КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 423992 томов
Объем библиотеки - 577 Гб.
Всего авторов - 201975
Пользователей - 96156

Впечатления

ZYRA про Солнцева: Коридор в 1937-й год (Альтернативная история)

Оценку "отлично", в самолюбовании, наверное поставила сама автор. По мне, так бредятина. Ходит девка по городу 1937 года, катается на трамваях, видит тогдашние машины, как люди одеты, и никак не может понять, что здесь что-то не то! Она не понимает, что уже в прошлом. Да одно отсутствие рекламных баннеров должно насторожить!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Углицкая: Наследница Асторгрейна. Книга 1 (Фэнтези)

вот ещё утром женщина, которую ты 24 года считала родной матерью так дала тебе по голове, что ты потеряла сознание НА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ! могла и убить, потому что "простая ссадина" в обморок на часы не отправляет. а перед тем, как долбануть (чем? ломиком надо, как минимум) тебе по башке, она объяснила, что ты - приёмыш, чужая, из рода завоевателей, поэтому отправишься вместо её родной дочери к этим завоевателям.
ну и описала причину войны: мол, была у короля завоевателей невеста, его нации, с их национальной бабской способностью - действовать жутко привлекательно на мужиков ихней нации.
и вот тебя сажают на посольский завоевательский корабль, предварительно определив в тебе "свою", и приглашая на ужин, говорят: мол, у нас только три амулета, помогающие нам не подвергаться "влиянию", так что общаться в пути ты и будешь с троими. и ты ДИКО УДИВЛЯЕШЬСЯ "что за "влияние"???
слушайте две дуры, ггня и афторша, вот это долбание по башке и рассказ БЫЛО УТРОМ! вот этого самого дня утром! и я читаю, что ггня "забыла" к вечеру??? да у неё за 24 тухлых года жизни растением: дом и кухня, вообще ничего встряхивающего не было! да этот удар по башке и известие, что ты - не только не родная дочь, ты - вообще принадлежишь к нации, которую ненавидят побеждённые, единственное, что в твоей тухлой жизни вообще случилось! и ТЫ ЗАБЫЛА???
я не буду читать два тома вот такого бреда, никому не советую, и хорошо, что бред этот заблокирован.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Ивановская: От любви до ненависти и обратно (Фэнтези)

это хорошо, что вот это заблокировано. потому что нечитаемо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Матеуш: Родовой артефакт (Любовная фантастика)

девочкам должно понравиться. но я бы такой ггней как женщиной не заинтересовался от слова "никогда": у дамочки от небогатой и кочевой жизни, видимо, глисты, потому что жрёт она суммарно - где-то треть написанного.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Годес: Алирская академия магии, или Спаси меня, Дракон (Любовная фантастика)

"- ты рада? - радостно сказал малыш.
- всегда вам рада!
- очень рад! - сказал джастин."
а уж как я обрадовался, что дальше эти помои читать не придётся.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ZYRA про Криптонов: Заметки на полях (Альтернативная история)

Гениально.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).

Фата-Моргана 5 (fb2)

- Фата-Моргана 5 [Фантастические рассказы и повести] (а.с. Фата-Моргана-5) 2.73 Мб, 561с. (скачать fb2) - Джон Кифовер - Гарднер Дозуа - Рэй Дуглас Брэдбери - А. Дж Раф - Айзек Азимов

Настройки текста:



Фата-Моргана 5 (Фантастические рассказы и повести)

Роберт Блох


ЦВЕТОЧНОЕ ПОДНОШЕНИЕ

В доме бабушки на столе всегда стояли цветы, поскольку она жила прямо за кладбищем.

— Ничто так не освежает комнату, как цветы, — часто повторяла она. — Эд, будь добр, сбегай и принеси каких-нибудь симпатичных цветочков. Кажется, есть несколько неплохих там, у склепа большого Уивера, ну, где вчера вечером я слышала какую-то возню. Ты знаешь, где я имею в виду. Выбери покрасивее, только, прошу тебя, лилии не трогай.

И Эд мчался со всех ног на кладбище выполнить просьбу бабушки, перелезая через забор и перескакивая через могилу старого Патнама и провалившееся надгробие. Он бежал по тропинке, иногда срезая путь через кусты за статуями. Эду еще не было семи лет, а он уже знал кладбище как свои пять пальцев и нередко с наступлением темноты играл здесь с ребятами в прятки.

Он любил кладбище, оно нравилось ему больше, чем двор и ветхий дом бабушки, в котором они жили вдвоем. Четырехлетним малышом он каждый день бегал сюда играть среди могил. Здесь повсюду росли большие деревья, кусты и сочно-зеленая трава. Очаровательные тропинки извивались, словно бесконечные лабиринты, среди могильных холмов и белых каменных памятников, без устали пели птицы, кружа над цветами. Здесь было тихо и красиво, никто не мешал Эду, не ругал его и не следил за ним, если только он не натыкался на сторожа старика Супасса, который жил в большом каменном доме у главного входа на кладбище.

Бабушка часто рассказывала Эду о старике Супассе и предупреждала его, чтобы он остерегался попасться ему в руки на территории кладбища.

— Он не любит, когда там играют маленькие мальчики, — говорила она, — особенно, когда там идут похороны. По тому, как он себя ведет, можно подумать, что это его собственное кладбище! Играй, где хочешь. Только смотри, Эд, не попадайся ему на глаза. В конце концов, я всегда повторяю, что молодость дана нам один раз…

Бабушка была просто чудо! Она даже разрешала Эду гулять допоздна и играть в прятки с Сюзи и Джо на кладбище и вовсе не волновалась за него, поскольку у нее самой по вечерам собирались гости.

Днем к ней почти никто не заходил, лишь мороженщик, мальчик, торгующий фруктами, да еще почтальон — обычно он приходил раз в месяц и приносил ей пенсию. А так в доме никого не было, кроме Эда и бабушки.

Однако по вечерам бабушка принимала гостей, которые всегда приходили после ужина, часов в восемь, когда стемнеет. Иногда у нее бывали один—два гостя, иногда — целая компания. Чаще всего захаживали мистер Уиллис, миссис Кассиди и Сэм Грейте. Приходили и другие гости, но Эд лучше всего запомнил этих трех.

Мистер Уиллис был смешным маленьким человечком, всегда ворчащим и жалующимся на холод. У него всегда возникали споры с бабушкой по поводу «его собственности».

— Вы и понятия не имеете, что с каждым днем становится все холоднее и холоднее, — говаривал он, сидя в углу у камина и потирая руки. — Не думайте, что я просто так жалуюсь. Нет ничего хуже ревматизма. Уж они, по крайней мере, могли дать мне приличную подкладку для пальто. В конце концов после того, как я оставил им столько денег, у них поднялась рука выбрать мне дешевенькую хлопчатобумажную тряпку, которая износилась уже после первой зимы…

Ох уж и ворчун был этот мистер Уиллис. Лицо старика было испещрено морщинами и всегда имело хмурый и сердитый вид. Эду толком так и не удалось разглядеть его, поскольку сразу после ужина, когда гости проходили в гостиную, бабушка выключала в ней свет, и комнату освещал лишь пылающий камин.

— Нам надо урезать наши расходы, — объяснила она Эду. Моей маленькой вдовьей пенсии еле хватает на одного, чтобы свести концы с концами, не говоря уже о содержании сиротки.

Эд был сиротой. Он знал об этом, но это его не беспокоило. Другое дело старый мистер Уиллис, его постоянно что-нибудь тревожило.

— Подумать только, что в конце концов я пришел к этому, вздыхал он. — Это место принадлежало моей семье. Пятьдесят лет назад здесь было простое пастбище, всего лишь луг. Вы знаете, Марта.

Марта — это бабушкино имя. Марта Дин. А дедушку звали Роберт Дин. Он умер давно, во время войны, и бабушка даже не знала, где он похоронен. Но до смерти он успел построить для нее этот домик. Вот что, думал Эд, сводило мистера Уиллиса с ума.

— Когда Роберт построил дом, я отдал ему эту землю, — жаловался мистер Уиллис. — Все было по-честному. Но когда сюда стал наступать город — тут уже пошла грязная игра. Кучка аферистов-адвокатов обманом согнала человека с его законной собственности, и все это с болтовней о вынужденной продаже и конфискации. Считаю, что у меня пока еще есть моральное право, да, моральное право, не на этот крошечный клочок земли, куда меня запихнули, а на весь участок.

— Ну и что вы собираетесь делать? — поинтересовалась миссис Кассиди. — Выгнать нас?

И она тихо рассмеялась, действительно тихо, поскольку все друзья бабушки, независимо от того, насколько они были сумасшедшими или счастливыми, вели себя тихо. Эд любил наблюдать, как смеется миссис Кассиди, потому что когда эта крупная женщина смеялась, казалось, что смеется все ее тело.

На ней всегда было одно и то же красивое черное платье, и она была вся напудренная, нарумяненная и накрашенная. Любимой темой ее бесед с бабушкой была какая-то «постоянная забота».

Эд помнил, как она повторяла:

— Я всегда буду благодарна одному — своей постоянной заботе. Цветы такие красивые — я сама выбрала рисунок для покрывала, и они хороши даже зимой. Жаль, что вы не видели орнамент на крышке — все это ручная резка по красному дереву. Они, разумеется, не пожалели никаких денег, и я премного благодарна, премного благодарна. Если бы я не забыла упомянуть это в завещании, держу пари, они поставили бы памятник. Полагаю, у простого гранита более строгий и благородный вид.

Эд не совсем понимал, о чем говорила миссис Кассиди, к тому же, гораздо интереснее было слушать Сэма Гейтса, единственного из гостей, который обращал на него внимание.

— Привет, сынок, — говорил он, — подойди и сядь рядом со мной. Хочешь послушать о сражениях, сынок? — Сэм выглядел молодо и постоянно улыбался. Он усаживался у камина, брал Эда на руки и рассказывал ему удивительные истории. Например, про то, как он встречался с Эйбом Линкольном, не с президентом Линкольном, а с простым адвокатом из Спрингфилда, штат Иллинойс, про генерала Гранта и про какой-то Кровавый закоулок, в котором полицейские орудовали холодным оружием.

— Хотел бы я дожить, чтобы увидеть, чем все это кончится, — говорил Сэм со вздохом. — Нет, сынок, считаю, что мне в какой-то степени повезло. Я не постарел, как, например, Уиллис, не завел семью и не закончу жизнь, сидя где-нибудь в углу, шамкая и перекатывая в деснах отбивную котлету. Хотя… я все равно когда-нибудь бы к этому пришел, не так ли, друзья? — Сэм, моргая, оглядывал сидящих в комнате.

Иногда бабушка сердилась на него:

— Перестань молоть всякую чепуху! Последи за своей речью, у стен есть уши. То, что ты такой общительный и приходишь в этот дом, потому что он — в той или иной степени — твоя собственность, не дает тебе права вбивать в голову шестилетнего мальчишки подобные идеи. Это ужасно неприлично. — Когда бабушка говорила «ужасно», это значило, что она сердится. И в такие моменты Эд обычно убегал играть с Сюзи и Джо.

Годы спустя, вспоминая свое детство, Эд никак не мог понять, когда он впервые начал играть с Сюзи и Джо. Время, проведенное с ними, было свежо в его памяти, но он не помнил, кто были их родители, где они жили, и почему они только по вечерам прибегали к кухонному окну в их доме и кричали: «Эй, Эдди-и-и-и! Выходи играть!»

Джо был спокойным темноволосым мальчуганом лет девяти. Сюзи была одного возраста с Эдом, даже немного помладше. У нее были кудрявые, цвета жженого сахара, волосы. Она всегда носила платьице с оборками, которое берегла от грязи и пятен, в какие бы игры они не играли. Эду она очень нравилась.

Каждый вечер они собирались на темном холодном кладбище и играли в прятки, тихонько подзывая друг друга и хихикая. Даже сейчас он помнил, какими спокойными были эти дети. Роясь в памяти, он вспомнил, что еще они играли в салки, бегая и пытаясь дотронуться друг до друга. Эд был уверен, что все так и было, но не мог припомнить ни одного конкретного случая. Лучше всего в его памяти сохранилось лицо Сюзи, ее улыбка, и как она тоненьким девчачьим голоском кричала ему: «Эй, Эд-ди-и-и!»

Повзрослев, Эд никогда никому не рассказывал о своих детских воспоминаниях, поскольку дальше у него в жизни пошли сплошные неприятности. Они начались, когда пришли какие-то люди и стали выпытывать у бабушки, почему он не ходит в школу.

Сначала они говорили с бабушкой, затем с Эдом. Эд помнил, в каком она была замешательстве и как плакала, и как потом приходил какой-то господин в синем костюме и показывал ей кучу документов.

Эд не любил вспоминать обо всем этом, ведь это означало для него конец всему хорошему в жизни. После визита того господина никто больше не собирался по вечерам у камина, прекратились игры на кладбище, и он больше не виделся с Сюзи и Джо.

Господин, приходивший к ним и заставлявший бабушку так плакать, все твердил ей о ее неправоспособности и небрежности по отношению к ребенку и еще о каком-то слушании дела о его психическом состоянии, поскольку он упорно молчал о своих играх на кладбище и бабушкиных друзьях.

— Вы хотите сказать, что ваш внук, впутанный в эту историю, считает, что тоже видит их? — спрашивал мужчина бабушку, — Так больше не может продолжаться, миссис Дин — невозможно больше забивать голову этому малышу ужасной чепухой о мертвецах!

— Они не мертвецы! — отрезала бабушка. Эд никогда еще не видел ее такой разъяренной, хотя в глазах ее и стояли слезы. — Для меня они живые, и для всех тех, кто к нам дружески расположен. Я прожила в этом доме почти всю жизнь, с тех пор, как Роберта забрали на войну на Филиппины, и это первый раз, когда вы, посторонний, входите в него, как вы говорите, ЖИВОЙ человек. Но другие — они постоянно заходят к нам посмотреть, как мы живем. Они живы, мистер, они просто наши соседи. И для нас с Эдом они гораздо живее, чем вы и вам подобные!

Хотя этот человек и прекратил задавать ей вопросы и обращался к ней вежливо и мило, но уже не слушал ее. И все, кто приходил потом, тоже были вежливы и милы; и какие-то мужчины и женщина, которая забрала Эда и увезла его на поезде в городской приют.

Это был конец всему. В приюте Эд больше не видел живых цветов, и, хотя он и познакомился со многими ребятами, таких, как Сюзи и Джо, он уже больше не встречал.

Нельзя сказать, что дети и взрослые относились к нему плохо, вовсе нет. Например, миссис Уорд, заведующая, выразила желание стать ему вместо матери: это все, что она могла сделать для него, «прошедшего горький жизненный опыт».

Эд не знал, что она имела в виду под «горьким жизненным опытом», а она не объясняла. Она не рассказывала Эду, что стало с бабушкой, почему она никогда не навещала его. Всякий раз, когда он пытался узнать что-нибудь о своем прошлом, миссис Уорд говорила, будто ему лучше забыть, что с ним было до приезда в приют.

И Эд постепенно стал забывать. С годами он забыл почти обо всем. Поэтому теперь ему так трудно что-либо вспомнить. А он так этого хотел!

Все два года, проведенные в госпитале в Гонолулу, он пытался вспомнить. А что ему еще оставалось делать, прикованному в постели? Кроме того, он твердо знал, что если выкарабкается из госпиталя, то обязательно вернется домой, к бабушке.

Перед уходом в армию после приюта Эд получил от бабушки письмо, одно из немногих, которые ему приходили. Обратный адрес на конверте и имя «миссис Марта Дин» ни о чем ему не говорили. Но само письмо — несколько корявых строчек, выведенных на линованной бумаге — пробудило в Эде смутные воспоминания.

Бабушка писала, что была, как она выразилась, в «санатории», но теперь снова дома, и что она все выяснила о «той махинации, с помощью которой они отняли тебя у меня», и что если Эд хочет вернуться домой…

Эду ужасно хотелось вернуться домой. Но когда пришло письмо, он уже надел военную форму и ожидал направления на службу. Он, конечно, написал ответ, и в дальнейшем писал уже из-за границы и даже высылал ей деньги, получаемые в армии.

Иногда да него доходили ответы бабушки. Она писала, что ждет, когда у него будет отпуск и он сумеет приехать, что она читает газеты и в курсе всех событий в мире и что Сэм Гейтс говорит, что это «просто ужасная война».

Сэм Гейтс…

Эд уверял себя, что он уже взрослый человек и что Сэм Гейтс — плод его воображения. Но бабушка продолжала писать о мистере Уиллисе и миссис Кассиди и даже о каких-то новых друзьях, приходивших к ней в дом.

«Эд, мальчик мой, сейчас у меня опять море цветов, — писала бабушка. — Не проходит и дня, чтобы не зацвели новые. Конечно, я уже не такая проворная, как раньше, — ведь мне уже скоро стукнет семьдесят семь лет, но, тем не менее, я, как и раньше, вожусь с ними».

Письма перестали приходить как раз, когда Эда ранило. Для него надолго все прекратилось, остались только кровать, врачи с медсестрами, каждые три часа — гипосульфид и боль. Такова стала его жизнь, не считая воспоминаний.

Однажды Эд чуть не рассказал обо всем своему врачу, но вовремя спохватился: не стоило говорить об этом и надеяться, что тебя поймут.

Когда Эду стало получше, он написал бабушке. Прошло уже почти два года, война давно закончилась. Утекло столько воды, что у Эда не оставалось особой надежды: Марте Дин, наверное, уже «стукнуло», как она выражалась, восемьдесят лет, если только…

Ответ пришел за несколько дней до его выписки. «Дорогой Эд», — читал он те же корявые строчки, выведенные на той же линованной бумаге. Ничего не изменилось. Бабушка все еще ждала его, узнав, что у него все в порядке. Эда позабавило то, что бабушка интересовалась, помнит ли он еще старика Супасса, сторожа. Она писала, что прошлой зимой его сбил грузовик и теперь «он стал такой милый и дружелюбный и проводит вечера с нами». Им найдется, о чем поговорить, когда Эд вернется.

И Эд вернулся. Через двадцать лет. До этого ему пришлось проторчать в Гонолулу целый месяц, ожидая возможности отплыть на родину. Этот месяц был наполнен какими-то нереальными людьми и событиями. Эд проводил вечера в баре, встречался сначала с девушкой по имени Пегги, затем с медсестрой по имени Линда, с приятелем, с которым он вместе лежал в госпитале и который все время говорил о том, как бы им заняться бизнесом, использовав деньги, накопленные в армии.

Но бар казался Эду не таким настоящим, как гостиная в доме бабушки, и Пегги с Линдой были совсем не такие, как Сюзи, да и бизнесом у него не возникало желания заниматься.

В дороге все только и говорили о России, инфляции и жилищных вопросах. Эд слушал и кивал головой, но мысли его были заняты другим: он пытался вспомнить, что ему рассказывал Сэм Гейтс об Абрахаме из Спрингфилда.

Из Фриско он направился самолетом, предварительно дав телеграмму на имя миссис Марты Дин. Прилетев в аэропорт в полдень, он только вечером сумел купить билет на автобус. Теперь его отделяло от дома всего лишь 45 миль. Перекусив на вокзале, он забрался в автобус, который всю дорогу трясся на колдобинах. В город он приехал, когда уже стемнело.

До дома бабушки он добрался на такси. Когда он вышел из машины и увидел ее домик на краю кладбища, его пробрала дрожь. Он сунул водителю пять долларов, сказав, что сдачи не надо. Когда машина уехала, он собрался с силами и, глубоко вздохнув, постучал. Дверь отворилась, и он вошел в дом. Он понял, что наконец оказался дома и тут ничего не изменилось.

Бабушка была все такая же. Она стояла в дверях, маленькая и морщинистая и красивая, и глядела на него сквозь тусклый свет, исходящий от камина, и говорила:

— Эд, мальчик мой! Ну, скажу я вам!.. Ты ли это? Боже мой, какие шутки играет с нами наш разум! Я-то думала, что увижу маленького мальчика… Да что же ты, входи, входи, только вытри сначала ноги.

Эд вытер ноги о коврик — все тот же коврик — и прошел в комнату. В камине догорал огонь, и, прежде чем сесть, Эд подложил в него дров.

— Женщине в моем возрасте нелегко поддерживать огонь в камине, — с улыбкой произнесла бабушка, усаживаясь напротив него.

— Не следует тебе жить вот так, одной, — сказал Эд.

— Одной? Но я вовсе не одна! Разве ты не помнишь мистера Уиллиса и других. Уж они-то тебя точно не забыли, только и говорили о том, когда ты приедешь. Они собирались сегодня зайти.

— Правда? — Взгляд Эда был прикован к камину.

— Конечно, придут. И ты это знаешь, Эд.

— Знаю. Я только подумал…

Бабушка улыбнулась.

— Я все понимаю. Ты позволял себя дурачить тем, кто ничего не знает. До «санатория» я много таких встречала. Они запичужили меня туда, и мне понадобилось десять лет, чтобы понять, как обращаться с ними; все эти разговоры о привидениях, духах и иллюзиях… В конце концов я бросила это дело и сказала, что они правы, и через некоторое время меня отпустили домой. Полагаю, тебе пришлось — в той или иной степени — пройти то же, что и мне, только теперь ты не знаешь, во что верить.

— Да, бабушка, не знаю.

— Ну, мальчик мой, об этом не беспокойся. И о своей груди тоже.

— О моей груди? Откуда ты?..

— Мне прислали письмо, — объяснила бабушка. — Может, и правда, о чем они сказали, а может, и нет. Да это и неважно. Я знаю, ты не боишься, иначе ты бы не приехал, ведь так, Эд?

— Так, бабушка. Мое место здесь. Кроме того, я хотел бы раз и навсегда выяснить для себя, правда ли, что…

Эд замолчал, ожидая, что бабушка что-нибудь скажет, но она лишь кивала, наклонив голову.

Наконец бабушка нарушила молчание:

— Ты скоро узнаешь об этом. — На лице ее опять заиграла улыбка, и Эд стал смутно припоминать знакомые жесты, манеры, интонации. Что бы там ни было, никто не мог отнять у него одного — права быть дома.

— Ну что же они так задерживаются! — Бабушка резко поднялась и подошла к окну. — Похоже, они здорово запаздывают.

— А ты уверена, что они придут? — Эд тут же пожалел о сказанном, но было уже поздно.

— Я в этом уверена, — обернувшись, отрезала она, — но, возможно, я ужасно ошибалась в тебе. Может, это ты не уверен?!

— Не сердись, бабушка.

— Я не сержусь. О, Эд, неужели они все же одурачили тебя? Неужели все зашло так далеко, что тьрне можешь вспомнить?

— Конечно, я помню. Я все помню, даже Сюзи и Джо, и свежие цветы, которые каждый день стояли в комнате, но…

— Цветы… — Бабушка посмотрела на Эда. — Да, ты действительно помнишь. Я рада. Ты каждый день приносил мне свежие цветы. Взгляд ее упал на стол. В центре его стояла пустая ваза.

— Если ты принесешь сейчас, до их прихода, немного цветов… может, это поможет? — проговорила бабушка.

— Прямо сейчас?

— Прошу тебя, Эд.

Он молча вышел на кухню и открыл дверь. Луна стояла высоко и была довольно яркая, чтобы осветить тропинку, ведущую к забору, за которым, словно в серебристой дымке, величаво раскинулось кладбище. Эд вовсе не испытывал страха, он не чувствовал себя здесь чужим — в тот момент он вообще ничего не чувствовал, кроме внезапной и острой боли в груди, когда перелезал через забор. Пробираясь по дорожкам между надгробиями, он пытался вспомнить, как пройти к цветам.

Цветы. Свежие цветы. Свежие цветы со свежих могил. Все было не так. Но в то же время все было в порядке. Все должно было быть в порядке.

У конца забора, на холме, Эд заметил могилу. На ней были цветы — маленький букетик, лежащий на деревянной мемориальной дощечке. Подняв цветы, Эд уловил их свежий аромат, почувствовал их влажные упругие стебли.

Луна светила ярко, и Эд сумел прочитать выбитые на дощечке буквы:

МАРТА ДИН

1870–1949

Марта Дин и была его бабушкой. Сорванные цветы были свежи. Могилу вырыли максимум день назад…

Эд медленно побрел по тропинке назад. Чтобы перелезть через забор, ему пришлось сначала перекинуть через него букет, а уж потом, превозмогая боль, перебираться самому.

Через кухню он прошел в гостиную, где догорал камин.

Бабушки в комнате не было. Тем не менее, Эд поставил цветы в вазу. Не было ни бабушки, ни ее друзей, но Эд не волновался.

Она вернется. И мистер Уиллис, и миссис Кассили, и Сэм Гейтс — они все вернутся через какое-то время. Эд знал — он услышит слабые, отдаленные голоса из-под кухонного окна: «Эд-д-и-и!»

Возможно, сегодня вечером ему не удастся выйти на улицу, поскольку болела грудь. Но рано или поздно он выйдет. А сейчас они в дороге, они идут.

Улыбнувшись, Эд устроился поудобнее в кресле, стоящем напротив камина, и стал ждать.


(Перевод С.Годунова)

ПРЕКРАСНОЕ — ПРЕКРАСНОЙ

Ирма вовсе не походила на ведьму. Черты лица ее были мелкие и ничем не примечательные. Цвет лица — как принято говорить — кровь с молоком, голубые глаза и светлые, почти пепельные волосы. Кроме того, ей было всего восемь лет,

— Почему он так ее мучает? — рыдала мисс Полл. — Она стала считать себя ведьмой именно потому, что он всегда настаивал, чтобы все ее так называли.

Сэм Стивер поместил свое грузное тело на вращающийся стул и сложил большие руки на коленях. Маска на лице этого упитанного адвоката казалась неподвижной, однако на самом деле он был очень расстроен.

Таким женщинам, как мисс Полл, никогда не следует плакать: очки их начинают ерзать по носу, сам нос морщится, веки краснеют и кудрявые волосы спутываются.

— Прошу вас, держите себя в руках, — упрашивал ее Сэм, пожалуй, если бы мы могли обсудить все спокойно…

— Мне все равно, — фыркнула мисс Полл, — я все равно обратно не собираюсь — не могу выносить всего этого. Да и сделать ничего не могу. Этот человек — ваш брат, а она — его дочь. Я не несу ответственности, я пыталась…

— Разумеется, вы пытались, — мягко улыбнулся ей адвокат, словно она была старшина присяжных суда, — я это понимаю. Единственное, что мне непонятно, это причина вашего расстройства, моя дорогая.

Мисс Полл сняла очки и протерла уголки глаз цветастым платочком. Затем, скомкав его, положила в сумочку, заперла его, сняла очки и выпрямилась.

— Хорошо, мистер Стивер, — сказала она, — я постараюсь объяснить вам, почему решила оставить место у вашего брата, — она опять фыркнула. — Как вы знаете, я заняла место домоправительницы у Джона Стивера по объявлению два года назад. Когда я узнала, что мне придется заботиться о шестилетней девочке, оставшейся без матери, то сначала была очень расстроена, поскольку совершенно не знала, как ухаживать за детьми.

— Джон нанимал няню первые шесть лет, — кивнул мистер Стивер. — Вы знаете, что мать Ирмы скончалась при родах?

— Знаю, — чопорно ответила мисс Полл. — Естественно, стараешься сделать все возможное для одинокой, лишенной заботы девочки. Да, она, действительно, была очень одинока, мистер Стивер. Если бы вы только видели, как она бродит из угла в угол в этом отвратительном старом доме…

— Я видел ее, — быстро проговорил мистер Стивер в надежде предупредить еще одну истерическую вспышку, — и я знаю, сколько вы сделали для Ирмы. Мой брат кажется беспечным, иногда даже эгоистичным. Он не осознает, как это важно для девочки.

— Он так жесток! — вдруг со страстью выкрикнула мисс Полл. — Жесток и зол. Хоть он и ваш брат, я все-таки скажу, что он негодный отец. Когда я только стала у него работать, то сразу заметила, что на руках у нее синяки от побоев: он иногда хватался за ремень.

— Знаю. Иногда мне кажется, что Джон так никогда и не оправился от шока, вызванного смертью жены. Поэтому я так обрадовался, когда вы приехали сюда, дорогая моя. Мне казалось, что вы сможете изменить положение.

— Я пыталась, — ответила мисс Полл, — знаете, я действительно пыталась! За два года ни разу и руки не подняла на девочку, несмотря на то, что ее отец не раз просил меня наказать ее. «Выпорите эту маленькую ведьму как следует! — говаривал он. — Все, что ей надо — это хорошая порка». А она пряталась мне за спину и шептала, чтобы я защитила ее. Но она не плакала, мистер Стивер. Знаете, я ни разу не видела ее плачущей.

Сэм почувствовал раздражение и усталость. Ему страшно хотелось, чтобы эта старая клушка замолчала. Улыбнувшись, он налил ей лечебной патоки.

— Так в чем же проблема, дорогая моя?

— Когда я поступила на работу, все было замечательно. Мы с Ирмой отлично поладили. Я принялась было учить ее читать и, к своему удивлению, узнала, что она это уже умеет. Ваш брат отрицал, что это он научил ее читать, но девочка просиживала часами за книгами на диване. «Это на нее похоже, говорил отец, — обычная маленькая ведьма. С другими детьми не играет, маленькая ведьма». Так он и твердил все время, мистер Стивер. Уж будто она на самом деле не знаю кто… Но ведь на самом деле она такая милая и спокойная! Разве есть что-то необычное в том, что она умеет читать? Я сама была такой в детстве, потому что… Впрочем, неважно почему. Тем не менее, я была просто шокирована, когда однажды застала ее за чтением Британской энциклопедии. «Что ты читаешь?» спросила я ее. И она показала мне том, чтением которого была увлечена. Оказалось, что это статья о колдовстве! Видите, какие ужасные мысли вбил ей в голову отец. Я делала все, что могла. Пошла и купила ей игрушки — знаете, у девочки совсем не было игрушек, ни одной куклы! Она даже понятия не имела, как играть с ними. Я пыталась свести ее с соседскими девочками, но бесполезно. Были постоянные скандалы… знаете, дети могут быть жестокими и безрассудными. Отец не позволял Ирме ходить в школу. Учить ее приходилось мне.

Затем я купила девочке пластилин. Ей понравилось лепить, она могла сидеть часами и вылепливать различные лица. Для своего возраста она была необыкновенно талантлива. Мы вместе лепили маленьких куколок, и я вязала для них платьица. Тот год был счастливым, мистер Стивер, особенно было хорошо, когда ваш брат находился в Южной Америке. Но когда он вернулся… Я не могу вспоминать это…

— Прошу вас, — сказал Сэм, — вы должны понять: Джон очень несчастен. Смерть жены, неприятности на работе, постоянное пьянство… да вы сами все прекрасно знаете.

— Но он ненавидит Ирму, — оборвала его мисс Полл, не-на-ви-дит! Желает, чтобы она плохо себя вела, чтобы был повод выпороть ее. «Если вы не можете уследить за маленькой ведьмой, тогда этим займусь я», — говорит он. И действительно, он уводит ее наверх и порет ремнем. Вы должны сделать что-нибудь, мистер Стивер, вы просто обязаны! Иначе я сама пойду к властям…

«Ох, эта выжившая из ума старуха действительно пойдет, думал Сэм. — Надо дать ей еще лечебной патоки — должно помочь».

— Ну, а как Ирма? — вслух спросил он.

— Она тоже изменилась после приезда отца. Со мной играть больше не желает, даже смотреть на меня не хочет — будто я предала ее, мистер Стивер, не защитив от отца. К тому же она считает себя ведьмой!

«Нет, она полная идиотка, эта старушенция», — Сэм заворочался на скрипучем стуле.

— О, не смотрите на меня так, мистер Стивер. Она сама вам скажет — если вы все-таки соберетесь навестить ее! — В ее голосе он почувствовал упрек и поспешно закивал, надеясь успокоить ее. — Она мне так и сказала: «Если отец хочет, чтобы я была ведьмой — я стану ей!» Она не желает ни с кем играть, даже со мной, говорит, что ведьмы не играют. А в день Всех Святых попросила меня достать ей метлу. Да-а, это было бы весело и забавно, если бы не было так ужасно! А несколько недель тому назад мне показалось, что она изменилась — это было, когда она попросила меня взять ее в церковь в одно из воскресений. «Я хочу посмотреть на крещение», — заявила она. Представляете, маленькая девочка интересуется крещением! Наверное, это все из-за того, что она слишком много читает. А когда я привела ее за руку в церковь, она выглядела так мило в голубеньком платьице, мистер Стивер. Я была так горда за нее, ей-богу! А потом она опять забилась в свою раковину. Бродила по дому, бегала в сумерки по двору, разговаривала сама с собой. Возможно, это от того, что ваш брат не принес ей котенка — она настаивала на черном, а отец спросил у нее, почему ей нужен именно черный. А она и говорит: «Потому что у ведьм всегда черные кошки». После этого он опять увел ее наверх и выпорол. Мне не остановить его, понимаете? Как-то отключили электричество, и мы не могли найти свечи. Так мистер Стивер решил, что это Ирма украла их, и избил ее. Представляете, обвинить девочку в краже свечей! А сегодня он обнаружил пропажу своей расчески…

— Он бил ее расческой, вы говорили?..

— Да. Она призналась, что украла ее для того, чтобы причесать куклу.

— Но вы говорили, что у нее не было кукол!

— Была одна — она сделала ее сама. По крайней мере, я так думаю, поскольку никогда ее не видела: Ирма ничего не желает нам показывать и за столом все время молчит. С ней стало просто невыносимо общаться! Но куколка у нее маленькая — это я точно знаю: она иногда носит ее с собой, пряча под платьем, разговаривает с ней и ласкает ее, но показывать не желает. Ну так вот, отец спросил ее о расческе. Она ответила, что взяла ее, чтобы причесать куклу. А ваш брат, который все утро пил — не думайте, что я не знаю об этом, — разъярился. А она только улыбалась и говорила, что теперь он может получить свою расческу обратно. Потом подошла к секретеру, достала ее и протянула отцу. Расческа не была поломана, на ней даже остались волоски мистера Стивера — я это заметила. Но он выхватил ее у Ирмы и стал бить ею по плечам дочери, вывихнул ей руку, а потом…

Мисс Полл завозилась в кресле, и из груди ее вырвались рыдания.

Сэм погладил ее по плечу и засуетился вокруг нее, словно вокруг раненой канарейки.

