдруг окрасилось в темный пурпур, одна из звезд начала разгораться все ярче… Рассвет так и не наступил. Небесная гора ударила в землю в этих местах, потрясая основы мира, сожгла все вокруг, поднялись тучи пепла и дыма, закрыв солнце…

— Ты что же, сам видел? — фыркнул Ясур. — Так говоришь, будто Небесная гора при тебе падала.

— Ну… — протянул Кэрис. — Ясур, разве ты никогда не слышал легенд? У нас в Калланморе старики много рассказывали… Я верю.

— Старики! — Ясур мрачно улыбнулся. — Твоим старикам разве этой весной исполнилось по тысяче лет? Никто точно не знает, что тогда произошло. Не сохранилось летописей. И рассказов о Темных годах не сохранилось. Ты дальше говори. Почему здесь люди не живут?

— Люди, — сказал Кэрис, — не обитают в Самоцветных горах лиг на двести во все стороны света от этого места. Я не слышал ни одной истории, говорящей, будто на этих перевалах опасно. Всерьез человеку могут угрожать на полуночи у Зеркального кряжа, например, или возле горного озера Нессо. Там действительно обитают чудовища или остатки племени вилий, которые очень не любят людей. А на полудне… Сам не знаю. Только все, кого спрашивал, в один голос твердят: место плохое, темное и страшное.

— Страшное, значит? — Ясур подошел к дремлющему Фарру и, нагнувшись, тихонько потряс его за плечо. — Просыпайся, ехать пора! Страшное… Мне вот тоже здешние горы не нравятся.

Выехали почти на голодный желудок, едва-едва перекусив. Ясур сказал, что еду надо беречь, потому как неясно, сколько еще предстоит пройти. Вельх на эти слова ответил, что наверняка совсем немного — впереди вырастала непроходимая монолитная сердцевина Самоцветных гор, огромные пики, взобраться на которые не было никакой возможности. Фарр, перед тем как сесть в седло, снова положил Камень на тряпочку, узнавая направление, и выяснил, что ехать следует прямиком к двурогой скале.

Миновал полдень и короткий привал, запиравшая долину черная гора постепенно приближалась. И вдруг лошади дружно отказались идти дальше.

— Ничего понять не могу! Ах ты, зараза! — Кэрис соскочил на землю и дернул своего конька за узду, но обычно спокойная, послушная и невозмутимая степная лошадка храпела, роняя изо рта пену, зло поднимала верхнюю губу, показывая желтые квадратные зубы, и изо всех сил пыталась вырваться. — Куда собралась? Фарр держи клячу!

— Она меня укусила! — пожалобился атт-Кадир, показывая ладонь с изрядной ссадиной. Он тоже пытался удержать своего коня, но получалось это плохо.

— Отойдем назад, — скомандовал Кэрис. — На полсотни шагов. Ясур, ты чего мычишь, а не телишься? Сказано — отступаем!

Лошади постепенно успокаивались, изредка фыркая и встряхивая гривами. Ясур, держась единственной рукой за бешено колотившееся сердце, уселся прямо на траву. Кэрис задумчиво смотрел на мергейтских лошадок.

— Как интересно… — проворчал он. — Думаю, никому не стоит напоминать непреложную истину о том, что лошади и собаки острее всего чувствуют опасность, а особенно опасность потустороннюю. И не стремятся идти ей навстречу. Фарр, куда завел нас твой камешек?

— Как ты сказал? — Старик, превозмогая боль, появившуюся за грудиной, встал и подошел к вельху. — Потустороннюю?

— Солнце светит, — растерянно проговорил атт-Кадир. — День, облаков нет. Нежить появляется только по ночам…

— Много ты знаешь о нежити, — бросил Кэрис и, покопавшись в висящем на поясе кошельке, протянул бледному Ясуру какой-то высушенный корешок. — Пожуй, станет легче.

— Здесь страшно, — заикнулся Фарр, изредка посматривая на черный камень скалы, выраставший на сотни локтей вверх не далее чем в двух тысячах шагов к полуночи. — И еще… Смотрите!

Он снял мешочек, скрывавший Кристалл Атта-Хаджа, с шеи и, осторожно держа за бурый кожаный ремешок, протянул Ясуру и вельху. На холщовой ткани маленького кошеля искрились льдинки инея.

— Он холодный, — глухо сказал Фарр. — Такого я еще ни разу не видел. Кажется… Сам не знаю.

— Попросту мы пришли на то самое место, куда ты с Ясуром так рвался, кивнул вельх, а Фарр отметил про себя, что Кэрис выглядит спокойным и невозмутимым, в отличие, например, от однорукого старика. Неужели он не боится? — Лошади вперед не пойдут, это ясно как день. Давайте решать, что будем делать дальше. Выход из ущелья только один, ничего особенного, кроме гор, я вокруг не вижу… Если, как вы утверждаете, дорогу показывал сам Атта-Хадж, с его стороны было бы глупо заставить нас прийти сюда, напугать до полусмерти и отправить обратно. Значит, надо идти вперед, к скале. Я уверен там мы что-то найдем. Кто со мной?

— Я, — прохрипел Ясур. Снадобье вельха ему немного помогло, сердечная боль начала отпускать, но страх никак не желал уходить. Но, в конце концов, что такое страх? Только чувство, и ничего больше. К чему бояться страха?

— Э, нет, так не пойдет, — помотал головой Кэрис. — Времена, когда ты мог геройствовать, давно прошли. Подожди, подожди, Ясур, не возмущайся! Сделаем так. Вы с Фарром и лошадками подниметесь во-он туда, — вельх вытянул руку, указывая на замеченный при въезде в долину скальный карниз, к которому вела ровная, хотя и крутая природная дорожка, — посмотрите, что к чему, устроите стоянку. Я тем временем прогуляюсь вперед и просто гляну, на какие чудеса мы наткнулись. Если там нет ничего опасного, вернусь за вами. Поняли?

— Ой, — вдруг отшатнулся Фарр, доселе сжимавший в пальцах ремешок своего кошелька.

Ладонь разжалась, и матерчатый мешочек шлепнулся на землю.

Грубая холстина, из которой был сшит кошель, распадалась на глазах, постепенно превращаясь в пыль. Обнажились грани Кристалла, ставшего пронзительно-белым с голубоватым небесным отливом, и трое изумленных людей, склонившись над святыней из города Меддаи, увидели, как небольшой осколок уменьшается под солнечными лучами, будто комочек льда, исходя белесым паром. Спустя некоторое время Камень исчез, на его месте осталась небольшая лужица, мигом впитавшаяся в тонкий слой почвы.

— Это уже не чудеса, — первым решился высказать свое мнение Кэрис. — Либо ваш Кристалл выполнил свое предназначение, либо кому-то он очень не понравился… А ну назад! Фарр, не стой столбом, дубина! Ясур!..

Призрачный туман начал подниматься от земли, постепенно сгущаясь, поползли тонкие, едва с волосок, струйки холодного огня, и буквально на мгновение мелькнуло перед глазами внезапно появившееся узкоглазое лицо человека с короткой бородой, умными и жестокими глазами, ниточкой усов, протянувшихся над верхней губой.

— Кто это был? Вы все видели? — быстро сказал вельх. — Мне померещилась рожа какого-то мергейта. Фарр, отвечай!

— Гурцат, — выдохнул атт-Кадир, по-прежнему не двигаясь с места. — Не знаю откуда, но я уверен, что это Гурцат. Честное слово!

— Вождь мергейтов сейчас далеко на полудне, — возразил Кэрис. — В нескольких сотнях лиг отсюда. Почему этот твой… камень привел нас именно сюда? Просто ради того, чтобы показать, как выглядит Гурцат? Так? Какая ерунда! Или…

— Или, — продолжил за Кэриса Ясур, — здесь хранится оружие, которым мы сумеем поразить проклятого степняка? Или что? Я давно не верю в сказки о волшебных мечах, созданных богами луках и саблях, предназначенных для одного-единственного удара по Избранному!

— Мы оказались здесь не зря, — почти неслышно прошептал Фарр. — Но почему так далеко от обжитых людьми земель и самого Гурцата?

— Выясним. — Короткое замешательство Кэриса мгновенно исчезло, сменившись решительностью. — Ясур, поднимайтесь наверх, а я прогуляюсь к горе да посмотрю, чего там такого особенного. Если вдруг наткнусь на брошенный волшебный меч, обязательно принесу вам. Поняли?

Не дожидаясь возражений со стороны Фарра или тотчас насупившегося сторожа, Кэрис поправил свое клетчатое одеяние, перебросил за спину длинный прямой меч и быстро зашагал в сторону двурогой горы.

Глава одиннадцатая. Все страхи мира

— Долго ли идти по Тропе?

— Не знаю, повелитель. Тропа лежит за пределами понимания нашего скудного разума.

— Ты говорил, что недавно бывал в пещере. Тогда почему не можешь ответить на самые простые вопросы? Любая дорога имеет свою длину, от лучного перестрела до многих конных переходов. Отвечай!

— Великий хаган, осмелюсь повторить: Тропа — отнюдь не "любая дорога". Она постоянно меняется; проходя дважды мимо одного и того же камня, ты не сможешь его узнать. В первый раз на твоем пути окажется невзрачный булыжник, потом камень превратится в сверкающий синий кристалл, затем в кусок льда… Неизменно лишь одно — Тропа заканчивается в пещере, которую я называл Сверкающей. Именно там…

— Я сам увижу, что там находится. Убирайся.

— Добрых снов, повелитель.

Светловолосый человек склонился, бросив короткий презрительно-испуганный взгляд на хагана Степи, и, пятясь, начал отступать к пологу юрты. Гурцат недовольно отвернулся.

"Я никогда не сомневался в правильности всех дел, которые совершил по воле Заоблачных, — подумал хаган, сжимая в руке опустевшую пиалу, к донышку которой прилипли листики зеленого чая. — Но как я мог позволить иноземцу принимать за меня решения?.. Хотя нет. Я сам, по своей воле приехал сюда. Драйбен только советовал. Я мог не прислушиваться к его словам. Мог приказать нукерам сломать ему хребет, едва он появился в становище на Идэре. Теперь поздно. Боги, боги, если бы вы знали, как я боюсь!.."

На плечо великого завоевателя, некогда безвестного хана из улуса, принадлежащего роду эргелов, легла узкая легкая ладонь. Госпожа Илдиджинь неслышно появилась из полумрака, едва не заставив Гурцата вздрогнуть. Она была не только любимой и самой красивой женой хагана, но и верной помощницей во многих делах. Это в Саккареме женщине запрещено вмешиваться в разговоры мужчин. В Степи по-другому. Этот закон, правда, позволил Илдиджинь изменить Гурцату во время резни на Идэре — именно она припрятала Худука, своего родича. Хаган, конечно, вначале наказал жену, но вскоре простил и перестал на нее сердиться. Она по-прежнему оставалась самой любимой.

— Твой советник похож на рыбу, выброшенную на берег Идэра, — серебристым голоском сказала Илдиджинь, не обращая внимания на то, что Гурцат повел плечом, пытаясь сбросить ее руку. — Такой же дрожащий, напуганный и белоглазый. Однако его пугаешь не ты и твоя немилость. По-моему, Драйбен в страхе перед будущим.

— Когда мы уйдем отсюда, — буркнул Гурцат, не оборачиваясь, — я прикажу отрезать ему голову. Все страхи сразу пройдут.

— Какая польза от мертвой головы умного человека? — спокойно вопросила Илдиджинь. Гурцат все-таки покосился через плечо и увидел, что жена необычно серьезна. Ей исполнилось не меньше тридцати весен, но красота степной девушки, впервые встреченной еще до войны с пришельцами из-за моря, упрямо не желала увядать. — Драйбен поведал тебе, как лучше управлять новыми улусами, разослал людей нанять мастеров, строящих машины для осады городов… Не нужно убивать того, кто еще не раз пригодится хагану.

— А что нужно?

— Повернуть обратно, — настойчиво сказала Илдиджинь. — Ты разве не замечаешь, что происходит? Мы углубляемся в эти проклятые горы, и мне становится все страшнее и страшнее. Не могу спать по ночам.

— Женщины всегда боятся, — хмыкнул Гурцат. — Всего. Полевых мышей, матери своего мужа, грозы…

— Хорошо, — согласилась жена. — Я всего лишь глупая женщина. Но ответь, мой мудрый супруг: отчего нынешним утром нукеры десятка Субдэ передрались? Двоих убили, зачинщиков Менгу приказал казнить. Люди постоянно ругаются, придираются друг к другу, ссорятся из-за пустяков. Скажи, почему? Разве твои Непобедимые могли за неполные двадцать дней дороги превратиться из отважных воинов в склочных старух? Что происходит?

— Не знаю, — качнул головой Гурцат. — Ты боишься, я тоже. Напуганы все, потому и разлад в сотне. Воинственность нукеров — следствие страха. Иначе его нельзя побороть или притупить.

— Надо возвращаться, — упрямо повторила любимая жена. — И быстрее. Зачем тебе помощь чужих богов, когда войску помогают Заоблачные? Шаман говорит, будто в горах живет очень плохой бог. Хорошие боги — наверху, над нами. Никто из Заоблачных не стал бы спускаться на землю и жить в пещере, словно поганый дэв.

— Нет. Обратно я не вернусь. Мне нужен дар, который сможет получить лишь великий. Иначе нам всем конец.

— Ты уже получил один такой дар, — с внезапно появившейся злостью в голосе сказала Илдиджинь. — У беловолосого в сундуке лежит. Лучше стало? Именно из-за него ты убил весной своих родичей! А потом долго сердился на меня из-за того, что я пыталась спасти жизнь брата моей матери!

— Уходи, — поморщился Гурцат, с трудом сдерживая необъяснимый гнев, постепенно нараставший внутри. — Уйди сейчас, и я не стану тебя наказывать!

Илдиджинь поднялась и, как обычно, неслышно отошла прочь. Гурцат осторожно поставил пиалу, придвинул к себе подушки и прилег. Ему было страшно.

Хаган признался себе: Илдиджинь права. Дар, подарок или, если угодно, проклятие явилось к нему семь лун назад, когда Степь еще не слышала о резне, устроенной Гурцатом владыкам племен, бурный Идэр нес к океану льдинки, небо над равнинами к полуночи от Саккарема отливало светло-синим, а солнце не приобрело грязно-оранжевый оттенок смерти.

Мергейты гостеприимны. Никто не обидит чужака, пришедшего в улус, а вовсе наоборот: человека накормят, положат спать на самую лучшую кошму, окажут почет и уважение. Как же иначе?

В Степи люди помогают друг другу. Так и случилось с Драйбеном — одиноким всадником на казавшемся степнякам огромным гнедом коне. Злая воля темных дэвов привела человека с далекого Заката на берега Идэра, в кюрийен Гурцата, над которым распахнул крылья Золотой Сокол.

Встретившись с военным вождем Степи, недавней зимой вовсе не помышлявшим о походе в земли Саккарема, нардарец поразил мергейтов невиданными прежде чудесами. Он разжигал костер без огнива, ненадолго подчинял себе ветер или дождь, мог обратить какую-нибудь маленькую вещь из дешевого металла в золото или бронзу… А главное — умел красно говорить, отлично знал степное наречие и владел даром убеждения. Сначала расспрашивал о войне с меорэ, походе на полночь, когда конница степняков и подошедшая на помощь армия саккаремского царевича Хадибу прогнали незваных гостей на Лисий полуостров, ездил по улусам, смотрел на жизнь мергейтов. Люди поговаривали, будто гость с Заката не просто шаман или волшебник, но и мудрый человек. Вовсе не потому, что Драйбен делал хорошие подарки вождям или давал советы, куда лучше погнать стада, — он знал, как и о чем говорить с людьми, пускай таковые и были для него чужими и диковатыми мергейтами.

Гурцат вспомнил, что тогда Драйбен обладал некой невероятной привлекательностью, располагавшей к нему всех, от простого нукера до самых знатных старейшин родов. Чужеземец из страны на самом краю света, названия которой не слышал даже хаган, явившийся незваным, в одиночку, уклончиво отвечавший на расспросы о семье, что отец с матерью давно умерли, а сам он не имеет жен и своего улуса, по непонятной причине завоевывал доверие каждого, будто волшебством. В числе тех, кто бестолковым мотыльком полетел на яркий огонек речей нардарца, оказался и хаган.

Вскоре в становищах началось нечто странное.

Гурцат поссорился со многими вождями, последствием чего стали резня на Идэре и гибель одиннадцати знатных ханов, вслед за тем подчиненные Гурцату нукеры уничтожили всех недовольных самовластным повелителем Степи. Ту-менчи Цурсог, пробуя силы, ушел на полночь и, сметя с лица земного селения Аша-Вахишты, вернулся с победой и богатой добычей. Хаган пожелал новых земель для своего народа — саккаремские поля как нельзя больше подходили для пастбищ овец и лошадей степняков. Собралось войско, впереди которого шел белый конь бога войны, несколько туменов без труда опрокинули незащищенные саккаремские рубежи…

Драйбен, невозмутимый Драйбен с холодным взглядом рыбы, только давал советы. Не вмешивался в дела хагана, не позволял себе высказать ни единого слова против его решений. Он советовал. И его речи казались мудрыми.

В самом начале войны на полудне Гурцат не мог отделаться от смутного впечатления, что устами Драйбена говорят боги и нардарец только доносит до вождя мергейтов волю тех, кто выше людей. Позже хаган все меньше и меньше прислушивался к словам Драйбена, а с тех пор, как было принято решение ехать в Самоцветные горы, чужеземец перестал нравиться Гурцату. Он словно потерял силу, дарованную неизвестно кем, и превратился в обычного человека.

Случилось это после того, как нардарец рассказал хагану Степи историю о Повелителе Самоцветных гор и открыл тайну Подарка, вынесенного из пещеры, располагавшейся глубоко в недрах скалы с двумя вершинами.

Гурцат почувствовал, что сила убеждения, данная его советнику, происходит из источника, о котором уже много столетий повествовали наиболее смутные и таинственные предания степного народа.

Тогда же хаган услышал Зов.

Путь к Логову Драйбен помнил наизусть. Непонятно, почему так случилось, но воспоминания сохранили мельчайшие приметы, от кривой сосенки, выросшей на голом камне, до трещин, оставшихся после нередких в Самоцветных горах землетрясений. Оставалось лишь миновать долину, подойти к горе черного камня и отыскать начало Тропы.

И человек окажется в чужом, невероятно красивом замкнутом мирке, вечно меняющемся и непостоянном. Там, где хранится Знание.

Несколько месяцев подряд Драйбена терзало туманное подозрение, что он постоянно упускает в своих рассуждениях некую важную деталь, без которой картина окружающего не является полной. Но какую именно? Вне всякого сомнения, обнаружив во время прошлого посещения Логова Камень, по магической силе явно не уступавший знаменитым Кристаллам Меддаи, нардарец и сам обрел большую силу — осколок помог ему обустроиться среди мергейтов, завоевать доверие хагана и направить его мысли в нужное русло. Возвращение Золотого Века — это, конечно, прекрасно, однако почему в таком случае помощь Камня своему владельцу постепенно сходила на нет? А сам Камень начинал вытворять невообразимое: заключенное в нем волшебство прекратило подчиняться Драйбену и незаметно начало воздействовать на Гурцата, близких к нему ханов, а затем и на все войско.