— Ну вот и все, мистер Стивер. Я пришла прямо к вам и даже не пойду в этот дом обратно, чтобы забрать свои вещи. Я больше не могу видеть, как он бьет ее, а она в это время хихикает, не плачет, а хихикает! Иногда мне кажется, что она действительно ведьма — но если так, то это он сделал ее такой.

Телефонный звонок прервал тишину, наступившую после шумного ухода мисс Полл. Сэм поднял трубку.

— Алло! Это ты, Сэм?

Сэм узнал брата по голосу и понял, что тот пьян.

— Да, Джон.

— Наверное, эта старая карга приходила к тебе ябедничать?

— Если ты имеешь в виду мисс Полл, то да, я виделся с ней.

— Не обращай на нее внимания. Я сам тебе все объясню.

— Хочешь, чтобы я зашел? Я у вас уже несколько месяцев не был.

— Ну… не сегодня. Вечером я иду к врачу.

— Что-нибудь случилось?

— Да рука что-то болит. Ревматизм, наверное. Понемногу лечусь диатермией.[1] Я позвоню тебе завтра, и мы обо всем договоримся.

— Хорошо.

Но на следующий день Джон так и не позвонил. Сэму пришлось самому звонить ему вечером. К его удивлению, трубку взяла Ирма.

— Папа спит наверху, — зазвучал писклявый голосок, — ему нездоровится.

— Не тревожь его. Что-нибудь с рукой?

— Теперь уже со спиной. Ему скоро опять придется идти к доктору.

— Передай ему, что я зайду завтра. Э-э-э, а вообще, все в порядке, Ирма? Не тоскуешь по мисс Полл?

— Нет, я рада, что она ушла. Она глупая.

— О, да… я понимаю. Но ты звони мне, если захочешь. Надеюсь, папа скоро выздоровеет.

— Да, я тоже надеюсь, — ответила Ирма и, захихикав, повесила трубку.

На следующий день Сэму было не до смеха, когда ему в контору позвонил Джон. Теперь он был трезв, но голова его страшно болела.

— Ради бога, Сэм, приезжай! Со мной что-то происходит.

— В чем дело?

— Боль — она меня с ума сводит. Мне нужно увидеть тебя, немедленно!

— Вообще-то у меня сейчас посетитель, но я отошлю его через несколько минут. Послушай, а почему бы тебе не позвонить доктору?

— От этого шарлатана нет никакой пользы и помощи. Он прописал диатермию для руки и спины…

— Ну и как, помогло?

— Да, сначала боль исчезла, но теперь вернулась опять. У меня такое ощущение, будто на меня что-то давит, сдавливает мне грудь, я не могу дышать.

— Похоже на пневмонию. Так почему же все-таки не обратишься к доктору?

— Он обследовал, меня — это не пневмония. Этот докторишка заявил, что я здоров, как бык. Но со мной что-то не так. А истинную причину этого моего состояния я не смею ему раскрыть.

— Истинную причину?

— Да. Это шпильки, которые эта маленькая дьяволица втыкает в сделанную ею куклу: в руку, спину. Один бог знает, как ей это удается.

— Джон, ты не должен…

— А-а, что толку говорить? Я не могу встать с кровати. Ее взяла! Теперь я не могу спуститься вниз и остановить ее, отнять у нее куклу. И ведь никто не поверит! Но это все кукла, которую она вылепила из воска свечей и моих волос с расчески! А-а-а, даже говорить больно… эта проклятая маленькая ведьма! Скорее, Сэм! Обещай, что сделаешь все возможное, чтобы отнять у нее эту куклу!

Через полчаса, в 16.30, Сэм Стивер был у дома брата. Дверь открыла Ирма. Сэм вздрогнул, глядя на нее, улыбающуюся бледную светловолосую девчушку с овальным лицом и зачесанными назад волосами. Ирма была похожа на маленькую куклу, маленькую куклу…

— Здравствуй, дядя Сэм.

— Здравствуй, Ирма. Твой папа позвонил мне… он говорил тебе об этом? Он сказал, что плохо себя чувствует…

— Да, я знаю. Но сейчас с ним все в порядке, он спит.

Тут с Сэмом что-то произошло, по спине пробежал холодный пот.

— Спит? Наверху?

Не успела Ирма ответить, как он уже понесся по ступенькам наверх, в спальню Джона. Брат лежал на кровати. Он спал. всего лишь спал. Сэм заметил, как равномерно он дышит. Лицо его было спокойно и умиротворенно. Холодный пот сошел с Сэма, он даже улыбнулся и пробормотал: «Чепуха какая-то!» — и вышел из комнаты.

Спускаясь по лестнице, он спешно прорабатывал в голове план: брату необходимо отдохнуть месяца полтора. Только не стоит называть этот отдых лечением. Теперь что касается Ирмы. Ее нужно непременно увезти из этого ужасного старого дома, от этих странных книжек…

Он остановился на ступеньках. Вглядываясь сквозь сумерки через перила, он увидел на диване Ирму, свернувшуюся клубочком. Она держала что-то в руке, баюкала и разговаривала с этим «что-то». Оказалось, что это кукла. Сэм на цыпочках спустился и потихоньку подкрался к девочке.

— Эй, — позвал он ее. Она вскочила и, закрыв руками то, что баюкала, крепко прижала к себе. Сэму показалось, что она сжала кукле грудь. Ирма уставилась на него невинным взглядом. В полутьме лицо ее было похоже на маску, маску маленькой девочки, прячущей… что?

— Папе уже лучше? — прошепелявила она.

— Да, гораздо лучше.

— Я знала об этом.

— Но боюсь, ему придется уехать отдохнуть, и довольно надолго.

На лице ее появилась улыбка.

— Хорошо, — проговорила она.

— Разумеется, — продолжал Сэм, — тебе нельзя оставаться здесь одной. Я вот подумал, может, отправить тебя в какой-нибудь интернат?

Ирма захихикала.

— О-о, не беспокойся обо мне!

Когда Сэм сел на диван, она отодвинулась, и только он попытался подойти к ней, она вдруг резко отпрыгнула. В руках ее что-то мелькнуло. Сэм успел заметить пару маленьких качающихся ножек, на которые были надеты штанишки и кожаные башмачки.

— Что это у тебя, Ирма? — спросил Сэм. — Кукла?

Он медленно протянул руку. Она отступила:

— Тебе нельзя смотреть на нее.

— Но мне бы так хотелось. Мисс Полл говорила, ты мастеришь такие замечательные куколки…

— Мисс Полл — дура. И ты тоже. Уходи!

— Прошу тебя, Ирма, разреши мне взглянуть на нее.

Когда она отстранилась, Сэм заметил голову куклы — пучок волос, нос, глаза, подбородок. Он больше не мог притворяться.

— Отдай мне ее, Ирма! — закричал он. — Я знаю, что это, я знаю, КТО это!

На мгновение маска с ее лица исчезла, и Сэм увидел на нем неподдельный ужас.

Она поняла, что он знал! Затем, так же быстро, маска опять легла на лицо девочки — перед ним стояла милая, немного упрямая, испорченная маленькая девочка. Она весело мотала головой, и глаза ее смеялись.

— Ax, дядя Сэм, — захихикала она, — какой ты глупенький, это ведь не настоящая кукла!

— А что же это тогда? — пробормотал он.

Она поднялась и со смешком проговорила:

— Да ведь это конфетка!

— Конфетка?

Ирма кивнула, неожиданно засунула голову куклы в рот и откусила. В тот же момент сверху раздался холодящий душу крик.

Сэм бросился наверх. Почавкивая, Ирма вышла из дома и растворилась в ночи.


(Перевод С.Годунова)


Рассел Уэйкфилд ПОДЕРЖАННЫЙ АВТОМОБИЛЬ

Мистер Артур Каннинг, главный компаньон преуспевающей адвокатской конторы, носившей его имя, был убежден, что не нуждался, да и не мог себе позволить иметь другой автомобиль. Однако его девятнадцатилетняя дочь считала смехотворной первую причину, а жена Джоан презрительно высказывалась относительно второй. Тот факт, что принадлежавшая им пятилетняя развалюха даже при попутном ветре не могла развить более 50 миль в час, вызывал у Анджелы негодование — при их социальном положении было просто непристойно ездить на подобной машине, к тому же Джоан знала, что в последнее время муж хорошо зарабатывал. В конце концов ему, как и пристало настоящему демократу, пришлось подчиниться большинству и на следующий же день заглянуть на Грейт-Портлэнд стрит, про которую ходили небылицы, куда стекались все желающие обменять автомобиль, и где их могли надуть при продаже. Мистер Каннинг не собирался покупать новую машину — его вполне устроила бы подержанная.

Задержавшись у входа в магазин, торгующий автомобилями, мистер Каннинг с интересом принялся разглядывать впечатляющий «седан», стоящий на краю тротуара. Табличка на радиаторе гласила, что это «Хайуэй Стрэйт 8» по цене всего лишь 350 фунтов. Это происходило в мирные 20-е годы, до того, как людей, вкладывающих свой капитал, посвящали в тайны высших финансов судейские и следственные органы, и когда эти люди все еще могли без слез на глазах смотреть на простой спичечный коробок.

Поэтому «хайуэй» показался мистеру Каннингу очень ценной находкой.

Из магазина вышел опрятно одетый молодой продавец и поприветствовал мистера Каннинга.

— Меня интересует вот этот «хайуэй», — проговорил последний, — мне часто приходилось ездить на такой модели в Америке, но что-то не припомню, чтобы встречал такую машину здесь, в Англии.

Молодой человек, вот уже некоторое время осторожно наблюдавший за мистером Каннингом, который показался ему человеком хитрым и решительным, сказал себе, что перед ним достойный противник (как приятно было иногда провести покупателя!). Но, по-видимому, этого господина не так-то просто было убедить в том, что 350 фунтов — минимальная цена.

— Да, сэр, это отличная модель, но ее выпуск невелик, и для британского рынка она слишком дорога.

— А как эта машина попала к вам в руки?

— Один господин привез ее из Америки и решил продать через нас. Это модель 1924 года. По-моему, очень выгодная сделка.

— Разумеется, машину стоит посмотреть, — ответил мистер Каннинг с улыбкой и тоном искушенного человека, разбирающегося в автомобилях не хуже этого молодого продавца. Затем он мельком окинул взглядом автомобиль и, приняв решение, сказал:

— Я попрошу одного специалиста осмотреть машину. Если его оценка будет положительной, то тогда поговорим…

— Боюсь, что… — начал было молодой человек.

— Вот адрес, — невозмутимо продолжал мистер Каннинг, отправьте по нему машину, а я его об этом предупрежу. До свидания.

В течение следующих нескольких дней миссис и мисс Каннинг осматривали «хайуэй» и наконец дали заключение, что внешний и внутренний вид автомобиля их удовлетворяет. Специалист, оценив механические детали автомобиля, дал ему сертификат AI. Оплатив по счету 270 фунтов, мистер Каннинг стал владельцем «хайуэя», и Тонкс, личный шофер Каннинга, отпарковал машину по адресу Грей Лодж, близ Гилфорда, Суррей. Специалист обратил внимание Каннинга на довольно большое пятно на желтовато-коричневом вельвете на заднем сиденье и сказал, что это не его рук дело. Мистер Каннинг успокоил его, ответив, что пятно он заметил еще раньше, в магазине.

Мистер Каннинг, человек достаточно влиятельный, построил себе очень удобный и, с эстетической точки зрения, красивый дом в западном Суррее. Как и все, что его касалось, это свидетельствовало о наличии налога на сверхприбыль, а не о налоге на наследство. Социальное положение мистера Каннинга было весьма устойчиво, он пользовался уважением у соседей; его супруга, миссис Каннинг, женщина благовоспитанная, умела, как истинная шотландка, хорошо повеселиться и умело принять гостей.

Приехав домой на следующий вечер, мистер Каннинг узнал, что жена с дочерью уже успели опробовать автомобиль и отзывы были самые положительные. Миссис Каннинг особенно понравились пружины и заднее сидение; однако она заметила, что одно из окон дребезжало. Анджеле больше всего понравилось, что «хайуэй» мог развивать 70 миль в час.

— Но, знаешь, — сказала она, обращаясь к отцу, — Джимбо машина сразу не понравилась.

— С чего ты взяла? — спросил отец.

— Понимаешь, все время, пока мы ехали, он выл и возился. И как только вернулись домой, он как сиганет из машины в сад с поджатым хвостом!

— Что ж, ему придется к ней привыкнуть, — голос мистера Каннинга был тверд. Это означало, что он и слушать не желает о такой чепухе касательно избалованного и бестолкового спаниеля. — Тонкс уже стер пятно с сиденья?

— Он как раз сейчас этим занимается, — ответила Анджела, — чехол всего лишь нужно протереть бензином.

После ужина вся семья собралась у камина в гостиной. Джимбо развалился на полу, Каннинг был занят обычным развлечением, мастерски имитируя звук автомобильного клаксона, от которого Джимбо каждый раз приходил в восторг.

Но на этот раз собака лишь как-то неуверенно взглянула на хозяина и завиляла хвостом не больше, чем из простой вежливости.

— Видишь, — сказала Анджела, отлично знавшая характер Джимбо, — он не понимает, то ли ты пытаешься изобразить клаксон от старой машины, то ли от новой.

— Черт его подери! Да он просто спать хочет, — без особой уверенности произнес мистер Каннинг, — ну да ладно, я все равно возьму его с собой в субботу в Сауз-Ниллаз. Вообще-то я всегда говорил, что Джимбо — дурачок.

— Да он просто милашка! — негодующе вмешалась миссис Каннинг. — Иди ко мне, крошка!

Джимбо встал и неохотно поплелся к ней, всем своим видом показывая неудовольствие тем, что потревожили его покой.

— Завтра мы собираемся к Талботам, — продолжала миссис Каннинг, — но вернемся вовремя, чтобы успеть отправить машину на мойку.

Ее супруг что-то сонно проворчал и опять уткнулся в чтение «Кантри Лайф».

— Привет Уильям. Я вижу, ты не соизволил стереть пятно с сиденья, — сказала Анджела на следующий день шоферу.

Это заявление задело Уильяма. Он считал, что мисс Анджеле, которую он еще с детских лет учил водить машину, следовало обращаться к нему с большим почтением.

— Я сделал все, что мог, мисс, — ответил он, — протер сиденье бензином, но что-то без толку.

— Что же это может быть? — поинтересовалась Анджела.

— Не знаю, мисс, но вчера вечером пятно на ощупь было влажным.

— Сейчас оно высохло. Но попробуй оттереть его еще разок. А вон и мама!

Талботы жили в двадцати милях от Каннингов. Мисс Талбот посещала школу вместе с Анджелой. При упоминании имени последней Боб Талбот всегда заливался краской.

Вообще Талботы были премилыми людьми, общительными, настоящие «сельские жители», сильно нуждающиеся в деньгах. Каннинги были тоже премилыми людьми, истинными горожанами и на финансовом подъеме. В общем, две семьи были противоположны во всех отношениях и замечательно дополняли друг друга. Общение доставляло им удовольствие.

В 6 часов, распрощавшись с Талботами, семейство Каннингов тронулось в путь уже в обожаемом ими «хайуэе». Отъехав немного, Анджела сказала:

— Что-то душно, мама. Можно, я открою окно?

— Разумеется, дорогая. Тебе не кажется, что в машине пахнет какой-то плесенью?

— Да нет, по-моему, просто душно, — ответила Анджела, — я открою окно с твоей стороны — с моей очень дует.

Облокотившись на спинку, она вдруг резко вскрикнула:

— Не надо, мама! Зачем ты это сделала?

— Что сделала, дорогая?

— Горло мне сжала рукой!

— О чем ты говоришь?! Я ничего подобного не делала!

Анджела опустила окно и замолчала. Зачем маме понадобилось лгать? Она же сдавила, и притом довольно сильно, до боли, ее горло. Но с другой стороны, это было совсем не похоже на маму — выкидывать подобные штучки или лгать. Ну, а в общем-то, иногда с каждым происходит что-то странное и непонятное. Анджела решила подумать о чем-нибудь другом. Например, об этом болване Бобе. «А он довольно недурен, — подумала она. — Миссис Роберт Талбот. Ну, как звучит? Неплохо». Хотя нет, она пока замуж не собирается. Пусть он сначала хорошенько втюрится в нее, и только когда она будет убеждена… Но и не стоит его так часто отшивать.

Вылезая из машины, Анджела для равновесия облокотилась на спинку сиденья. Прежде чем возвратиться вслед за матерью домой, она обернулась к Тонксу и, сложив руки, сказала:

— Это пятно опять влажное.

Шофер включил в салоне свет и дотронулся до пятна.

— Если оно и влажное, мисс, то только чуть-чуть, — с сомнением в голосе проговорил Тонко, — я протру его еще сегодня вечером.

В прихожей Анджела осмотрела кончики пальцев, затем протерла их носовым платком. Посмотрев на него, она поморщилась и направилась в свою комнату.

Субботнее утро выдалось на славу, и мистер Каннинг велел подать машину к половине десятого. Пока он ожидал ее, возле него все время крутился Джимбо. Наконец машина вырулила из гаража. Собака окинула ее взглядом и вдруг галопом понеслась в сад.

— Джимбо, Джимбо! Вернись! Иди сюда! — закричал мистер Каннинг. Джимбо словно ничего не слышал, и разгневанный хозяин отправился в погоню. Ах. вон он, дьяволенок, косится из-за березы. Погоня продолжалась, но Джимбо, подавленного и встревоженного, было уже невозможно заманить в какую-либо ловушку ни лестью, ни обманом. В конце концов, после обильного потока ругани, обрушившегося на бедного пса, и обещаний хорошенько выпороть его в ближайшем будущем, мистер Каннинг направился к машине. Он был взвинчен, а вид пятна на сиденье совсем вывел его из себя.

— Разве так сложно вывести его, Уильям? — набросился он на шофера, которому эта тема уже набила оскомину. Тем не менее тот достаточно твердо, но не повышая голоса, ответил, что сделал все, что мог, однако безрезультатно.

Мистер Каннинг лишь что-то невнятно пробурчал в ответ и велел отвезти его в Сауз Хилл.

…Изрядно попотев, он все же выиграл партию в гольф у своего вечного противника Боба Пэлхема, затем сытно позавтракал и, перед тем, как отправиться домой, выпил виски с содовой. Выйдя из клуба в прекрасном настроении, в предвкушении хорошего отдыха дома, он увидел, как в дверях раздевалки появился Боб. Пэлхем вразвалочку подошел к машине Каннинга и заглянул в салон. Потом он оглянулся и заметил владельца автомобиля стоящим у дверей клуба. Лицо его вытянулось от удивления.

— Ах вот вы где… Странно, могу поклясться, что только что видел в машине…

— По-моему, вам больше не следует пить, — заметил мистер Каннинг.

— Пожалуй, что так. Но все равно, держу пари, что видел вас в автомобиле.

— Всего хорошего, мистер Пэлхем. Пожалуй, я сяду рядом с тобой, Уилльям, — обратился он к шоферу, — сзади очень спертый воздух.

Становилось темно, и впереди была видна лишь полоска дороги, освещаемая фарами. Мистер Каннинг прикрыл глаза. И тут ему показалось, что машина резко ускоряет ход. Он открыл глаза, намереваясь обратиться к Тонксу, но почувствовал, что не может ни шелохнуться, ни вымолвить ни слова, что что-то крепко прижимает его сзади. В чем дело? Что случилось? Где он? Это не Гилфорд Роуд. Машина с бешеной скоростью несется по какой-то долине, залитой неясным, туманным светом. Автомобиль пронесся через перекресток, и взгляд мистера Каннинга успел ухватить указательный столб какой-то странной формы, на котором, как ему показалось, было написано «ЧИКА». Тут вдруг сзади раздался отвратительный шепот!

— А ну-ка, задай ему перцу! Кончай с ним!

Каннинга охватил мучительный страх перед близкой смертью. Раздался грохот, потом истошный крик, что-то вспыхнуло.

— В чем дело, сэр? Вы порезались? — в голосе Тонкса был испуг. Тормоза резко заскрипели.

Какое-то время Каннинг молчал, подрагивая от ужаса, затем выдавил хриплым голосом:

— Что произошло?

— Вы ударились локтем о стекло, сэр. Дайте мне взглянуть. В порядке, сэр. Пореза нет.

— Что это был за крик? — спросил мистер Каннинг, осматривая порванный рукав пиджака.

— Крик, сэр?

— Да, женский крик!

— Я не слышал никакого крика, сэр.

— Ну да ладно, — помолчав, проговорил Каннинг, — я уснул, и это, наверное, мне приснилось. Поезжай, только медленно. В понедельник вставишь новое стекло.

Выходя через полчаса из машины, он сказал шоферу:

— Я сам все объясню дамам.

— Хорошо, сэр. Все в порядке?

— Да, Тонкс, вполне, спасибо.

Из-за перил лестницы показался Джимбо. Глаза его светились радостью.

— Привет, Джимбо. Ну, ну, хороший мальчик, — поприветствовал его мистер Каннинг. С явным облегчением и удивлением пес навострил уши, радуясь настроению хозяина, и поспешно стал спускаться вниз с целью укрепить дружбу. Мистер Каннинг потрепал Джимбо за ушами и чмокнул его в нос.

— Ты заслуживаешь хорошей порки, негодяй, но на этот раз я тебя прощаю.

За обедом глава семьи вскользь упомянул об инциденте, происшедшем в машине.

— Это забавно — тыкать в стекла локтями, — прокомментировала сказанное миссис Каннинг.

— Даже и не знаю, как это получилось. Я спал, машина, вероятно, резко дернулась…

— Кстати, Тонкс вывел наконец это безобразное пятно? поинтересовалась миссис Каннинг.

— К черту это пятно! — вмешалась в разговор Анджела. — Я им уже по горло сыта! Да и в конце концов, оно не такое большое…

— Пожалуй, действительно, надо оставить его в покое, согласился мистер Каннинг, — вещество, похоже, здорово въелось в ткань.

В эту минуту ему совершенно не хотелось слышать о машине.

Позднее, лежа в ожидании сна, мистер Каннинг с тревогой думал, придет ли к нему еще этот кошмарный сон, который привиделся в автомобиле. Разумеется, это был СОН, хотя раньше ему ничего подобного не снилось. А этот крик? Он все еще стоял у него в ушах, повторяясь, словно эхо, крик ужаса и боли. А отвратительный шепот! Мистер Каннинг даже вздрогнул. Наверное, это все из-за того, что он не привык так быстро засыпать, вот и все. Так и порешив, он начал прокручивать в голове первый раунд с Бобом Пэлхемом. Первая лунка: хороший удар налево по лужайке, отличная подача в яму, еще пара ударов в лунку. Очко выиграно. Вторая лунка: неточный удар… а потом… потом наступило воскресное утро. Джимбо заскребся в дверь, пытаясь войти в комнату. Затем пес получил кусок бисквита в награду за безупречный — хотя, как считал сам Джимбо, это не всегда оценивалось по достоинству — характер.

В течение последующих нескольких дней ни миссис Каннинг с Анджелой, ни сам мистер Каннинг не пользовались машиной по вечерам. У миссис Каннинг заболело горло, и ее пришел проведать веселый и вечно болтливый доктор Гейблз. Когда после осмотра больной он выходил из дома, Анджела спросила его:

— Хотите взглянуть на наш автомобиль?

— С удовольствием, — ответил тот, — не будь такой гриппозной зимы, я сам бы подумал о покупке новой машины.

— Ничего, — подбодрила его Анджела, — скоро сезон всех этих свинок и корей пройдет. Ну ладно, вы идите, я только возьму ключи от гаража и догоню вас.

Когда Анджела выходила из парадной, то увидела, как доктор Гейблз заворачивает за угол дома, направляясь к гаражу. Мгновение спустя она с некоторым удивлением услышала, как он говорит кому-то «Добрый вечер».

Когда она подошла к гаражу, доктор спросил ее:

— Что это с Тонксом?

— С Тонксом? — переспросила Анджела. — Да он уже давно домой ушел.

— Нет, не ушел. Я только что видел его у двери в гараж. Когда я заговорил с ним, он вдруг исчез за углом. Какой невоспитанный!

— Думаю, что это был не Тонкс, — отрезала Анджела.

Она отперла дверь гаража, зажгла свет, и они вошли вовнутрь.

— Симпатичный автомобильчик, — проговорил доктор. — Никогда раньше не приходилось видеть «Хайуэй». Да-а, хорош! Он поднял капот и с любопытством осмотрел двигатель.

— Теперь заглянем в салон.

Он открыл дверь, просунул внутрь голову и потянул носом воздух. Затем забрался на сиденье и откинулся на спинку кресла.

— Что такое! — вдруг воскликнул он. — Я к чему-то прилип!

Обернувшись, он увидел пятно.

— Ах вот к чему я прилип! Что это?

— Не знаю, — ответила Анджела, — это пятно было, когда мы покупали машину. Ну как, насмотрелись?

— Да, отличный автомобиль! Ладно, мне пора. Должен идти помогать принимать роды. В наше время рожать — антигуманно, но что поделаешь — человек должен жить. Позвони мне утром, скажешь, как мама. Пусть вовремя полоскает горло. Спокойной ночи, милочка.

Возвращаясь домой, он думал:

«В этой машине какой-то странный запах — прямо как в перевязочном пункте возле Буа Гренье. Наверное, именно поэтому машина вызвала во мне такое неприятие. Полагаю, что с Тонксом все в порядке. Я всегда думал, что он нормальный человек, однако сегодня он как-то странно испарился. Наверное, все-таки там был кто-то другой. А впрочем, это не мое дело».

…Субботнее утро выдалось промозглым и ветренным. Стрелка барометра падала, и чувствовалось, что надвигается дождь. Мистер Пэлхем, хвативший накануне за масонским обедом лишку портвейна и чувствовавший себя утром отвратительно, согласился с мистером Каннингом, что партию в гольф придется отложить. Утром после завтрака Каннинг вышел прогуляться по своим владениям и случайно заглянул в гараж. Тонкс мыл машину. Каннинг поздоровался с ним и справился о здоровье.

— Благодарю Вас, сэр, все в порядке, — ответил шофер.

Однако вид его и тон не соответствовали сказанному.

«Что-то тут не так», — подумал мистер Каннинг.

Тонкс, как, впрочем, и его хозяин, был по происхождению кокни, выходец из лондонских низов, — они, в общем-то, принадлежали к одному и тому же классу, поэтому в душе хорошо понимали друг друга. Между Каннингом и простым людом существовала пропасть непонимания, однако таких людей, как Тонкс, он знал как свои пять пальцев.

— Ну так в чем дело, Уильям? — спокойно, но твердо спросил он.

— Да ни в чем, сэр.

— Ты работаешь у меня семь лет и шесть месяцев, так?

— Так, сэр, — ответил тот, польщенный точностью хозяина.

— И как часто за это время ты мне лгал?

— Ни разу, сэр, честно!

— Ну так и не начинай этого делать сейчас, Уильям. В чем же проблема — деньги или женщина?

— Нет, сэр.

— Я так и думал. Тогда что же?

— Да как-то глупо все это, сэр.

— Оставь уж мне решать, глупо это или нет.

— Ну ладно, сэр, скажу — мне страшно.

— Страшно? Отчего? — спросил мистер Каннинг, удивляясь, что подсознательно ожидал подобного ответа.

— А вот отчего, я и не знаю, — доверие в голосе Тонкса говорило о том, что стена скованности разрушена, — поэтому все выглядит так глупо. Но мне кажется, страх пришел тогда, когда появился «хайуэй».

— Появился в гараже, ты имеешь в виду?

— Да, сэр.

— Ну и что же произошло?

— Сначала у меня возникло чувство, что кто-то за мной следит. Я все оглядывался, но никого не замечал. Мне казалось, что наблюдавших за мной трое. С тех пор так и продолжается, сэр. Все начинается, как только стемнеет. Такое ощущение, будто кто-то ходит по пятам и следит за мной.

— Это все? — помолчав, спросил мистер Каннинг.

— Вообще-то, нет. Как-то вечером я ставил машину в гараж. Открыл гаражную дверь и только собрался включить свет, как мне показалось, что около меня кто-то стоит, дотрагивается до меня и что-то шепчет. Ну, потом еще несколько раз происходило подобное. Знаете, у меня есть тетка, так вот, ей тоже разные вещи мерещились. А потом она сошла с ума. Я боюсь, как бы со мной такое не вышло. Мне казалось, что если так случится, мне больше не следует водить машину.

— Чепуха, — отрывисто проговорил Каннинг, — ты такой же нормальный, как и все.

— Я тоже так думаю, сэр, но тогда почему мне все это мерещится?

— Ну и что, ерунда какая-то. Со многими такое иногда случается.

— Правда, сэр?

— Разумеется. И забудь обо всем этом.

— Хорошо, сэр, я постараюсь.

В течение следующего часа мистер Каннинг прогуливался по саду. Какая-то отвратительная мысль все время крутилась у него в голове, мысль, над которой он всегда насмехался. В ушах у него стояло эхо того ужасного крика, на память приходило лицо Анджелы. Все это как-то нелепо! Глупые фантазии надо выкинуть их из головы. «Сегодня тяжелый день. К тому же на этой неделе я был так занят работой. А тут в голову лезет всякий вздор». Он засвистел какой-то веселый мотивчик и направился домой с намерением выпить бокал шерри.

В четверг Анджела взяла машину и поехала к соседям играть в теннис. Когда она вечером вернулась домой, Уоклер, дворецкий, открывавший ей дверь, заметил, что она выглядит очень уставшей и расстроенной. Залпом выпив брэнди, она немного успокоилась, краска прилила к лицу. Во время ужина она сидела, погруженная в себя, не произнося ни слова. Отец, заметив ее состояние, предположил, что она, возможно, подхватила от матери простуду. На это Анджела с раздражением ответила, что с ней все в порядке. Однако от взора мистера Каннинга не ускользнуло, что она пьет больше вина, чем обычно, и что у нее пошаливают нервы. После ужина она сразу ушла в свою комнату под предлогом, что хочет почитать.

В понедельник утром горло миссис Каннинг болело уже не так сильно, однако доктор Гейблз посоветовал ей не выходить из дома. Миссис Каннинг была женщиной деловой и энергичной, и всякий вынужденный отдых вызывал в ней бурю возмущения. А тот факт, что Анджела уехала за покупками, совсем выбил ее из колеи — она чувствовала себя брошенной и одинокой. Утром она занималась по хозяйству, затем немного поспала, сделала маникюр, попыталась сосредоточить внимание на каком-то романе; однако посчитала, что автору — двадцатилетней девушке, в сущности, нечему учить 49-летнюю жену и мать. Секс — думала она, зевая, в общем-то, всегда одно и то же, и все мысли о том, что сексуальная жизнь очень разнообразна — чепуха. Выпив чаю, она решила, что надо чем-нибудь заняться: Анджела не должна была оставлять ее одну. Похрапывание Джимбо действовало ей на нервы. Доктор Гейблз — просто старый перестраховщик! Внезапно ей в голову пришла идея, и она позвонила в колокольчик. На звонок пришла горничная Марта. Миссис Каннинг велела ей передать Тонксу, чтобы он немедленно подогнал машину. Потеплее одевшись, чтобы успокоить свою совесть, она спустилась вниз.

— Покатай меня часок по округе, — велела она шоферу, только не выезжай на главную дорогу.

Какое-то время она наслаждалась движением и думала, как все-таки прекрасен Суррей в лучах заходящего солнца. В машине было жарко. Мысли ее постепенно путались, она начала клевать носом. Несколько раз она, вздрагивая, просыпалась с ощущением, что до нее кто-то дотрагивается. Вскоре она заметила, что уже стемнело. Ей показалось, что машина движется слишком быстро. Что происходит? Она протерла глаза и осторожно попыталась пошевелить локтями. Нужно сохранять спокойствие и ясную голову. Итак, Тонкс повез ее покататься, и во время поездки она, должно быть, заснула. Почему, кстати, на Тонкое такая странная фуражка? И кто это сидит рядом с ним? И почему она не может даже пошевелить локтями? Было такое ощущение, будто кто-то сжимает ее руками. Что происходит? Или она просто сошла с ума? Вдруг она резко подалась вперед, и ей показалось, что ее тянет обратно и сжимает ей горло какая-то невидимая рука. Миссис Каннинг выворачивалась, корчилась от боли и пыталась закричать. Перед глазами возникали вспышки пламени, голову ее тянули назад, она чувствовала, как силы покидают ее…

…Она лежала на траве возле дороги. Тонкс наклонился над ней и пытался влить ей в рот из стакана какое-то лекарство. Мужчина, стоявший рядом, поддерживал ей голову.

— С ней часто случаются обмороки? — спросил он.

— Нет, сэр. Не думаю, что это был обморок. Кажется, ей уже лучше.

Миссис Каннинг открыла глаза и приложила руки к горлу.

— Где они? Кто это? — закричала она.

— Все в порядке, мадам, — мягко ответил Тонкс, — с вами просто случился обморок.

Она откинула голову и закрыла глаза.

— Лучше отнести ее ко мне в дом, — предложил мужчина.

— Это очень любезно с вашей стороны, — ответил Тонкс, но я лучше сразу отвезу ее домой.

— Как считаете нужным, — проговорил тот, и они отнесли миссис Каннинг в «хайуэй».

— Вы не поведете машину, сэр? — попросил Тонкс. — Думаю, что мне лучше побыть рядом с ней. Мили через две поверните, пожалуйста, налево у первого перекрестка.

— Ей уже лучше, — спустя два часа сказал доктор Гейблз, у нее был сильный шок. Кажется, ей привиделось, что кто-то напал на нее в машине. Она еще никак до конца не придет в себя. Я дал ей сильное снотворное. Сиделка знает, что делать. А утром я зайду.

— Отец, — обратилась Анджела к мистеру Каннингу, как только доктор ушел, — с нашей машиной связано что-то отвратительное и страшное!

Девушка была очень бледна и дрожала.

— Я знаю это! Знаю! Я не говорила об этом, но скажу сейчас: в четверг, когда я возвращалась на ней домой, было уже темно, и вдруг я почувствовала, что рядом со мной кто-то сидит! Это чувство длилось лишь мгновение — до тех пор, пока я не увидела свет в доме. Но в машине КТО-ТО БЫЛ рядом со мной!

Какое-то время мистер Каннинг сидел, уставившись в одну точку. Затем он проговорил:

— Больше мы не будем ей пользоваться.

На следующий день он принялся наводить справки сначала в автомагазине на Грейт-Портлэнд-стрит, затем в компании «Америкэн Экспресс». В результате поисков он выяснил необходимый ему адрес, по которому и отправил следующее письмо:

«Уважаемый сэр,

Насколько я знаю, Вы являетесь предыдущим владельцем автомобиля марки „хайуэй“. Эту машину недавно приобрел я. Не так просто объяснить, что произошло, но в конце концов и моя семья решила избавиться от нее. В то же время мне совсем не хочется, чтобы последующий владелец испытывал те же страдания, которые принес нам этот „хайуэй“. То, о чем я пишу, может быть Вам непонятно. В таком случае не утруждайте себя ответом на мое письмо. Если же Вы можете пролить свет на это загадочное дело, мне бы хотелось получить от Вас информацию, которая может оказаться очень полезной.

Искренне Ваш, А.Т.Каннинг».

Через три недели он получил следующий ответ:

«Мичиган Авеню, Чикаго, Иллинойс

Уважаемый мистер Каннинг!

С одной стороны, было очень приятно получить Ваше письмо; с другой — оно меня чрезвычайно расстроило. Когда я покупал „хайуэй“, я уже чувствовал, что мне не следует этого делать. Но разум не всегда внимает чувствам. Не понимаю, что не так с этой машиной, но знаю точно, что и за 1000 долларов не решусь проехаться в ней, когда стемнеет.

А с машиной произошла вот какая история. Жила в городе одна известная девица по имени Блондинка Крац, водившая компанию с крутыми ребятами-гангстерами, и был у нее очередной дружок по кличке Сордон-Кокаинист. Так вот, эта парочка решила надуть свою шайку при дележе награбленного. Ну, их вычислили и как-то ночью вывезли за город, где на утро их трупы были найдены в „хайуэе“. Блондинку закололи ножом и задушили — на всякий случай — а Кокаинисту перебили шею. Наш районный прокурор, мой близкий друг, забрал машину, и когда вся эта ужасная история стала выглядеть не такой ужасной, передал ее мне. Я как раз собирался в Европу и забрал автомобиль с собой. Проехавшись на ней несколько раз, я быстренько продал ее, надеюсь. Вы понимаете почему. Я хотел бы, мистер Каннинг, чтобы Вы сделали следующее. Прежде всего прошу простить меня за то, что причинил Вам так много страданий. Прошу также заполнить чек, прилагаемый к письму, на получение суммы, за которую Вы приобрели „хайуэй“. Затем я хочу, чтобы Вы столкнули автомобиль в океан или оставили ее на железнодорожном переезде. Во всяком случае, сделайте так, чтобы никому никогда не пришлось ездить в ней и бояться, как Вы или я. Да, забыл сказать, что птицы, подлетавшие к телам Блондинки и Кокаиниста, падали замертво, как от электрошока.

Если я опять попаду в Европу, то загляну к Вам. А теперь поскорее заполните чек, чтобы я знал и был уверен, что Вы простили меня.

Искренне Ваш, Джордж Кэмбшотт».

Мистер Каннинг с чистой совестью выполнил все указания.


(Перевод С.Годунова)


Уильям Джекобс ОБЕЗЬЯНЬЯ ЛАПА

За окном стояла холодная сырая ночь, а в небольшой гостиной на вилле Лейкснэм шторы были задернуты и ярко горел огонь в камине. Отец и сын сидели за шахматами. Отец, поглощенный какими-то радикальными идеями относительно игры, так рискованно поставил короля, что даже пожилая седая дама, сидящая с вязанием у огня, не смогла удержаться от комментария.

— Только прислушайтесь, как взвывает ветер, — сказал мистер Уайт, слишком поздно заметивший роковую ошибку и пытающийся отвлечь внимание сына от своего неудачного хода.

— Я слышу, — не отрывая взгляда от доски и протянув руку, ответил тот. — Шах!

— Сомневаюсь, что он сегодня придет, — произнес отец, делая ход.

— Мат, — ответил сын.

— Нет ничего хуже, чем жить в такой глуши, — вдруг с неожиданным напором в голосе прокричал мистер Уайт, — вдали от всякой цивилизации, в этой непролазной ужасной дыре! Вместо дороги — болото какое-то. Не знаю, о чем там люди думают. Они, наверное, считают, что если у дороги осталось только два дома, то и дорога-то не нужна!

— Не переживай, дорогой, — пыталась успокоить его жена, может быть, в следующий раз выиграешь.

Мистер Уайт резко вскинул глаза и успел уловить, как жена и сын обмениваются понимающими взглядами. Слова застыли у него на губах, и он спрятал виноватую улыбку в жидкой седой бороде.

— А вот и он, — произнес Герберт, услышав стук хлопнувшей калитки и звук приближающихся тяжелых шагов.

Мистер Уайт поспешно поднялся и направился открывать дверь. Из прихожей послышалось, как он выражает пришедшему сочувствие по поводу тяжелой и длинной дороги, с чем тот полностью согласился. Гость оказался высоким и плотным господином с маленькими, словно бусинки, глазами и румяными щеками.

— Старшина Моррис, — объявил мистер Уайт.

Старшина пожал всем руки и, усевшись на предложенное ему кресло у камина, с удовольствием смотрел, как хозяин достает бокалы и бутылку виски и ставит на газ небольшой медный чайник.

После третьего бокала глаза гостя заблестели и, развалившись в кресле и расправив плечи, он принялся болтать. Все члены семьи собрались вокруг него и с интересом слушали, как он рассказывает о каких-то странных событиях и чьих-то доблестных поступках, о войнах и о каких-то необычных народах.

— Хотел бы я побывать в Индии, — проговорил Уайт-старший, — так просто, посмотреть страну.

— Лучше оставайтесь там, где живете, — качая головой, ответил Моррис. Он поставил пустой бокал, вздохнул и снова покачал головой.

— Мне все-таки хотелось бы посмотреть на старинные храмы, факиров и фокусников, — не унимался мистер Уайт. — Кстати, на днях вы начали рассказывать мне про какую-то обезьянью лапу, Моррис?

— Да так, ерунда, — быстро проговорил тот. — По крайней мере, ничего интересного.

— Про обезьянью лапу? — с любопытством спросила миссис Уайт.

— Ну, в общем, о том, что принято называть фокусами, как бы между делом ответил старшина.

Трое слушателей с нетерпением подались вперед. Гость рассеянно поднес пустой бокал к губам, затем поставил обратно на стол. Хозяин наполнил его виски.

— Если поглядеть с одной стороны, — сказал старшина, роясь в кармане, — это всего лишь обыкновенная маленькая засушенная лапка.

Он вынул что-то из кармана и протянул слушающим. Миссис Уайт с отвращением откинулась на спинку кресла, но ее сын взял лапу и принялся разглядывать ее.

— Ну и что в ней особенного? — поинтересовался мистер Уайт, после того как взял лапу у сына, рассмотрел ее и положил на стол.

— Ее заколдовал один старый факир, — ответил старшина, один святой человек. Он хотел показать, что судьба управляет жизнью людей и что те, кто пытаются вмешаться в нее, делают это себе во вред. Эта лапа заколдована им таким образом, что может выполнить по три желания трех человек.

— А почему бы вам не загадать желания, сэр? — поинтересовался Герберт.

Старшина взглянул на него так, как обычно глядят на самонадеянную молодежь люди, умудренные жизненным опытом.

— Я загадывал, — спокойно ответил он, но лицо его побледнело.

— И что, эти три желания исполнились? — спросила миссис Уайт.

— Да, — сказал Моррис. Бокал, который он держал у рта, постукивал о его крепкие зубы.

— А еще кто-нибудь загадывал желания? — не унималась она.

— Да, человек, который первый держал эту лапу в руках. Не знаю, каковы были его первые два желания, но в третьем он желал своей смерти. Вот так лапа и оказалась у меня.

Тон его был настолько серьезен, что в комнате воцарилось гробовое молчание.

— Если вы уже загадали три желания, то теперь лапа вам больше не нужна, Моррис, — наконец нарушил молчание мистер Уайт. — Зачем вы ее храните?

Старшина покачал головой.

— Так, из прихоти, — медленно проговорил он. — Я подумывал о том, чтобы продать ее, но в конце концов решил, что не сделаю этого. Она и так уже принесла достаточно горя. Кроме того, никто ее не купит. Некоторые считают, что это все басни, а те, кто и верят, хотят сначала опробовать ее, а затем уже покупать.

— Если бы у вас была возможность загадать еще три желания, вы бы воспользовались ею? — уставившись на Морриса, спросил мистер Уайт.

— Не знаю, — ответил тот, — даже и не знаю.

Он взял лапу и, крутя ее между пальцами, вдруг бросил в огонь. Уайт, вскрикнув, нагнулся к камину и вытащил ее.

— Лучше бы ей сгореть, — торжественно произнес старшина.

— Если она вам больше не нужна, Моррис, отдайте ее мне, попросил мистер Уайт.

— Нет, — наотрез отказался тот, — я бросил ее в огонь. Если вы сохраните ее, не обвиняйте меня в том, что может случиться. Будьте разумны, бросьте ее обратно в огонь.

Мистер Уайт отрицательно покачал головой и принялся внимательно рассматривать свое приобретение.

— Что нужно сделать, чтобы загадать желание? — спросил он.

— Зажать лапу в правой руке и вслух произнести желание. Но помните, я предупреждал вас о последствиях.

— Прямо как в «Тысяче и одной ночи», — заметила миссис Уайт, поднимаясь и направляясь на кухню готовить ужин. — Не пожелать ли тебе, чтобы у меня было четыре руки, чтобы я быстрее со всем управлялась?

Мистер Уайт вынул из кармана талисман, и все трое, видя, как встревоженный старшина хватает его за руку, от души рассмеялись, а Моррис сказал:

— Если вы уж решили что-то загадывать, то что-нибудь разумное!

Мистер Уайт засунул лапу обратно в карман и, расставляя кресла, пригласил гостя к столу. Во время ужина о лапе позабыли, а затем все расселись и снова принялись слушать рассказы Морриса про его приключения в Индии.

Как только гость ушел, Герберт заявил:

— Если рассказ Морриса про лапу такое же вранье, как то, о чем он трепался весь вечер, то у нас ничего, конечно, не выйдет.

— А ты ему что-нибудь дал взамен за лапу? — пристально глядя на мужа, спросила миссис Уайт.

— Да так, пустячок; хоть он и упирался, но я все же заставил его взять. А он опять принялся уговаривать меня выбросить лапу.

— Какой кошмар! — с напускным ужасом воскликнул Герберт. — Ну уж нет, мы попросим у лапы богатства и счастья, чтобы ты, папа, стал императором и не сидел больше под башмаком у мамы!

Произнеся это, он метнулся вокруг стола, спасаясь от матери, которая, вооружившись салфеткой, ринулась за ним.

Тем временем мистер Уайт достал из кармана лапу и с подозрением принялся снова рассматривать ее.

— Даже и не знаю, что пожелать, — медленно произнес он. Кажется, у меня есть все, что я хочу.

— Если бы ты еще сделал ремонт в доме, ты был бы абсолютно счастлив, папа, не так ли, — проговорил Герберт, кладя руку на плечо отца. — Слушай, пожелай для начала двести фунтов.

Мистер Уайт, робко улыбаясь своему, легковерию, протянул перед собой на руке талисман; в это время Герберт, подмигнув матери, с торжественным видом сел за пианино и величественно ударил по клавишам.

— Желаю получить двести фунтов, — отчетливо проговорил мистер Уайт.

Слова эти сопровождали удары по клавишам, но тут их прервал полный ужаса крик мистера Уайта. Сын и жена подбежали к нему.

— Она шевелилась, — с отвращением смотря на лапу, которую выронил из рук на пол, воскликнул он. — Когда я загадывал двести фунтов, она вдруг стала извиваться, словно змея!

— Я что-то не вижу денег, — сказал Герберт, поднимая лапу с пола и кладя ее на стол. — Пари держу, что и не увижу.

— Тебе это, наверное, почудилось, отец, — вставила миссис Уайт.

Тот покачал головой.

— Ну да ладно, ничего страшного, правда, меня это так напугало.

Все семейство опять уселось у огня, мужчины закурили трубки. За окном все сильнее завывал ветер, от звука хлопающей наверху двери мистер Уайт всякий раз вздрагивал. В комнате стояла необычная, угнетающая тишина. Наконец родители поднялись, чтобы идти спать.

— Полагаю, ты найдешь деньги наличными в большой сумке в своей кровати, — прощаясь, проговорил отцу Герберт, — а также что-нибудь ужасное, сидящее на шкафу и наблюдающее, как ты рассовываешь по карманам нечестные денежки!

На следующее утро Герберт завтракал за столом, на который падал свет холодного зимнего солнца, и посмеивался над страхом, охватившим его накануне. Теперь в комнате царила атмосфера спокойствия — не то что прошедшим вечером; грязная, сморщившаяся лапа была небрежно брошена на буфет — как бы в знак того, что в ее силу никто не верит.

— Полагаю, все старые солдаты одинаковы, — высказала мысль вслух миссис Уайт. — Боже, и мы еще слушали эту чепуху! Какие желания исполняются в наши дни?! Даже если бы и исполнилось твое желание о двухстах фунтах, как бы они могли причинить тебе боль?

— Наверное, свалились бы ему на голову прямо с небес? — развязно вставил Герберт.

— Моррис сказал, что все происходит так естественно, — сказал мистер Уайт, — что можно подумать, что то, чего ты пожелал и что получил, всего лишь просто совпадение.

— Ты тут не трогай деньги, пока я не вернусь, — сказал отцу Герберт, поднимаясь из-за стола, — а то я боюсь, ты станешь скупым и скаредным и нам придется отказаться от тебя.

Мать рассмеялась и пошла закрывать за сыном дверь. Проводив его взглядом, пока он не скрылся из виду, она вернулась к столу, радуясь, что муж получил по заслугам за свое легковерие. Услышав стук в дверь, миссис Уайт помчалась вниз открывать. Пришедшим оказался почтальон, принесший счет от портного.

— Герберт не упустит возможности отколоть какое-нибудь забавное замечание, когда придет домой, — сказала она мужу, когда они усаживались обедать.

— Осмелюсь сказать, — заметил мистер Уайт, наливая себе пива, — что эта штуковина все-таки двигалась у меня в руке. Клянусь!

— Тебе показалось, — спокойно ответила миссис Уайт.

— Да говорю же, что двигалась, — твердил он, — никаких сомнений нет. Я просто… Что случилось?

Жена ничего не ответила. Она следила за несмелыми движениями человека за окном, бросавшего нерешительные взгляды на дом, очевидно, собиравшегося с духом, чтобы войти внутрь.

Погруженная в размышления о двухстах фунтах, она все же заметила, что незнакомец хорошо одет, что на нем новая блестящая шелковая шляпа.

Три раза он останавливался, прежде чем войти. Наконец решившись, он распахнул калитку, держа шляпу в руке, и прошел по тропинке. Миссис Уайт поспешно развязала передник и засунула эту необходимую принадлежность своей одежды под подушечку стула.

Она провела незнакомца, явно чувствовавшего себя неловко, в комнату. Он пристально смотрел на нее и внимательно слушал, как она извиняется за неприбранную комнату и грязный плащ, который муж надевал для работы в саду. Затем она умолкла, превозмогая себя, в ожидании того, что скажет гость.

— Меня… просили зайти, — тут он замолк и извлек из кармана кусок хлопчатобумажной ткани. — Я от «Мо и Мэггинз».

Миссис Уайт вздрогнула.

— Что-то случилось? Что-нибудь с Гербертом? Что с ним? затаив дыхание, спросила она.

Тут вмешался мистер Уайт.

— Ну успокойся, успокойся, мать, — быстро проговорил он, — садись и не делай поспешных выводов. Я уверен, что вы не принесли дурных вестей, сэр, не так ли.

— Мне очень жаль, — начал было гость.

— Он ранен? — не унималась миссис Уайт.

Гость утвердительно покачал головой.

— Был тяжело ранен, — спокойно произнес он, — но сейчас ему уже не больно.

— О, слава Богу, — заламывая руки, проговорила миссис Уайт, — слава Богу, слава…

Но тут зловещее выражение отстранившегося лица гостя заставило ее замолчать. Она вдруг поняла, что ужасная тайная мысль, промелькнувшая у нее в голове, и есть правда. Переведя дыхание, она повернулась к отупевшему мужу и положила трясущиеся руки ему на колени. Наступило длительное молчание. Никто не хотел нарушать его.

— Его задавило станком, — низким голосом проговорил гость.

— Задавило станком, — ошеломленно повторил мистер Уайт.

Он сидел, тупо глядя в окно, и держал в руках руки жены, прямо как сорок лет назад, когда он ухаживал за нею.

— Он у нас был единственный, — поворачиваясь к гостю, сказал мистер Уайт. — Это очень тяжело.

Тот кашлянул, поднялся и медленно подошел к окну.

— Фирма поручила мне высказать вам искреннее соболезнование в связи с горем, постигшем вашу семью, — глядя в одну точку проговорил он. — Я хочу, чтобы вы поняли, что я всего лишь служащий этой фирмы и выполняю ее распоряжения.

Ответа не последовало. Лицо миссис Уайт побелело, дыхание как будто замерло, глаза остекленели; выражение лица мистера Уайта было такое, каким оно, наверное, было у его друга старшины во время первого боя.

— Мне поручено сказать, что фирма «Мо и Мэггинз» не несет ответственности за случившееся, — продолжал он, — она снимает с себя все обязательства, связанные с делом, но, принимая в расчет, как работал ваш сын, она решила в виде компенсации предоставить вам некоторую сумму.

Мистер Уайт выпустил руку жены и, поднимаясь, с ужасом посмотрел на гостя. С губ его сорвалось:

— Сколько?

— Двести фунтов, — прозвучал ответ.

Не слыша пронзительного крика жены, он слабо улыбнулся, протянул перед собой руки, словно слепой, и без чувств грохнулся на пол.

Милях в двух от дома, на большом новом кладбище старики похоронили своего единственного сына и вернулись в дом, погруженный в темноту и молчание.

Все произошло настолько быстро, что они не сразу осознали это и находились в состоянии ожидания, словно что-то еще должно было случиться, что-то еще, что могло бы облегчить им страдания.

Но дни шли, и ожидание сменила безнадежность, которую неверно называют апатией. Иногда они могли не проронить ни слова за день, поскольку им больше не о чем было говорить и время казалось таким томительным.

После того трагического дня прошла неделя. Среди ночи мистер Уайт неожиданно проснулся и, протянув руку, не нашел рядом с собой жены. В комнате было темно. За окном слышались приглушенные рыдания. Мистер Уайт поднялся и прислушался.

— Иди домой, — мягко сказал он, — ты замерзнешь.

— Сыну холоднее, — ответила миссис Уайт, опять принимаясь плакать.

Он возвратился домой. Звуки рыданий стали затихать. В постели было тепло, на него навалился сон. Он задремал, но вскоре проснулся от резкого крика жены.

— Обезьянья лапа! — дико кричала она. — Обезьянья лапа!

Он вскочил, встревоженный.

— Где? Где она? В чем дело?

Она, спотыкаясь, подбежала к нему.

— Мне нужна она, — спокойно сказала она. — Ты еще не уничтожил ее?

— Она в гостиной, возле бра, — ответил он, удивленный. А зачем она тебе?

Миссис Уайт рассмеялась, наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Я просто о ней подумала, — истерично ответила она. Почему я не подумала об этом раньше?

— О чем?

— Об оставшихся двух желаниях, — быстро ответила она. Мы же загадали только одно.

— Разве его было недостаточно? — гневно спросил он.

— Нет! — торжественно выкрикнула жена. — Мы загадаем еще одно желание. Спустись в гостиную и принеси лапу. Только быстро. Мы загадаем, чтобы наш сын ожил!

Мистер Уайт выпрямился и трясущимися руками швырнул одеяло.

— Да ты с ума сошла! — с ужасом закричал он.

— Принеси ее, — тяжело дыша, приказала она. — Быстро, и загадывай! О-о, мальчик мой…

Мистер Уайт чиркнул спичкой и зажег свечу.

— Ложись лучше в постель, — неуверенно проговорил он. Ты сама не понимаешь, о чем говоришь.

— Наше первое желание исполнилось, — возбужденно продолжала миссис Уайт. — Почему бы не загадать второе?

— То было просто совпадение, — пробормотал он.

— Иди принеси лапу и загадывай! — закричала она и потащила его к двери.

Он спустился в темноте в гостиную и подошел к камину.

Талисман лежал на своем месте. Его охватил страх, что их искалеченный сын может ожить до того, как он успеет убежать из комнаты. У него перехватило дыхание, когда он обнаружил, что не может в темноте найти дверь из гостиной. По столу и стене он нащупал путь в коридор. В руке он зажимал принесшую горе лапу.

Войдя в комнату, он заметил, что лицо жены изменилось. Оно было полно ожидания и казалось бледным и необычным. Мистер Уайт даже испугался.

— Загадывай, — закричала она.

— Все это глупо и жестоко! — нерешительно промямлил он.

— Загадывай, — повторила она.

Он поднял руку.

— Хочу, чтобы мой сын ожил.

Талисман упал на пол. Мистер Уайт с ужасом уставился на него. Затем он, дрожа, рухнул на стул. Миссис Уайт с горящими глазами подошла к окну и отдернула штору.

Мистер Уайт сидел и смотрел на жену, стоящую у окна, пока не задрожал от холода. Огарок свечи бросал неровный свет на потолок и стены, пока наконец не погас.

Мистер Уайт с чувством облегчения от того, что попытка не удалась, забрался обратно в постель. Через несколько минут к нему присоединилась безмолвная жена.

Оба лежали молча, слушая, как тикают часы. Скрипнула лестница, мышь поскреблась в стене. Темнота действовала угнетающе. Пролежав в кровати некоторое время, собравшись с мужеством, мистер Уайт взял коробок спичек, зажег одну и спустился вниз.

У подножья лестницы спичка потухла, и он остановился, чтобы зажечь новую. В этот момент в парадную дверь тихо и робко постучали.

Спички выпали из рук мистера Уайта. Он замер, затаив дыхание. Стук повторился. Он повернулся и, быстро забежав в спальню, закрыл за собой дверь. Стук повторился опять.

— Что это? — вскричала жена, поднимаясь с кровати.

— Крыса, — дрожащим голосом ответил мистер Уайт. — Крыса. Она пробежала мимо меня, когда я спускался по лестнице.

Жена села и прислушалась. Раздался отчетливый стук в дверь.

— Это Герберт! Герберт!

Она побежала к двери, но муж преградил ей дорогу и, схватив ее руку, крепко сжал ее.

— Что ты собираешься делать? — хриплым голосом спросил он.

— Это мой мальчик! Это Герберт! — вырываясь, кричала она. — Почему ты меня держишь? Пусти! Я должна открыть дверь!

— Прошу тебя, не пускай его! — трясясь, взмолился он.

— Ты боишься собственного сына? Пусти меня. Я иду, Герберт! Я иду!!!

Стук все не прекращался. Наконец миссис Уайт вырвалась и выбежала из комнаты. Муж побежал за ней, умоляя вернуться. Он слышал, как загремела цепочка и щелкнула задвижка замка. Затем он услышал, как жена кричит ему:

— Задвижка! Спустись вниз! Я не могу дотянуться до нее!

Но мистер Уайт ползал на коленях по полу, ища лапу. Только бы найти ее до того, как в дом войдут!

В дверь забарабанили, и снизу послышалось, как миссис Уайт придвигает к входной двери стул. Он услышал, как наконец двинулась задвижка замка, и в то же время нащупал лапу и загадал третье желание. Стук неожиданно прекратился, хотя эхо от него все еще звучало по дому. Он услышал, как стул отодвинули и открылась дверь. В дом ворвался холодный воздух. Раздался долгий громкий крик разочарования и горя, что придало ему силы спуститься вниз и подбежать к калитке. Фонарь, мерцающий на другой стороне дороги, бросал свет на пустынную тихую улицу.


(Перевод С.Годунова)

Рэй Брэдбери


КРИК ЖЕНЩИНЫ

Как будто свет проник в зеленую комнату.

Океан пылал. Белое сияние клубилось, легчайшим паром вздымаясь над утренней осенней водой. Мириады воздушных пузырьков поднимались из таинственной глубины, подобные медленной зарнице, разгорающейся в море, отражающем земное небо.

Нечто древнее и прекрасное неторопливо поднималось из бездны.

Раковина, прядь, пузырек воздуха, приворотное зелье, блеск, шепот, соблазн — женщина.

Ее мысли — матовое кружево кораллов, ее глаза — зернышки желтых ламинарий, ее волосы — плавные волны водорослей в глубине. Они росла веками, с приливами и отливами вбирая и храня частички душ и древнего праха, осколки страстей, чернила осьминогов и всю обыденность моря.

Так было до сегодняшнего дня. Светящийся зеленый разум дышал в осеннем море. Не имеющий глаз, не зрячий, не имеющий ушей, но чуткий, не имеющий тела, но чувственный. Морской, и поэтому — женственный.

Внешне не схожий ни с женщиной, ни с мужчиной, но с женскими повадками, вкрадчивыми, лукавыми и скрытными, с женственной грацией движений, с гибельным эгоизмом тщеславной красавицы.

Темные воды набегали и отступали, подхватывая чужую память и вплетая ее в течение морского залива. В их струях кружились шутовские рогатые карнавальные колпаки, серпантин, конфетти.

Все это пронизывало цветущую массу зеленых волос, как ветер крону старого дерева.

Апельсиновые корки, салфетки, газеты, яичная скорлупа, блики ночных пляжных огней, все, что бездумно бросали в море рослые, вечно озабоченные люди, твердо шагавшие по пустынным пескам континентальных островов, люди, жившие в каменных городах, несущиеся в вопящих стальных дьяволах по бетонным дорогам — все брало море.

Изумрудные волосы медленно поднимались, мягко светясь в прохладном утреннем воздухе, и тихо гасли, ложась на мертвую зыбь.

Они чувствовали берег. Там, на берегу был мужчина. Загорелый, с мускулистыми ногами, широкоплечий и узкобедрый. Со дня на день он должен был зайти в воду, чтоб искупаться, поплавать, но почему-то не заходил. На песке рядом с ним лежала женщина в черном купальнике. Они тихо разговаривали, женщина смеялась. Иногда они обнимались, иногда включали маленький приемник и слушали музыку.

Сияние тихо витало в волнах. Был конец сезона. Все закрывалось.

В любой день мужчина мог уйти с пляжа и больше уже не вернуться. Сегодня он должен, обязательно должен войти в воду.

Мужчина и женщина лежали на песке, вбирая последнее тепло. Радио тихо играло. Женщина, казалось, спала. Внезапно по ее телу волной прошла дрожь.

Мужчина лежал, положив голову на мускулистые руки. Он впитывал солнце лицом; ловил губами, вдыхал.

— Что случилось? — не поворачивая головы спросил он.

— Приснился плохой сон, — ответила женщина в черном купальнике.

— Сон — днем?

— Разве тебе не случалось задремать в полдень и увидеть сон?

— Мне никогда не снятся сны. За всю свою жизнь не видел ни одного.

Она хрустнула пальцами.

— Боже мой, мне приснился ужасный сон.

— О чем?

— Я не знаю, — она сказала это так, как будто действительно не знала. Сон был настолько скверным, что она постаралась забыть его, и забыла. А теперь, закрыв глаза, пыталась вспомнить.

— Что-нибудь обо мне? — поинтересовался мужчина, лениво потягиваясь.

— Нет, — ответила она.

— Да, — сказал он, улыбаясь своим мыслям.

— Тебе приснилось, что я ушел к другой женщине, вот что.

— Нет.

— И все-таки, — настаивал он. — Я был с другой женщиной, и ты нас застукала, а потом во всей этой суматохе меня застрелили или что-нибудь в этом роде.

Она невольно вздрогнула.

— Не говори так.

— Давай все-таки вспомним, с кем же я был. Мужчины предпочитают блондинок, верно ведь?

— Пожалуйста, не надо, — взмолилась она. — Мне что-то нехорошо.

Он наконец открыл глаза.

— Это сон на тебя так подействовал?

Она слабо кивнула.

— Когда что-нибудь такое снится днем, на меня это ужасно действует.

— Прости, — он взял ее руки в свои.

— Ты чего-нибудь хочешь?

— Нет!

— Стаканчик мороженого? Эскимо? Кока-кола?

— Ты очень любезен, но мне ничего не надо. Сейчас все пройдет. Просто последние четыре дня были какими-то не такими. Не такими, как в начале отпуска. Что-то произошло.

— Не между нами, — сказал он.

— Нет, конечно, нет, — торопливо проговорила она. — Но неужели ты не замечаешь, что иногда все разом меняется. И причал, и качели, и все-все. Даже у булочек на этой неделе совсем другой вкус.

— Что ты имеешь в виду?

— Они кажутся черствыми. Это трудно объяснить, но у меня пропал аппетит и я жду не дождусь конца отпуска. Больше всего я хочу сейчас домой.

— Завтра последний день. Ты же знаешь, как много значит для меня последняя неделя отдыха.

— Я понимаю, — ответила она. — Если бы только все не изменилось так странно. Я не знаю, что это. Но мне вдруг захотелось вскочить и убежать отсюда.

— И все из-за какого-то дурацкого сна? Из-за этой блондинки и моей внезапной смерти?

— Перестань. Не говори о смерти. — Она прижалась к нему. — Если бы я только знала, что это такое.

— Но я же с тобой, — он провел рукой по ее волосам, — и сумею тебя защитить.

— Это тебя надо защищать, — выдохнула она. — На мгновение мне почудилось, что ты устал от меня и ушел.

— Я не уйду. Я люблю тебя.

— Я глупая, — она принужденно засмеялась. — Боже мой, какая же я дура.

Они лежали молча, укрытые небом, осыпанные солнцем.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, — у меня тоже появилось это ощущение. Все изменилось. Появилось что-то чужое.

— Я рада, что ты почувствовал.

Он медленно покачал головой, слабо улыбнулся и закрыл глаза, ловя лицом солнечные лучи.

— Мы оба сошли с ума. Оба, — шептал он. — Оба…

Волна три раза тихо набежала на берег. Наступил полдень. Солнце краешком коснулось облаков. Мертвая зыбь гавани покачивала ослепительно белые, нагретые солнцем яхты. Ветер донес запахи жареного мяса и подгоревшего лука. Песок шелестел и колыхался, словно зыбкое отражение в огромном колеблющемся зеркале.

Радио тихонько шептало под боком. Они лежали, словно темные стрелы на белом песке, неподвижно, только вздрагивание век выдавало их мысли, только слух был обострен. Каждую секунду язык мог прокусить пересохшие губы. Едкий, острый пот выступал на бровях, чтобы высохнуть на солнце.

Он поднял голову, вслушиваясь в слепящую жару. Вздохнуло радио. На минуту он опустил голову. Она почувствовала, как он шевельнулся. Приоткрыв один глаз, она увидела, что он, подперев голову рукой, оглядывал причал, небо, воду, песок.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — ответил он и снова лег.

— И все-таки?

— Мне послышалось что-то.

— Это радио.

— Нет, не радио. Что-то другое.

— Чье-нибудь еще радио.

Он не ответил. Она чувствовала, как он сжимает и разжимает руку. Сжимает и разжимает.

— Черт возьми! — сказал он. — Вот опять.

Они оба прислушались.

— Я ничего не слышу.

— Тише, — он повысил голос. — Ради бога…

Волны разбивались о берег на миллионы осколков со стеклянным шорохом, как хрупкие зеркала.

— Кто-то поет.

— Что?

— Правда, я слышал чье-то пение.

— Ерунда.

— Нет, слушай.

Она прислушалась.

— Я ничего не слышу, — холодно сказала она.

Он вскочил. Ничего особенного не было ни в небе, ни на причале, ни на песке, ни в ларьках с горячими булочками. Стояла пугающая тишина, только ветер шевелил тонкие волоски на его руках и ногах. Он сделал шаг к морю.

— Не ходи! — взмолилась она.

Он как-то странно посмотрел на нее, будто насквозь. Он все еще слушал. Она включила приемник очень громко. Тот взорвался звуками: «О, моя крошка. Ты стоишь миллион…» Его передернуло, он яростно вскинул руку.

— Выключи!

— Не выключу, мне нравится, — и еще добавила громкости. Она прищелкивала пальцами, покачивалась в такт, делая вид, что ей весело.

Было два часа. Солнце испаряло воду. Старый причал дышал зноем. Птицы повисли в густом горячем воздухе, не в силах лететь. Яркие лучи пронизывали зеленые волны, набегающие на причал, и отсвечивали слепящими белыми бликами на прибрежных волнах.

Белая пена, коралловый мозг, как узоры на морозном стекле, зернышки ламинарий, сезонный мусор наполняют воду.

Загорелый мужчина все еще лежал на песке, рядом с ним женщина в черном купальнике. Ветер доносил с моря музыку, словно водяную пыль. Это была плещущая музыка могучих приливов и минувших лет, вкуса соли на губах и странствий, познанной и потому родной тайны.

Звуки не были похожи на шум прибоя, плеск дождя или шорох нежных щупалец в глубине. Скорее, это была песня затерянного во времени голоса прихотливо закрученной раковины в потаенной пучине. Шипение и вздохи морских течений в трюмах затонувших кораблей, полных сокровищ. Свист ветра в пустых черепах, выброшенных на обожженный песок.

Но радио на пляжном коврике играло громче. Светлое, как женщина, сияние, изнемогая, медленно погрузилось в глубину. Оставалось всего несколько часов. В любую минуту он мог уйти. Если бы он вошел в воду. На минуту, только на минуту. Дымка тихо клубилась, чувствуя его лицо, его тело в воде, в глубине. Ощущая, как она его окутает, завладеет им, как они погрузятся на десять саженей в глубину, к неистовому, надоедливому вращению гладких лопастей, в тайную морскую пучину.

Она чувствовала тепло его тела и то, как вода растворит это тепло, а заиндевевший коралловый мозг, бриллиантовая пыль, соленая мгла выпьют горячее дыхание открытых губ.

Волны гнали эти зыбкие прихотливые мысли к отмели, теплой, как ванна, нагретой солнечными лучами.