"Что произошло? — размышлял бывший нардарский эрл, изредка подталкивая пятками своего конька. Мергейтский скакун мелко рысил по каменистой долине, оставляя между собой и ехавшими позади нукерами охранной сотни не меньше пятидесяти шагов. — Создается такое ощущение будто меня использовали, а когда стал не нужен — бросили. Пройдет несколько дней, и Гурцат запросто прикажет своим головорезам отделаться от надоевшего советника. То, что живет в пещере, могло выказать хоть каплю благодарности. Как-никак именно я после множества столетий нашел Тропу и попытался сделать первые шаги для возвращения в наш мир Добра, утерянного после Черных Лет. Отчего события повернулись в прямо противоположном направлении?"

Это была справедливая мысль. Драйбен, читая старинные хроники, летописи Аррантиады, Шо-Ситайна или слушая чудом сохранившиеся предания различных народов, пришел однажды к выводу: погибший Золотой Век более заслуживал названия Века Волшебства. Магия, величайший дар, данный богами человеку, управляла всем сущим — позволяла насылать дожди на сухие поля, исцелять больных, даровать людям безбедную долгую жизнь. Арранты, пережившие бедствие, обрушившееся с небес, писали в самых древних манускриптах: "Столкновение Сфер и наступившие годы Черного Неба принесли с собой не только многоразличные разрушения и бедствия, смерть и страдания бесчисленным народам, но также отняли данную человеку от самого сотворения мира власть слова и мысли над косной материей. Волшебники умирают, дети с талантом более не рождаются, и лишь боги оставили за собой право вершить чудеса…"

Жалкие остатки магического искусства пережили тысячу триста лет после Столкновения, вырождаясь и хирея. На материке Восхода магия исчезла окончательно, заместившись редкими чудесами, творимыми благословленными богами людьми наподобие саккаремского Провозвестника Эль-Харфа или шаманов-колдунов варварских полуночных народов.

И вот после тринадцати столетий, вместивших в себя безумные войны, невероятные опустошительные эпидемии неизвестных ранее болезней, десятилетия засух или потопов, во время которых исчезали целые племена, не оставившие о себе памяти, один-единственный человек, случайно наткнувшийся на невнятную древнюю рукопись, может вернуть к жизни забытое искусство волшбы.

Как? На словах — очень просто. Всего лишь бережно собрать остатки знаний, сохраненных великими цивилизациями, обучиться вначале простейшему, а затем отправиться в горы, где покоится хранитель волшебства, что доныне уцелело в этом мире. Он раскроет перед тобой Тайну, а ты передашь полученное Знание другим.

А никакой обещанной Великой Тайны вовсе не оказалось…

Пустая пещера. Никакого грандиозного саркофага, выложенного бриллиантами размером с кулак, отсутствуют стократно описанные в глупых сказках "говорящие статуи" или книги, на чьих пожелтевших листах начертаны великие истины, позабытые людьми. Логово наполняли только пустота, обрамленная сверкающим ожерельем бесчисленных самоцветов, ощущаемая всем существом человека чужеродность, гулкое эхо… Да валялся посреди гладкого пола проклятый Камень. И неизвестно, какой демон Нижней Сферы надоумил Драйбена захватить его с собой на память о скрытой в горах каверне.

Нардарец и представить не мог, сколь необычное сокровище досталось ему. Кристалл оказался чудесным талисманом — вдруг ожили затверженные наизусть, но доныне бесполезные заклятья, вычитанные в старых книгах, дорога сама собой вывела Драйбена к границам Саккаремской державы, затем под копытами коня простерлась Вечная Степь… «Подарок», как нардарец звал свою находку, будто сам толкал владельца к берегам Идэра, где пестрели Гурцатовы шатры.

Вспоминая события последних осени и зимы Драйбен все больше убеждался в том, что резкие изменения в образе жизни, поведении и мыслях мергейтов непонятно связаны с воздействием маленького, неприметного камешка, вполне естественно смотревшегося бы в дорожной пыли на нардарских трактах или среди груды обломков на месте разрушенного землетрясением дома. И потом, отчего рабыня сотника Менгу постоянно упоминает "ледяное облако", якобы висящее над Самоцветным кряжем?

Драйбен долго не мог понять, зачем Менгу потащил с собой в поход к горам двоих рабов — Фейран и саккаремца Берикея. Ну, с девицей-то все более-менее ясно: если уж сам хаган взял с собой любимую жену (нардарец уважал госпожу Ил-диджинь, однако считал ее присутствие в отряде излишним), то сотнику негоже отставать от повелителя. Любопытно другое — Фейран являлась только рабыней, но никак не наложницей мергейта, не слишком хорошо понимавшего, что его «собственность» владеет исключительно ценимым в цивилизованных государствах даром предсказания. Просто захотел взять ее с собой. А второй раб, которому, между прочим, разрешалось носить оружие, оказался другом Фейран, попавшим в зависимость от молодого мергейта после проигранного поединка.

Драйбен несколько раз серьезно разговаривал с саккаремской девушкой, дотошно расспрашивая ее о сновидениях, в которых она слышала "голоса звезд", но уяснить до конца суть ее предсказаний не сумел.

— Скажи, почему Менгу приказал вам поехать вместе с отрядом? Оставались бы в лагере Непобедимых под Мельсиной, — спрашивал Драйбен саккаремку на вечерних привалах. Естественно, на время разговора с «предсказательницей» Драйбен вежливо просил Менгу отойти в сторону, ссылаясь на то, что беседы о магии и предвидениях требуют одиночества и сосредоточенности. Варвар-степняк слушался.

— Он решил, — грустно улыбалась Фейран, — будто я сумею охранить от беды. У мергейтов странные верования, они полагают, что человек, отмеченный богами, может стать куда лучшей защитой, чем власть самих богов. Я для Менгу что-то вроде талисмана на счастье. За день до отправления в путь я попросила Менгу забрать и Берикея — он воин и, хотя не давал клятвы верности степному шаду, обязан защищать господина. Берикей всегда держит слово.

— Ясно, — протянул Драйбен. — И все-таки что ты начала чувствовать, когда отряд подошел к горам? Все испытывают страх — я, Менгу, даже сам хаган. Ты видишь глубже остальных, поэтому я и спрашиваю.

— Не знаю. Я не обманываю тебя, господин. — Фейран смотрела куда-то за плечо Драйбена, и нардарец видел отражающиеся в ее светло-синих глазах блики костра. — Мир меняется, и к худшему. Боитесь не только вы, боятся боги. Впереди только смерть, разрушения и ничего больше. И еще страх. Очень много страха. Будто бы он кому-то нужен.

— Для чего богам или одному-единственному богу понадобился человеческий страх? — недоумевал Драйбен, но Фейран не могла сказать ничего более ясного. Нардарец уходил в свою палатку и усаживался за тщательно составляемую хронику еще более озадаченным.

* * *

Опережавшие Гурцата и его отряд менее чем на сутки Фарр, Ясур и Кэрис этой ночью сидели у чахлого костерка, отдыхали и частенько настороженно посматривали в сторону двурогой скалы. После захода солнца в округе начали происходить удивительные вещи: над горами бесшумно пылали развевающиеся полосы цветного пламени вспыхивали и тотчас гасли новые звезды, со стороны ледников доносились редкие, но жутковатые звуки… Иногда у людей появлялось чувство, будто рядом с костром, разложенным в гранитной впадине, кто-то бродит, не подходя близко к огню; мелкий щебень осыпался, словно потревоженный чьим-то сапогом или лапой. Фарр не выдержал и, без разрешения Ясура схватив лук, выпустил в темноту три или четыре стрелы. Вскоре долетело отчетливое цоканье металлических наконечников о голый камень.

— Брось, — поморщился вельх, заметив, что Фарр полез в тул за новой стрелой. — Это морок. Вокруг, кроме нас, никого нет, ни живых, ни мертвых. В Аррантиаде подобное именуется ученым словом «иллюзия».

— В смысле — наваждение? — переспросил атт-Кадир и, увидев спокойный кивок Кэриса, неохотно отложил лук. Ясур пробурчал нечто невнятное о том, что творцу подобных наваждений давным-давно следовало бы всадить кол в задницу, и поглубже. Старик за минувший день невероятно устал, однако старательно пытался не задремать и дослушать до конца похожий на жутковатую сказку рассказ вельха.

…Кэрис вернулся от двурогой скалы незадолго до заката, встретив окончательно изведшегося от беспокойства Фарра и разозленного долгим отсутствием попутчика Ясура. Однако он, не обратив внимания на насупленные физиономии своих новых друзей, с ходу закричал:

— Я там такое видел!.. В жизни не поверите!.. Волшебного меча не нашел, не пугайтесь. Но там такое!.. Ясур, дай пожрать, иначе сейчас с ног упаду! Э, кстати, почему солнце заходит? Я же уходил совсем ненадолго…

— На солнечных часах, — заметил опешивший Фарр, — тень стрелки миновала бы четыре деления из десяти. Твоя прогулка изрядно затянулась.

— Не заметил. — Кэрис привычно подправил черно-красный плед, затянул его потуже ремнем и плюхнулся на снятое с одной из лошадей седло, сейчас лежавшее возле костра.

— Убери лапы! — рявкнул Ясур, когда вельх потянулся к сухому мясу. Сначала в котел надобно положить, прогреть. Где твои травки? Давай сюда. Жевать мясо без запаха корешков все равно что грызть подошву старого сапога. Скажи спасибо Фарру, сбегал, ручеек нашел.

— Что ты видел? — не унимался атт-Кадир, принимая из рук Кэриса связку мешочков со специями. Между прочим, Фарр, позабыв о наставлениях из Книги Провозвестника, поддался любопытству и хотел во время отсутствия Кэриса заглянуть в его мешок, но хитро завязанные узлы не поддались. Сейчас вельх просто потянул за веревочку, и торба с готовностью распахнула горловину. — Там земля дэвов?

— Каких дэвов? — махнул рукой вельх, следя жадным голодным взглядом, как Ясур обстоятельно водружает котел на угли и, разложив на камнях сероватые куски вяленого мяса, пластает их своим кинжалом. — Там… Там Тропа. Дорога в глубину скалы.