Он не должен уехать. Если он уедет, то уже не вернется. Сейчас. Холодный коралловый мозг относило течением. Сейчас. Она звала его через горячий слой вязкого полуденного воздуха. Войди в воду.

— Сейчас, — говорила музыка.

Женщина в черном купальнике покрутила ручку настройки приемника.

— Внимание! — заорало радио. — Сегодня, сейчас. Вы можете купить новый автомобиль у…

— Боже! — Мужчина протянул руку и убавил звук. — Тебе обязательно нужно так громко?

— Я люблю, когда радио говорит громко, — сказала женщина в черном купальнике, глядя через плечо на море.

Было три часа. Небо залито солнцем. Покрывшись испариной, он поднялся.

— Я пошел купаться, — сказал он.

— Может быть, сначала принесешь мне горячую булочку? — попросила она.

— Может быть, подождешь, пока я искупаюсь?

— Пожалуйста, — она надула губы. — Сейчас.

— Не можешь потерпеть ни минуты?

— Нет. И принеси мне, пожалуйста, три.

— Три? Боже, вот так аппетит! — Он побежал в маленькое кафе.

Она подождала, пока он ушел, потом выключила радио и долго лежала, прислушиваясь. Ничего не услышала. Долго вглядывалась в поверхность моря, пока глаза не ослепли от уколов солнечных бликов.

Море успокоилось. Осталась только далекая сеточка мелкой ряби, бесконечно дробящая солнечный свет. Хмурясь, она снова и снова искоса поглядывала на воду.

Он прибежал из кафе.

— Черт, какой горячий песок, так и обжигает ноги. — Бросился на коврик. — Ешь булочки!

Она взяла три булочки и не спеша съела одну. Когда кончила, протянула ему две оставшиеся.

— Съешь их сам. У меня только глава голодные.

Он молча проглотил булочки.

— В следующий раз, — сказал он, — не проси больше, чем можешь съесть. Чертовски разорительно.

— Вот, — она открыла термос. — Ты наверное, хочешь пить. Допей лимонад.

— Спасибо. — Он выпил. Затем вытер руки, сказал: — Ну, теперь я пойду окунусь, — и жадно посмотрел на сверкающее море.

— Вот еще что, — спохватилась она. — Купи мне бутылочку масла для загара. Я вся сгорела.

— Разве у тебя в сумочке больше нет?

— У меня кончилось.

— Могла бы попросить об этом, когда я бегал за булочками, — буркнул он. — Ну, хорошо.

Он снова убежал, неловко подпрыгивая. Когда он ушел, она достала из сумочки полупустой пузырек масла, открыла крышку и, вылив масло, присыпала это место песком. Поглядывая в сторону моря и улыбаясь.

Потом она встала, спустилась к воде и стояла, вглядываясь в мелкие, нестрашные волны.

«Ты не получишь его, — думала она. — Кем или чем бы ты не была, он мой, и ты не сможешь отобрать его у меня. Я не знаю, что происходит. В самом деле, и ничего не понимаю. Все, что я знаю — это то, что мы в семь вечера сядем в поезд. И завтра нас здесь не будет. Так что оставайся и жди сколько угодно, море, океан или кто ты там еще. Делай свои гадости, ты мне не соперница», — думала она. Подняла камень и бросила в воду.

— Вот тебе! — крикнула она.

Мужчина стоял сзади.

— Ой, — женщина отскочила.

— Эй, что ты вытворяешь? Что ты тут бормочешь?

— Я бормочу? — Она казалась удивленной. — Где масло для загара? Натри мне, пожалуйста, спину.

Он налил в ладонь немного желтого масла и стал втирать его в загорелую спину. Время от времени она лукаво поглядывала на море, слегка покачивая головой, как бы говоря: «Смотри. Видишь? Ха-ха».

Она мурлыкала, как котенок.

— Возьми, — он протянул ей пузырек.

Он уже был по пояс в воде, когда она закричала:

— Куда ты пошел? Вернись!

Он обернулся, будто видел ее в первый раз.

— Ради Бога, еще что?

— Ты только что съел две булочки и выпил лимонад, тебе нельзя сейчас купаться, у тебя будут судороги.

Он рассмеялся.

— Женские бредни.

— Пусть. Вернись на берег и подожди хотя бы час, слышишь? Я не хочу, чтобы у тебя были судороги и ты утонул.

— Господи! — возмутился он.

— Выходи, — она повернулась, и он поплелся за ней, оглядываясь на море.

Три часа. Четыре.

В десять минут пятого что-то переменилось. Лежащая на песке женщина в черном купальнике почувствовала это и расслабилась. Легкие облака начали появляться уже в три. Теперь, неожиданно густой, с моря пришел туман. Пахнуло холодом. Невесть откуда налетел ветер. Надвинулись черные тучи.

— Собирается дождь, — сказала она.

— Ты как будто рада этому, — заметил он и сел, скрестив руки на груди.

— Это наш последний день, а ты рада тому, что набежали тучи.

— В прогнозе погоды, — призналась она, — говорили, что сегодня вечером, да и завтра тоже будет гроза. Лучше всего нам уехать сегодня вечером.

— Если тучи разойдутся, мы останемся. Я хочу поплавать хотя бы еще один день.

— Мы так славно поболтали, перекусили, время пролетело так быстро.

— Да, — сказал он, рассматривая свои руки.

Туман тянулся по песку влажными лентами.

— Вот, — сказала она, — на мой нос уже упала первая капля дождя.

Ее глаза были ясными и молодыми. Она почти торжествовала. Добрый старый дождь.

— Чему ты так радуешься? Что ты за птица?

— Дождик, дождик пуще! — пропела она. — Ну помоги же мне с этим ковриком. Нам надо бежать отсюда.

Он не спеша свернул коврик.

— Черт возьми, даже не искупался напоследок. Хочу хотя бы окунуться. — Он улыбнулся ей. — Только на минуту, а?

— Нет! — Она побледнела. — Ты простудишься, и мне придется нянчиться с тобой!

— Ну ладно, ладно.

Он пошел прочь от моря. Начался мелкий дождь. Тихо напевая что-то, она шагала впереди, направляясь к гостинице.

— Подожди! — остановился он. Она споткнулась, но не повернула головы, только слушала его издалека.

— В воде кто-то есть, — крикнул он. — Кто-то тонет!

Она замерла, услышав, как он побежал.

— Подожди! — крикнул он. — Я сейчас вернусь. Там кто-то есть! Кажется, женщина!

— Пусть ей помогут спасатели!

— Их нет! Они уже закончили работу, поздно! — Он побежал вниз по берегу к морю, к воде.

— Вернись! — закричала женщина. — Там никого нет. Не надо, о, не надо!

— Не бойся, я сейчас вернусь! — ответил он. — Она тонет, видишь?

Туман окутал все, барабанил дождь, белый, пульсирующий свет вздымался среди волн.

Он побежал быстрее, и женщина в черном купальнике побежала за ним, плача и бросая на бегу вещи.

— Не ходи! — Она простерла руки.

Он бросился в накатывающуюся темную волну. Женщина в черном купальнике осталась ждать под дождем. В шесть часов солнце село где-то за черными тучами. Дождь мягко тарахтел по воде, далекий барабанный бой. Над морем — движение светящейся белизны.

Нечеткие следы, пена, лохмотья, пряди странных зеленых волос легли на прибрежный песок. В мерцающем сиянии глубоко внутри остался человек.

Смертный. Пена вскипела и разбилась. Мысли холодного кораллового мозга так же быстро потерянные, как и найденные, хрустели в перекатывающейся гальке.

Люди. Смертные. Они ломаются, как куклы. Всего минута под водой, и они слабеют, не обращают ни на что внимания, их тошнит, они судорожно дергаются, а потом затихают и не двигаются. Совсем не двигаются.

Странно. Досадно, после стольких дней ожидания. Что теперь с ним делать? Его голова безвольно повисла, рот открылся, веки опали. У него слепые глаза, серая кожа.

Глупый, очнись! Очнись! Вода вздымалась вокруг него. Мужчина безвольно висел в воде, его рот был открыт. Сияние, наваждение зеленых волос ушло.

Он был свободен. Волны вынесли его на молчащий берег, назад, к жене, которая ждала под холодным дождем. Дождь падал на холодную воду. Где-то, под набрякшим небом, на сумеречном берегу отчаянно кричала женщина.

Древняя пыль вяло вздымалась и опадала в воде. Совсем как женщина. Теперь ей был тоже не нужен мужчина.

В семь часов дождь усилился. Наступила ночь, похолодало, и в гостинице на берегу включили отопление.


(Перевод О.Быченковой и А.Молокина)

РАЗРИСОВАННЫЙ

— Эй, Разрисованный!

Прозвучал свисток, и мистер Уильям Филиппус Фелпс оказался летней ночью на высокой платформе. Он стоял, скрестив руки на груди, олицетворяя собой целую толпу.

Он был весь в картинках, до самого пояса. На нем живого места не было. Стоило ему чуть шевельнуться или вздохнуть и вздрагивали крохотные рты, подмигивали крохотные зеленые с золотыми искорками глаза, взмахивали крохотные розовые руки. На его широкой груди переливались луга, синели реки, вставали горы, тут же словно протянулся Млечный Путь — звезды, солнца, планеты. А человечки теснились в разных местах — на руках, на боках, на спине и на животе. Они прятались в чаще волос, выглядывая из пещер подмышек, глаза их так и сверкали. Каждый хлопотал о чем-то своем, каждый был занят своим делом.

Мистер Уильям Филиппус Фелпс искоса смотрел со своей причудливой платформы множеством «павлиньих глаз».

По ту сторону луга, усеянного древесными опилками, он увидел свою жену, Лизабет, разрывающую пополам билеты и с интересом всматривающуюся в серебряные пряжки на ремнях у проходящих мимо мужчин.

Руки мистера Уильяма Филиппуса Фелпса были татуированы розами. Сейчас, когда на них упали первые лучи солнечного восхода, розы увяли.

Год назад, когда он повел свою Лизабет в офис, чтобы зарегистрировать брак, и наблюдал, как она медленно выводит свое имя на бланке, кожа его была белой и чистой. Сейчас он внезапно с ужасом взглянул на себя. Он напоминал расписанное полотно, колеблющееся на ночном ветру! Как это все случилось? С чего началось?

А началось все это со споров, скандалов из-за его чрезмерной полноты.

Они подолгу ссорились летними ночами. Она просто вопила, орала на него. Ее крик был неприятен, как неожиданный, резкий звук медной трубы.

И он ушел из дома, ушел, чтобы съесть пять тысяч горячих дымящихся сосисок, десять миллионов жаренных в масле пирожков с мясом, целый лес жареного лука и выпить огромные моря апельсинового сока.

От мятных конфет кости у него стали, как у бронтозавра, от пирожков он раздулся, как мяч, в сердце появились боли, и весить он стал двадцать один стоун.[2]

— Уильям Филиппус Фелпс, — сказала ему жена на одиннадцатом месяце их совместной жизни, — ты тупой и жирный.

В тот же день хозяин ярмарки вручил ему месячную зарплату со словами:

— Извини, Фелпс. Теперь, когда ты стал таким толстым, ты мне больше не нужен.

— Разве я не гожусь больше для вашего балагана? Ведь вы всегда были мной очень довольны.

— Был. А теперь нет. Ты сидишь и не делаешь того, что тебе положено.

— Давайте, я буду у вас Толстяком.

— У меня уже есть Толстяк. Толстяки и гроша ломаного не стоят. — Хозяин смерил его взглядом сверху донизу. — Хотя вот что. Если бы у тебя была татуировка… А то с тех пор, как в прошлом году умер Галери Смит, у нас не было такого человека…

Это было месяц назад. Четыре коротких недели. От кого-то он узнал, что где-то далеко, в деревеньке на холмах, жила старушка. Как о ней говорили, мастер своего дела. Так что, если он поедет по проселочной дороге и повернет у реки направо, а потом налево…

Он пересек желтую луговину. Выжженная солнцем трава хрустела под ногами. Красные головки мака качались на ветру, склоняясь до земли. Он подошел к старой хибарке, которая выглядела так, будто простояла тут под дождями и ветрами не одну сотню лет.

Открыв дверь, он увидел пустую, без мебели, комнату, в центре которой сидела древняя старушка.

Глаза ее были словно сшиты красной просмоленной нитью. Нос был заклеен черным воском. Уши ее, казалось, ничего не слышали — будто порхающая стрекозой штопальная игла лишила ее всех чувств и ощущений.

Она сидела, не шевелясь, в пустой комнате.

Вокруг толстым слоем лежала желтая пыль, по которой много недель не ступала нога человека; если бы старушка двигалась, то остались бы ее следы. А следов-то и не было.

Ее руки касались друг друга, как тонкие проржавевшие инструменты. Ступни ног были обнаженными и грязными, как галоши.

А вокруг расположились пузырьки, бутылочки, флакончики с жидкостью для татуировки — красной, ярко-голубой, коричневой, желтой.

И только губы ее, незашитые, начали шевелиться.

— Входи. Садись. Я здесь одна.

Но он не послушался ее.

— Ты пришел за картинками, — сказала она высоким голосом. — Но сначала я покажу кое-что.

Она широко открыла ладонь.

— Смотри! — выкрикнула она.

Это был вытатуированный портрет Уильяма Филиппуса Фелпса.

— Это же я! — воскликнул он.

Ее крик остановил его у дверей.

— Не убегай!

Он застыл у порога спиной к ней.

— Это я, это я на твоей руке!

— Этой картинке уже пятьдесят лет. — Она поглаживала ее рукой, лаская, как кошку, снова и снова.

Он повернулся.

— Это старая татуировка.

Он подвинулся к ней поближе. Потом еще приблизился, склонился над картинкой и, моргая, смотрел на нее. Он вытянул дрожащий палец, чтобы потрогать картинку.

— Старая. Но это невозможно! Ты не знаешь меня. Я не знаю тебя. Твои глаза, они сомкнуты.

— Я ждала тебя, — сказала она. — И многих других.

Она показала свои руки и ноги.

— На них изображены те, кто уже приходил ко мне. А вот здесь, на этих картинках, те, кто навестят меня в следующие сто лет. И ты, ты пришел.

— Но как ты узнала? Ты же не видишь!

— Я чувствую тебя, как чувствуют львы, слоны и тигры. Расстегни свою рубашку. Я нужна тебе. Не бойся. Мои иглы так же чисты, как и руки доктора. Когда я закончу расписывать тебя, я буду ждать, когда придет еще кто-нибудь, кто во мне нуждается. Хорошо, что ты пришел. Однажды, возможно, лет через сто, я пойду в лес и лягу там под белыми грибами, а весной ты увидишь на этом месте маленький голубой василек.

Он начал расстегивать пуговицы на рукавах.

— Я знаю Далекое Прошлое, Светлое Настоящее и еще более Далекое Будущее, — шептала она.

Ее глаза были поражены слепотой, а лицо было обращено к человеку, которого она не видела.

— Ты видел картинки на моей коже. И у тебя будут такие же. Ты будешь единственным настоящим Разрисованным во всей Вселенной. Ты увидишь удивительные картинки, которые никогда не забудешь. Я оставлю на твоей коже картинки Будущего.

И она уколола его иглой.

Он помчался обратно на ярмарку, в балаган, опьяненный страхом, но в приподнятом настроении. О, как быстро эта старая колдунья расписала его цветными рисунками. Он сидел и чувствовал, как ее волшебные иглы колют и жалят, точно осы. А потом его усталое тело ожило. Он стал весь такой цветистый и узорчатый, словно его пропустили через типографский пресс, печатающий цветные изображения. Он оказался в дивном одеянии из троллей и ярко-красных динозавров.

— Посмотри на меня! — крикнул он Лизабет.

Он сорвал с себя рубашку. Она подняла голову от туалетного столика и взглянула.

Он стоял перед ней полуобнаженный, при свете электрической лампочки, свисающей с потолка их передвижного домика на колесах, выставив вперед свою невероятно обширную грудь. Чего только на ней не было!

Вот начала скакать полудевица-полукоза, как только задвигались его бицепсы. А здесь, на подбородке, разместилась целая Страна Потерянных Душ. В этих многочисленных жировых складках, напоминающих меха аккордеона, притаилось множество маленьких скорпионов, жучков, мышек. Они сталкивались, давя и уничтожая друг друга, прятались, выглядывали из-за укрытий, снова исчезали, когда он поднимал или опускал свои подбородки.

— Боже мой! — воскликнула в ужасе Лизабет. — Мой муж какое-то чудище!

Она выскочила из домика, и он остался один, лицом к лицу с зеркалом.

Зачем он это сделал? Чтобы найти себе работу? Да. Но, в основном, для того, чтобы скрыть свою полноту, жир, наросший в огромном количестве на его костях. Спрятать жир под слоем красок и удивительных фантазий, спрятать его от своей жены, но больше всего от самого себя.

Он подумал о последних словах, сказанных старушкой. Она нанесла ему на кожу два особых рисунка: один — на груди, другой — на спине, но не позволила посмотреть на них. Она покрыла их кусочком ткани и закрепила липким пластырем.

— Тебе нельзя смотреть на эти два рисунка, — сказала она.

— Почему?

— Ты можешь взглянуть на них, но только позже. На этих картинках — Будущее. Сейчас их нельзя увидеть, иначе ты их испортишь. Они еще не совсем закончены. Я нанесла краску на твою кожу, и пот, который она выделяет, доведет дело до конца. Картинка Будущего — это отражение твоих мыслей, а пот лишь поможет завершить ее.

Она усмехнулась беззубым ртом.

— В следующую субботу, вечером, ты можешь объявить: «Открытие Тайны! Смотрите, как Разрисованный открывает Тайну!» Таким образом ты сможешь зарабатывать деньги — ты будешь выставлять свою Тайну напоказ, как картину в Художественном музее, и брать за это деньги.

Скажи им, что у тебя есть картина, которую даже ты сам никогда не видел, которую еще никто никогда не видел. Самая необычная из всех написанных картин. Почти живая. И к тому же, она предсказывает Будущее. Пусть бьют барабаны и играют трубы, а ты будешь стоять и открывать людям Тайну.

— Это неплохая мысль, — сказал он.

— Но приоткрой только картину на груди, — посоветовала она. — Она будет первой. А картинку на спине сохрани под липким пластырем до следующей недели. Понятно?

— Сколько я за это должен?

— Нисколько. Ты мне ничего не должен, — ответила она. Если ты будешь ходить с этими картинками, я буду вознаграждена. Я буду сидеть здесь следующие две недели и думать о том, насколько умны мои создания, ибо я расписываю их так, чтобы они соответствовали каждому человеку и его внутреннему миру. А теперь иди и никогда сюда не возвращайся. Прощай.

— Эй! Открытие Великой Тайны!

Вечерний ветер раздувал написанную красным вывеску:

«НЕОБЫЧНО РАЗРИСОВАННЫЙ ЧЕЛОВЕК!

РОСПИСИ У ЧЕЛОВЕКА В КАРТИНКАХ БОЛЕЕ ЗНАМЕНИТЫ,

ЧЕМ КАРТИНЫ МИКЕЛЬАНДЖЕЛО! СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ!

ПЛАТА ЗА ВХОД — ОДИН ШИЛЛИНГ!»

И наступил тот час. Субботним вечером собралась волнующаяся толпа, переминающаяся на горячих, нагретых солнцем древесных опилках.

— Через минуту, — ревел в мегафон хозяин, — в шатре, который находится позади меня, мы откроем Таинственный Портрет на груди у Разрисованного! В следующую субботу, в этот же час, и в этом же месте мы откроем Картину на спине Разрисованного! Приглашайте своих друзей!

Послышался нестройный барабанный бой.

Мистер Уильям Филиппус Фелпс вскочил и исчез; толпа хлынула в шатер, а оказавшись там, увидела, что он уже стоит на возвышении. Медные трубы оркестра заливались джазовой мелодией.

Он поискал взглядом жену и увидел ее, затерянную в людской массе. Она все-таки пришла посмотреть на чудище, как она его назвала.

Лицо ее выражало презрительное любопытство. Ведь, в конце концов, он был ее мужем. Но она ничего не знала о том, что он собирался показать.

Настроение его было приподнятым. То, что он стал центром этого шумного сборища, этой огромной многоголосой ярмарки придало ему чувство теплоты и легкости.

Даже все остальные чудища, обычно выступавшие на арене Скелет, Волшебник, Воздушный Шар — затерялись сейчас среди зрителей.

— Дамы и господа, наступает великий момент!

Вспыхнула огненными отблесками медь фанфар, возвещающих о начале важного события, наперебой застучали барабанные палочки по туго натянутой воловьей коже огромного барабана.

Мистер Уильям Филиппус Фелпс сбросил с себя накидку. Динозавры, тролли, полуженщины-полузмеи извивались и корчились на его коже в свете ламп.

— Ax! — выдохнула толпа и замерла. Затем раздался приглушенный шум голосов.

Еще никто никогда не видел настолько разрисованного человека!

Казалось, глаза животных горели яркими огнями, синими, красными, вращались, щурились и подмигивали. А розы на его пальцах будто источали нежный сладкий аромат. Динозавры поднимались на дыбы, и звук медной трубы в жарком душном шатре напоминал крик, испускаемый красной глоткой доисторического монстра.

Мистер Уильям Филиппус Фелпс представлял собой целый музей, возвращенный к жизни.

Рыба плавала в морях нежно голубого цвета. Под желтым солнцем сверкали брызги фонтана. Среди полей с колышущейся на ветру спелой пшеницей стояли старинные особняки. Движение мускулов и кожи поднимало ввысь ракету, и она взмывала в космос. Малейшее дыхание ставило всю Вселенную на грань хаоса.

Казалось, он весь был охвачен пламенем, и крошечные существа разбегались от огня, прячась от зноя, исходящего от испытываемой им гордости, когда он стоял вот так перед толпой, а она восхищенно его созерцала.

Хозяин приложил пальцы к липкому пластырю. Все ринулись вперед, молча, в ожидании чуда.

— Вы еще ничего не видите, — воскликнул хозяин.

Пластырь слетел с груди.

Наступила мертвая тишина, как будто ничего не произошло. И в следующее мгновение Разрисованный подумал, что потерпел фиаско.

Но толпа вдруг застонала.

Хозяин ярмарки отпрянул назад с остановившимся взглядом. Он не мог выговорить ни слова.

Где-то вдалеке заплакала женщина. Плач ее перешел в безудержное рыдание, и она никак не могла остановиться.

Медленно Разрисованный опустил голову и посмотрел на свою обнаженную грудь.

То, что он увидел, заставило розы на его руке поблекнуть и увянуть.

Казалось, все живое скорчилось, сморщилось, съежилось от ледяного холода, исходящего из его сердца, чтобы заморозить и погубить их. Он стоял, объятый дрожью.

Руки его стали медленно подниматься, чтобы прикоснуться к этой невероятной и страшной картине, которая жила, двигалась, менялась. Как будто он глазел в чужую комнату, подсматривая за жизнью ее обитателей, настолько интимной, настолько непостижимой, что и смотреть-то долго нельзя без того, чтобы не отвернуться.

На картинке были они — его жена, Лизабет, и он сам.

И он убивал ее.

На глазах тысячи людей в темном шатре посреди поросшей лесом земли он убивал свою собственную жену.

Его огромные, украшенные цветочным орнаментом руки лежали на ее горле, лицо ее темнело, а он душил и душил ее и никак не мог остановиться.

Все было натурально. Пока все присутствующие с раскрытыми ртами наблюдали за происходящим, она умерла, а он почувствовал себя плохо. Вот-вот рухнет со своего возвышения прямо на землю.

Все закружилось у него перед глазами. Шатер был похож на исполинскую летучую мышь, гротескно взмахивающую крыльями.

Последнее, что он услышал, были рыдания женщины где-то в дальнем углу шатра.

Женщина эта была не кто иная, как Лизабет, его жена.

Ночью постель его была влажной от пота. Стих, растворился в воздухе ярмарочный шум, и жена его, лежа в своей кровати, сейчас тоже успокоилась. Он пощупал свою грудь. Пальцы его коснулись гладкого пластыря. Они заставили его положить пластырь на место.

Ему стало плохо. Он упал в обморок, а когда пришел в сознание, хозяин накричал на него.

— Почему ты не сказал, что было на этой картинке?

— Но я и сам не знал, не знал, — ответил Разрисованный.

— О, Боже праведный, — сказал хозяин. — Ты же всех перепугал до смерти: и Лиззи, и меня. Где ты только сумел откопать эту чертову татуировку?

Он содрогнулся, вспомнив о картинке.

Над ним склонилась жена.

— Прости меня, Лизабет, — сказал он чуть слышно слабым голосом. Веки его отяжелели. Он был не в состоянии открыть глаза. — Я ничего не знал.

— Ты сделал это специально? — сказала она. — С целью запугать меня?

— Прости, пожалуйста.

— Или ты избавишься от этого или я уйду, — ответила она сердито.

— Но, Лизабет…

— Ты слышал, что я сказала. Либо ты отделаешься от этой дурацкой картинки, либо я ухожу из шоу.

— Да, Фил, — подтвердил хозяин. — Она верно говорит. Именно так обстоят дела.

— Вы понесли убытки? Или люди потребовали возврата денег?

— Дело не в деньгах, Фил. Раз уж об этом стало известно во всей округе, люди теперь будут идти толпами, чтобы посмотреть на все собственными глазами. А ведь наше шоу пользовалось хорошей репутацией. Избавься ты от этой татуировки! Сознайся, Фил, ты собирался пошутить таким образом?

Он повернулся на бок в теплой и влажной от пота постели. Нет, это не шутка. Это вовсе не шутка. Он тоже испытал ужас от неожиданности, как и все присутствующие. Какая уж тут шутка! Ах, эта маленькая старая колдунья! Что она с ним сделала? И как у нее это получилось? Она просто нарисовала картинку? Но, нет. Ведь она сказала, что рисунок еще не завершен, и что он сам с помощью своих мыслей и своего пота закончит его. Ну что ж, он справился с этой работой.

Но в чем же, если на то пошло, заключался ее смысл? Он не намеревался никого убивать. И в мыслях такого не было. И зачем ему убивать Лизабет? Он совсем этого не хотел. Так зачем же эта глупая картинка должна оставаться на нем? Она жгла его всего, как огнем.

Он медленно, мягко провел по ней пальцами, осторожно касаясь вибрирующего мелкой дрожью места, где была спрятана картинка. Он нажал посильнее и почувствовал, что температура в этом месте тела высокая.

Он просто осязал, как эта маленькая дьявольская картинка убивает его жену всю ночь напролет.

Я не хочу убивать ее, настойчиво заклинал он, поглядывая на кровать, где лежала жена. А затем, через несколько минут, он произнес громким шепотом:

— Или хочу?

— Что? — вздрогнула она спросонья.

— Ничего, — ответил он, помолчав. — Спи.

Мужчина склонился над ним. В руках у него был какой-то издающий легкое жужжание инструмент.

— Это будет стоить два фунта за дюйм. Счистить татуировку стоит дороже, чем нанести ее на кожу. Ну, сдирайте ваш пластырь.

Разрисованный повиновался.

Мужчина отпрянул от него.

— О, Боже! Не удивительно, что вы хотите от нее избавиться! Как отвратительно! Даже смотреть противно!

Он включил свой инструмент.

— Вы готовы? Это не больно.

Хозяин балагана стоял тут же, в шатре, наблюдая за происходящим со стороны. Через пять минут мужчина, проклиная все на свете, сменил головку на инструменте. Десять минут спустя он с шумом отодвинул стул и почесал в затылке. Через полчаса он поднялся, велел мистеру Уильяму Филиппусу Фелпсу одеваться и начал укладывать свой инструмент.

— Минуту, — попытался остановить его хозяин. — Вы еще не закончили работу.

— И не собираюсь этого делать, — ответил мужчина.

— Но ведь я прилично вам плачу. В чем дело?

— Ни в чем, кроме того, что эта чертова картинка и не думает исчезать. Должно быть, она проникла очень глубоко, до самых костей.

— Да вы с ума сошли.

— Мистер, я занимаюсь своим делом тридцать лет, но в жизни не видел ничего подобного. Не меньше дюйма в глубину, если не больше.

— Но мне надо от нее избавиться во что бы то ни стало! закричал Разрисованный.

Мужчина покачал головой.

— От этого можно избавиться только одним путем.

— Как?

— Взять нож и срезать ее с груди. Вы долго не проживете, но картинка исчезнет.

— Вернитесь!

Но мужчина ушел.

В понедельник вечером они услышали гул толпы, жаждущей зрелища.

— Народу собралось много, — заметил Разрисованный.

— Но они не увидят того, ради чего пришли, — решительно сказал хозяин ярмарки. — Ты не выйдешь к ним без пластыря. И успокойся. Любопытно все же посмотреть, что у тебя на той картинке, что на спине. Мы сможем показать им тот рисунок.

— Но она сказала, что это можно будет сделать только через неделю или что-то в этом роде. Старушка сказала, что надо подождать.

Хозяин оттянул в сторону пластырь со спины Разрисованного.

— Что там? — тяжело дыша от волнения, спросил мистер Фелпс, смирившись.

Хозяин приклеил пластырь на место.

— Фелпс, ты неудачник. Почему ты позволил этой старухе так раскрасить себя?

— Я не знал, кто она.

— Без сомнения, она обманула тебя с этой картинкой. Там ничего нет. Совсем. Никакого рисунка.

— Она проявится. Надо подождать.

Хозяин рассмеялся.

— Ну хорошо. Я подожду. Пойдем. Так или иначе, мы покажем тебя этому сборищу. Но только частично.

Они вышли к публике под взрыв оркестра.

Поздно ночью он стоял со своим чудовищным видом, выставив вперед руки, как это делает слепой, чтобы сохранить равновесие, почувствовать себя в этом мире, который устремляется на тебя, крутит и вертит и вот-вот свалит с ног. У зеркала он поднял руки.

На плоской, тускло освещенной поверхности стола лежали склянки с перекисью, кислотой, серебряные бритвы и квадратные листочки наждачной бумаги. Он брал каждый из этих предметов один за другим. Он смачивал ужасный рисунок на груди и тер его. Он работал час, не прерываясь.

Вдруг ему показалось, что кто-то стоит позади в дверях его домика на колесах. Было три часа утра. Он ощутил слабый запах пива. Она вернулась домой из города.

Фелпс не повернулся.

— Лизабет? — спросил он.

— Лучше тебе избавиться от нее, — сказала она, следя за движением его рук, в которых он держал наждачную бумагу. С порога она шагнула в комнату.

— Мне бы и самому не хотелось, чтобы у меня была такая картинка, — ответил он.

— Нет, хотелось, — настаивала она. — Ты все продумал заранее.

— Да нет же.

— Знаю я тебя, — ухмыляясь, сказала она. — О, я знаю, как ты меня ненавидишь. Ну да, ничего. Я тоже тебя ненавижу. И уже давно. Ты располнел и покрылся жиром, ты думаешь, тебя такого можно любить? Я могла бы рассказать тебе, что такое ненависть — это чувство мне знакомо. Почему ты не спросишь меня об этом?

— Оставь меня в покое, — попросил он.

— И перед всей этой толпой ты устраиваешь спектакль, в котором я поневоле участвую, ничего об этом не подозревая!

— Я не знал, что у меня там, под пластырем.

Она обошла вокруг стола, держа руки на бедрах, обращаясь к кроватям, стенам, стульям, выплескивая все, что у нее накопилось, а он подумал:

«Или я знал? Кто же создал эту картинку — я или колдунья? Кто из нас двоих? И как? Неужели я действительно хочу, чтобы она умерла? Нет! И все-таки…»

Он наблюдал, как жена подходила к нему все ближе и ближе, он видел, как напрягаются ее горловые мускулы, откликаясь на ее крики.

Это, и это, и это он делал не так! То, и то, и то было просто отвратительным! Он был лгуном, прирожденным интриганом, жирным, ленивым и безобразным. Неужели он считает, что может сравниться с хозяином? Или он легок и подвижен, как эльф? Или он достоин кисти Эль Греко? Да Винчи?! Или Микельанджело?! Она дошла до истошного вопля. Она бросала ему в лицо упрек за упреком.

— Ты не запугаешь меня настолько, чтобы я осталась с тобой и позволила тебе касаться меня своими грязными лапами! заявила она с торжествующим видом.

— Лизабет, — произнес он.

— И не называй меня больше Лизабет! — пронзительно закричала она. — Я разгадала твои планы. Ты заимел эту картинку, чтобы запугать меня. Ты подумал, что я не осмелюсь оставить тебя. Как бы не так!

— В следующую субботу, вечером, мы откроем вторую картинку, и ты будешь мной гордиться, — сказал он.

— Гордиться! Как ты глуп и жалок! Ты похож на кита. Ты видел когда-нибудь выброшенного на берег кита? А я видела, когда была маленькой. Они пришли и пристрелили его. Его застрелила береговая охрана. Ты — кит!

— Лизабет.

— Я ухожу, вот и все. И беру развод.

— Не делай этого.

— Я собираюсь выйти замуж за мужчину, а не за жирную бабу, как ты. На тебе столько жира — никакой сексуальной привлекательности!

— Ты не можешь уйти от меня, — сказал он.

— Посмотрим.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— О, — сказала она. — Иди и любуйся своими картинками.

Он потянулся к ней.

— Убери свои руки, — закричала она.

— Лизабет.

— Не приближайся ко мне. Меня тошнит от твоего вида.

— Лизабет…

Казалось, засверкали огнем все глаза на его рисунках, пришли в движение все змеи, все монстры, широко раскрылись их глотки, изрыгающие пламя. Он пошел к ней — не человек, а целая толпа.

Он почувствовал прилив крови во всем теле, забился пульс на запястьях, на ногах, бешено заколотилось сердце. Более того, океаны горчицы и острых приправ и миллионы напитков, которые он влил в себя за последний год, закипели в нем; лицо приобрело цвет нагретого до кипения пива.

А розы на руке напоминали плотоядные цветы, выросшие в жарких джунглях, а теперь вырвавшиеся на свободу, чтобы обрести новую жизнь в прохладном ночном воздухе.

Он схватил ее, как может схватить огромный зверь сопротивляющуюся жертву. Это был неистовый жест любви, возбуждающий и требовательный, ожесточавшийся по мере того, как она прилагала все усилия, чтобы оттолкнуть его. Она била и царапала картинку на его груди.

— Ты должна полюбить меня, Лизабет.