— Пещера, что ли? — поднял голову Ясур. — Ничего удивительно, в горах полным-полно пещер.

— Она неправильная! — возмутился Кэрис и без всякой связи с предыдущими словами вдруг поинтересовался: — Вы бывали в Велиморе? Нет? Зря, красивая страна. Велимор находится за Вратами. Хотя бы про них слышали? Врата ведут… Не знаю, как объяснить. Велимор одновременно расположен и в нашем мире, и в другом. А я только что побывал в абсолютно чужом мире. Или, скорее, в мирке. Там есть дорога, отлично видно небо, хотя сам путь лежит внутри скалы… Справа — обрыв. Настоящая бездна. Никогда ничего подобного не видел!

— Пойди умойся, — нахмурившись, сказал Ясур и вытянул единственную руку, показывая. — Ручей во-он там. Чуть больше полусотни шагов. Будто в пыли весь вывалялся, если не в чем похуже. Эх, полуночные народы! Мало что без шада и слова Атта-Хаджа живете, так еще и…

Кэрис, не дослушав речи старика, почти бесшумно растворился в сгущающихся сумерках. Спустя некоторое время со стороны обнаруженного Фарром источника донеслось гулкое фырканье и плеск воды. В это же время темнеющее небо начало окрашиваться змеящимися струями бледно-красного огня, постепенно меняющего цвет на желтый и зеленый, а затем темно-пурпурный.

— Х-холодно. — От невиданного зрелища Фарра отвлек голос вельха. Кэрис замотался в свой любимый плед и даже накрыл его оконечьем мокрую голову. Ясур, еда наконец готова? Соль дать? Сейчас найду, подожди…

Кэрис обеими руками схватился за котелок с варевом, поставил его перед собой, а Фарр мимолетно подивился тому, что вельх ничуть не ожегся и даже не поморщился, взявшись голыми пальцами за горячие края. Ясур проводил движение Кэ-риса подозрительным взглядом.

— Там вообще никого нет! — отрывисто рассказывал Кэрис, перемежая слова громким чавканьем. — Шел я совсем недолго, около десяти лучных перестрелов. Потом — очень большая пещера. Интересно другое: вроде бы внутри должно быть темно, а отовсюду свет льется. От стен, самоцветов… Великие боги, если бы мы хотели разбогатеть, достаточно было взять кирку и сколоть кой-какие камешки со стен! Так вот, я вошел, огляделся — пусто. Никаких следов, кострищ или предметов, сделанных человеком. Но я точно чувствовал — в пещере кто-то живет! Не человек.

— Животное? — подал голос Фарр. — Горный дух?

— Нет. — Вельх засунул в рот громадный кусок мяса, выуженный из котелка, отчего его речь стала звучать невнятно и приглушенно. — Оно… Оно не наше. Да я в жизни не ощущал ничего подобного! Утром обязательно пойдем все вместе, посмотрим. Я думаю, что обитатель пещеры не воплощен в тело — он находится везде. В самоцветных кристаллах, каменных сосульках, свисающих с потолка, в воздухе… Сама пещера живая.

— Тебе камень там на голову не падал? — хмыкнул Ясур, помешивая угли в костре корявой веткой горной сосенки. — Пещеры живые, камни говорящие… Не бывает такого! А вина ты вроде не пил сегодня.

— Вино! — загорелись глаза у Кэриса. — Фарр, слазай в мой мешок, сверху лежит баклага. Темно-коричневая, оплетенная ремешком. После такого путешествия просто необходимо согреть душу.

Фарр постарался не подать виду, что обрадовался, получив разрешение вельха заглянуть в его чудесную сумку. Он встал, стараясь идти медленно и словно бы лениво. Горловина мешка была раскрыта, Фарр намеренно встряхнул Кэрисову торбу, заглянул туда и…

И не увидел ничего интересного.

Поблескивают тусклым бронзовым отливом боковые накладки-нащечники крепкого аррантского шлема, лежат свернутые и перевязанные веревочкой вещи, видны бесчисленные мешочки и кошельки со снадобьями, сушеными травками да приправами. Кэрис, как видно, любит вкусно поесть. Сверху действительно торчит крутобокая фляга с залитой темной смолой пробкой.

— Давай сюда! — крикнул вельх. — Ой, Фарр, глянь заодно в боковом кармашке на мешке! Там маленькие, серебряные чарочки с тонким черненым узором, найдешь.

"Хотелось бы знать, — мельком подумал Фарр, — если нам понадобится вещь, совсем не нужная в походе, к примеру… Надо спросить!"

— Кэрис… — Атт-Кадир повернулся к вельху пытаясь изобразить на лице юношескую наивность. — Кэрис, прости, пожалуйста, но я очень хотел бы составить план этого ущелья, чтобы потом показать мудрейшим мардибам из города Провозвестника. Может, они что-то знают об этих местах? У тебя случайно не завалялось чистого пергамента, баночки чернил и калама?

— Сверху в метке, — сквозь набитый рот промычал вельх. — Дай сюда флягу!

Ясур, удивленно посмотрев на подопечного, которому взбрела в голову странная идея, забрал протянутую баклагу и небольшие стопочки, передал их Кэрису, не переставая внимательно наблюдать за мальчишкой. Фарр вновь сунулся в мешок и вдруг отпрянул, будто увидел там змею.

Место вынутой фляги занял достаточно большой пенал из слегка позеленевшей меди с вычеканенным искусным рисунком в виде переплетающихся ветвей. Атт-Кадир, только что внимательно осмотревший содержимое мешка вельха, мог поклясться — миг назад никакой тубы не было.

— Что? — напрягся Ясур. — Фарр?..

— Ничего, — пробормотал юный мардиб, протягивая руку к вместительному медному пеналу, словно желая убедиться, что предмет ему не чудится. — Спасибо, Кэрис.

— Слушайте дальше! — Вельх и бровью не повел. — Дорога начинается от самого подножия скалы и отмечена двумя валунами…

Утром Фарр замерз. С полуночи налетел обманчиво тихий, однако невероятно холодный ветер, сносящий в долину невесомые снежинки с ледников. Солнечный диск пока не показывался, заслоненный крутыми скалами.

Лошадей, сонно пощипывавших низкую и редкую травку, выбивавшуюся меж камнями, стреножили, но привязывать не стали — далеко не уйдут, да и идти здесь некуда. Задремывавший на ходу атт-Кадир закутался в великодушно подаренную Кэрисом и изрядно великоватую для него безрукавку из шкуры некоего полуночного зверя, называемого вельхом медведем, и тоскливо наблюдал, как Ясур и горец собирают в сумки остатки еды — мало ли, придется слишком долго бродить по найденной вельхом таинственной пещере.

Кэрис ничего не наврал и не выдумал. Ущелье упиралось в отвесную черную стену, больше напоминавшую гигантский бастион крепости, построенной горными великанами, о которых ходило столько невероятных и страшных сказок. Уходившая в самое поднебесье гора казалась не монолитом, созданным природой, а делом рук разумного существа, причем не относящегося к человеческому роду. Слишком уж гладкой, словно отполированной, выглядела ее поверхность, а два камня, словно нарочно воздвигнутые у подножия горы былыми строителями, скорее походили на приоткрытые в ожидании гостей створки невидимых ворот.

Пересекая рубеж, где минувшим днем остановились лошади, Кэрис многозначительно посмотрел на Фарра с Ясуром и коротко бросил:

— Главное, ничего не бойтесь. Я здесь ходил, и сами видите — жив остался.

— Да ты и гнева богов не боишься, хотя следовало бы. — Ясур, поглядывая на черную скалу, кривился, будто от боли. Атт-Кадир знал, что сердце старика бьется с каждым днем все труднее, но бывший храмовый сторож постоянно жевал подаренное Кэрисом снадобье, утверждая, что от этих корешков ему становится гораздо лучше и невидимая рука болезни отпускает свою железную хватку. Пойдем.

Жуткий, уничтожающий разум, забивающий все остальные чувства страх обуял Фарра, едва он пересек невидимую границу. Теперь стало понятно, отчего лошади не хотели идти дальше — да какое живое существо вынесет пепелящий душу ужас и ощущение близости смерти, которая, как кажется, стоит за твоим правым плечом? И как только Кэрис вчера в одиночку разгуливал здесь?

— Человек, — раздался мягкий, будто кошачья поступь, голос Кэриса, существо исключительное. Его любопытство способно пересилить любые преграды. Не бойтесь страха…

Фарр смутно сознавал, что вельх говорит что-то еще, и его речи несколько отвлекали, но все равно каждый последующий шаг давался с невероятным усилием. Сапоги скользили по гладким, покрытым утренней росой камням, шкура неведомого зверя медведя останавливала ледяной полуночный ветер и согревала тело, но лед, густо облепивший белоснежными хлопьями душу, таять не желал.

"Холодно… О великий Атта-Хадж, как холодно… — отстраненно думал Фарр. — Наверное, и Камень из Меддаи не выдержал такого жуткого мороза… Кто там живет?"

Однако они шли. Ясур невероятно побледнел, очень тяжело дышал, и его лицо постепенно приобретало тот жутковатый серый оттенок, что возникает у людей, отмеченных прикосновением смерти. Старик то хватался за саблю, то беззвучно сквернословил, спотыкаясь или поскальзываясь, но упрямо шагал вперед. Фарр с трудом перебарывал желание развернуться и бежать от проклятого нагромождения черных камней куда глаза глядят. Один Кэрис по-прежнему болтал о какой-то ерунде, зачем-то закатывал рукава белой рубахи и перекалывал фибулу, удерживающую переброшенный через левое плечо плед. Наверное, он так боролся со страхом.

— Здесь, — наконец произнес вельх. Длинноволосый человек из Калланмора отбросил за плечи заплетенные косички и ткнул пальцем в промежуток между двумя почти квадратными валунами. За ними находилось лишь черное тело исчезавшей далеко наверху скалы. — А теперь посмотрите… Фарр, я сказал: смотри сюда! Ясур, прекрати хвататься за грудь, это не поможет твоему сердцу! Фарр, гляди!