— Пусти! — пронзительно кричала она. Она изо всех сил била по картинке, которая пылала огнем под ее кулаками. Она глубоко поцарапала его ногтями.

— О, Лизабет, — проговорил он, его руки подвинулись к ее плечам, затем — к шее. — Не уходи.

— Помогите, — громко закричала она. Кровь текла из его груди.

Он обхватил пальцами ее шею и сильно сжал.

И замер ее сдавленный крик.

А за стенами домика шуршала сухая, выжженная солнцем трава. Донесся топот бегущих ног.

Мистер Уильям Филиппус Фелпс открыл дверь.

Они поджидали его: Скелет, Волшебник, Воздушный Шар, Электра, Карлик, Пучеглазый. Чудища, расположившиеся ночью на сухой траве.

Он направился им навстречу.

Он шел и понимал, что ему надо уйти отсюда; эти люди ничего не поймут, ибо никогда ни над чем не задумывались. Постольку поскольку он не спасался бегством, а спокойно шел между шатрами, оглушенный случившимся, чудища медленно расступились, чтобы пропустить его.

Они молча наблюдали за ним, потому что надеялись, что он не убежит.

Он шел через черный луг, и ночные бабочки, взмахивая крыльями, били его по лицу. Он твердо шел до тех пор, пока не скрылся из виду, сам не ведая, куда идет. Они следили за ним, пока он был виден, а потом повернулись к безмолвному домику и распахнули настежь дверь…

Разрисованный уверенно шагал по высохшему лугу, оставив город позади.

— Он пошел этой дорогой! — Услышал он слабо доносящийся голос. Факелы и фонари отбрасывали слабые отблески света на придорожные холмы. Были видны расплывчатые фигуры бегущих.

Мистер Уильям Филиппус Фелпс помахал им рукой. Он очень устал. И сейчас ему хотелось только, чтобы его нашли. Он устал от преследования.

— Вот он! — Факелы изменили направление. — Сюда! Мы поймаем этого негодяя!

И наступил момент, когда Разрисованный вновь побежал. Он старался бежать медленно и даже намеренно дважды упал. Оглядываясь назад, он увидел, что в руках они держали колы, поддерживающие шатровые опоры.

Он побежал по направлению к уличному фонарю на далеком перекрестке, где, казалось, сгустилась летняя ночь; будто все вокруг устремилось к этому яркому пятну в окружающей тьме — кружающиеся в затейливых каруселях жуки-светляки, распевающие свои бесконечные трели сверчки — всех притягивала к себе эта высоко висящая лампа.

И Разрисованный, и остальные, бежавшие за ним следом, не были исключением.

Когда, наконец, он добрался до этого места и прошел несколько ярдов, ему уже не надо было оглядываться назад.

На дороге прямо перед ним неожиданно выросли колья от шатров, яростно взметнувшиеся вверх, выше, выше, а затем так же яростно опустившиеся вниз.

Прошла минута.

В ложбинах, окруживших город, пели неугомонные сверчки.

Чудища стояли над распростертым Разрисованным, держа в руках свои колья. Потом они перевернули его. Кровь побежала из его рта тихой струйкой.

Они содрали с его спины липкий пластырь. Уставившись, они долго всматривались в только что возникшую картинку. Послышался чей-то невнятный шепот. Кто-то тихо выругался. Скелет протолкнулся сквозь толпу, не в состоянии лицезреть увиденное.

Чудища глазели на изображение с дрожащими губами и один за другим исчезали, оставив Разрисованного на пустынной дороге в луже крови.

В тусклом свете можно было без труда рассмотреть живую картинку.

На ней была толпа чудищ, склонившихся над умирающим толстым человеком на темной безлюдной дороге и рассматривающих картинку на его спине, на которой была видна толпа чудищ, склонившихся над умирающим толстым человеком на…


(Перевод А.Сыровой)

ВСЕГО ЛИШЬ ЛИХОРАДОЧНЫЙ БРЕД

Его уложили на свежие, чистые, накрахмаленные простыни, а на столике под неяркой розовой лампой всегда стоял стакан свежего апельсинового сока с мякотью. Стоило только Чарльзу позвать, как мать или отец заглядывали в его комнату, чтобы узнать, как он себя чувствует.

В комнате было слышно все, что делалось в доме: как по утрам в туалете журчала вода, как дождь стучит по крыше, шустрые мышата бегают за стенкой, на нижнем этаже поет в клетке канарейка. Если ты умеешь слушать, то болезнь не так уж и страшна. Чарльзу было тринадцать лет. Стояла середина сентября, и осень только слегка коснулась природы желтым и красным.

Он валялся в постели уже трое суток и только сейчас начал испытывать страх.

Что-то случилось с его рукой. С его правой рукой. Он смотрел на нее, она была потная и горячая и лежала на покрывале, казалось, отдельно от него. Он мог слабо пошевелить пальцами, немного согнуть локоть. А потом она опять становилась чужой, неподвижной, и цвет ее менялся.

В тот день снова пришел доктор. Постукивая по его тощей груди, как по барабанчику, доктор, улыбаясь, спросил:

— Ну, как наши дела? Я знаю, можешь ничего не говорить: «Температура нормальная, но чувствую себя отвратительно!» Доктор часто повторял эту шутку и сам же над ней смеялся.

Чарльз продолжал лежать, для него эта скверная затертая шутка становилась реальностью.

Нелепая фраза засела в мозгу. Рассудок в ужасе отшатывался от нее и снова возвращался. Доктор и не подозревал, как жестоки порой бывали его шуточки.

— Доктор, — прошептал Чарльз, он лежал вытянувшись и был очень бледен. — Моя рука больше мне не принадлежит. Сегодня утром она стала чем-то другим. Доктор, пожалуйста, сделайте ее, как раньше.

Доктор натянуто улыбнулся и погладил его руку.

— Мне это нравится, сынок. У тебя всего лишь лихорадка, и ты бредишь.

— О доктор, доктор, она же стала совсем другой, — всхлипнул Чарльз, с жалостью сжимая здоровой рукой другую, бледную, не принадлежащую ему. — Это же правда!

Доктор усмехнулся.

— Я дам тебе розовую пилюлю, и все пройдет. — Он впихнул ему в рот таблетку. — Глотай!

— Это сделает мою руку прежней, и она снова станет моей?

— Да-да.

В доме было тихо. Доктор уезжал по спускающейся с холма дороге под тихим голубым сентябрьским небом. Где-то далеко на кухне тикали часы.

Чарльз лежал и смотрел на руку. Она не становилась прежней. Она так и оставалась чем-то инородным.

За окном поднялся ветер и швырял сорванные листья в холодное стекло.

В четыре часа стала меняться и его другая рука. Похоже, начиналась лихорадка. Рука пульсировала и медленно, клеточка за клеточкой, менялась. Биения руки были, как биения горячего сердца.

Ногти посинели, потом покраснели. Изменения происходили в течение часа без малого, потом все кончилось, и рука опять выглядела, как обычно. Хотя и не совсем. Рука больше ему не принадлежала.

Он долго лежал, охваченный ужасом, а потом вдруг крепко уснул.

В шесть часов пришла мама и принесла бульон. Он к нему не притронулся.

— У меня нет рук, — сказал он и закрыл глаза.

— Твои руки в полном порядке, — успокоила мама.

— Нет, — настаивал он. — У меня больше нет рук. Мне кажется, что остались лишь обрубки. О мама, держи, держи меня, я боюсь!

Она накормила сына с ложечки, как в детстве.

— Мама, — попросил он. — Позови опять доктора. Мне очень плохо.

— Доктор придет сегодня в восемь вечера, — ответила она и вышла.

В семь часов дом погрузился в сумерки. Чарльз сидел в постели, когда почувствовал, как что-то происходит сначала с одной ногой, а потом и с другой.

— Мама! Иди скорее сюда! — отчаянно закричал он. Но когда мать пришла, все уже прошло. Мать ушла наверх. Он лежал тихо, а ноги его продолжали пульсировать, стали горячими и покраснели. Казалось, в комнате стало жарко от этих горячечных изменений. Сильный жар поднимался от кончиков пальцев до щиколоток, а затем и до колен.

— Можно войти? — Доктор стоял в дверях, улыбаясь.

— Доктор! — воскликнул Чарльз. — Быстрее откиньте одеяло!

Доктор не спеша поднял одеяло.

— Ну вот. Ты цел и невредим, хотя и потеешь. Небольшая лихорадка, я же тебе говорил, чтобы ты не вертелся, негодный мальчишка! — Он ущипнул его за влажную розовую щеку. — Пилюли помогли? Рука вернулась к тебе?

— Нет же. То же самое случилось с другой моей рукой и ногами!

— Ну-ну. Нужно дать тебе еще три пилюли, по одной на каждую ногу и одну — на другую руку, не так ли, мой маленький пациент? — засмеялся доктор.

— А они мне помогут? Пожалуйста, скажите, что у меня!

— Небольшой приступ скарлатины, осложненный легкой простудой.

— Во мне сидит микроб? Да еще размножается?

— Да.

— А вы уверены, что это скарлатина? Вы не делали никаких анализов.

— Я определяю скарлатину сразу, когда с ней сталкиваюсь, — сдержанно, но авторитетно ответил доктор, проверяя у мальчика пульс.

Чарльз тихо лежал, пока доктор укладывал свой скрипучий черный саквояж. Потом глаза его на мгновение вспыхнули. Он что-то вспомнил. В тишине голос мальчика прозвучал вяло и слабо.

— Однажды я читал книгу. Там говорилось об окаменевших деревьях, о древесине, превращающейся в камень. Как деревья падали и гнили, а в них попадали минералы. Они пропитывали деревья, и те внешне оставались такими же, как были, но внутри были камнем.

Он умолк. В тихой теплой комнате слышно было его дыхание.

— Ну? — спросил доктор.

— Я думал, — откликнулся Чарльз спустя некоторое время. Микробы могут вырасти? На уроках биологии нам рассказывали об одноклеточных животных: амебах и им подобных. Миллион лет назад они группировались до тех пор, пока не образовалось скопище клеток, давшее начало первому телу. Клеток объединялось все больше и больше, их колонии росли и в конце концов вырастали в рыбу и даже в человека. Все мы — ни что иное, как скопище клеток, которые решили объединиться, чтоб помочь друг другу выжить. Это правда?

Чарльз облизал пересохшие губы.

— К чему ты это все рассказываешь? — Доктор склонился над ним.

— Мне нужно было вам это рассказать, доктор, просто необходимо! — воскликнул мальчик. — Что произойдет, вы только представьте, пожалуйста, представьте, если, как когда-то давным-давно, множество микробов соберутся вместе и решат объединиться? А затем размножатся и еще раз размножатся…

Его бледные руки, лежащие на груди, едва заметно двигались к горлу.

— И решат захватить человека?

— Захватить человека! — закричал Чарльз. — Да, превратиться в человека. В меня, в мои руки и ноги! Что, если болезнь знает, как убить человека, а потом жить после него?

Он завопил.

Руки вцепились в горло.

Доктор с криком ринулся к нему.

В девять часов родители провожали доктора к машине. Несколько минут они разговаривали на холодом ночном ветру.

— Обязательно следите за ним, чтобы руки у него были вытянуты вдоль тела, — говорил доктор, беря протянутый саквояж. — Я не хочу, чтобы он себя поранил.

— Доктор, он выздоровеет? — На мгновение мать схватила его за руку.

Он погладил ее по плечу.

— Разве я не был вашим семейным врачом тридцать лет? У него лихорадка, а от нее — галлюцинации.

— А те синяки на горле? Он ведь чуть не задушил себя.

— Только следите, чтоб он лежал вытянув руки, и утром он будет здоров.

Машина покатилась вниз по дороге, в сентябрьскую мглу.

В три ночи Чарльз все еще не спал. Он лежал на влажных простынях в своей маленькой темной комнате, и ему было очень жарко. Он больше не чувствовал ни рук, ни ног, да и все тело начинало изменять ему. Оцепенелый и неподвижный, он лежал, уставясь в широкий белый потолок. Ночью он бился и кричал, мать несколько раз приходила, чтобы сменить мокрое полотенце у него на лбу. Потом больной ослаб и охрип, обессиленно затих и лежал, вытянув руки по швам. Он чувствовал, как меняется его организм, перемещаются органы, легкие как будто охвачены синим спиртовым пламенем. На стенах комнаты плясали отблески огня, всю ночь горевшего в камине.

Теперь у него не было и тела, оно исчезло. Вернее, было, но в нем жгуче пульсировало наркотическое зелье. Как будто голову аккуратно отделили от туловища хирургическим ножом, и она, освещенная слабым ночным светом, покоилась на подушке, а туловище было внизу, все еще живое, но не его.

Оно принадлежало кому-то другому. Болезнь сожрала туловище и воспроизвела его подобие, бьющееся в лихорадке. У этого подобия были и редкие волоски на руках, и ногти, и шрамы, и даже маленькая родинка на правом бедре — все было воспроизведено абсолютно точно.

«Я мертв, — подумал он. — Меня убили, и я все же жив. Мое тело мертво, оно теперь только болезнь, и никто об этом не узнает. Я буду всюду ходить, но это буду не я, это будет что-то другое. Это что-то будет ужасным, злым, огромным. Таким злым, что его невозможно будет понять и осмыслить. Оно будет покупать обувь, пить воду, когда-нибудь женится и однажды совершит такое зло, какое никогда раньше не совершалось».

Теперь тепло подступало к шее, заливая щеки, как горячее вино. Губы горели, веки вспыхнули, словно лепестки, из ноздрей вырывалось едва заметное голубое пламя.

«Вот и все, — подумал он. — Огонь охватит мою голову, мой мозг, расправится с глазами, потом с зубами, со всеми мозговыми извилинами, ушными раковинами. И от меня не останется ничего».

Он почувствовал, как его мозг заливает кипящая ртуть, как левый глаз сомкнулся, словно раковина беззубки, и закатился. Он ослеп на левый глаз. Тот больше ему не принадлежал. Теперь это была территория противника. Язык исчез, был вырван. Левая щека онемела и пропала. Левое ухо перестало слышать; Теперь оно принадлежало кому-то другому.

Превращение заканчивалось, минерал заменил дерево, болезнь заменила здоровые живые клетки.

Он пытался кричать. Крик резко, высоко и громко звенел в комнате все время, пока вытекал мозг. Его правый глаз и правое ухо были вырезаны. Он ослеп и оглох. Все заполнил хаос, ужас и огонь. Это была смерть. Он затих, когда мать вбежала в комнату и бросилась к постели.

Стояло чистое, ясное утро. Свежий ветер дул доктору в спину всю дорогу к дому. У окна верхнего этажа стоял полностью одетый мальчик. Он даже не махнул рукой в ответ на восклицание доктора:

— Что я вижу? Ты встал! О, Господи!

Доктор почти бегом поднялся по лестнице. Задыхаясь, он влетел в спальню.

— Почему ты не в постели? — спросил он мальчика и, не дожидаясь ответа, бросился выстукивать ему грудную клетку, щупать пульс и мерять температуру. — Просто удивительно! Нормально. Боже мой, нормально!

— Я никогда больше не буду болеть, — чуть слышно сказал мальчик. Он стоял и смотрел в открытое окно. — Никогда.

— Я надеюсь. Ну что же, ты выглядишь прекрасно, Чарльз.

— Доктор!

— Что, Чарльз?

— Теперь я могу ходить в школу? — спросил мальчик.

— Завтра уже будет можно. Похоже, что ты туда прямо-таки рвешься.

— Да, я люблю школу. И всех ребят. Я хочу играть с ними, бороться, плеваться, дергать девчонок за волосы, пожимать руки учителям, отираться в раздевалке. Я хочу вырасти, попутешествовать, пожать руки людям всего мира, жениться, иметь много детей, ходить в библиотеки, брать книги — все это и многое другое. Я очень хочу, — сказал мальчик, глядя в сентябрьское утро. — Как вы меня назвали?

— Что? — доктор опешил. — Я назвал тебя твоим именем — Чарльз.

— Я думаю, лучше быть Чарльзом, чем оставаться вообще без имени, — пожал мальчик плечами.

— Я рад, что ты хочешь вернуться в школу, — заметил доктор.

— Я действительно очень жду этого, — улыбнулся мальчик. Спасибо вам за помощь, доктор. Давайте пожмем друг другу руки.

— С удовольствием.

Они серьезно пожали друг другу руки. В окно дул свежий ветер. Рукопожатие продолжалось с минуту, мальчик улыбался старику и благодарил его.

Потом, смеясь, он проводил доктора вниз, до машины.

Мать и отец бросились вслед за ними пожелать доктору счастливого пути.

— Здоров, как бык! — заметил доктор. — Невероятно!

— И силен, — вторил отец. — Он сам выпутался сегодня ночью. Не так ли, Чарльз?

— Да?

— Конечно! А как же?

— Это было так давно, — сказал мальчик.

— Да, давненько.

Они все засмеялись, и, пока все смеялись, мальчик незаметно опустил босую ногу на тротуар и лишь слегка коснулся сновавших там муравьев.

Он сделал это тайком, пока родители болтали с доктором. Его глаза вспыхнули, когда он увидел, как муравьи затрепетали в нерешительности, а потом замерли на асфальте.

Он почувствовал, как они окоченели.

— До свидания!

Доктор умчался, помахав на прощанье рукой.

Мальчик шел впереди родителей и смотрел на город, мурлыкая себе под нос «Школьные дни».

— Хорошо, что он поправился, — заметил отец.

— Послушай его, он так хочет в школу!

Мальчик медленно повернулся, крепко обнял обоих родителей и несколько раз расцеловал. Затем, не говоря ни слова, убежал в дом.

В прихожей, прежде чем пришли все остальные, он быстро открыл клетку, просунул руку и всего один раз погладил желтую канарейку.

Потом закрыл дверцу, отступил на шаг и замер в ожидании.


(Перевод Л.Терехиной и А.Молокина)


Мартин Уоддел НЕОЖИДАННО… ПОСЛЕ ХОРОШЕГО УЖИНА

Деннис упокоился среди большого числа своих родственников, но не сознавал их присутствия, так как в склепе было темно, темнее, чем в гробу. Он был жив, а они — мертвы, и лишь местонахождение — вот, что было общего между ними.

Это было ужасающе затруднительное положение, но Деннис еще не в полной мере пришел в себя, чтобы осознать это. Если он о чем и грезил сейчас в состоянии легкой комы, так это о великолепном ужине, которым наслаждался в Оулд Лодж Ин восточное Брайдинга, и длительной прогулке по низинам Аферхилла; чудесной прогулке по осенней природе. На этой высокой ноте его жизнь, по-видимому, оборвалась. И теперь он лежал в темном сыром склепе с особым тошнотворным запахом, причиной которого было начавшееся разложение трупа его бабушки, похороненной им же неделю назад.

Деннис, очевидно, умер спокойно, во сне. На его лице не было и следа той распущенной жизни, которую он вел постоянно. Напротив, на нем запечатлелось выражение набожной, благочестивой чистоты, которая так ему не соответствовала, но которая украшала его тетю, последнюю представительницу их угасающего рода. И совсем не забавно узнать — в свете того, что впоследствии случилось с Деннисом, — что его отец и дед ушли на тот свет точно так же: неожиданно, после хорошего ужина. Его брат Уильям однако (возможно, к счастью) умер на действительной военной службе, оплакиваемый чужим человеком, вынужденным по долгу службы заниматься его похоронами. Уильям, стало быть, был счастливчиком.

Никто, кроме тети, не был озабочен его кончиной, а она, правду сказать, осталась довольна. Бабушка, внук и тетя длительное время жили в Аферхилле в злобе и обиде друг на друга. Смерть бабушки, а затем и внука, доставила незамужней леди более, чем удовольствие; хотя мы должны предположить, что она даже не могла представить себе ни на минуту, что когда Денниса опускали в могилу его предков, он, накрытый крышкой гроба, слегка дышал. Так как болезнь эта была наследственной, умершего не трогали добрых четыре дня, давая возможность прийти в себя, и этот промежуток времени сам по себе казался до сих пор вполне достаточным — он гарантировал, что вокруг не будет ни души, чтобы ответить на безумный стук, доносящийся из гроба.

С Деннисом пришлось все изменить. Если бы он был добрым и внимательным к своим старшим родственникам, он бы оставил этот мир так же, как и другие члены его фамилии; достаточно плохо. Так как именно он… ну, что ж, он получил то, что заслужил.

Утром на четвертый день, то есть день спустя после погребения в склепе у Аферхилльской церкви, Деннис открыл глаза в белый атласный мир. Мир этот был узким, чрезвычайно неудобным; его руки на груди были пришиты к пиджаку тщательно скрытыми стежками. Через несколько часов он, в конце концов, нашел в себе силы, чтобы попытаться двигаться… но тщетно, слишком тесно ему было… что, однако, было его собственной виной, так как он, совершенно случайно, закончил свой жизненный путь в гробу, приготовленном для тети, которая теперь пережила его. В связи с его скоропостижной кончиной она считала своим долгом уступить гроб, ведь он в нем, несомненно, больше нуждался.

Однажды Деннис, разозлившись в очередной раз, сколотил ящики для тети и бабушки; жест, который стал предметом жестоких колкостей в семье, так как обе леди считали это знаком того, что он желает от них побыстрее избавиться, что соответствовало действительности. Оставшаяся в живых тетя была только счастлива видеть, как ее противного племянника впихивали в гроб, специально для нее сделанный. Правда, он был для него маловат, это, конечно, было не слишком хорошо. Но его очень быстро уложили в гроб. Будучи скрупулезной немолодой женщиной, она слегка связала его ноги, пока не наступило трупное окоченение… или то, что называлось трупным окоченением на языке медиков; с точки зрения Денниса, неудачное притворство. Если бы его колени не были так неопытно связаны тетей, гроб без труда бы открылся, так как крышка была не слишком плотно прикрыта, пропуская внутрь воздух — сырой, затхлый, отдающий плесенью, мертвый воздух, усиленный запахом начавшегося разложения останков бабушки. Воздух просачивался в щель между крышкой и гробом, которые, как уже было сказано, не очень плотно прилегали друг к другу. Это не дало ему задохнуться, что вполне могло случиться с его отцом и дедом; по крайней мере, надо милостиво на это надеяться.

Он пытался надавить на обтянутую атласом крышку, которая прижимала его… еще раз и еще раз, со всей силой, которую он только мог собрать. Он колотил, кричал, но только мертвая бабушка могла услышать его… по крайней мере, она была единственным человеком из окружающих его, у которых еще не сгнила барабанная перепонка, остальные, бедняги, уже давно прошли эту стадию. Не то, чтобы бабушкины несгнившие уши могли как-то ей пригодиться или пригодиться Деннису, хотя слух у нее был утонченным, как будет доказано далее.

Но все было тщетно. Чувства, испытываемые им, сменяли друг друга: от страха — к отчаянию и от отчаяния — к изнеможению. Когда он проснулся в очередной раз, ему не стало лучше; атлас все так же прижимался к его щеке… его розовой щеке. Он неподвижно лежал в гробовой тишине, слишком хорошо понимая, что те небольшие силы, которые у него оставались, быстро убывали, что ощущение сосущего голода притаилось где-то внутри страха, голода, который можно было сравнить только со все усиливающейся жаждой.

Ему надо было выбраться из тетиного гроба во что бы то ни стало.

А такие возможности у Денниса еще были. Он хорошо знал секреты тетиного гроба. Один из них заключался в том, что сделан он был не из самого лучшего дерева, как могло показаться. Изготовление гробов всегда было не самым приятным занятием рода человеческого, но он никогда всерьез и не намеревался роскошно хоронить и ту и другую леди. Он купил дорогостоящий лак для дерева, а не само дорогое дерево. Гроб этот, как и вообще гробы, был весьма непрочным.

Он спокойно обдумал этот аспект проблемы или, по крайней мере, настолько спокойно, насколько можно было ожидать, принимая в расчет те жестокие обстоятельства, в которых он поневоле оказался. Он очень хорошо знал склеп, тщательно осмотрев его по случаю погребения бабушки. Склеп был продолговатой формы; гробы в нем лежали на полках ровными рядами, по три — на каждой. Он знал, где должен быть расположен его гроб: прямо над гробом великого дядюшки Мортимера, умершего лет восемьдесят назад, и он понял, что если бы смог надавить каким-то образом на крошащийся, разваливающийся гроб дядюшки Мортимера всем тем весом, который на него поместили, то оба гроба могут вместе упасть на каменный пол склепа и тот, в котором он сам лежит, непременно сломается.

Чтобы совершить этот — нельзя сказать ничтожный — подвиг, ему было необходимо попытаться подтолкнуть гроб изнутри, что оказалось делом чрезвычайно сложным. Если бы гроб не был настолько легким и так халтурно сделанным, едва ли бы ему удалось справиться с этой задачей. Но он с ней справился. Гроб, стоящий сверху дядюшкиного, начал раскачиваться… и Мортимер, который мучительно отошел в мир иной во сне, неожиданно, после хорошего ужина… и его старый гнилой ящик постепенно начали поддаваться. Наконец Деннис почувствовал, что его гроб слегка накренился, и удвоил свои усилия. Потом он услышал хруст — это его гроб навалился на бедренную кость Мортимера. Удар, еще удар и еще один удар, и гроб Денниса начал скользить вниз. Он падал, и в следующий момент с дребезгом грохнулся на каменный пол склепа, и Деннис потерял сознание.

Придя в себя, он ощутил, что на грудь ему навалилось нечто серое и пыльное, в истлевшем саване, напоминающее мумию. Иссохшее, потемневшее от времени лицо с отвратительной ухмылкой прислонислов к его щеке, и рядом с его губами оказались сморщенные губы и полуоткрытые челюсти. На него смотрели глаза, похожие на пожелтевшие горошины, лежащие глубоко в глазных впадинах. Все, что было в падающих гробах, перемешалось: рядом с Деннисом лежало то, что когда-то было великим Мортимером.

Ну, это не столь важно… главное, он выбрался из гроба. Сквозь щели двери, ведущей в склеп, проникал слабый свет, и в его отблеске Деннис увидел гробы, лежащие вокруг ровными рядами. Сквозь разваливающееся дерево проглядывали белые кости, полуистлевшая ткань… или кожа.

Он прислонил пропыленные и разложившиеся останки Мортимера к своему разбитому гробу, очистил, как мог, свои волосы и глаза от трупной пыли и утешился тем, что самое худшее было позади, теперь надо выбраться из склепа.

Проблема, с которой он столкнулся, имела под собой основания. Странная наследственная болезнь, которую он только теперь начал постигать, уносящая жизни одну за другой неожиданно, после хорошего ужина… Эта странная скоротечная болезнь, пережитая, по крайней мере, одним, который здорово за это настрадался. К счастью, Деннис сосредоточился теперь на том, чтобы найти цепь, ведущую из-под земли наверх, на кладбище, к похоронному колоколу, сохраненному здесь на случай, чтобы погребенные в склепе заживо могли из него выбраться.

Там, наверху, в мире, который покинул Деннис, был холодный неспокойный день. Над кладбищем бушевал ветер, переплетая и пригибая к земле ветви лиственниц, нависающие над кладбищенской стеной; мелкий осенний дождь монотонно стучал по церковной крыше. Вечер снес несколько листов шифера, и они с грохотом упали на вымощенную дорожку. Но отошедшие в мир иной этого не видели — они были укрыты и от дождя и от холода.

К пяти часам поднялся ураган, ветер со свистом проносился над мысом; в разные стороны разлетались брызги от морских волн, бьющихся о пирс у основания церкви. В темноте своего склепа бедняга Деннис ни о чем этом не знал. Несчастный Деннис наощупь в темноте искал цепь колокола. Руки его скользили по мокрым гробам, копошились в прахе давно умерших родственников, он спотыкался, застревая ногами в их грудных клетках, когда гроб за гробом падал на пол под тяжестью его веса. Но сырость на стенах склепа даже по-своему устраивала его. Он промокал ее своим саваном, а потом подносил к губам, пытаясь тем самым утолить жестокую жажду.

Это помогало ему, но не могло ослабить нарастающее чувство голода.

Он заставил себя забыть обо всем, кроме цепи, и в конце концов поиски увенчались успехом. Силы почти оставили его, но он ухватился за нее и начал раскачивать.

Там, наверху, колокольный звон был едва различим среди вспышек молнии и раскатов грома, отдаленного рокота морского прибоя и убаюкивающего постукивания дождевых капель. Колокол звонил и звонил, но звук его терялся в шуме и грохоте стихии. И люди улеглись в постели, не потревоженные печальным звоном, ни на миг не представляя себе, как Деннис раскачивает цепь, повиснув на ее конце, упираясь коленями в мертвого племянника.

Позже… должно быть, это было намного позже, он проснулся, чтобы обнаружить, что грудная клетка племянника развалилась, и сломанные кости упирались ему в бедра. И некому было утешить его, снаружи не доносилось ни звука; его окружал покой и тишина.

От колокола толку было мало. Надо было придумать что-то другое. Ему необходимо было выбраться отсюда. А что, если попробовать сдвинуть какой-нибудь камень?.. Но для этого нужны инструменты.

Из третьего гроба, который он вскрыл, он достал то, что искал — не сгнившую еще бедренную кость. Он оторвал ее от скелета и начал долбить ею раствор, соединяющий камни… но тщетно.

Силы почти покинули его. Отчаянное желание есть в конце концов овладело им теперь, когда последняя надежда спастись ускользнула. Сначала он пожевал мокрый конец своего савана, но это не помогло. Ему нужна была пища, если он намеревался остаться в живых. Он поднял одну из костей Мортимера, казавшуюся неповрежденной, и попробовал грызть ее, но она раскрошилась. Он попытался поесть мох с сырого пола, соскребая его ногтями… но этого было мало, совсем мало. Сейчас все желания казались ничтожными, кроме одного — поесть.

И теперь, только теперь, он вспомнил о своей бабушке.

Шторм утих, когда колокол начал звонить опять, и на сей раз он был услышан, но вызвал чувство большого раздражения у тех, до которых донеслись его звуки. В конце концов, сейчас было два часа утра, хотя Деннис об этом не знал. Впрочем, ему это было бы безразлично, даже если бы он и знал. Колокол звонил громко, наполняемый силой и решительностью отчаявшегося человека, умоляющего спасти его жизнь.

Церковный староста, приходской священник, затем полицейский — один за другим взобрались по холму на кладбище и увидели колокол и раскачивающуюся цепь.

Они предположили, что виной всему шторм. Подземный поток, сказал полицейский совсем неубедительно. Надо спуститься вниз и проверить. Эта мысль никому не пришлась по душе. Уже было за полночь, и вряд ли нашлось много охотников разгуливать по кладбищу в этот час.

Приходской священник, человек практического склада ума, предлагал убрать язык колокола и разойтись по домам; но полицейский находился при исполнении служебных обязанностей и настаивал на своем. При сложившихся обстоятельствах им пришлось поднять с постели тетю Денниса, что она сделала весьма неохотно. Они взяли факелы и дубинки и отправились в путь.

Вид у процессии был весьма серьезный, когда они прошли через старые дубовые двери и стали спускаться вниз по сырым ступеням, ведущим к склепу, — месту малоприятному, посещаемому в печальные дни, месту, где покоилась местная знать. Они миновали проход, выложенный каменными плитами, и наконец остановились у большой стальной двери.

То, что последовало затем, было неприятно для всех, кроме Денниса. Дверь распахнулась настежь, когда они сняли с нее засов, и Деннис, спотыкаясь, вышел наружу в рваном измятом саване, со сломанными от соскребывания мха ногтями, речь его… особенно, когда он обратился к тете… была весьма далека от светской.

В большом смятении повели они его наверх и уложили в церкви на скамье со спинкой, подложив под голову подушки и послав церковного старосту за местным доктором.

Тетя была первой, кто обратил внимание на то, что Деннис крепко сжимает в руке кость, с которой клочьями свисали мягкая плоть, а к изодранному савану прилипли сухожилия.

А могильщику в склепе пришлось вновь собирать все, что осталось от еще свежего трупа, раскладывая по местам изжеванные куски мяса.

Они решили никому об этом не рассказывать, даже тетя согласилась на это. Деннису, которому никогда не нравилась бабушка, пришлось признаться всем без исключения, что он многим обязан старой леди. Больше он никогда не скажет о ней плохого слова.

В конце концов, самым чудесным образом его вернули к жизни… неожиданно — после хорошего ужина.


(Перевод А.Сыровой)

Чарльз Браунстоун ПОДХОДЯЩАЯ ПРЕТЕНДЕНТКА

Моника Конвэй лениво вытянулась на золотистом песке пляжа, и летнее солнце ласкало ее теплое загорелое тело и бледно-голубой бикини. Она пробежала рукой по голому животу и решила, что хватит ей жариться на солнышке — она боялась, что кожа покраснеет, — ей нравился ровный темный загар.

— Пожалуй, пора сменить позу, Хелен, — сказала она, и с этими словами ее стройное, гибкое тело ловко перевернулось на засыпанном песком полотенце. Она закрыла глаза, готовая впитать в себя еще немного солнечного тепла. Но ответа от Хелен не последовало. Она была поглощена газетой, внимательно изучая колонку «Требуются». Ее темные зеленые глаза пробегали по мелким строчкам, она тщательно обдумывала прочитанное и продолжала чтение дальше.

— Будь ангелом, натри мне спину кремом, — мурлыкала разомлевшая от удовольствия Моника.

Ей ни в коем случае нельзя обгореть. Мужчинам не нравится, когда у хорошеньких девушек шелушащаяся красная кожа, а Моника любила мужчин. Хелен вздохнула, показывая всем своим видом, что не нашла в газете того, что искала.

— Боюсь, мы уже не найдем работу на время каникул, — угрюмо проворчала она.

— О, не переживай. Мы непременно что-нибудь отыщем. Дай-ка на минутку газету.

Хелен стала наносить белый крем на плечи подруги. Прошло уже больше недели с тех пор, как они закончили трехгодичный курс в педагогическом колледже. Через восемь недель они станут учителями — каждая в своей школе. Было бы прекрасно провести последние каникулы, полеживая на пляже, как сейчас, но на это нужны были деньги. Это была идея Моники — найти подходящую работу, и поначалу Хелен не очень этим заинтересовалась, но ее светловолосая, спортивного телосложения подруга в голубом бикини обладала даром убеждения.