Вельх подошел к черному с зеленоватыми и серебристыми прожилками камню и, убедившись, что внимание друзей приковано к нему, вытянул руку и запросто погрузил ее в казавшийся непреодолимым и цельным монолит.

— Здесь начинается Дорога, — сказал Кэрис. — Я вчера долго гадал, что в этом месте особенного, а потом коснулся скалы и… Сами видите. Давайте за мной!

Последние три шага оказались для Фарра самыми тяжелыми. Будто на него свалился огромный мешок с мукой, не позволяющий шевельнуться. Ступить вперед, перенести тяжесть тела на левую ногу, потом на правую… Всего три шага!

Целых три.

Поверхность двурогой горы придвинулась совсем близко. Фарр не заметил, как исчезли в никуда Ясур с Кэрисом, теперь ему было все равно. Хотелось немедленно уйти, развернуться и кинуться назад, туда, где стояли такие добрые и спокойные лошадки, где еще наверняка не догорел дающий тепло костер и на сине-зеленых веточках невысоких сосен лежали первые лучи восходящего солнца Ока Предвечного Атта-Хаджа. Назад, прочь отсюда! Здесь только смерть и холод!

Атт-Кадир запнулся и попытался отступить, когда из черного камня, буквально из ничего, вынырнула чья-то рука, сгребла завизжавшего от страха мальчишку за ворот халата и потащила. Фарр зажмурил глаза, ожидая удара.

— Живой? — вроде бы голос Кэриса. — Посмотри на Ясура, ему словно бы молодость вернули.

Фарр очнулся. Он сидел на прохладном, покрытом мхом валуне, а Кэрис устроился рядом на корточках, показывая из-под своей клетчатой юбки голые колени и покрытые темными волосками голени.

— Что?.. Что такое?

Встряхнув головой, Фарр с трудом поднялся, поддерживаемый вельхом, и неожиданно понял, что он больше не боится. Страх исчез. Наоборот, Фарру стало очень хорошо — его грудь наполнялась свежим воздухом, приятно пахнущим снегом, легким морозцем и сухой травой, слух различал пение ветра меж скал… А самое главное — здесь, в этом месте, наступала ночь. Догорал закат, пылали невероятно крупные звезды, складывающиеся в незнакомые созвездия, над иззубренной полосой горных вершин поднимались в сиренево-холодное небо не одна, а целых две луны — одна белая, другая красноватая, да и видневшийся над неровными пиками край солнца имел необычный пурпурно-фиолетовый оттенок.

Под ногами пришельцев из Саккарема лежала Дорога. Тропа. Путь, выложенный гладкими желтоватыми плитами шестиугольной формы. Справа, всего в пяти шагах. Дорога обрывалась гремящим темным ущельем, дно которого терялось в голубоватом тумане и смутном реве протекавшего в тысячах локтях книзу бурного потока.

— Красиво! — Фарр неожиданно услышал сипловатый голос Ясура. — Кэрис, где мы?

— В горе, — коротко ответил вельх. — Легенды моего народа повествуют о чем-то похожем. Пустые Холмы. С виду — возвышенность, а внутри… Внутри Холмов лежат иные земли и живут иные народы… Очухались? Коли мы сюда попали, стоит осмотреться получше.

— Кэрис, где мы? — повторил вслед за Ясуром Фарр, зачарованно наблюдая за двумя восходящими лунами. — Это же другой мир! Посмотри, мох на камнях не зеленый, а… лиловый какой-то. Почему цветы черные?

И точно, небольшие растения, усеивавшие обочины Дороги, кивали незваным гостям пронзительно-черными венчиками с багровыми и темно-фиолетовыми прожилками, сидевшими на темно-красных стебельках с прихотливо вырезанными листиками и щедро утыканных желтоватыми колючками.

— Как видно, здешнему хозяину нравятся необычные сочетания красок, усмехнулся Кэрис. — Фарр, я честное слово не знаю, почему здесь все настолько чужое для… для нас. Ничего подобного я раньше не встречал. Признаться, я бывал… неважно где. Но даже неподвластные человеку миры выглядели теплее и гостеприимнее. Понятно, о чем я говорю?

— Понятно, — вздохнул Фарр, который, разумеется, ничего не понял. Странные слова вельха он попросту пропустил мимо ушей. И без того загадок хватало.

— А это, — прокряхтел Ясур, — случаем не Нижняя Сфера? Мнится мне, будто черным цветам самое место только в Подземном мире и… Кэрис, ты глянь, кто в гости пожаловал!

Старик произнес последние слова относительно спокойно, но голос его изменился. Ясур попятился, а дрожащая единственная рука зашарила по поясу в поисках оружия. Фарр пискнул что-то неразборчивое и замер с широко раскрытым ртом.

Вельх бросил взгляд через плечо, шарахнулся в сторону и цветисто выругался на саккаремском языке, причем произнес все слова правильно, не сделав ни единой ошибки и верно расставив ударения. Затем пригляделся, облегченно вздохнул и сказал:

— Он неживой. Да не бойтесь вы! Это обычный призрак.

Сразу за ущельем, на вершине многоцветной зеленовато-бурой скалы, усеянной синеватыми, малиновыми и тускло-желтыми вкраплениями, свернулся в кольцо громадный крылатый ящер. Откуда он появился — неизвестно. Люди не слышали шума его крыльев или скрежета когтей по камню. Здоровенная тварь возникла прямо из воздуха.

— Хорош, — мрачновато улыбнулся вельх. — Кто ж его такого придумал?

Дракон (Фарр сразу узнал это создание — недаром провел столько времени за украшенными рисунками книгами о небывалых животных в библиотеке храма Шехдада) оказался необычным — полупрозрачным. Свет двух лун касался его льдисто-голубоватой шкуры, поигрывал на острейших шипах, украшавших хребет, темно-синие глаза с еле различимой прорезью зрачка внимательно глядели на незваных пришельцев. Фарр подумал, что зверь очень похож на огромную статую из льда, стекла или чудесным образом сгустившегося воздуха.

Видение приподняло узкую ящеричью голову, беззвучно ударило по скале длинным хвостом и внезапно начало постепенно исчезать. Некоторое время над обрывом кружились бесцветные призрачные огоньки, но вскоре и они погасли.

— Вчера я не видел ничего подобного, — признался Кэрис. — Пусто и тихо, будто в могиле. Только в очень большой и красивой могиле. Ну, если не боитесь, пошли в пещеру. И, кстати, Ясур, на Нижнюю Сферу это вовсе не похоже.

— Неужто ты и в Нижней Сфере побывал? — с ядом в голосе проговорил старик. — Небось тебя оттуда выгнали за непотребства? Фарр, держись поближе ко мне. Идем.

Слева потянулась вертикально уходящая в сиренево-зеленое небо скала, справа — обрыв, за ним — горы причудливых очертаний. Тропа слегка загибалась к закату, дорога везде оставалась ровной, без выбоин и щербин, все плитки лежали на своем месте. На узком промежутке между многоугольными кирпичиками и ущельем мягким ковриком колыхалась бирюзовая трава, доносился рев далекого водопада. Из-за гор вдогонку красной и белой луне устремился диск глубокого синего цвета.

— По-моему, — нарушил молчание вельх, — сейчас нас начнут мяконько пугать. Не обращайте внимания.

— Что еще теперь? — Ясур едва не наткнулся на спину приостановившегося Кэриса и ухватил пальцами Фарра за рукав.

— Глянь наверх. — Кэрис поднял глаза, указывая взглядом на кружащие в темнеющем небе тени. Темные размытые силуэты быстро приближались, падая с невероятной высоты, — так атакуют беркуты, увидевшие добычу. — Это тоже призраки. Я думаю, что, кроме камней, здесь нет ничего настоящего.

Фарр невольно нагнул голову и быстро присел, когда над ним промелькнуло черно-коричневое существо, размерами превосходящее самую огромную птицу. За ним над Тропой пролетело второе, третье… Очень постаравшись, он рассмотрел их облик. Невероятно большие зубастые летучие мыши с горящими багровым огнем точками глазок и скорпионьим хвостом. И по-прежнему ни одного звука. Полная тишина, нарушаемая лишь отдаленным рокотом текущей воды.

Жуткие летучие создания, покружив над Тропой, как и недавний дракон, вдруг распались на быстро меркнущие звездочки, а Кэрис только фыркнул, узрев, что на Дороге появилась очередная напасть. Из-за поворота прямо на людей выбежал огромный черный пес с тускло светящимися глазами. По вздыбившейся на хребте жесткой шерсти пробегали змейки зеленого пламени.

Фарр прижался спиной к скале, пропуская спешащего куда-то по своим делам пса, который, не обратив на людей и малейшего внимания, пробежал мимо по направлению к Вратам. Атт-Кадир едва подавил глупое желание вытянуть руку и коснуться шкуры зверя, холка которого приходилась на уровне подбородка, а огромная острая голова возвышалась над человеком на полный локоть. Размерами собака больше напоминала невысокую лошадку.

— Куда это он направился? — нахмурился Кэ-рис, глядя вслед псу. — Между прочим, не заметили, что он — настоящий? Когти по плиткам цокают.

Вельх сказал правду. Если дракон и летучие мыши двигались бесшумно, от них не исходило запахов, легких дуновений ветерка при движениях, то чудовищная собака оставила за собой волну мерзкой вони, упавшие с ее языка капли слюны оказались едкими, разрушив желтую поверхность Тропы. Однако потрескавшийся камень плиток неожиданно затянулся, подобно ране на человеческом теле.

— Нечистая сила! — Ясур отер лицо рукавом. — Ну и местечко!

— Да уж, нечистая, — беззаботно хохотнул Кэрис. — Зверюга явно давно не мылась. У меня такое впечатление, что пугают нас слишком банально. Все существа, которых мы видели, — персонажи легенд самых разных народов. Сказки о ледяном драконе Элданне ходят у сегванов, весьма неприятная помесь нетопыря со скорпионом именуется в вашем же Саккареме мантикорой, а промелькнувшая только что собачка часто встречается в страшных байках вельхов. Только не горных, а равнинных. Эту тварь зовут Кор Айннун. Черная собака — мститель и убийца, подчиняющаяся лишь слову богов. Одного не пойму, каким ветром сюда занесло мое родимое вельхское пугало? И почему пес живой, а остальные — призраки?

— Он хоть и живой, да не настоящий. — Фарр сцепил ладони замком, не желая показывать попутчикам, насколько сильно у него дрожат пальцы. — Кэрис, Ясур, знаете, какая мысль пришла мне в голову? Если в этих местах есть Хозяин, Повелитель, то он очень хорошо изучил, чего боятся люди. Самые разные, из всех племен. Честное слово, не удивлюсь, если мы наткнемся на летающие головы Рокубонн, истории про которых ходят в Шо-Ситайне, или, к примеру, оживших мертвецов из Мономатаны…

— Или холодную богиню смерти веннов Морану, — подхватил Кэрис, поднимая брови. — На худой конец, встретим вурдалака, родиной которого является Нарлак. Фарр, ты умнеешь на глазах. Действительно, сюда собрали все страхи мира. Нам пока не попадались чудовища Арран-тиады, наподобие гарпий, лошадей-людоедов или многоголовых гидр, однако не сомневаюсь, что в закромах Хозяина сыщутся и такие. Фарр, растолкуй-ка, что ты имел в виду, говоря, будто собака не настоящая?

— Ты вельх, тебе лучше знать, — огрызнулся атт-Кадир. — Пес имел лишь форму существа, названного тобой Кор Айннун, но по сути им не являлся… Не могу выразить яснее!

— Кэрис, — позвал вельха Ясур и, когда тот повернулся к старику, глянул пронзительно-подозрительным взглядом, — ты утверждаешь, будто вчера тебя никто не пугал. Якобы ты без помех дошел до пещеры и вернулся обратно. Признаться, я потерял весь свой страх давным-давно, когда воевал за знамя шада в Нардаре. Я не боюсь людей и мне плевать на демонов, потому что меня защищает Предвечный. Но я никак не могу уяснить, каким образом ты преспокойно гулял здесь минувшим вечером один-одинешенек? Кто ты такой, Кэрис? Я тебе уже сотню раз задавал этот вопрос. Скажи наконец правду!

— Что ты ко мне привязался? — возмутился вельх и вдруг посерьезнел: Ладно, Ясур, уговорил. Давай договоримся: если мы отсюда выберемся, клянусь, я все объясню. Согласен? Очень хорошо. Одного не бойся — я, как и ты, никогда раньше не видел этого места и, если не считать вчерашней прогулки, здесь впервые. Поверь, что твои подозрения вроде "он нас сюда завел на погибель" насквозь беспочвенны.

— Нет у меня никаких подозрений, — с раздражением ответил старик. — Просто не нравишься ты мне.

— Ясур, оставь, — поморщился Фарр. — Сколько можно? Кэрис нам помогает, защитил от мергейтов… Чем бы мы питались, не ходи Кэрис на охоту в предгорьях? Как-никак лук бьет дальше пращи, а ты с одной рукой тетиву натянуть никак не можешь.

— Дурацкий разговор, — заметил вельх. — Торчим на карнизе, с одной стороны пропасть, с другой скала, впереди пещера, вокруг болтаются самые жуткие твари, которых только могло создать человеческое воображение… Может, сначала разберемся, зачем Камень вашего Атта-Хаджа привел нас сюда?

Фарр про себя считал шаги. От Врат до поворота Тропы, где появилась отвратительная черная собака, они прошли восемь сотен шагов. Затем еще тысячу. Иногда над Дорогой возникало разноцветное сияние — в воздухе поблескивали огненные струи, ленты, ненадолго вспыхивали многолучевые яркие звездочки. Здешнее солнце зашло, но света хватало — зависшие высоко над горизонтом луны скрещивали синеватые, белые и багровые лучи, заставляя плясать на ставших бесцветными плитках Дороги зыбкие тени. Трое людей теперь не обращали внимания на изредка появлявшихся мороков. Призраки, впрочем, жили своей таинственной жизнью, устраивая в неподвижном воздухе молчаливые сражения, а затем распадаясь на множество тусклых болотных огоньков.

— Ага! — воскликнул Кэрис. — Смотрите, пещера! Пришли!

— Не мы первые. — Ясур прислушался, различая доносящиеся из-под нависающего свода голоса. Неизвестные не разговаривали — слышалась песня на саккаремском наречии. Но почему-то Кэрис заметил:

— Точно, причем поют по-вельхски. А инструмент — лира.

— Нет, — возразил Фарр. — Саккаремский дутар. Или… Не пойму.

— Глянем, кто поет? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Кэрис и шагнул вперед. — Наверное, очередные призраки.

— У призраков нет языка, — кашлянул Ясур. — Значит, люди. Или воплощенные демоны.

— Тогда тем более надо посмотреть! — не терпящим возражений голосом заявил вельх.

Дорога заканчивалась возле низкой тяжелой арки, уводящей в глубь горы. Из нее на шестиугольные плиты лился яркий синевато-белый свет. Ясур вытянул саблю из ножен.

Трое прошли чуть дальше, над головами навис грубоватый, плохо обработанный камень, прямой туннель, за которым возникало непонятное сияние, длился всего полсотни шагов. Вот она, загадочная пещера!

Огромное пространство изрядно напоминало помещение великого храма Атта-Хаджа в Меддаи.

Округлый свод, поддерживаемый колоннами черного мрамора, стены будто составлены из драгоценных узоров, выложенных немыслимым количеством сверкающих и дающих свет цветных камней. В отдалении, в противоположном конце сияющего всеми цветами радуги, но одновременно производящего мрачное впечатление зала, громоздилось черное каменное кресло, на котором сидел плохо различимый издали человек.

— Вчера здесь ничего подобного не было, клянусь! — ошарашенно проговорил Кэрис. — Пещера как пещера, самоцветы, сталактиты… Великие боги, да что происходит? Ясур, можешь радоваться — теперь и мне что-то страшновато.

Звуки лились, отражаясь от округлого свода, мечась среди колонн и постепенно нарастая. Фарр, раздираемый одновременно боязнью и любопытством, первым подался вперед.

— Прячься за колоннами! — шикнул Кэрис. — Пока здесь только распевают. А вот дальнейшее — неизвестно!

Вельх, ухватив своими крепкими пальцами Фарра за плечо, буквально затянул мальчишку за толстый каменный столб, шепотом окликнул Ясу-ра и медленно пошел вперед, к трону.

Оставаясь по-прежнему незамеченными, они подобрались ближе, на расстояние не больше тридцати шагов, и, осторожно выглядывая из-за колонн, всмотрелись. Незамысловатая, однако почему-то тревожившая мелодия, казалось, доносилась с высоты и из стен, а перед троном стоял еще один человек, сжимавший в руках арфу из светлого дерева, слегка касаясь пальцами звенящих струн. Теперь незваные гости могли без помех разглядывать удивительных обитателей пещеры.

Занимавший каменное возвышение был длинноволос, с большими темными глазами, острым подбородком и серебристой серьгой в одном ухе. Просторное, ниспадающее ровными складками одеяние, черное с багрово-алым, никаких украшений на запястьях или шее, тяжелый, властный взгляд… Упрямо наклонившего голову арфиста облекала ярко-голубая, цвета весеннего неба хламида, перепоясанная узким ремнем, на котором висел меч. Соломенные волосы золотистыми струями укрывали плечи, и во всех уголках зала отдавался хрипловатый, невероятно красивый, берущий за душу голос:

…Плющом увился арбалет,
Сменили струны тетиву,
Убелит хмель кровавый след,
Проклятье сменит песни звук…

Его перебили. Раздался низкий, чуть насмешливый, завораживающий голос человека в черном:

Жалкое подобье первых замыслов Творца,
Что ты можешь сделать для желанного конца?
Песню Сотворения уже не изменить,
Слишком далеко и слишком страшно вьется нить!
Вижу: потеряете вы все, что вам дано,
Бремя горькой памяти — по силам ли оно?

— Они не просто поют, они беседуют! — шепнул Фарр. — Кэрис, если ты долго жил в Саккареме, то наверняка слышал о подобном. Муалакка, песенный поединок! У светлейших эмайров и даже во дворце самого шада победа в турнире певцов считается более почетной, нежели в единоборстве рыцарей.

— Я знаю, — почти беззвучно ответил вельх. — Не мешай. И не забудь — это не Саккарем… Великие боги, конечно же, мне рассказывали, я помню… Только как давно и как далеко это творилось… Видение древних и чужих времен — вот что перед нами!

"Помнит? Кэрис помнит? — смутно подумал Фарр. — Ему не больше двадцати пяти лет, а он толкует о каких-то древних временах!"

Сражение продолжалось. Человек с арфой, резко тряхнув вьющимися локонами, с вызовом ответил своему противнику:

Где нет забвенья — там по камню вьются руны
И струны лиры молчат о власти лет.
За мною юность незапятнанного мира
Встала, как рассвет. Забвенья нет,
А память стала силой, что хранит от бед.
Она жива, и взгляд не замутнен,
А морок и наветы сгинули, как сон.
Таков закон!..

Фарр плохо запомнил остальное, но с последним восклицанием призрачного создания, восседающего в каменном кресле: "Тьма победит, и с тьмою — я!" свет действительно на одно мгновение погас, а когда появился вновь, Фарр вскрикнул и едва не упал в обморок.

Роскошный зал с черным троном сменился горной пещерой со свисающими с потолка каменными сосульками и пустотой.