Она закончила наносить крем на плечи и спину и перешла к ногам. Она выдавила крем из голубого тюбика и стала энергично втирать его в кожу. Сзади, на левом бедре у Моники она заметила белый шрам и мягко помазала кремом вокруг него. Шрам был размером с ноготь большого пальца и имел форму трех перевернутых латинских букв V.

— Откуда это у тебя, Моника? — поинтересовалась она.

— Что? А, ты имеешь в виду шрам на ноге? Это случилось давно, когда я еще была совсем маленькой и непослушной девочкой — все время бегала, прыгала, пока однажды не упала на стекло. А что? Он очень заметен? — В голосе ее прозвучала тревога; она знала, что шрам портит ее внешность, мужчины не любят девушек со шрамами.

— Нет, нет, Моника, он такой маленький — его можно даже не заметить, просто я сейчас к нему так близко.

Моника ничего не ответила, и Хелен поняла, что коснулась больной темы. Минут десять они молчали, а над ними что-то хрипло кричали друг другу чайки, скользя над волнами. Море стремительно накатывалось на берег, покрывая пеной гладкую, поблескивающую от воды гальку, а та грохотала в ответ, как будто сердилась, что волны не дают ей покоя, перекатывая с места на место.

— Ну, а как насчет этого? — Моника прервала молчание. В голосе ее послышалось возбуждение. — «Требуется — молодая интеллигентная леди в качестве компаньонки ушедшего на пенсию хирурга. Подходящей претендентке будет предоставлена квартира по месту работы. Оплата по договоренности. Обращаться к сэру Генри Уарду, Борвуд Манор».

Глаза Моники взволнованно блестели. Хелен было засомневалась и сказала об этом подруге, но было совершенно очевидно, что Моника решила попробовать.

Тем же вечером, вернувшись в пансион, где они снимали комнату, они быстро написали и отправили письма, и Хелен поняла, что их дружба, продолжавшаяся три года, была на грани разлада, и их пути-дорожки вскоре должны были разойтись.

Через несколько дней, когда они сидели за столом и пытались ухватить тупыми ножами и загнутыми вилками кусочки яичницы и бекона, которые плавали на тарелках в море жира, в комнату вразвалку вошла миссис Уолтон. Она улыбнулась, подала каждой из них по письму, несколько раз тяжело, с одышкой, вздохнула и той же походкой заковыляла обратно. Прочитав письма, они узнали, что Моника приглашалась для беседы с сэром Генри, а Хелен нашла себе место официантки в местном клубе для игры в гольф.

В тот же день, чуть позже, они расстались, обещав не терять друг друга из виду. Когда голова Моники высунулась из окна уходящего поезда, выкрикивая последние прощальные слова, сердце у Хелен опустилось. У нее было такое предчувствие, что Монике не следовало этого делать, но она не могла объяснить почему.

Через два дня Хелен получила почтовую открытку.

Дорогая Хелен,

Я получила работу. Сэр Генри — то, что надо.

Я живу в роскоши. Получаю двадцать фунтов в неделю.

С любовью,

Моника.

— Двадцать фунтов в неделю, — не могла поверить своим глазам Хелен. — Двадцать фунтов в неделю, за какую же работу?

Она подумала о своих семи фунтах в неделю за изматывающую работу: она возила перед собой туда и обратно тележку сначала с полными, потом с пустыми тарелками, с полными чайными чашками, с пустыми чайными чашками, с полными стаканами, с пустыми стаканами — и так много часов подряд, пока руки, ноги и спина не начинали ныть, требуя отдыха. Каждый вечер, возвращаясь в пансион, усталая, она ложилась на комковатую постель, читая в газетах колонки с объявлениями о вакантных местах; должен же быть более легкий путь зарабатывать деньги, надо только суметь его найти.

После пятого изнурительного дня ее усталые глаза едва только пробежали половину объявлений, как она почувствовала, как кровь прилила к ее вискам, сердце застучало, глаза расширились от удивления. Что она видит? Или она устала до такой степени, что уже плохо соображает? Она еще раз медленно прочитала объявление, четко произнося каждое слово, как начинающий ребенок: «Требуется — молодая интеллигентная леди в качестве компаньонки ушедшего на пенсию хирурга. Подходящей претендентке будет предоставлена квартира по месту работы. Оплата по договоренности. Обращаться к сэру Генри Уарду, Борвуд Манор».

Это же место Моники, за двадцать фунтов в неделю. Маловероятно, чтобы Моника бросила его просто так. И тем не менее, вот оно — объявление. Напечатано черным по белому. Очевидно, старая газета, вот и все; должно быть, за прошлую неделю. Ее глаза скользнули по газете и остановились на дате. Нет, это был сегодняшний номер. Но должно же быть какое-то разумное объяснение всему этому. Наверное, Моника заболела, заболела настолько, что не в состоянии выполнять работу, вот в чем дело. Но эта мысль не успокоила ее. Она знала, что если бы Моника заболела, она бы вернулась сюда, или связалась бы с ней, или попросила бы выслать оставшиеся вещи.

Той ночью Хелен не смыкала глаз. Она все думала и размышляла, анализировала ситуацию, рассматривая ее со всех сторон и пытаясь найти в ней слабые места. Она так и не добилась успеха, когда в конце концов уснула, только решила, что отправится в Борвуд Манор, чтобы разыскать Монику.

— Садитесь, пожалуйста, мисс э-э-э…

— Лойд, Хелен Лойд, — предложила она свою помощь и опустилась в глубокое кресло, обитое зеленой кожей, положив ногу на ногу, чтобы продемонстрировать свои красивые стройные ноги.

— Ах, да! Лойд, конечно. Э-э-э, вы разрешите называть вас просто Хелен?

— Да, пожалуйста, — старалась она расположить его к себе, с улыбкой на лице, которая говорила: «Именно я вам и нужна».

— Ну хорошо. В таком случае, просто Хелен.

За письменным столом из красного дерева, обтянутым сверху зеленой кожей, сидел сэр Генри Уард. Его белоснежные волосы были безукоризненно зачесаны назад, открывая загорелое, все еще очень красивое лицо. Ему было пятьдесят шесть, но выглядел он на добрых пять лет моложе. Он рано оставил хирургическую практику, чтобы Остаток жизни провести в роскоши, на деньги, которые он получил в наследство. Его живые голубые глаза изучали письмо Хелен с просьбой принять ее на работу.

— Ну что ж, Хелен, — сказал он. — Сначала позвольте мне рассказать вам о работе. — Он уставился на старинную медную лампу, стоявшую на столе, и говорил так, будто предлагал работу лампе. — Предполагается, что жить вы должны здесь, в Маноре, и ублажать меня. Предполагается также, что вы должны умно, с пониманием дела, беседовать на различные темы, терпеливо выслушивать мое мнение, воспоминания о проделанных операциях. — Он сделал паузу, улыбнулся лампе, затем повернулся на вращающемся стуле, чтобы выглянуть в окно за спиной, и продолжал: — Играть со мной в теннис или крокет, потом он обратился к бюсту Гайдна на книжном шкафу, — шахматы или карты, если на улице неважная погода.

Теперь голубые глаза остановились на Хелен.

— Что вы хотите сказать, моя дорогая?

Хелен почтительно улыбнулась.

— Я была капитаном теннисной команды колледжа, а между матчами охотно играла в крокет и шахматы. Что касается карт, — она сделала короткую паузу, затем, застенчиво глядя на блестящий черный носик туфельки, продолжала: — Боюсь, моя комната всегда была убежищем для картежников, когда все ложились спать.

Сделав свое признание, она улыбнулась и закончила словами:

— Я полагаю, что получу удовольствие от наших дискуссий, и мне было бы интересно послушать волнующие подробности о ваших операциях.

Наступила пауза, пока сэр Генри приходил в себя после ее быстрого и точного ответа на все его вопросы.

— Превосходно! Превосходно! А теперь относительно зарплаты, Хелен. Если вы будете продолжать так же, как начали сегодня, я думаю, что смогу предложить вам двадцать пять фунтов в неделю. Ну, что вы на это скажете?

В то время, как Хелен улыбалась и бормотала слова благодарности, ее все время терзал вопрос о двадцати пяти фунтах. Почему на пять фунтов больше, чем у Моники? Что она могла сделать такого, что не сумела Моника? Почему, почему, почему Моника отказалась от такого места?

— Хорошо, в таком случае, мы договорились.

Он открыл дверь.

— Харпер! — крикнул он. — А, ты здесь. Проводи мисс Лойд в ее комнату. Теперь она пополнит наше небольшое семейство.

— Да, сэр.

Она сразу же невзлюбила Харпера, этого коренастого коротышку с черными косматыми бровями над глубоко посаженными маленькими глазками. Маленький рот с тонкими губами придавал его лицу выражение жестокости. Из широких ноздрей крупного носа пучками торчали черные волосы.

Однако комната ее была светлой и удобной. Яркое солнце устремило сюда свои лучи сквозь два больших окна. Хелен разложила свои вещи и почувствовала себя совсем как дома, когда приглушенный сигнал гонга пригласил ее к обеду.

Сэр Генри сидел в противоположном конце длинного узкого обеденного стола, густо уставленного сверкающим серебром на бледно-голубой льняной скатерти. В середине стола в колеблющемся пламени пяти свечей поблескивал старинный серебряный канделябр. Харпер предложил ей резной стул, обитый красной кожей. Он пододвинул его к столу, она села.

— Я надеюсь, вам понравится все, что здесь приготовлено. — Голос сэра Генри звучал несколько необычно с другого конца стола, и Хелен пришлось слегка наклонить голову, чтобы ее улыбку можно было видеть из-за канделябра. — Я могу заверить вас, что Харпер — настоящий кудесник в кулинарном искусстве.

«Хм, кудесник, — подумала она. — Это с таким-то лицом».

Однако чуть позже Хелен устыдилась своей мысли, когда вытирала уголки рта бледно-голубой салфеткой, ибо никогда еще не пробовала ничего вкуснее этого обеда. Все было приготовлено на самом высоком уровне, и обслуживал Харпер безукоризненно.

— Восхитительно! Отменный обед! — похвалила она Харпера, когда тот убирал тарелки в том конце стола, где она сидела. В ответ он резко кивнул головой, но лицо его оставалось бесстрастным. И вновь Хелен стало не по себе, когда его большие волосатые руки мелькали у нее перед глазами. Она не могла успокоиться до тех пор, пока Харпер, в конце концов, не удалился на кухню.

— Да, я думаю, Харпер гордится, своими бифштексами по-китайски, — засмеялся сэр Генри. — Я вас предупреждал, что он — волшебник.

Хелен расслабилась, когда Харпер ушел к себе, и провела остаток вечера у камина, отапливаемого дровами, и слушая слишком откровенные и подробные «кровавые» детали о необыкновенных случаях в хирургии, пока наконец сэр Генри не встал и не пожелал спокойной ночи. Она удалилась в свою комнату.

На следующее утро она проснулась с какой-то смутной мыслью, что сон ее время от времени прерывался неравномерным шумом, как будто били во что-то тяжелое. Тем не менее, она никак не могла найти этому объяснения. Возможно, это было во сне, однако она достаточно отчетливо помнила, как просыпалась, как сквозь окно проникал лунный свет, падая на картины Констебля, развешанные на стенах ее комнаты. Деревья — вот что это такое. Конечно, это был двум, какой сопровождает рубку деревьев. Кто-то, возможно Харпер, рубил дерево для топки камина. Решив таким способом эту загадку, она спустилась к завтраку.

Но у широкой извивающейся лестницы она внезапно остановилась. Что, ночью? Рубить деревья при свете луны — глупо. Она почти подчинилась охватившему се страху перед Харпером. В это время ночи никто не станет рубить деревья. Возможно, это что-то иное, это должно быть что-то иное, но что же?

— Доброе утро! О, дорогая! Я напугал вас, Хелен?

Она была так поглощена своими мыслями, что не заметила, как у основания лестницы показался сэр Генри.

— О, доброе утро, сэр Генри, — заторопилась она поприветствовать его. — Нет, нет, вы вовсе не напугали меня.

«Спроси, спроси у него, — твердила она себе. — Не скрывай, спроси его. Не бойся говорить об этом открыто. Ты не сделала ничего плохого. Вполне вероятно, этому найдется какое-нибудь простое объяснение».

— Я только… э-э-э… только… э-э-э… хотела спросить, — начала она, колеблясь. — Видите ли, мне послышались какие-то… э-э-э… громкие стуки. Да, именно так — громкие стуки ночью, и я никак не могла понять, что… э-э-э… Голос ее становился все более неуверенным, когда она почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она поняла, что выглядит нелепо. Бодрое, жизнерадостное выражение на лице сэра Генри моментально исчезло, глаза сузились, он выглядел чрезвычайно озабоченным и встревоженным.

— О, моя дорогая Хелен, — сказал он, — пожалуйста, простите меня, это я во всем виноват. О, если бы я только знал, что мешаю вам спать, я бы тут же все это прекратил.

— О нет, пожалуйста, ничего страшного, — воскликнула она. — Просто я не могла понять, в чем дело, вот и все. Пожалуйста, не извиняйтесь.

Улыбка вернулась, и бледно-голубые глаза сэра Генри опять смотрели открыто.

— Моим гостям в доме должно быть удобно, — он улыбнулся, взглянув на нее. — Пойдемте, Хелен, моя дорогая, Харпер еще не совсем готов с завтраком. Как насчет того, чтобы разгадать перед завтраком эту великую тайну?

Хелен заторопилась, спускаясь вниз с лестницы; она понимала, что он подшучивает над ней, но, по крайней мере, теперь она знала, каким бы ни было это объяснение, оно, без сомнения, должно быть простым. Вполне вероятно, в будущем сэр Генри будет теперь часто ее разыгрывать. Все еще посмеиваясь, он провел ее через столовую в большую кухню, где Харпер энергично вел приготовления к завтраку.

— Я хотел бы показать мисс Лойд свой, так сказать, кабинет, Харпер, — сказал сэр Генри.

Когда они вошли, полные волосатые руки Харпера тут же прекратили работу, и он послушно открыл большую металлическую дверь в самом дальнем углу кухни.

— Благодарю, Харпер. Сюда, пожалуйста, мисс Лойд.

Хелен последовала за хозяином через открытую дверь и случайно коснулась рукой волосатой, похожей на обезьянью, руки Харпера, когда проходила мимо. Дрожь пробежала по всему ее телу, когда она почувствовала, как его волосы скользнули по ее коже. Она быстро прошла внутрь комнаты, чтобы как можно скорее избавиться от этого ощущения, и тут остановилась как вкопанная в изумлении.

Она оказалась в миниатюрной операционной. Ряды сверкающих инструментов из нержавеющей стали аккуратно лежали на больших столах вокруг комнаты. В одном углу беспрерывно выпускал пар большой стерилизатор; в середине комнаты под огромной дугообразной лампой вместо операционного стола стоял тщательно вымытый разделочный стол мясника.

— Боюсь, что еще не накопил достаточно денег на операционный стол, — засмеялся сэр Генри, следуя за ее взглядом и словно читая ее мысли, — думаю это будет моим следующим приобретением.

Хелен уставилась на все это, не веря своим глазам.

— Н-но, это н-не больница, — заикаясь, пролепетала она.

— О Боже, конечно, нет, — ответил сэр Генри. — Но мне ведь необходима практика. Видите ли, Харпер делает оптовые закупки мяса на ближайшей ферме. Так как я хорошо знаю фермера, он разрешает нам свежевать туши, но оставлять шкуру неповрежденной. Потом Харпер хранит все это в морозильной камере, — сказал он, указывая на большую дверь в стене. Затем, когда нам бывает нужно мясо, мы вынимаем тушу, и я начинаю действовать. — Он хлопнул ладонью по большому столу. — Ничего сложного и мудреного, ведь животное уже мертвое.

Вид у него был огорченный, затем он продолжал:

— Но это помогает мне не потерять форму. — Он вытянул перед собой руки, чтобы продемонстрировать, какими крепкими были его нервы. — Неплохо для пятидесяти шести лет, что вы на это скажете?

Хелен слабо улыбнулась, она еще не привыкла к комнате, к атмосфере, которую она навевала.

— Мне необходима работа со скальпелем, — продолжал сэр Генри. — Большое количество длинных широких разрезов дает хирургу возможность не утратить свою квалификацию, как я уже сказал. Потом я удаляю сердце, почки, печень и так далее, или еще что-то, что необходимо Харперу для его блюд, затем… — он перешел к одному из столов, стоящих вдоль стен, и Хелен неуверенно последовала за ним, — я заканчиваю с тушей при помощи вот этих маленьких прелестей, — сказал он, взяв со стола один из инструментов.

Хелен уставилась на блестящие хирургические топоры, пилы и огромные ножи, которые ей доводилось видеть в мясных лавках. Он положил нож обратно на место.

— Затем Харпер опять складывает мясо в холодильную камеру и сжигает все, что ему не нужно. — Он улыбнулся ей с видом победителя. — Ну, что вы мне скажете?

Хелен прокашлялась.

— Чудесно, просто чудесно, — ответила она, выдавив из себя улыбку. — Я думаю, вы это здорово придумали — сохранять форму вот таким образом.

— Вот и чудесно. Я рад, что вам понравилось, — сказал он, поворачиваясь и направляясь к двери. — Пойдемте, дорогая, я уверен, вы уже готовы к завтраку.

Хелен в последний раз обвела комнату взглядом и поспешно последовала за ним.

— В таком случае, я полагаю, стук был… — она намеренно не закончила фразу.

— Да, это был я, — сказал сэр Генри. — Ампутация иногда бывает очень сложной, и так как я был довольно усталым, а время поздним, я решил закончить все поскорее топором. Я надеюсь, мое маленькое хобби не очень огорчило вас, моя дорогая? — спросил он с озабоченным видом.

— Нет, вовсе нет, — ответила Хелен. Теперь, когда они вернулись из операционной, она чувствовала себя намного лучше.

— Замечательно, — сказал он. — Во всяком случае, я обещаю вам больше не оперировать по вечерам. Мне бы не хотелось, чтобы вас что-то огорчало или беспокоило. — Говоря это, он нежно похлопывал ее по руке. — Мы готовы, Харпер, — крикнул он, и они уселись за обеденный стол.

Хелен казалось, что дни в Борвуд Маноре быстро пролетают один за другим. Она наслаждалась каждой минутой, проведенной здесь, играя в теннис на солнечной лужайке, плавая в маленьком подогреваемом бассейне, восторгаясь изысканными блюдами, ведя роскошную жизнь, более того, еще получая за это деньги. Шло время, ей стало казаться, что сэр Генри начал проявлять к ней интерес. Сначала это было дружеское рукопожатие после игры в теннис. Затем во время прогулок он клал ей руку на плечо или держал ее за руку, показывая пролетающую мимо птичку или восторгаясь окружающим пейзажем.

Однажды, когда они гуляли в парке, он обнял ее за плечи. Она часто ловила на себе пристальный взгляд сэра Генри, когда на ней была теннисная юбочка и, в особенности, когда она надевала купальный костюм.

Мало-помалу у Хелен становилось тревожно на душе. Возможно ли, что сэр Генри увлечен ею, или он был из тех мужчин, что могут воспользоваться тем, что в доме беззащитная девушка, когда она совсем этого не ожидает? Затем беспокойная мысль осенила ее. Могло ли это быть причиной того, что Моника уехала из этого дома? Он пытался заигрывать с Моникой, и она сказала все, что она о нем думает. Да, это выглядело разумно и также объясняло тот факт, почему ее заработная плата была выше, чем у Моники, — плата была приманкой, чтобы заполучить девушку. Теперь ей все было понятно.

Как объяснить его поведение вчера, когда они вместе плавали в бассейне? Он поплыл под водой сзади нее и неожиданно схватил за ноги. Была ли это шутка с его стороны или просто ему хотелось быть к ней ближе, прикоснуться, ощутить ее тело. Тем не менее, Хелен должна была себе признаться, что ей было довольно приятно, когда его сильные руки крепко сжимали ее. По-своему он нравился ей. А почему бы и нет? Многие девушки отдали бы все, лишь бы выйти замуж за человека с титулом и большими деньгами. Ему было пятьдесят шесть лет, это верно, но он оставался молодым в душе и очень привлекательным. В самом деле, завидный жених. Поэтому, если ему хотелось поделиться с ней своим богатством, почему бы и нет?

Решив так для себя, Хелен направилась по лужайке к дому. И еще об одном она подумала: если я стану его женой, я не буду больше бояться этого волосатого Харпера. Если я захочу, я смогу от него избавиться.

В тот вечер, когда они сели обедать, она была очень вежлива с сэром Генри, поощряюще ему улыбалась, когда он говорил. Он был в обычном хорошем настроении, смеясь над собственными шутками и анекдотами. Она подумала про себя, наблюдая за ним, что, если он предложит ей выйти за него замуж, ей следует ответить «да».

Харпер поставил перед ней тарелку с большим бифштексом, а другую — перед сэром Генри. Затем, вежливо покашливая, произнес:

— Я боюсь, это последний бифштекс, сэр Генри.

— Но это, наверное, не совсем так. Неужели так быстро? спросил сэр Генри.

— Боюсь, что так, — ответил Харпер.

— А, ну что же! Придется тебе завтра утром поехать на ферму, Харпер.

— Хорошо, сэр.

Харпер слегка поклонился и исчез в своей кухне.

Хелен разрезала бифштекс на мелкие кусочки. Как всегда, он был прекрасно приготовлен — нежный и ароматный. В самом деле, он был таким вкусным, что она мало говорила, пока не покончила со своей порцией.

— Я думаю, это самый лучший бифштекс, который я когда-либо э-э-э…

Внезапно она осеклась. Она как раз отрезала последний кусочек мяса от толстой жирной кожи. Когда она отрезала кожу, та опрокинулась, показывая отметину величиной с ноготь большого пальца в виде трех перевернутых латинских букв V.

Нож и вилка со стуком выпали из ее дрожащих рук, кровь прилила к голове, рот открылся и закрылся, затем снова открылся, но не издал ни звука. Пораженная, сидела она на стуле, глядя только на три перевернутые буквы V, больше она ничего вокруг не видела. Ее окружал плотный темный туман, и сквозь этот туман издалека до нее донеслись голоса.

— Харпер, быстро сюда. Что-то случилось с мисс Лойд.

— Что такое, сэр?

— Я не знаю. Кажется, она смотрит в свою тарелку.

Сильные руки крепко держали ее и уносили от трех перевернутых букв V. Ее грубо положили на что-то жесткое. Сквозь туман она видела большую круглую ослепительно сверкающую лампу. Потом волосатые руки начали срывать с нее одежду. Она пыталась сопротивляться, но не могла. Затем она почувствовала, как сильные нежные руки сжимают разные части ее тела, как сжимали ее ноги в бассейне.

И опять те же голоса.

— Отличный экземпляр, Харпер.

— Действительно, чудесный, сэр.

— В конце концов, не придется тебе утром идти на ферму, Харпер.

— В самом деле, сэр.

— В таком случае, начнем?

— Я готов, сэр.

— Превосходно, превосходно. Приступаем к работе, в таком случае. Скальпель.

— Скальпель, сэр.

— Большую пилу.

— Большая пила, сэр.

— Хелен, Хелен, проснись. — Голос, доносящийся из темноты, казался знакомым. Она приоткрыла глаза и сощурилась на красный тусклый свет. Красная лампа без абажура излучала поток малинового света в большой комнате, которую она никогда до этого не видела. Ее затуманенное сознание судорожно пыталось вспомнить, что с ней произошло до того, как она потеряла сознание. Озноб охватил ее, когда она вспомнила, как волосатые руки Харпера лапали ее.

Затем она опять услышала тот же голос.

— Хелен, это я, Моника, — доносилось откуда-то со стены. Она повернула голову и прищурила глаза, вглядываясь в красный полумрак.

— Моника! — выдохнула она с облегчением. — А я думала, что тебя нет в живых. О, Моника, как я рада видеть тебя.

— Гм! Ты может быть и рада, а я — нет, поверь мне. Сегодня вечером ты тоже будешь не рада. Взгляни на меня как следует.

Озадаченная столь странным ответом, Хелен напрягла зрение, чтобы подробнее все рассмотреть. Она открыла рот от удивления, когда до нее дошло, что Моника совершенно обнажена. Затем ее вздох перешел в захлебывающийся стон, когда она увидела, что Моника выглядит точно так, как статуя Венеры Милосской в Париже. Руки ее были ампутированы чуть ниже плеч, а ноги — немного ниже бедер. Моника была подвешена у дальней стены комнаты на широких кожаных ремнях, обхватывающих ее под грудями.

— О, Боже мой, Моника, — запричитала она, — что они с тобой сделали?

Моника не ответила на ее вопрос, только отвернулась. И тут же, в этот момент Хелен поняла, что ее что-то туго стягивает вокруг живота. Инстинктивно ей хотелось освободиться от этого рукой, но ее внимание было отвлечено чем-то белым, подергивающимся сбоку. То, что она увидела, заставило ее забыть о своем животе.

В красном полумраке она увидела, что там, где должна быть ее правая рука, с плеча свисал перевязанный белый обрубок. Ее ужас усилился, когда она увидела то же самое на месте левой руки. Кровь стучала у нее в висках, а она все кричала и кричала, умоляя избавить от этого кошмара. Тело ее сотрясалось в истерических конвульсиях, когда взгляд скользнул вниз, мимо обнаженных грудей и толстого кожаного ремня, опоясывающего ее, и ниже — к двум коротким, забинтованным бедрам.

Из глаз ее лились слезы, когда яркий белый свет неожиданно вспыхнул в комнате. Сквозь мокрый туман она увидела силуэты доктора Уарда и его отвратительного помощника Харпера.

— О, Боже мой, вы не должны так расстраиваться, Хелен, моя дорогая.

Голос доктора постепенно просачивался в ее уши.

— Вы должны быть храброй, как Моника. Вы скоро привыкнете к этому, не так ли, Моника?

В ответ она услышала от Моники поток оскорблений, но спокойный голос невозмутимо продолжал:

— Пока я занимаюсь перевязкой мисс Лойд, пожалуйста, отстегни Монику и отнеси ее ко мне в спальню. Хорошо, Харпер?

— Конечно, сэр.

В дальнем конце комнаты послышался шум.

Когда Хелен стряхнула слезы с глаз, она оказалась наедине с доктором Уардом. Быстрым и ловким движением маленьких ножниц он начал снимать с нее бинты, а Хелен, оглушенная шоком и страхом, была только в состоянии наблюдать за ним, словно немое животное.

— Дело в том, моя дорогая Хелен, что несколько месяцев вы будете употреблять сильное успокоительное лекарство, поэтому некоторое время будете чувствовать слабость.

Его мягкий голос журчал так спокойно, как будто он осматривал больное горло.

— Отлично! — воскликнул он. — Все прекрасно зажило.

— Ты мясник! — Хелен плюнула ему в лицо, выведенная из себя гневом.

— Ну успокойтесь, успокойтесь, моя дорогая. Я думаю, подходящим словом будет «артист», вы так не считаете?

— Мясник, мясник, мясник! — в исступлении кричала Хелен, собрав все силы.

Сэр Генри с издевкой улыбнулся и похлопал ее по разгоряченной щеке.

В это время в комнату вновь вошел Харпер.

— В спальне все готово для вас, сэр, — громко объявил он прямо от двери.

— Превосходно, превосходно. Спасибо, Харпер. А я думаю, мисс Лойд готова для вас на сегодняшний вечер. Доброй ночи, Хелен; доброй ночи, Харпер.

Когда сэр Генри выходил из комнаты, Харпер слегка наклонил голову и почтительно произнес:

— Доброй ночи, сэр.

Но когда он вновь поднял голову, в глазах его зажегся новый блеск, которого Хелен раньше не видела. Она прижалась головой к каменной стене, закрыла глаза и изо всех сил закричала. Ее маленькие розовые обрубки жалостно дрожали в воздухе, когда мохнатые руки Харпера прикоснулись к ее коже, отстегивая толстый кожаный ремень.


(Перевод А.Сыровой)

Рэймонд Харвей ТУННЕЛЬ

Джордж Уигз собрался закурить вторую сигарету, когда тишину прорезал звонок у дальней стены его блок-поста. Хотя он работал сигнальщиком уже более восьми лет, неожиданный предупредительный сигнал всегда заставлял его вздрагивать. Машинально он взглянул на стрелки своих часов. «Хм, что-то поезд идет раньше положенного», — подумал он. Он должен быть в 12.18. Вообще-то, товарные составы чаще всего проходили раньше или по графику. Уж если какие поезда и опаздывали, так это пассажирские, и это значительно затрудняло его работу. Он заставил себя подняться со старого кресла и, подобрав по пути большую белую тряпку, прошел туда, где медью блестели ручки, расположенные аккуратным рядком. Выбрав соответствующий рычаг, он обернул тряпку вокруг ручки и рывком опытного человека переместил его в требуемое положение. Сделав все это, он нажал кнопку сигнала, чтобы предупредить соседний блок-пост, а затем, записав время звонка в вахтенном журнале, вернулся на прежнее место. «Теперь уже на добрых полчаса», — подумал он про себя, зная, что следующий поезд должен проходить только в 12.45.

Джордж расположился поудобнее и взял из пепельницы незажженную сигарету. И вскоре кольца голубого табачного дыма закружились в воздухе, который и без того был тяжел от запаха керосина в двух больших ярких лампах.

Довольный и успокоенный, Джордж выбрал из стопки на полу один из цветных иллюстрированных журналов. Джордж очень гордился своей коллекцией, так как во всех журналах были фотографии хорошеньких девушек. Он очень скоро понял, что между проходящими поездами бывают большие интервалы и если разглядывать цветные картинки обнаженных девиц, это поможет убить время. Тем не менее, когда Джордж с вожделением уставился на фото пышногрудой блондинки, выходящей из морской воды, он не мог не сравнить ее с Вероникой, своей женой. Возможно, Вероника была не столь хорошо сложена, как эта нимфа, но она была не менее соблазнительной, и волосы у нее были такие же светлые. И эта девушка улыбалась ему, чего не скажешь о Веронике. Это очень беспокоило Джорджа. Он понимал, что они с женой отдалились друг от друга за последние годы. Он все еще глубоко любил Веронику, но, казалось, у него никогда не было настоящей возможности продемонстрировать ей это. Он очень часто работал в ночную смену. Когда по утрам он, усталый, возвращался домой, Вероника уже поднималась с постели и начинала заниматься домашними делами. Единственное время, которое он действительно мог провести с ней, было от четырех до девяти часов вечера. Но она, казалось, всегда была чем-то занята, и ей не хватало времени для Джорджа. Когда он пытался обнять ее, а она в это время обязательно делала что-нибудь по дому, то в ответ слышал: «О Джордж, как, по-твоему, я должна это делать, если ты мне мешаешь?» Или: «Джордж, прекрати, пора уже остепениться». Больше он не делал попыток, окружил себя фотографиями хорошеньких мисс, которые всегда ему приветливо улыбались и никогда не сердились, что он им мешает или ему пора остепениться.

Неожиданно Джордж опять вздрогнул. На сей раз тишину нарушил не предупредительный сигнал, а телефонный звонок. Он закрыл журнал с фотографиями и положил его на место, в ту же стопку. «Что бы это могло быть?» — подумал он, протягивая руку к телефонному аппарату.

— Джордж Уигз, блок-пост 172, слушает.

— Привет, Джордж. Это Гарри. — Голос его шефа потрескивал в трубке. — Я хочу сообщить тебе, что у нас крушение. Вот такая чертовская неприятность. Товарный. Слава Богу, что не пассажирский, хоть раненых нет.

— Ах ты, Боже мой, — прервал его Джордж, — как же это…

— Извини, Джордж. Сейчас некогда вдаваться в подробности. Слишком много дел. Я только хотел тебе сказать, что ты, пожалуй, на сегодня свободен. Я надеюсь, к завтрашнему утру все расчистим. Ну, доброй ночи.

Раздался резкий щелчок, и все стихло. Джордж медленно опустил телефонную трубку на место. Ну что, на сегодня все. Он вынул часы. Было 12.35. Чем скорее он соберется, тем скорее будет дома. Еще до часа ночи. Он сложил журналы стопкой и убрал их в шкаф. Затем, надев пальто, погасил огонь в обеих керосиновых лампах, закрыл на замок дверь блок-поста и застучал башмаками по деревянным ступеням лестницы.

Все вокруг было окутано жемчужным светом полной луны, когда он шел домой. Так как из-за аварии движение поездов прекратилось, он решил пойти коротким путем через туннель Дингл. Он быстро шел по путям, шагая прямо по шпалам, пока, наконец, не оказался у темного, похожего на пещеру, входа в туннель. Он вошел в него и сразу же окунулся в темноту ночи. Несмотря на это, он шагал очень уверенно, так как путь ему был хорошо знаком, ведь он ходил им не раз. Приобретенный опыт давал ему возможность ступать точно по шпалам, хотя он и не видел их в кромешной тьме. Эхо разносилось по туннелю вместе со звуком коротких всплесков, когда капли с потолка падали в лужи застоявшейся воды. Пока он шел, его сопровождали скребущиеся звуки и легкое шуршание крысиных лап, когда те шныряли вокруг в поисках пищи. Тут и там был слышен звук раздираемой бумаги, когда маленькие острые зубки рвали ее на части, добывая объедки, выброшенные из проходящего поезда. Время от времени ему приходилось прогонять их прямо из-под ног, и они улепетывали, семеня лапками по шпалам. Но вот наконец туннель закончился, и он вышел на тропинку, залитую прозрачным лунным сиянием.

Часы на церковной башне пробили час ночи, когда он повернул на свою улицу. Он думал о том, как поведет себя Вероника, когда он окажется рядом с ней в постели. Пожалуй, она уже легла спать. Он тихонько поднимется в спальню, разденется и нежно ее поцелует. Она проснется, он будет целовать ее, и они будут блаженно счастливы. Он ускорил шаг, рисуя в своем воображении эту сцену. Он действительно очень сильно любил свою Веронику.

Он тихонько открыл калитку и так же тихо закрыл ее за собой. И тут, к своему изумлению, заметил на дорожке темный корпус мотоцикла, прислоненного к стене дома. Он посмотрел на номерной знак и узнал мотоцикл своего лучшего друга Стивена Холлинза. Какого черта он тут делает в такое время? Озадаченный, он подошел к задней двери дома и осторожно вставил ключ в замок. Он тихонько открыл, а потом закрыл дверь и сел на пол, чтобы разуться. Он слышал только свое тяжелое дыхание после быстрой ходьбы.