Глава двенадцатая. Решение хагана

Только здесь, в мрачной пещере, Фарр до конца осознал, насколько чуждо все окружающее привычному миру. Пускай снаружи, за стенами, бродили призрачные чудовища, выбивались из-под камней цветы и травы удивительных окрасок, висели в поднебесье две луны, а лучи солнца имели холодный лиловый оттенок, но… На Тропе осязались запахи, рука ощущала холод и шероховатость камня, и на пальце, случайно задевшем шип растения, появлялась капелька крови.

Пещера отличалась от Тропы, как ночь от дня. Оказавшийся внутри человек терял любое представление о привычных свойствах вещей. Здесь ничем не пахло, сталактиты на ощупь были не теплыми, не холодными, а какими-то неестественными: складывалось впечатление, будто каменные сосульки развешаны для украшения. Они не выглядели созданием самих гор.

— Интересные дела. — Кэрис подергал Фарра за рукав. Голос вельха звучал приглушенно — после исчезновения призраков, чьи песни заставляли дрожать камни, стены и потолок перестали отзываться эхом на любое самое громкое слово. — Если здесь кто-то живет, то он почти не имеет представления о том, как должна выглядеть самая обычная пещера. Я еще вчера это заметил.

— Не вижу ничего особенного, — угрюмо буркнул в ответ Ясур.

— Наверное, потому, что никогда не бывал в горах, — парировал Кэрис. Природа не терпит симметрии и единообразия. Зал мне видится слишком уж правильным. Посмотрите — слева группа сталактитов, целых пять штук. Справа такая же. Один к одному, одинаковый цвет, размер, самые мелкие впадинки и выпуклости… Самоцветы лежат кучами. Ничего подобного не случается даже в самых богатых копях. Драгоценный камень нужно долго искать, потом очищать от примесей и наростов обычной породы. Сейчас покажу…

Вельх шагнул к стене зала и ткнул пальцем в группу слегка светящихся камней, больше напоминавшую огромный зеленый цветок. Фарр с интересом следил за Кэрисом, вытянувшим из ножен кинжал и ковырявшим острием камень размером с персик.

— Великолепно сделано, — сказал он, протягивая добычу Фарру. — Я точно могу определить, что перед нами одна из разновидностей изумруда. Ты когда-нибудь видел необработанный изумруд? Нет? Это серовато-зеленый грязный камушек, заметить который среди прочих камней может только очень опытный глаз. А тут — неси к ювелиру и продавай! Очищен, отшлифован, огранен… Между прочим, за изумруд таких размеров мы бы с легкостью обзавелись в Мельсине не самым плохим дворцом полусотней рабов, фруктовым садом и еще на пиво осталось бы.

— За такой изумруд, — со смешком заметил Ясур, — ты бы ничего не купил. Тебя зарезали бы первой же ночью, камень забрали, а потом распилили на полтора десятка более мелких.

— Поразительное знание жизни, — ядовито проворчал Кэрис и с размаху швырнул зеленый кристалл в стену. Брызнули сверкающие осколки. Вельх почесал в затылке, сказав: — Действительно, настоящий. Любой камень, родственный алмазу, удивительно хрупок. Фарр, ты быстро соображаешь, поэтому помоги мне правильно выразить мысль. Как объяснить такую странную обстановку?

— Если, — осторожно начал Фарр, — снаружи мы видели тьму-тьмущую чудовищ из сказок, значит, и пещера тоже сказочная…

— Верно! — вскричал вельх и похлопал атт-Кадира по плечу. — Вспоминаем легенды. Скажем, всем известные истории про эмайра Сааб-Бийяра. Стоит знаменитому путешественнику угодить в пещеру, его взору тут же предстает огромный зал с непременными сталактитами, алмазы гроздьями и рубины россыпью. Каков вывод? А, Фарр? Ну? Я на тебя надеюсь.

— Тот, кто все это создал, — Фарр обвел рукой помещение, — очень смутно представляет себе, как по-настоящему устроен наш мир. Он разбирается в сказках, однако смешивает их. Вельхского пса невозможно встретить в легендах саккаремдев или мономатанцев хотя бы потому, что мы и чернокожие ничего о нем не знаем! В сказках такие пещеры обычно являются местом жительства какого-нибудь чудовища, хранителя сокровищ и повелителя гор. Существа, не любящего людей, зловредного и очень опасного…

Фарр осекся. Если его размышления о природе пещеры верны, значит, здесь на самом деле должен обитать Некто или Нечто вроде вечного странника Сааб-Бийяра или дракона Фапнира. Кэрис, похоже, и сам подумал об этом. Голос вельха зазвучал куда тише:

— Сейчас как вылезет эдакое чудо… Помнишь, что пели призраки, а именно тот, что сидел на троне? "Тьма победит, и с тьмою — я!" Признаться, я не хотел бы повстречаться с существом, которому приписывают эти слова. Сам я его никогда не видел, однако мне рассказывали…

— Кого ты имеешь в виду? Повелителя горных дэвов? — шепотом поинтересовался Фарр, боязливо озираясь. Теперь, после непонятных намеков Кэриса, он снова начал бояться. На сей раз страх не навевался кем-то другим, а шел из глубины сознания, и Фарр атт-Кадир почувствовал себя на удивление паршиво. Как выяснилось, не зря.

Все трое внезапно ощутили чужое присутствие. Не призрачной летучей мыши, какого-нибудь ледяного дракона, кажущегося более смешным, нежели страшным, или злобного клыкастого создания вроде каменного турса. Оно находилось повсюду. Внезапно заинтересовавшийся непрошеными гостями Хозяин давал понять, что присматривает за угодившими к нему людьми.

Тишина сохранялась по-прежнему, не появилось никаких замутняющих разум видений, самоцветы не умеряли своего ровного, сливающегося в единый поток лучей сияния, но у Фарра во всем теле отозвалось мелкое подрагивание под ногами и едва различимый ухом свист. Откуда-то из недр Самоцветных гор на поверхность выбиралось Нечто, распространявшее камни, воздух, крошево мелкой пыли, алмазы и изумруды. Неведомая сущность поднималась из глубин, наполняя собой пещеру и сливаясь с любой частицей материи становилось жутко — каждый прекрасно понимал, что нет никакой надежды одолеть ее. Не выйдешь же с прутиком против тигра?

— Надо убираться отсюда, — заплетающимся языком проговорил Фарр и отступил за плечо Кэриса. Но тотчас показалось, что угроза находится позади, и вельх никак не сможет от нее защитить, даже если бы очень захотел. Кэрис, в отличие от Фарра и насторожившегося Ясура, оставался невозмутим, только слегка прищурился и наклонил голову, будто к чему-то прислушиваясь. На его лице отчетливо светилось недоумение. Кэрис знал, что происходит необычное, но никак не мог определить, какова его природа.

— Поздно, — бросил он. — Если побежим, станет только хуже. Фарр, очнись! Вспомни Книгу твоего Провозвестника. Что говорит Эль-Харф в тринадцатой сурье?

— "Не отступай и не придется возвращаться", — заученно процитировал атт-Кадир. Сразу на ум пришли остальные строки Книги, отгоняя панические мысли. Стало немного полегче.

— Ясур, куда прешь? Ясур?!

Возглас вельха относился к старику, который, неожиданно оставив их, вытянул из ножен свой кривой клинок и быстро пошел в сторону, где совсем недавно возвышался призрачный черный трон.

— Ясур, стой! — рявкнул Кэрис. — Оно именно этого и добивается! Не перебарывай страх враждебностью!

— Ему надо помешать, — сипло пробормотал Фарр и уже ринулся вдогонку за Ясуром, когда Кэрис ухватил мальчишку за ворот, с размаху ткнул кулаком под лопатку и потащил за собой, в противоположную сторону, шипя сквозь зубы:

— Не лезь, болван! Себя погубишь! Мне наплевать, Оно меня не видит… Просто не может видеть… Или мы все ошиблись…

Атт-Кадир, не слушая непонятные и в другое время показавшиеся бы очень тревожными слова вельха, продолжал рваться к своему опекуну, не замечая, как всего в двадцати-тридцати шагах из каменного пола пещеры начали появляться маленькие зеленые ростки, напоминавшие тонкие усики гороха.

— Ненавижу! — громкий хриплый вопль в клочья разорвал тишину. — Мразь! Выйдешь против меня? Нет? Боишься?!

Кричал Ясур. Вечно недовольного всем сущим, но сдержанного по складу характера старика словно обуяла ярость. Ясур брызгал слюной, в углах рта появилась пена, он неистово размахивал саблей, разрубая пустоту, и невнятно выкрикивал самые невероятные ругательства, сражаясь неизвестно с кем.

— Страх порождает безумие. — Кэрис обхватил Фарра рукой за шею под подбородком и без особого труда сдерживал его — еще бы, вельх был куда старше и сильнее недоученного шехдадского мардиба. Фарр чувствовал, как под рукавом светлой рубахи вельха напряглись казавшиеся каменными мышцы. — Запомни, если и ты сейчас сорвешься, Атта-Хадж тебя по головке не погладит. Тихо!

Действительно, когда кем-либо завладевает безумие, будь оно вызвано страхом, воинственностью или желанием помочь ближнему, оказавшемуся в по-настоящему безвыходном положении, проще утихомирить такого человека силой, если он не может справиться самостоятельно, велением рассудка. Кэрис так и поступил. Он удержал Фарра и даже несколько раз ударил больно и обидно, приводя в себя. Атт-Кадир обмяк в железных руках вельха и широко раскрытыми глазами следил за судорожными перемещениями бывшего храмового сторожа по пещере.

— Грязная тварь! — Ясур уже задыхался. Его сердце не выдерживало, за грудиной, быстро нарастая, бешено пульсировала боль, кровь яростно ударяла в виски. Сознание затуманивалось, уступая место тяжелой, пожирающей рассудок боли. Ясур не видел противника, но воинское чутье подсказывало — он рядом, в одном шаге. Стоит хорошенько ударить саблей, и добрая саккаремская сталь рассечет чужое для сотворенного Атта-Хад-жем мира создание, раз и навсегда отправив его во Внешнюю Тьму, откуда никому нет возврата.

И вдруг перед глазами бывшего сторожа шех-дадского храма вырисовался силуэт, являвшийся лишь в страшных снах. Закованный в сверкающую посеребренную броню нардарский рыцарь, двадцать с лишним лет назад, во время битвы возле пограничного городка Халм, отсекший десятнику войска шада Бирдженда правую руку. В тот день Ясур раз и навсегда запомнил врага: покрывающая доспех белая туника с вышитым черным коловоротом, геральдический орел на глухом шлеме и длинный прямой меч в руке. Нарда-рец — он, и только он! — был повинен в том, что умелый воин Саккарема, десятник, которого уважали мужчины и любили женщины, стал немощным калекой. Сколько раз Ясур видел в кошмарах этого рыцаря, сколько раз заново испытывал невероятные страдания и чувствовал, как правый бок заливается его же собственной горячей кровью, а на истоптанной лошадьми земле лежит то, что некогда было рукой, многие годы сжимавшей клинок.

Теперь сон повторялся наяву. И нардарец слишком поздно занес меч. Его удар не попадет в цель. Зато сабля Ясура войдет точно в промежуток меж шлемом и кольчугой, в незащищенную шею.

Убей его!

Фарр видел, как старик отбил несколько невидимых выпадов из пустоты, пригнулся, слегка присев, и наконец, мгновенно распрямившись, резанул острием сабли воздух у себя над головой.

…Ясур все сделал правильно — увернулся, дабы нардарский меч прошел в стороне от его правого плеча. Настал миг отмщения! Движение руки рассчитано, враг не успевает прянуть в сторону из-за глупой, неповоротливой лошади, привыкшей носить на спине тяжелого всадника, взмах… но сабля рассекает пустоту. Ясур, судорожно вдохнув, огляделся, увидев перед собой цветные камни пещеры, лежащей в глубине Самоцветных гор, потом в груди что-то оборвалось, клинок выскользнул из пальцев, с дребезжанием упав на гранит. Сердце не выдержало.

"Меня обманули, — скользнула последняя мысль. — Меня вынудили к этому…"

Потом был только Звездный Мост, человек в длинном зеленом халате и тюрбане, с улыбкой распахивающий перед Ясуром аль-Сериджаном низкую, окованную золотом и выложенную малахитом дверь, за которой начинался долгожданный покой.

Проходя через Дверь и кланяясь человеку в зеленом, Ясур в почтительном жесте прижал к груди ОБЕ руки. Правую и левую.

* * *

Когда Ясур упал, выронив оружие, Фарр закрыл глаза, а по-прежнему удерживавший его вельх яростно выругался на своем наречии. Фарр просто не хотел видеть то, что происходило дальше.

Выбившиеся из гранитного пола извивающиеся зеленые побеги неизвестного растения оплели человеческое тело блекло-зеленым саваном. Они росли, удлинялись, извиваясь, будто змеи, захватывали руки и ноги мертвого Ясура, застилали его лицо, а затем внезапно потащили добычу вниз. Кэрис, не переставая хрипло шептать очень нехорошие слова, поминающие всю родословную Хозяина пещеры до семьдесят седьмого колена, увидел, как розовато-серый гранит начал становиться менее плотным. Сейчас камень вокруг тела старика больше напоминал зыбкую болотистую почву, постепенно засасывающую человека. Спустя несколько мгновений бесчисленные отростки тонкой безлиственной лозы полностью утянули Ясура в глубину, камень сомкнулся и вновь отвердел.

— Что… Что это было? — Фарра била крупная дрожь, но он пытался бодриться, веря, что Кэрис ни в коем случае его не бросит. — Зачем они забрали его… туда? Что с ним теперь станет?

— С мертвым телом? — шепнул Кэрис. — Какая разница? Лишенная жизни плоть никому не нужна. Его душа ушла, ушла туда, где встречаются все души. Не беспокойся за Ясура. Сейчас он в безопасности, у вашего Атта-Хаджа.

— Откуда ты знаешь? — опешил Фарр после столь необычного заявления, на миг позабыв свои страхи.

— Я видел, — просто ответил Кэрис. — Ясур покинул смертное тело и ушел. Вот туда. — Вельх ткнул пальцем к потолку и указал взглядом наверх.

— Видел? Каким образом?

— Неважно… Та-ак, это что за чудеса? Кэрис слегка разжал хватку, давая Фарру больше свободы, но по-прежнему крепко держал за левую руку повыше локтя. Вельх заставил атт-Кадира быстро отойти к стене, сам прижался спиной к острым многогранным самоцветам и приложил указательный палец свободной руки к губам. Фарр суматошно оглядывался, ожидая увидеть новую напасть.

Вроде бы ничего страшного — не очень высокая женщина в темных длинных одеждах. Однако она возникла прямо из каменного столба, подпирающего свод пещеры, и быстрым шагом направилась к людям. Пока она приближалась, Фарр успел рассмотреть, что незнакомке не больше тридцати лет, волосы темные с едва заметной рыжинкой, очень большие карие глаза, выдающиеся скулы и тяжеловатая некрасивая нижняя челюсть. Лицом она напоминала людей с Заката, из Нардара или полуночной империи Нарлак. Черная развевающаяся хламида, позвякивающие серебряные украшения, длинные серьги с подвесками в ушах. Взгляд холодный и пронизывающий.

"Она не живая, — понял Фарр. — Новый призрак. Но почему я слышу шелест ее одежд?"

— Не будь она порождением волшебства пещеры, — скороговоркой пробормотал вельх, — я решил бы, что явилась богиня Морриган. А если здесь Морриган, то мне в этом месте делать совершенно нечего…

Женщина остановилась в двух шагах от Фарра и глядела только на него, не обращая внимания на почему-то побледневшего Кэриса. Словно его и не существовало. Атт-Кадир услышал низкий, с легкой хрипотцой голос, исходивший, впрочем, не от гостьи в черном с серебром, а буквально отовсюду — от камней, из воздуха, от бугристого пола…

— Кто ты?

— Не называй имя, ни в коем случае! — прошипел Кэрис. — Иначе она завладеет тобой!

— Э… — Фарр не смог ответить сразу. Слова просто не шли на язык. — Я, почтенная, родом из Саккарема…

— Я спрашиваю о другом, — бесстрастно сказала женщина. — Кто ты?

— Человек, — неожиданно Фарру пришла в голову мысль назваться чужим именем, причем именем человека умершего. Вспомнился старый техдадский мардиб. — Меня зовут Биринджик из Шехдада.

— Вранье, — улыбнулся углом рта призрак. — Впрочем, пускай будет Биринджик. Зачем ты сюда пришел?

— Меня… — Фарр решил сказать правду. Ат-та-Хадж защитит, ибо Предвечный не терпит лжи. — Меня привел сюда Камень Атта-Хаджа. Священный Кристалл из города Меддаи.

— Атта-Хаджем ты называешь Творца Вселенной? — насторожилась дама и коснулась пальцами правой руки подбородка. — Недавно у меня появилось странное предчувствие… Приближалась частица чужой Силы, и мне пришлось уничтожить ее… Значит, тебя прислали подсматривать? И ты решился прийти в одиночку, с этим немощным старцем, который повсюду таскал за собой призраков своей молодости? Что ж, они его и убили… Ответь, что мне с тобой делать?

"Один? Она сказала, будто я пришел сюда только с Ясуром? Почему она не видит Кэриса? — Фарр машинально оглянулся, ожидая увидеть, что Кэрис пропал неизвестно куда. Однако тот стоял рядом с загадочно-недоуменным лицом. Атт-Кадир почти не чувствовал, как пальцы вельха сжимают его руку. — Значит, она действительно не замечает Кэриса… Странно. Впрочем, вельх носит при себе множество всяких талисманов, охраняющих от дурных сил. Может, они защищают его?"

— Пожалуй, — сказала женщина, — я позволю тебе уйти отсюда. Но с условием — ты задашь мне три хороших вопроса. Спрашивай.

— А-а… Если вопросы окажутся плохими?

— Тогда я решу, что делать, — отрезала обитательница пещеры.

Фарр замялся, соображая, и снова расслышал шепот Кэриса:

— Спроси, кто она. В чем ее сущность. Вернее…

Не дослушав вельха, Фарр повторил:

— Кто ты?

Это было ошибкой. Кэрис едва не схватился за голову, проклиная поспешность мальчишки. Призрак разочарованно махнул рукой:

— Неправильные слова, человек. Спроси ты: "В чем твоя природа?" — вопрос прозвучал бы куда удачней. Ты хочешь узнать, кем является стоящее перед твоими глазами видение? Образом, иллюзией, одним из моих воспоминаний. Частицей моего знания. Как и виденное тобой чуть раньше — певцы, чудовища, порожденные воображением смертных…

— Тогда почему пес был настоящий? — брякнул Фарр, слишком поздно понимая, что сгоряча задал второй вопрос.

— Уже лучше, — кивнуло видение. — Мне пришлось воплотить свою мысль в тело Кор Айннун хотя бы потому, что мне не нужны лишние гости. Таковых перед Вратами переминается больше сотни. Нескольких я приму, с остальными разберется Кор Айннун. Из вельхского пса получился замечательный слуга.

— Молчи! Молчи, дурак! — Кэрис теперь говорил в голос, но призрак женщины упрямо не хотел замечать горца. Только когда он произнес первые слова, дама слегка нахмурилась и наклонила голову, будто прислушиваясь к какому-то очень отдаленному и невнятному звуку, но затем успокоилась. — Фарр, остался третий, последний вопрос! Постарайся, иначе мы не выберемся отсюда! Вернее, ты не выберешься. А скорее всего, и я, потому что обязательно придется тебя спасать. Оно гораздо сильнее меня! Если придется драться, неизвестно, кому дост