В доме было темно и тихо, но он мог пройти в спальню и с закрытыми глазами. Он молча поднялся по лестнице и на цыпочках пошел по проходу к двери в спальню. Не успел он дойти до двери, как тело его будто сковало — из комнаты доносились голоса. «Поцелуй меня еще, Стив. О, дорогой, поцелуй меня». Это был голос Вероники. И благодарное мужское бормотание: «Люблю тебя, люблю тебя».

Джордж был потрясен. Он подкрался к двери. Она была полуоткрыта, и он мог видеть большое зеркало у туалетного столика жены. В комнате, освещенной бледным светом луны, он увидел отраженные в зеркале обнаженные тела его жены и Стивена Холлинза. Тело Вероники было похоже на белую мраморную статую, а смугловатое тело Стивена было несколько в тени. Но Джордж ясно видел, как головы их сомкнулись в страстном поцелуе. Темная рука Стивена ласкала белое в лунном свете тело Вероники. Джордж был заворожен темной рукой Стивена; он следил за каждым ее движением, и чем страстнее она ласкала Веронику, тем сильнее он ее ненавидел. Джордж знал, что, если он постоит вот так еще немного, он не выдержит и убьет их обоих. Но мгновенная смерть слишком легка для них. Они должны помучиться за его страдания. Так оно и будет. Он покинул дом так же молча, как и пришел, и вернулся на свой блок-пост, чтобы провести там ночь. С каждым шагом план его прояснялся, и когда он оказался на месте, он уже улыбался.

Джордж вернулся домой в свое обычное время и старался вести себя так, чтобы не вызывать подозрений. Как всегда, он лег спать и проснулся в 15.30, когда Вероника позвала его обедать. После обеда он ушел, чтобы купить пилюли, которые доктор ему прописал в качестве снотворного, потом приготовил сэндвичи. В семь часов он сказал Веронике, что забегал к Стивену. При этом он внимательно наблюдал за выражением ее лица, но кроме того, что она избегала смотреть ему прямо в глаза, она держалась очень хорошо.

— Зачем тебе понадобился Стивен? — спросила она, делая вид, что ищет что-то в ящике стола.

— О, я только хотел попросить его привезти тебя на блок-пост сегодня вечером, в 10.30, — ответил он небрежно.

Впервые с тех пор, как было произнесено имя Стивена, Вероника посмотрела на него.

— Какого черта мне понадобился этот твой дурацкий блок-пост? — с сарказмом спросила она.

— А вот это сюрприз, дорогая, — сказал он, улыбаясь ей. Пока не могу сказать, но я знаю, ты будешь счастлива.

Вероника ничего на это не ответила, но вид у нее был изрядно озадаченный.

— Так ты придешь, дорогая? — повторил он.

— А что сказал Стивен? — осторожно выпытывала она.

— Он сказал, что с удовольствием с тобой приедет, — ответил Джордж.

— Ну хорошо. Только в таком случае запомни, я не собираюсь торчать там долго. Так что не трать время попусту и не строй никаких планов.

— Ну разве стал бы я приглашать тебя просто так, по пустякам, дорогая. Ты же меня знаешь, — успокоительно произнес Джордж.

Вероника проворчала что-то в ответ и продолжала заниматься своими делами.

В тот вечер, когда началась смена, Джордж не стал, как обычно, открывать шкаф со своими любимыми журналами. Вместо этого он достал три фарфоровые чашки, и налил в них немного молока. Потом взял несколько таблеток из маленькой, темного стекла, бутылочки и опустил их в две чашки. Он разжег примус и поставил чайник на огонь. Когда Вероника и Стивен появились в дверях блок-поста, он как раз наливал кипяток в заварочный чайник.

— А, вот и вы, — бодро сказал он, — как раз вовремя, на чашку чая.

Вероника и Стивен молча сели, а Джордж суетился, бегал вокруг, стараясь, чтобы они чувствовали себя как дома.

— Позвольте за вами поухаживать, — рассмеялся он, разливая по чашкам чай, от которого поднимался пар.

— Берите сахар. — Он подвинул баночку с сахаром поближе к ним. — Вот так, чашки с ручками — для гостей, а без ручки для меня.

— Послушай, Джордж, мы не для того проделали весь путь в столь поздний час, чтобы гонять с тобой чаи, — в глазах Вероники вспыхнул огонек, когда она говорила. — Ты сказал, что у тебя…

— Терпение, моя дорогая, — прервал ее Джордж, — всему свое время. Отдохните, хлебните чайку, чувствуйте себя свободно.

Вероника и Стивен обменялись мимолетными взглядами, потом откинулись на спинки кресел с чашками в руках. Пока они пили, Джордж делал вид, что слишком занят и ему некогда разговаривать. Он сновал туда-сюда по комнате, заглядывал в вахтенный журнал, как будто проверял что-то. Наконец он сел и присоединился к чаепитию.

— А теперь, — сказал он, — я сообщу вам свою новость. Мне предложили новую работу на севере Англии. — Он выдержал паузу и понаблюдал за реакцией жены и ее любовника. — У нас будет собственный домик, так что больше мы не увидим Стивена. Вот я и подумал, было бы неплохо устроить прощальную вечеринку.

Он смотрел на них, сияя улыбкой. Вероника была ошеломлена. Она уставилась на Стивена, не зная, что и сказать.

— Почему же никто не радуется и не поздравляет меня, а? — спросил Джордж с улыбкой.

Вероника и Стивен были на грани отчаяния. Им было не до поздравлений.

— Ну дорогая, — продолжал Джордж, — со стороны можно подумать, что тебя это совсем не радует. Ты уверена, что тебе не хотелось бы остаться со Стивеном? Я могу поехать один, если ты хочешь.

Он ждал ее ответа. Казалось, Вероника плохо соображает. Она подперла голову рукой, в глазах ее была усталость.

— Я не хочу ехать на… на… на…

Больше она ничего не могла сказать. Голова ее тяжело откинулась на спинку кресла.

— Вероника, что с тобой? — спросил Стивен, вскочив на ноги и склонившись над ней. Он как будто потерял равновесие, опрокинулся и упал навзничь, стукнувшись головой с размаху, да так и остался лежать на полу.

Джордж широко улыбался.

— Да, я знаю, вам хочется быть вместе. И я вам это устрою.

Он подошел к шкафу, вытащил оттуда моток проволоки и фонарь. Он положил все это на стол и начал раздевать жену.

Стивен почувствовал, как в лицо ему плеснули холодной водой, и открыл глаза. Он лежал в железнодорожном туннеле, а Джордж Уигз стоял над ним с фонарем. Лежать ему было неловко и холодно, и он попытался встать.

— Извини, Стивен, старина, но боюсь, ты уже не сможешь встать. Видишь ли, я привязал тебя проволокой.

Стивен с трудом повернул голову и увидел, что запястья и щиколотки его были перетянуты проволокой так, что руки и ноги оказались распластанными поперек рельсов.

— Да, дружище, — продолжал Джордж, довольный, что Стивен оценил свое положение, — когда пройдет поезд, он перережет тебе ноги повыше щиколоток и руки почти до локтей.

— Ты безумец, — закричал Стивен, — ты не можешь этого сделать! Ну-ка освободи меня! Развяжи сейчас же, ты слышишь?

— Да, я слышу, Стивен, но так я больше уверен, что твои грязные лапы не будут больше касаться моей жены, — усмехнулся Джордж. — Здорово придумано, как ты считаешь, Стивен? И если ты изловчишься, то сможешь увидеть, что ноги Вероники привязаны к твоим. Она в таком же положении, что и ты.

Стивен вытянул шею, чтобы как следует все разглядеть. Взгляд его скользнул по обнаженному телу вниз, к ногам, и он увидел распластанное обнаженное тело Вероники.

Вот каким, оказывается, был план — поезд проедет сразу по обоим, отрежет руки и ноги, и смерть их будет медленной и мучительной. Устав от напряжения, он уронил голову.

— Пожалуйста, послушай, Джордж. Я сделаю все, что ты скажешь, только…

— Извини, старина, — сказал Джордж, — ты напрасно тратишь время. Мне пора идти, вот только надо привести в чувство Веронику, а потом я оставлю вас наедине.

Сказав это, он плеснул водой в лицо Вероники, подождал, пока она не откроет глаза.

— Прощай, Вероника, — произнес он. — Надеюсь, что ближайшие десять минут осчастливят тебя и твоего любовника.

Он поднял фонарь и пошел обратно, по направлению к своему посту.

При слабом свете луны, который едва доходил до них от входа в туннель, Вероника крутила головой, пытаясь увидеть и понять происшедшее. На Стивена обрушился неудержимый поток вопросов, и когда она услышала ответы, то закричала изо всех сил, требуя, чтобы Джордж немедленно вернулся и освободил ее. Но Джордж не вернулся. Он был занят разведением костра, чтобы сжечь две охапки одежды позади блок-поста. Даже сквозь ее пронзительный вопль Стивен слышал отдаленное громыхание приближающегося состава. Он дергал изо всех сил руками и ногами, но проволока только глубже врезалась в тело. Он поднял голову и увидел вспыхнувшие передние огни поезда, направляющегося прямо на них. Рельсы задрожали под их руками и ногами, и безумный вопль Вероники смешался с грохотом проходящих вагонов. Он прижал голову, закрыл глаза и почувствовал, как напряглось его тело в ожидании страшной развязки.

Казалось, два докрасна раскаленных ножа полоснули по его ногам, а потом рукам. А вокруг — грохот, невообразимый грохот, обрушившийся на него. Потом все стихло. Он почувствовал жгучую боль в руках и ногах. Он с трудом приподнял веки и посмотрел на ужасающие дергающиеся обрубки вместо рук. Он неуклюже оперся на левый локоть и увидел, что по обеим сторонам рельсов были разбросаны безжизненные части рук и ног. Вероника громко стонала, потом, опомнившись, вновь начала истошно кричать, увидев свое изуродованное тело. Стивен знал, что они оба истекают кровью, но он также сознавал, что это может длиться мучительно долго, пока наконец не придет смерть.

Вероника была вне себя, она ругала Джорджа всякими словами в промежутках между приступами дикой боли, посылала ему проклятья. Стивен понял, что у них только один выход. Превозмогая сильную боль, помогая себе кровоточащими обрубками рук и ног, он добрался до Вероники. Остатками рук он обхватил ее за шею, подтянул голову и положил на липкие от крови рельсы. Потом он так же положил и свою голову и следил, чтобы она не скатилась вниз. Он надеялся, что ждать следующего поезда придется не слишком долго и, когда он пронесется по рельсам, смерть наступит мгновенно.

Пока они ждали, лежа в теплой луже, их внимание было отвлечено длинными темными тенями, скребущимися около них и медленно подбирающимися ближе. Неожиданно Вероника закричала, когда большая жирная крыса начала грызть ее отрезанную ступню, лежащую на расстоянии ярда от ее лица. Другие крысы окружили их и с жадностью набросились на отрезанные части туловища.

Стивен пытался успокоить Веронику, но она к этому времени уже была в бреду. Неожиданно она начала жаловаться на усиливающуюся боль в ноге. Стивен ничего не мог придумать ей в утешение. Но когда он посмотрел вниз на ее ноги, к своему ужасу он увидел, как две большие черные крысы рвали на куски оставшиеся части ног. Он приподнял свой правый обрубок, чтобы отпугнуть их, и они поспешно спрятались в тень.

Потом он почувствовал, что рельсы задрожали, и понял, что скоро наступит освобождение. Он еще раз взглянул, не сползла ли ее голова с рельса, потом закрыл глаза. Он ощутил, Как напряглось и приникло к нему ее тело, ощутил ее упругие груди, потом яркий белый свет ослепил его и — полная тьма накрыла их.


(Перевод А.Сыровой)

Фрэнк Куинтон МЕСТЬ

Днем было совсем тяжело — он гулял по пирсу, оставшись наедине со своими воспоминаниями. Хорошо еще, что гуляющая праздная толпа не знала его, это давало возможность несколько расслабиться. Но и вечер в летнем театре не принес желанного облегчения, скорее, наоборот.

Бернард в задумчивости уставился на проход, который вел к сцене из его гримерной; он напоминал последний путь приговоренного к эшафоту. Не стоит делать из этого трагедии. Откуда такие мрачные мысли?

Смахнув нитку с брюк, он поправил жилет и направился к сцене, подтянутый и элегантный.

Он почувствовал на себе решительный, пристальный взгляд швейцара из глубины коридора. В верхнюю дверь подул свежий ветерок. Потом Бернард повернул налево и оказался сразу за кулисами.

С ярко освещенной сцены ему озорно подмигнула Барбара Джонсон. В спектакле она играла роль его дочери и только что появилась на сцене.

Он быстро и незаметно сжал ее руку и повернулся лицом к публике.

— Ричард, где ты? Ричард, дорогой, ты здесь? — услышал он реплику актрисы, исполняющей роль его жены.

— Иду, дорогая, — он выбежал вперед и замер в ожидании аплодисментов.

Он открыл рот, чтобы произнести свою реплику, и вдруг все слова выскочили у него из головы.

Он был здесь! Как ему и сказали, начавший лысеть мужчина. Он сидел в первом ряду, он являлся мэром этого города.

Но никто из труппы не знал, что это был его брат Пол.

Кое-как Бернарду удалось доиграть до конца спектакля, и даже трижды он выходил на аплодисменты.

Узнал ли его Пол?

Возможно, нет, ведь он изменился с тех пор, да и сценическое имя у него теперь было другое — Говард Бут — уже много лет. Он взял его после турне по Австралии.

По пути в гримерную он переговорил с Гарольдом Хитченом, импресарио, о новой, очень модной и остроумной пьесе, которую они собирались поставить.

— Мне бы не хотелось встречаться сегодня с мэром. Пожалуйста, не приглашайте его милость за кулисы, — закончил Говард свой разговор с Гарольдом.

Хитчен рассвирепел.

— В таком городе, как этот, не стоит так себя вести. Нельзя быть таким необщительным, — резко произнес он. — Побыть в одной компании с мэром! Да это только послужит добрым знаком и привлечет на наши спектакли большее количество горожан. Во всяком случае, и ты расслабишься, отдохнешь немного. Кстати, мэр, кажется, уже покинул театр.

«Вот это замечательно, — подумал Бернард, входя в гримерную, — не так уж часто мне везет».

Он устроился в позолоченном кресле в углу комнаты. Голова его затуманилась — возможно даже, у него начинался жар, — и он закрыл глаза.

— Дорогой, можно к тебе? — В дверь сначала постучала, а затем просунула голову Барбара. — Ты не забыл, что сегодня вечером нас пригласили на ужин?

— О нет, извини меня, моя дорогая, только не это.

— А что такое? Почему? Куда ты собрался? — надула она губы.

Он пытался казаться легкомысленным.

— Прогуляться по пирсу, — сказал он первое, что пришло в голову. Она, посмотрела на него — в ее глазах застыл вопрос.

— Только не сегодня, любимая, — повторил он.

— Ну что ж, ладно. Пока, папочка, — и она убежала.

— Папочка? — Да, годы летят. Он на двенадцать лет старее, чем в тот далекий апрель, когда он покорил сердце Эллы, хорошенькой жены своего брата.

Но это продолжалось недолго: Элла увлекалась многими мужчинами. Слишком многими. Кого она целует теперь? Конечно, не Пола; она к нему так и не вернулась. У нее бы не хватило мужества.

В дверь легонько постучали.

— Войдите.

— Добрый вечер, Бернард, — сказал Пол.

Бернард вздрогнул от неожиданности и напрягся, как струна.

Цепочка мэра с эмалевыми вставками отливала золотом на шее Пола. Он выглядел безупречно. Взгляд его был тверд. От него веяло спокойствием.

Бернард поднялся и протянул дрожащую руку.

— Давненько мы не виделись, — сказал он.

Пол крепко пожал ему руку. Он внимательно посмотрел в глаза брату.

— Я вижу, ты не очень изменился, — сказал он. — Все такие же прекрасные волосы, чудесные зубы.

— Ну, теперь я с бородой, — ответил Бернард, натянуто улыбаясь.

— О да. Это, надо полагать, твоя профессиональная маскировка. Такую бороду обычно носят, когда хотят выдать себя за кого-то другого.

— А у тебя цепочка мэра. Я думал, что ее носят в особых случаях?

— А это и есть особый случай. Братья встречаются после двенадцати лет разлуки.

Бернард согласно кивнул.

— Не пойти ли нам в «Альбион» выпить за нашу встречу?

— Нам это не совсем подходит. У меня идея получше. Почему бы тебе не побыть моим гостем? Дома тебя ожидает прекрасная еда, специально по этому случаю приготовленная.

Голодный желудок Бернарда был в восторге от такого предложения. У его брата была слабость — приготовить какое-нибудь отменное блюдо. Надо сказать, ему это здорово удавалось. Забавно, мужчины с пышной шевелюрой имеют прекрасный аппетит, а облысевшие замечательно готовят.

Однако что-то его смущало. Он колебался.

Он был той же плоти и крови, что и человек, стоящий рядом с ним, и не мог поверить, чтобы такая гордая натура так легко могла простить того, кто украл у него жену. Если, конечно, ему самому не хотелось от нее избавиться!

Вот это вполне могло служить объяснением.

Они остановились у большого, специального выпуска «ролса», ожидающего у входа в фойе. Все как-то неожиданно быстро решилось само собой.

Водитель распахнул дверцу перед мэром, и его милость пригласил Бернарда занять переднее место.

— Джордж, домой, пожалуйста, — приказал он.

Пол погрузился в пышное мягкое сиденье с широким подлокотником. Он обожал роскошь.

Чуть слышно по радио звучала оркестровая музыка. Мэр предложил артисту небольшую, но дорогую сигару.

Неожиданно для самого себя, Бернард поддался искушению.

Он сидел в роскошном автомобиле, великолепные фары которого излучают мощный сияющий свет на живую изгородь вдоль дороги. Машина мчит его к вкусному обеду в большом комфортном особняке. Можно откинуться назад и насладиться движением.

Правда, у него был один вопрос, который ему очень хотелось задать, но он не осмеливался — остался ли в глубине сада тот уютный бассейн? Или Пол засыпал его, чтобы предать забвению тот случай, когда он неожиданно вернулся из Лондона и застал Эллу и Бернарда купающимися в бассейне обнаженными?

Пол снял цепочку, спрятал медальоны в отделанный бархатом футляр и убрал его в карман.

— Ну и ну! Вечер очень душный, — произнес он. — Не искупаться ли нам в бассейне перед обедом?

Бернард смущенно поежился.

— В бассейне? — спросил он.

— А где же еще? — улыбнулся Пол. — Я в нем многое изменил с тех пор, как ты видел его в последний раз. Современный кафель, скрытое освещение — славный такой бассейн.

Автомобиль плавно подкатил к извилистой подъездной аллее и остановился перед домом эпохи короля Георга.

Дом был освещен изнутри, и сквозь высокие окна Бернард увидел старинную, восемнадцатого века, лестницу, спускающуюся вниз с четвертого этажа.

Ее украшенная завитками металлическая балюстрада была декорирована листьями стелющегося растения и выходила в простор холла с полом, покрытым белым мрамором.

Холл был освещен мавританской лампой, отбрасывающей таинственные тени на античную статую.

Пол вынул из кармана большой ключ от входной двери, и Бернард изумленно на него уставился.

— У тебя нет слуг?

— Мэри, повар-экономка, уехала на уикэнд, а та, что приходит днем, заканчивает в пять часов.

Бернард покрылся испариной.

И вдруг он услышал неумолчное, безутешное стрекотание кузнечиков, доносящееся отовсюду. Ему казалось, с каждой травинки, с каждого цветка, с каждой ветки дерева они говорили ему «не-делай-этого, не-делай-этого, не-делай-этого», когда он входил в дом.

Пол включил свет, и гостиная наполнилась розоватым светом. Он подошел к бару.

— Хочешь выпить?

Бернард кивнул.

Его приводили в смущение и замешательство воспоминания об этой великолепной лестнице, которая приглашала их в дом.

Если бы она могла ожить, она бы наполнилась громким пронзительным смехом, смехом неверной жены, за которой он гнался вверх по этой лестнице в пустую спальню.

Но она милосердно молчала.

Пол поднес бутылку к свету и внимательно посмотрел на этикетку.

— Это тебе понравится, — сказал он. — Калифорнийское, Пино Нуар, производство 1965 года. Я раздобыл его во время своей деловой поездки в Лос-Анджелес. Королевское вино.

Потом протянул бокал Бернарду.

— После купания выпьешь еще, если захочешь, — сказал он, ставя бутылку на место.

— А ты разве не выпьешь?

— Конечно, выпью. Я люблю джин с тоником. — Пол налил себе понемногу того и другого.

Он улыбнулся.

— Я вспоминаю, как ты однажды сказал, что джин с тоником это не напиток.

Они чокнулись.

— Я думаю, что ты можешь назвать меня не муж, — добавил он.

Вот оно! Первое упоминание о прелюбодеянии. И сказано оно было как бы между прочим, так что даже несколько приободрило Бернарда, когда он заговорил.

— Я хотел бы объяснить тебе…

Пол прервал его, махнув рукой.

— Не будем трогать прошлое, — сказал он.

Бернард закрыл глаза и кивнул в знак согласия. С точки зрения лотки это было неправдоподобно, но, возможно, вполне понятно.

Какое это было чертовски замечательное вино!

Пол отозвался на похвалу брата. Может быть, слегка перестоявшее. Но вряд ли в целом мире можно найти человека, любящего и ценящего удовольствия так, как Бернард.

Он глубоко восхищался хорошей едой, хорошей музыкой и, конечно, только хорошенькими женщинами. Сверхчувствителен к боли, любви, критике.

Столь высокие оценки заслуживали многого.

Хозяин оживленно потирал ладони.

— Ну, а теперь искупаемся. Плавки, полотенце и тапочки для купания ты найдешь в ящике шкафа в комнате для гостей. Поторапливайся, нас ждет угощение.

Бернард взглянул на него.

— Стручковый красный перец с жареным цыпленком?

Пол поднял руку в знак возражения.

— Не беспокойся, я знаю все, что ты любишь. Мне известны твои вкусы.

И вновь Бернард окунулся в воспоминания, когда поднимался по лестнице. Как будто она нашептывала что-то. Теплое, нежное, светлое…

Он поднялся и пошел по коридору с дубовым паркетом в комнату для гостей; сердце его учащенно забилось, когда он проходил мимо двери в спальню справа по коридору.

Затем он вошел в комнату и сразу стал искать зеркало. Привычка актера, которую он приобрел за время многолетней работы в театре. В алькове он увидел высокое зеркало на ножках и свое собственное отражение в нем. Это был человек сомневающийся, находящийся в нерешительности, мало того, не знающий ничего об истинных намерениях хозяина дома.

Но настроение его снова поднялось, когда он стал раздеваться, любуясь собой: довольно тонкой талией, подтянутой и стройной фигурой. Совсем неплохо для сорока восьми лет!

Плавки были какого-то резкого красного цвета, но ничего, сойдут. Он бы не отказался от купальной шапочки, чтобы не замочить свои прекрасные волосы. Но как-то неудобно было перед Полом, совсем облысевшим.

Он надел плавки и достал из большого нижнего ящика шкафа свернутое полотенце. Что-то выскользнуло из полотенца и упало к его ногам. Это был старый флакончик из-под духов необычной формы. Тот самый, который он покупал для Эллы в подарок на рождество в 1955 году, за год до ее разрыва с Полом.

Он отвинтил пробку треугольной бутылочки и поднес его к носу.

Запаха никакого не было. Совершенно. Никакого напоминания о ней…

Ему стало как-то не по себе. Почему этот флакон оказался здесь, в полотенце, приготовленном для гостей?

Он спускался вниз, с каждым шагом все медленнее, все больше тревожась.

Пол ожидал его в саду, отлого спускающемся к бассейну.

— Как ты долго! — сказал он. — Посостязаемся в бассейне!

Вызов заставил Бернарда сделать все, что было в его силах. Надо было бы уступить хозяину и дать ему победить, но тщеславие взяло в нем верх, и он бросился к воде.

Подбежав к трамплину, он подпрыгнул в воздухе. Великолепный прыжок!

Слишком поздно он почувствовал странный запах.

В следующую секунду он уже коснулся поверхности и нырнул головой в жидкость.

Она охватила его мертвой хваткой, с парализующей жестокостью, всего целиком, с головы до пят.

Он почувствовал это всей своей нежной, очень чувствительной кожей. Как будто тысячи огненных хлыстов бичевали его, безжалостно рассекая тело.

Затем он пронзительно вскрикнул. То, что он ощущал, было настоящей пыткой. Это было дыхание смерти. Кислота разрушала волосы, сжигала и ослепляла.

Дополняя невыразимые по своей жестокости мучения, она проникла ему в рот, подавив его крики и вызывая удушье.

Разрушая все на своем пути, она хлынула в горло, легкие и пищевод.

Казалось, каждая секунда длится вечность, но в действительности смерть эта была более быстрой, почти мгновенной. За ней последовала тишина — тишина, во время которой кислота продолжала изъедать тело, пока оно медленно опускалось на дно.

С лужайки донесся довольный смех.

Из халата, переброшенного через плечо, Пол достал сигару, нащупал в кармане спички, не отрывая глаз от этой жуткой картины. Он зажег сигару, выпустил облачко ароматного дыма, чтобы не чувствовать испарений из бассейна.

Внезапно до него дошло, что давно трезвонит телефон, и он поспешил к дому.

— Алло, — бросил он в трубку.

— Пол! — сердито рявкнул на него Бриг. — Наконец-то я тебя нашел! Ты считаешь себя предприимчивым? Какого черта ты делаешь с кислотой? Где последняя поставка? Сегодня днем мне пришлось закрыть завод по восстановлению электрических аккумуляторов, потому что нет сырья. Не могу же я работать со старыми химическими препаратами. Ты знаешь об этом.

— Мой дорогой старина Джек, — сказал Пол извиняющимся тоном, — я позабочусь, чтобы завтра тебе все доставили. Извини за задержку, просто у меня не было для этого оплетенных бутылей. Видишь ли, — и он посмотрел в окно на бассейн еще раз, — у меня была срочная работа.

— Срочная работа! Ты меня удивляешь. Думаешь ли ты когда-нибудь о делах своего старого клиента!

— Конечно, конечно. Я все помню.

Положив трубку, Пол добавил, уже для себя: «И я никогда не переставал думать о том, что сейчас сделал…»


(Перевод А.Сыровой)

Рэймонд Уильямс


ГРОБОВЩИКИ

Длинные белые костлявые пальцы Сэмюеля Пила аккуратно вставили блестящий медный шуруп в маленькое отверстие. Поддерживая шуруп левой рукой, он принялся ввинчивать его на место отверткой, издавая при каждом новом повороте резкий, хриплый звук человека, страдающего одышкой. Затем, отступив немного назад, он осмотрел свою работу. Большая медная ручка была точно на месте, по прямой линии с другими, на тщательно оструганном дереве гроба. Он обхватил тускло блестевшую ручку своими тощими пальцами и попытался потрясти ее, но шурупы держали крепко. Удовлетворенный, он промычал что-то про себя. Это была последняя ручка. Теперь все, что оставалось сделать — это прибить квадратную медную пластинку с фамилией на крышку гроба, и на сегодня все будет закончено. Он взял пластинку со своего стола и пробежал надпись:

«ДЖОН УИЛЬЯМС ЭДМУНДС.

Родился в 1786 году. Умер в 1839 году».

Каждая буква и цифра была четкой и красивой по оформлению.

«Да, — подумал он про себя, — неплохо я поработал, только жаль, что они не захотели написать, например, „возраст 53 года“ или „доктор медицины“, тогда бы я получил за свои старания значительно больше». Его мысли были прерваны стуком деревянного молотка по рукоятке стамески. Он повернулся и посмотрел на своего компаньона, работающего за столом, заваленным деревянными стружками и опилками.

Томас Картер выглядел прямо-таки гигантом, скорее похожим на кузнеца, чем на плотника. Огромная фигура склонилась над крышкой гроба, лежащей перед ним на столе. Мускулы его крупных рук вздувались, когда он орудовал стамеской. Гробы у Томаса всегда получались замечательные, но этот был самым лучшим из тех, которые он когда-либо делал. А причина, по которой Томас превзошел себя, заключалась в том, что гроб предназначался дорогому доктору Эдмундсу — человеку, который выхаживал больную мать Томаса последние шесть ужасных лет ее жизни, когда она постепенно угасала у них на глазах. Доктору Эдмундсу, который всегда заботливо лечил раны Томаса, полученные им от соскочившей стамески или случайного удара топором. Всю свою благодарность и восхищение доктором Томас мог выразить тем, что сделал ему безупречный гроб, чтобы лежал он в нем спокойно, пока не наступит день Суда и не призовет его к себе Всевышний.

Сэмюель опять вернулся к медной пластинке и начал прикреплять ее шурупами, когда дверь мастерской распахнулась настежь, чтобы впустить мистера Клива Торнвуда, их хозяина.

— Как, еще не готово? — Его тонкий, визгливый тенорок наполнил комнату. — Вы знаете, что похороны завтра, а не в следующем месяце?

Он с важным, напыщенным видом прошелся по мастерской, приглядываясь к качеству их работы своими темными маленькими блестящими глазками.

— Хм, прекрасно, Томас, — сказал он, проводя опытной рукой по крышке гроба. — Ты еще не закончим, Сэмюель? — пронзительно закричал он.

— Ручки готовы, сейчас будет привинчена и пластинка, ответил Сэмюель и вновь взял в руки отвертку.

— Ну, хорошо, хорошо. Заканчивайте. Через час мы должны быть на месте.

С этими словами он удалился так же стремительно, как и появился, и вскоре они услышали под окнами цокот лошадиных копыт, когда их хозяин уехал на телеге.

Позднее вечером все трое катили по булыжной мостовой телегу с гробом. У дома доктора они молча сняли гроб и осторожно, но ловко, пронесли его по темному коридору в переднюю комнату, освещенную свечами. Вдова, как сообщила им ее сестра, была слишком убита горем, чтобы выйти к ним, но если что-нибудь нужно, то пусть подождут на кухне. Когда дверь за ней закрылась, они поставили гроб на два заранее приготовленных стула. Тело лежало, накрытое белой простыней.

— Ну, что ж, давайте приступим, — сказал Торнвуд, сбрасывая простыню. — Я поднимаю голову. Ты, Сэмюель, — ноги, а Томас возьмется в середине. Томас, ты меня слышишь? Бери в середине.

Томас медленно приблизился к ним с печальным видом. Его сильная челюсть дрожала от волнения, а большие темные глаза наполнились слезами. Доктор был одет в свой лучший черный костюм, золотые часы с цепочкой поблескивали на жилете. В резком контрасте с темной одеждой его сухая белая кожа, казалось, отражала свет свечей.

Осторожно они переложили его в гроб, тщательно расправили складки на одежде.

— Порядок, завинчивай крышку, Сэмюель. Я пошел в «Три колокольчика». Ты идешь со мной, Томас?

Но Томас не мог найти в себе ни сил, ни голоса для ответа. Он только покачал головой и продолжал стоять, не сводя глаз с доброго лица, которое когда-то улыбалось ему и так часто действовало успокаивающе, а теперь было таким бледным и безжизненным.

— Ну, ну, будет тебе, приди в себя. А ты как, Сэмюель?

— Как только закончу, сэр, сразу приду.

— Хорошо, тогда я закажу тебе кружку пива.

Он повернулся на своих тонких ногах и вышел, оставив их вдвоем у гроба. Но в то время, как Томас с обожанием смотрел на дорогое ему лицо, Сэмюель был занят тем, что рассматривал совсем другое. Его острый, наблюдательный взгляд уже отметил часы и цепочку и теперь упивался изумрудной зеленью большого камня, украшающего толстое золотое кольцо на левой руке доктора. Если бы только Томас ушел, он не преминул бы положить эти две драгоценных вещицы к себе в карман.

— Я все сделаю, Томас. Ты лучше иди, я вижу, как тебе тяжело, — лицемерно ворковал он.

Голос никак не возвращался к Томасу, поэтому он опять только покачал головой. Про себя Сэмюель ругал его, как мог. Он не мог расстаться ни с этим великолепным кольцом, ни с золотыми часами. И все-таки, если он не сможет овладеть ими сейчас, он непременно сделает это позже.

— Ну, хорошо, тогда я продолжу, — сказал он, поворачиваясь спиной к Томасу. Затем, вместо того, чтобы взять из кармана обычные длинные шурупы, он незаметно сунул руку в другой карман и достал заранее заготовленные короткие. Он накрыл гроб крышкой и начал ввинчивать маленькие шурупы в готовые отверстия. Потом с довольным видом покинул дом и направился к «Трем колокольчикам».

Хотя Сэмюель мечтал об этом каждую ночь, прошло почти два месяца после похорон доктора, пока на их маленький городок опустился густой и плотный туман. В полночь Сэмюель вышел из дома, тщательно укрыв лицо от тумана и спрятав под длинное черное пальто специальную лопату с короткой ручкой. В такие дни приходилось быть осторожным, так как на кладбище часто заглядывали патрульные, а Сэмюелю совсем не хотелось совать голову в петлю. Он воровато пробирался по влажным от тумана улицам, пока наконец не очутился у ограды кладбища. Туман был настолько плотным, что он мог рассмотреть что-либо перед собой не более, чем на расстоянии шага.

В конце концов он добрался до места — могилы доктора Джона Уильямса Эдмундса. Здесь он снял пальто, аккуратно повесил его на ограду, вынул из кармана свечу, зажег ее и взялся за лопату.

Довольно долго он копал желтую глинистую землю, пока лопата его не наткнулась на что-то твердое и задребезжала. Он довольно улыбнулся, тыльной стороной ладони вытер пот со лба и решил, что пора немного передохнуть. Он чувствовал, что хорошо поработал. Копать ему приходилось на ощупь, так как при таком тумане, сжимающем его плотным кольцом, свеча была практически бесполезна. И все-таки он быстро добрался до гроба. А теперь уже ничего не стоит взломать крышку благодаря тому, что он предусмотрительно ввернул короткие шурупы. Быстренько сунув в карман часы и кольцо, он выберется из этой противной скользкой ямы, забросает ее землей и пойдет домой. Он будет разглядывать свои «трофеи», восхищаясь ими.

Сэмюель счистил остатки земли с крышки гроба, затем втиснул лопату в щель между крышкой и гробом. Ловким и сноровистым движением, которое приобретается только годами практики, он рывком, с треском приподнял крышку, и шурупы покатились в разные стороны. Он наклонился и прощупал рукой туманную темноту. Пальцы наткнулись на мокрую скользкую кожу, и он понял, что это лицо. Пальцы поползли вниз, по ряду пуговиц на жилете, разбрасывая по пути крошечных извивающихся червячков. Холодная металлическая цепочка остановила его руку, и через секунду цепочка и часы уже покоились в его собственном кармане. Теперь надо снять кольцо, подумал он, и потянулся в сторону руки. Он коснулся мокрой кожи мертвеца, задев тем самым нечто змееподобное, выскользнувшее из-под пальцев. С мягким стуком оно шлепнулось на дно гроба.

А, вот оно — его пальцы приблизились к холодному кольцу и потянули за него, но тщетно. Он сжал пальцы доктора и понял, что они распухли. Проклиная мертвеца, он потянул его за руку, ухватил ее своей левой рукой, а палец с кольцом — правой, а затем резким движением начал толкать палец в разные стороны и одновременно вращать его. С хрустом кость переломилась, и после некоторых усилий Сэмюель оторвал палец от руки. Кольцо оказалось в кармане рядом с часами, а палец был заброшен обратно в гроб.

Он выпрямился, подтолкнув крышку ногой, положил ее на место, затем выбросил лопату из ямы на поверхность. Ухватился за края могилы и начал выкарабкиваться из нее. Густая, липкая грязь облепила его руки, забилась между пальцами, как будто хотела помешать ему выбраться. Но, в конце концов, подпрыгивая и отчаянно цепляясь за края, он сумел преодолеть и это. Затем он закопал могилу, собрал вещи и исчез в темно-густом тумане, который поглотил его.

Спустя неделю после своего ночного «подвига» пьяный Сэмюель веселился в «Трех колокольчиках». В действительности, он праздновал удачную продажу золотых часов и цепочки. У него была мысль продать и кольцо, но он передумал. Было в этом кольце что-то притягивающее и даже привораживающее. До сегодняшнего дня оно лежало у него дома, спрятанное вместе с часами. Продав часы, он примерил кольцо просто так, чтобы покрасоваться. Но оно крепко охватило его палец, так что он не смог его снять. Это само провидение, сказал он себе, кольцо предназначено ему.

— Эй, трактирщик! Мне еще, — выговорил он заплетающимся языком, поставив с грохотом высокую оловянную кружку с пивом прямо в пивную лужу.

Он тяжело навалился на крепкий деревянный прилавок, то приподнимая, то опуская брови, косясь на Сэлли, официантку, мутным взглядом, когда она принесла вновь наполненную пенящуюся кружку. Он как раз собрался выпить, когда заметил, что в таверну вошел Томас.

— Эй, там! Томас, мой приятель, что ты будешь пить?

Развернувшись своим громадным туловищем, Томас Картер направился к прилавку сквозь толпу, нетвердо стоящую на ногах.

— Пиво, — прогудел в ответ его низкий голос.

Вскоре оба они весело потягивали пиво, и даже Томас начал смеяться.

В течение всего вечера в то время, как взгляд Сэмюеля был прикован к плавным изгибам смуглых грудей Сэлли, склоняющейся над прилавком, счастливая улыбка постепенно сползала с уст Томаса. Его отяжелевшие веки непослушно опускались, но ясный взгляд был устремлен на нечто, что вспыхивало и ярко блестело зеленым светом на руке Сэмюеля. Он узнал кольцо. Сколько раз он смотрел на него, когда рука, носящая его, нежно перевязывала раны Томаса или подносила лекарство к губам его умирающей матери. Потом он оторвал взгляд от кольца и поднял его на Сэмюеля. Глаза его сузились, губы сжались в тонкую линию, но Томас подавил в себе гнев. Он решил подождать.

Когда подошло время закрытия, Сэмюель еле стоял на ногах. Пошатываясь и спотыкаясь, он вышел из таверны рука об руку с человеком в два раза выше себя ростом. Сэмюель смеялся и пел, но его спутник был молчалив.

— Ты что, Томас, мы пропустили поворот, ты пьян, как судья, — пьяно захихикал Сэмюель. Ему очень понравилось это сравнение.

— Нет, мы идем правильно, — голос Томаса был трезв. Он почти тащил на себе своего спутника по аллее.

— Нет! Нет! Нет! Послушай меня. Ты сомневаешься, Томас? — он опять развеселился. Но Томас уверенно продолжал свой путь, пока они не остановились у длинного низкого здания.

— Ты глупец, Томас, еще не время идти на работу. Это… но он замолк на полуслове, когда увидел недобрый взгляд, каким на него взирал Томас.

Громадный кулак опустился на него, и, прежде чем сумел увернуться, он почувствовал сильный удар в лицо. С глухим стуком он шмякнулся спиной о пол. Огромная рука сгребла его за волосы, и не успел он понять, что происходит, как ощутил еще один мощный удар, как будто в желудок ему всадили пушечное ядро. И вновь он рухнул оземь. Кто-то потянул его вверх за плечо, и он этому подчинился, как вдруг голова его резко дернулась от безжалостного сокрушительного удара, и он провалился в темноту прежде, чем опять упал.

Приходя в себя, как будто возвращаясь из темного туннеля, Сэмюель Пил прищурился от яркого света. Он чувствовал головокружение и тошноту, а лицо его горело от боли. Он ощутил резкий рывок на пальце, что заставило его вздрогнуть от боли. Глаза его от удивления раскрылись шире, когда он увидел, что Томас пытается стащить с его пальца сверкающее зеленое кольцо.

Сэмюель попробовал отдернуть руку, но ему не удалось даже пошевелить ей. Как будто запястья были парализованы. Потом он увидел, что они были зажаты двумя тисками на рабочем столе Томаса. Какого черта он тут делал? И почему его руки так крепко зажаты? Неужели Том сошел с ума? А, оно приглянулось Томасу, вот в чем дело. Ему понадобилось это кольцо. Но у Томаса не было на это права. Ведь это его кольцо, и он его не отдаст.

— Не трогай его, Томас, — невнятно произнес он кровоточащими губами. — Как бы то ни было, оно мое, оставь его в покое. Ты меня слышишь? Это мое кольцо!

Томас с шумом выдохнул воздух через широкие волосатые ноздри, продолжая свое дело.

— Я хочу домой, Томас. Отведи меня домой, — жалобно умолял Сэмюель.

Томас ничего не ответил, только взял деревянный молоток и снял с полки острую стамеску. Изумленный Сэмюель не мог поверить своим глазам, когда увидел, как острый край стамески оказался у его пальца с кольцом. Мелькнула темная тень поднимающегося молотка, он услышал хруст, и боль пронизала его насквозь. Вишневые капли крови тонкой струйкой стекали из обрубка на рабочий стол. От боли слезы брызнули у него из глаз, застучало в висках и ушах, и из горла вырвался визгливый крик. Тем временем Томас снял кольцо с отрубленного пальца, начисто вытер с него кровь и убрал в карман.

— Томас, Томас, — разносились по мастерской отчаянные вопли.

Но Томас казался невозмутимым. Он опять взял в руки инструменты. Еще один точный удар молотком и еще один палец отлетел от стола, оставляя за собой кровавый след. Молоток поднимался и опускался опять, и опять, и опять до тех пор, пока Сэмюель, не в состоянии вынести адскую боль, не потерял сознание.

Когда он постепенно пришел в себя, глаза ему уже не резал яркий свет.

Он очнулся от ужасного стука. Звук был такой, как будто землю сыпали на доски.

Еще и еще. Где он? Он начал ощупывать все руками и взвыл от боли, когда обрубки уперлись во что-то твердое. «А, черт, как здесь душно, — подумал он. — Где это я?» Глухие удары доносились все слабее и слабее, но знакомый запах свежевскопанной земли становился все сильнее. В следующий момент, когда он все понял, сердце его замерло.

Страшная мысль нахлынула мощной волной: его зарывают живьем. Томас совсем сошел с ума. Чтобы удостовериться в своих предположениях, он начал колотить руками, причиняя себе адскую боль. Он понял, что движения его ограничены. Двигаться он мог настолько, насколько позволяло пространство в гробу.

Сердце его бешено заколотилось, он слышал, как удары отдаются в узком пространстве. Он стучал по крышке гроба ненужными теперь обрубками, но напрасно. Он ничего не мог сделать. Звука сбрасываемой на могилу земли больше не было слышно. Единственные оставшиеся звуки — это ритмичные удары собственного сердца и утяжеленное дыхание. Воздух становился все более жарким и душным, а удары сердца и дыхание — все более частыми.

Он судорожно извивался до тех пор, пока не понял, что лучше не двигаться совсем. Он широко раскрыл рот, чтобы закричать, пытаясь защитить свои уши от этих монотонных ударов, но смог издать только жалкий булькающий звук. Конечно, Томас мог бы удовлетвориться тем, что отрубил ему все пальцы. Но он не пожелал даже оставить ему язык.


(Перевод А.Сыровой)

УБИЙЦА

Руфус Флэмбард вышел из-под прикрытия большого куста и украдкой перебежал к другому, стараясь остаться незамеченным. Он опустился на колени, постоял так некоторое время, вдыхая полной грудью аромат свежего ночного воздуха. Темные облака закрыли собой часть луны, но было достаточно светло, чтобы он мог разглядеть в промежутке между деревьями то, ради чего пришел сюда. Дом выглядел очень внушительно даже ночью. Это была большая постройка в нормандском стиле, но не из тех, напоминающих крепость, которые были так распространены в Англии в 1079 году. Многое изменилось через тринадцать лет, с тех пор, как герцог Нормандии Уильям короновался на английский престол. По всей стране нормандские лорды чувствовали себя полными хозяевами, построив каменные крепости.

Но он хорошо изучил этот дом и знал, что если его не оставит удача, он сможет тайно в него проникнуть, чтобы вонзить кинжал в злое сердце сэра Хьюберта Маршала. Он смахнул прилипшие к мокрому лбу темные волосы, вытер пот тыльной стороной ладони, заросшей волосами. Жизнь убийцы была полна опасностей. Если попытка не увенчается успехом, это означает смерть — как правило, медленную и мучительную. Но даже если удача сопутствует тебе, и ты достиг своей цели, смерть гарантируется тебе законом.

Но Руфус не был заурядным убийцей. В действительности это должно было случиться впервые в его жизни. Однако он не был наивным человеком. Все было предусмотрено — если план осуществится и ему удастся убить сэра Хьюберта, он становится новым лордом.

Его жадные темные глаза загорелись при мысли об обещании, данном ему Уильямом де Бургом, его господином и сюзереном. «Руфус, — сказал он. — Убей этого борова Маршала, и все, что принадлежит ему, станет твоим. Даже его жена Матильда». Сердце Руфуса радостно билось при этих словах, так как Матильда была редкой красавицей. «Ну, ну, парень, — продолжал Уильям де Бург, — не думай, будто я ничего не знаю. Ты забыл, что Матильда — моя сестра? Она поведала мне все секреты о ваших тайных встречах».

Крупные, щербатые зубы Руфуса сверкнули в темноте, когда он улыбнулся, вспомнив, как он склонил голову и покрылся краской смущения от таких слов. Его рука крепко сжала обвитую мягкой кожей рукоятку кинжала, висящего на поясе. Матильда, а также все земли и сокровища будут принадлежать ему, только ему, стоит только убить этого человека. Он решительно стиснул зубы. Награда была столь велика, что Руфусу не терпелось поскорее пустить в ход кинжал. Внезапно он рывком выхватил кинжал из-за пояса и начал в исступлении, раз за разом всаживать его глубоко в мокрую землю до тех пор, пока клинок не покрылся грязью. Изможденный, он повалился на спину, дрожащей рукой поднял кинжал и вытер клинок, оставляя на темно-голубой тунике грязные следы.

Он лежал, часто и тяжело дыша, тоскуя о Матильде. Он вспоминал, как смотрели на него ее большие серые глаза, как она поджимала губы, когда рассказывала о том, как грубо обращался с ней муж, как умоляла избавить ее от этого ужасного человека.

— Руфус, любовь моя, — бывала шептала она, — ты знаешь, как только ты убьешь Хьюберта, мой брат защитит тебя и позаботится, чтобы ты стал новым лордом поместья. Забудь о страхах, мой милый, подумай о том, какое счастье нас ожидает, когда все будет позади.

Она прижималась к нему своим мягким теплым телом и покрывала его губы страстными поцелуями. Они стояли, тесно прижавшись, возбужденно лаская друг друга, и Руфус в порыве чувства протянул руку к груди Матильды. Она резко отстранилась и сказала:

— Только когда ты убьешь его, я буду принадлежать тебе.

Руфус поднял кинжал и смотрел на него, погруженный в свои мысли. Нет, это не кинжал, думал он, а ключ, ключ, который откроет мне доступ к тому, о чем я мечтаю. Он с нетерпением вновь опустился на колени и стал всматриваться в темноту сквозь ветви кустарника. Ему не терпелось поскорее совершить задуманное. Чем быстрее смерть заберет Хьюберта, тем быстрее он займет свое место рядом с Матильдой. Но, — терпение, думал он, нужно быть крайне осторожным. Нужно подождать, пока ничего не подозревающий Хьюберт останется один, без телохранителей. Тогда и наступит его час, и он убьет его, и рука его не дрогнет.

Колеблющееся пламя свечей отбрасывало причудливые тени на темные стены просторного пиршественного зала. Длинный дубовый стол в центре ломился от яств. Огромные куски ветчины громоздились на широких подносах, жареная дичь, покрытая румяной корочкой, была расставлена вдоль всего стола. Рядом в глубоких блюдах лоснились от жира куски мяса. При свечах искрилось красное вино. Над ярко горящим неровным пламенем мальчик из кухонной прислуги медленно вращал вертел с тушей кабана, наблюдая за тем, как капли жира с шипением падали в огонь.

Но на душе у всех было неспокойно.

Слуги бросали тревожные взгляды на своего хозяина, восседающего во главе стола. На противоположном конце сидела Матильда, терпеливо ожидая разрешения приступить к церемонии. Хьюберт пристально смотрел на невысокого худощавого человека, единственного гостя за этим столом. Грубые черты этого несчастного существа вызывали жалость. Как можно быстрее он старался отложить ломтик от каждого соблазнительно вкусного блюда, стоящего перед ним на столе. Он клал его себе на тарелку и осторожно обнюхивал. Беря горячее сочное мясо тонкими жирными пальцами, он откусывал от него небольшой кусочек, затем резко отбрасывал голову назад и, уставившись в потолок, переваливал языком во рту.

После нескольких, как бы пугливых, жевательных движений он проглатывал его, закрывая при этом глаза, будто глотал что-то острое. На некоторое время он сохранял эту позу. Глядя со стороны, можно было подумать, что он замер в молчаливой молитве. Потом медленно голова его опускалась, глаза открывались, и со вздохом облегчения он кивал своему господину, давая понять, что пища не отравлена.

Но Хьюберт был необычайно голоден. И то, что ему приходилось ждать, пока слуга старательно не проверит все блюда на столе, окончательно лишало его терпения.

— Давай, давай быстрее, — рявкнул он неожиданно, насупившись и сдвинув к переносице свои косматые черные брови. Дыхание его участилось, ноздри крупного носа раздувались, выдавая возбуждение. — Пока тебя дождешься, все на столе остынет.

— Я, я… я думаю, что все в порядке, сэр, — запинаясь, пролепетал в ответ слуга неприятным высоким голосом.

— Давно бы так, — прорычал Хьюберт, погружая толстые короткие пальцы в стоявшее рядом блюдо с едой.

Матильда со скрытым отвращением наблюдала, как он рвал на части куски мяса и впивался в них своими пожелтевшими зубами. Рывком головы оторвав ломоть, он, увлеченно чавкая, торопливо глотал непрожеванную пищу, покрывая, черные усы и бороду стекающими каплями жира.

— Вино, попробуй вино, — невнятно пробормотал он, так как рот был набит едой. Слуга вскочил, услышав новый приказ, и маленькими глотками начал потягивать красную жидкость.

— Боже мой, и так каждый раз, — проворчала недовольно Матильда.

— Не нравится? — взревел Хьюберт, швыряя в ее сторону остатки куриной ноги. — Мне слишком хорошо известно, как многие стараются изо всех сил, чтобы поскорее отправить меня на тот свет. — Лицо его побагровело от гнева. Он с остервенением срывал зубами остатки мяса с куриной ноги, отправляя все это в рот. — И еще я должен сказать тебе, что не доверяю этому твоему братцу, — высказал он давно вынашиваемую им мысль. Он отбросил в сторону кость и всадил нож в ветчину, лежащую поодаль.

Матильда поджала тубы, но ее круглое, бледное лицо сохраняло прежнее выражение.

Не стоит в очередной раз вовлекать себя в этот никому не нужный спор. Она углубилась в свои мысли, стараясь не обращать внимания на громкое чавкание, доносящееся с противоположного конца стола. В конце концов, сегодняшняя ночь должна быть последней.

Через несколько часов Хьюберт будет лежать у ее ног бездыханным, и она вновь обретет свободу.

«Ешь, Хьюберт, ешь хорошо. Ты делаешь это последний раз в жизни», — подумала она, с отвращением глядя на его жадное, голодное, покрытое потом лицо.

Вечер постепенно сгущался и переходил в ночь. Один за другим, по велению хозяина, слуги покидали зал, выполнив свою работу, и наконец за столом остались двое — Матильда и Хьюберт. Матильда давно уже поела, но ее супруг, казалось, мог поглощать пищу до бесконечности.

— Мне нужно еще кое-что сделать, Хьюберт, — сказала она, поднимаясь из-за стола.

— Да, да, дорогая, иди, я скоро приду к тебе, — ответил он, даже не оторвавшись от тарелки.

Проходя мимо, она взглянула на него с ненавистью и вышла, открыв массивную дубовую дверь за его спиной. В коридоре все было тихо и спокойно. На цыпочках, чтобы никто не слышал, она приблизилась к главной входной двери и обрадовалась, увидев, что засов на ночь не задвинут.

Она вернулась обратно, стараясь поменьше шуметь, с большой предосторожностью прошла мимо дверей пиршественного зала и прокралась по каменным ступеням в свою комнату. Оказавшись у себя, она закрыла дверь, прижалась к ней, прислушиваясь к малейшему шороху, доносящемуся снизу.

Сколько же пройдет времени, прежде чем раздастся предсмертный вопль Хьюберта, когда Руфус сделает свое дело? Она стояла в полной темноте с закрытыми глазами, тяжело дыша от волнения. Все, что оставалось сейчас — это ждать.

На мгновение Руфус остановился перед входной дверью. Затем, крепко сжав кинжал в руке, он тихонько отворил ее. В коридоре никого не было, ни звука не доносилось до его настороженного слуха.

Он бесшумно прошмыгнул по первым камням в проходе и остановился перед дверями пиршественного зала. Он приложил ухо к двери, не рассчитывая, однако, услышать голоса. Там все было спокойно.

Стараясь дышать как можно ровнее, он приоткрыл дверь. Медленно просунул голову в щель, чтобы убедиться собственными глазами, что в комнате никого нет, и в то же время гото- вый в любой момент ринуться обратно по коридору в темноту ночи, если случайно наткнется из воинов Хьюберта. К его радости, в зале находился только Хьюберт. Над спинкой стула возвышался его затылок, голова поворачивалась в разные стороны, когда он рвал мясо зубами. Губы Руфуса искривились в улыбке, обнажив сломанные зубы.

Он улыбался, предвкушая удовольствие, при виде беззащитного и ничего не подозревающего Хьюберта. Крепче ухватившись за свой кинжал, он приготовился нанести смертельный удар. Но при этом движении он нечаянно задел дверь, и она приоткрылась, увеличивая щель.

Старые петли заскрипели, издавая резкий и неприятный звук.

Хьюберт, обеспокоенный неожиданным шумом, оторвался от тарелки с едой и повернул голову, чтобы узнать, в чем дело, и как раз вовремя. Он увидел незнакомого человека в темно-синем одеянии, приближающегося к нему с кинжалом в правой руке. С пронзительным криком, выражающим неподдельный ужас, он вскочил со стула, швырнув его в нападающего. Руфус не почувствовал боли, когда стул упал на него, но потерял равновесие, а вместе с тем и возможность удержать Хыоберта, если тот подумает поспешно удрать.

— Охрана! Убивают! Убивают! Охрана! — вопил Хьюберт, спасаясь бегством вокруг стола и бросая в своего преследователя все, что попадало под руку.

Храбрость и воинственный пыл Руфуса быстро уступили место панике, когда град тяжелых оловянных тарелок, кубков и яблок обрушился на него.

Они обежали вокруг стола, практически вернувшись в исходную точку, а Руфусу так и не удалось даже приблизиться к Хьюберту. Он был готов прыгнуть на стол и с него броситься на Хьюберта в последней попытке добиться успеха, когда услышал в коридоре топот бегущих охранников.

Теперь было слишком поздно, он уже не сможет поразить свою жертву, шанс упущен. Ему надо подумать о побеге, чтобы спасти собственную жизнь. Он повернулся и побежал к двери. В тот же момент в дверях появился охранник с мечом наготове. В отчаянии Руфус вонзил кинжал по рукоятку в его горло. Захлебываясь криком, охранник выронил оружие, судорожно хватаясь за глубокую рану в горле, и рухнул на колени, будто собираясь произнести молитву.

Темно-красная кровь струей била из широко открытого рта, воин опрокинулся вниз лицом, тело его скорчилось от боли, на полу росла и растекалась лужа крови.

Мгновенно Руфус подхватил упавший меч и был готов перепрыгнуть через убитого, чтобы выскользнуть из западни, которую устроил сам себе, но в этот момент еще три охранника с обнаженными мечами устремились в зал.

Резкий звон оружия наполнил комнату, Руфус с отчаянием рубился в неравной схватке. Но сквозь этот грохот и шум донесся возбужденный возглас Хьюберта.

— Не убивайте его! Не убивайте его! Он нужен мне живым, вы слышите? Живым! — кричал он изо всех сил, стараясь чтобы его услышали.

И хотя Руфус дрался, как одержимый, он вскоре оказался загнанным в угол.

Меч был выбит из его рук, и он был вынужден прижаться к стене, когда три сверкающих клинка были приставлены к его горлу. Ему крепко связали руки за спиной и грубо поволокли по полу к ногам сэра Хьюберта Маршала.

— Ну, дружок, вот так-то лучше, — сказал Хьюберт, обнажая желтые зубы в злорадной усмешке. — Расскажи мне, кто послал тебя? Кто приказал убить меня? Скажи мне честно, и я отпущу тебя. Если ты солжешь, голова твоя будет гнить на колу.

Руфус вызывающе уставился на бородатое лицо. Затем молча плюнул в него, собрав остатки сил. Хьюберт взбесился от ярости и, схватив один из мечей у охранника, замахнулся на Руфуса, намереваясь ударить его по голове. Руфус крепко зажмурился и вздрогнул в ожидании удара, который бы положил конец его жизни. Но удара не последовало.

Он осторожно приоткрыл глаза и увидел, что Хьюберт опустил оружие. Слюна стекала по его щеке и черным усам, когда он заговорил вновь.

— Ты желал, чтобы я сделал это, не так ли? Ты хочешь умереть скорой смертью, чтобы я не смог узнать, кто же послал тебя, да?

— Ты ничего от меня не добьешься, — смело произнес Руфус.

— О, не добьюсь? Это я не добьюсь? Мы еще посмотрим, услышал он уверенный ответ Хьюберта. — Бросьте его в темницу, привяжите покрепче к нижней скамье да проследите, чтобы угли в жаровне были хорошие, — приказал он охранникам четким, намеренно решительным голосом. — Я развяжу тебе язык, не думай. Ты у меня заговоришь, — добавил он, повернувшись к Руфусу. Когда пленника поволокли в темницу, он мельком увидел бледное, как полотно, перекошенное от волнения лицо Матильды.

Хьюберт не поспешил вслед за ним в темницу. Вместо этого он наблюдал, как убирали тело убитого и мыли в зале. И только когда в помещении стало чисто и все было расставлено по местам, а слугам позволили удалиться, Матильда подошла к мужу.

— Хьюберт, любовь моя, я так о тебе беспокоилась, — нежно сказала она и взяла его руку в свою.

Но в ответ Хьюберт только расхохотался.

— Ну, ну, дорогая, не переживай так. Со мной все в порядке. Он даже не смог приблизиться ко мне и причинить хоть какую-нибудь боль.

Он обнял ее за плечи и привлек к себе, желая поцеловать. Инстинктивно она закрыла глаза и затаила дыхание, чтобы не ощущать отвратительный, зловонный дух, исходящий от гниющей пищи в зубах Хьюберта, когда он прижался к ней губами.

— Что ты хочешь с ним сделать? — спросила она, стараясь не выдать волнения, когда он перестал целовать ее.

— Я должен знать, кто послал его, дорогая.

— А как ты это сделаешь? — И вновь голос ее дрогнул.

— Как? Конечно, буду пытать его, пока он все не расскажет, — ответил он.

— Понятно, — сказала она. — Ты позволишь мне прийти позже, чтобы узнать, как твои успехи? — добавила она очень быстро.

— Ну, конечно, Матильда. Я очень доволен, что тебе интересно знать, чей это заговор.

Тяжелый запах его дыхания обдал ее, когда он поцеловал ее в последний раз, прежде чем выйти.

В глубоком волнении она потирала влажные ладони, пока ходила взад и вперед по залу. Она хорошо знала, что ее муж был непревзойденным мастером пыток, и сознавала, что это только дело времени, — как бы ни был мужественен Руфус, рано или поздно он сломается. Вопрос был только с том, назовет ли он ее брата, или ее, или же того и другого вместе?

Когда Хьюберт спустился в подземелье, его замутило от спертого воздуха.

Железная жаровня в правом углу комнаты раскалилась докрасна, и клубы плотного голубоватого дыма поднимались к низким сводам. Посредине каменной комнаты лежал распластанный Руфус, крепко привязанный к низкой деревянной лавке. Он был полуобнажен, и ноги его были босы. Хьюберт усмехнулся с издевкой, взирая сверху на поблескивающее от пота лицо, которое как раз находилось на уровне его коленей.

— Замечательно, я вижу у вас тут все готово, — сказал он с удовлетворением. — Вы можете идти. Я думаю, больше мне ничего не понадобится.

Охранники почтительно отступили, оставляя хозяина и его пленника наедине.

— Я полагаю, вряд ли ты передумал, — сказал Хьюберт, когда дверь за ними закрылась.

— Пошел ты к черту, — выпалил Руфус.

Ему, действительно, хотелось быть таким смелым, как это могло бы показаться из его слов.

Хьюберт только усмехнулся, затем снял с полки большой кусок толстой кожи и с нетерпением пошел к раскаленной добела жаровне. Из красных от жара углей торчали две длинные ручки. Хьюберт осторожно обернул кожей одну из них и извлек из огня длинный, заостренный на конце, стержень. Руфус пытался приподнять голову, чтобы увидеть, что там делается, но она была зажата в деревянных тисках.

Хьюберт подошел к тому месту, где лежал распростертый Руфус, и с наслаждением прижал раскаленный красный конец стержня к внутренней стороне правой ноги Руфуса. Пронзительный крик прорезал тишину каменных сводов темницы. Его тело выгнулось дугой над лавкой, к которой он был привязан. Все его члены и голова отчаянно сопротивлялись в попытке освободиться из крепких уз. Раскаленный металл с шипением пронзал слои кожи, в то время, как нескончаемый безумный крик поднимался в воздух.

Когда Хьюберт увидел, что его жертва находится на грани обморока, он убрал стержень с обожженного места и бросил в жаровню. Затем он зачерпнул полный ковш холодной воды и плеснул его в лицо Руфуса.

— Ну как? — спросил он, поставив ковш на место. — Пришло ли тебе на ум чье-нибудь имя?

Руфус весь покрылся испариной от жестокой боли, но пока сохранял сознание.

— Безобразный жирный боров, — произнес он, задыхаясь. — Я ничего не скажу.

Лицо Хьюберта потемнело от ярости. До сих пор это его не столько волновало, сколько забавляло. Но последнее, оскорбление глубоко резануло его самолюбие. Этому убийце-неудачнику следует преподнести самый суровый урок. Совсем скоро он будет умолять Хьюберта о пощаде и прощении, но тщетно.

Хьюберт вновь устремился к жаровне и, выхватив из огня другой стержень, вернулся к Руфусу и встал над ним со стержнем в руке. Руфус поднял глаза и с ужасом стал наблюдать, как дымящаяся раскаленная точка медленно приближается к его правому глазу. Он отчаянно мотал головой, пытаясь вырваться из тисков, но напрасно. Он плотно сжал веки правого глаза, но яркий красный свет был совсем близко. Он начал кричать, предчувствуя наихудшее.

Внезапно красная точка проникла внутрь через веко, и острая боль пронзила правый глаз. Но левый глаз, как завороженный, следил за яркими оранжевыми и красными пузырьками, поднимавшимися над носом. Хыоберт все сильнее давил на стержень, пока тот не уперся в кость глазницы. Он наблюдал за тем, как бешено пузырился глаз и стекал по щеке, подобно расплавленной лаве.

— Я все скажу, все скажу, только прекрати, только прекрати. Я все скажу, ты слышишь? — умолял он, вне себя.

Но Хьюберт был человеком твердого характера. К тому же он испытывал жгучую обиду от того, что его назвали безобразным жирным боровом. Он вытащил все еще раскаленный стержень из обезображенной глазницы и упрямо направил его на второй глаз человека, с ужасом взирающего на него.

— О, боже, нет! Только не оба глаза! Нет! Нет! Нет! — безумно кричал Руфус, но бесполезно. Хьюберт оставался глух к мольбам. Последнее, что увидел в жизни Руфус — это раскаленный огненный стержень. И вновь острая боль пронзила его глаз. Но теперь он уже не мог видеть яркие пенящиеся пузырьки, он только почувствовал, как крупная горячая слеза медленно скатилась с левой щеки. Испытываемая им боль была столь невыносимой, что он впал в беспамятство.

И пока он лежал без сознания, в темницу вошла Матильда. То, что ей предстояло увидеть, не могло не бросить в дрожь. Краска сошла с ее лица.

— Он сказал тебе что-нибудь, Хьюберт? — спросила она небрежно, когда нашла в себе силы для этого.

— Пока еще нет, дорогая, — ответил ей муж. Он стоял, в изнеможении прислонившись к стене. — Но теперь он скажет все, как только придет в себя.

— Ты так устал, дорогой, — нежно произнесла она. — Я принесла тебе немного вина.

— Благослови тебя бог, любовь моя, — сказал он, испытывая к ней благодарность. — Должен признаться, я томим жаждой. Ты так добра, что позаботилась обо мне.

Он залпом осушил кубок и посмотрел на свою жертву, все еще находящуюся в забытьи.

— Пока ты здесь, дорогая, я приведу его в чувство, чтобы утолить твое любопытство, а заодно и свое.

— О нет, не стоит так спешить, — ответила она, испугавшись не на шутку. — Подождем, когда сознание само вернется к нему.

— Чепуха, — возразил муж, — чем скорее мы узнаем все, тем скорее сможем убить его, а потом отправимся в постель.

Он осклабился в ухмылке, предвкушая удовольствие, привлек ее к себе и крепко прижал к груди, чуть не задушив в объятиях и покрывая поцелуями. Как отвратительно это ни было, она охотно перенесла эту пытку, лишь бы только выиграть время. Но он вскоре отстранился от нее и обдал Руфуса холодной водой. Когда Руфус начал стонать, Хьюберт зачерпнул воду ковшом еще раз и выпил ее, потом опять наполнил ковш и выпил до дна.

— Пощади, пожалуйста, пощади, — жалобно заскулил ослепший Руфус.

— Имена, я хочу знать имена, — потребовал Хыоберт.

— Я скажу тебе, но только обещай, что прекратишь эти истязания, — умолял Руфус.

— Да, да, обещаю, — ответил Хьюберт, не имея при этом ни малейшего намерения сдержать свое слово. Он испытывал все возрастающую жажду и, подойдя к бадье, зачерпнул ковш воды.

— Это Матильда, твоя жена, и ее брат Уильям де Бург, услышал он слабый, дрожащий голос.

— Что?! — прошипел Хьюберт.

Но, обернувшись, увидел, что Матильда, испытывая животный страх, трусливо жмется к стене. Его большие глаза выкатились в недоумении. Он не мог поверить собственным ушам.

— Ты? — произнес он.

Она ничего не ответила, только плотнее прижалась к стене, ожидая.

— Я у… у… у… у… — пытался сказать он. Но так и не смог произнести слово «убью».

Одной рукой он крепко сжал горло, которое горело изнутри, а другой вцепился в рубашку в том месте, где находился желудок. Матильда наблюдала, как начал действовать яд, который она положила в вино.

Он рухнул на пол, хватая ртом воздух и корчась от боли. Ноги его судорожно подергивались, когда он начал кататься по каменному полу. Вид у него был такой, будто желудок пронзили острым клинком. И вдруг, не сказав более ни слова, затих. Она знала, что он был мертв.

— Наконец-то, наконец-то, — шептала про себя Матильда.

Она посмотрела на жалкую фигуру, распростертую посреди комнаты. Она уставилась на пустые черные глазницы, пытаясь представить свою жизнь с этим человеком вместо своего мужа. Она медленно покачала головой, затем, взяв короткую цепь, закрепила на жаровне и потащила ее к середине комнаты.

— Не надо больше, не надо, ты обещал мне, — закричал встревоженный Руфус.

Матильда ничего не сказала, но продолжала тащить жаровню, пока та не оказалась на уровне его головы. Затем, взяв кусок кожи, она обернула им ручку стержня. Вытащив его из огня, она уперла стержень в край жаровни.

— Ты опять взял в руки это чудовище? — охваченный ужасом, закричал несчастный. — Ты обещал, ты обещал!

Матильда не ответила, но со всей силы толкнула стержень. Медленно жаровня начала крениться и потом опрокинулась. Ее раскаленные угли высыпались на голову Руфуса. Она бросила стержень и пошла прочь, гордая и свободная женщина. А привязанное тело тщетно дергалось и билось, но не издало ни звука, засыпанное грудой углей.


(Перевод А.Сыровой)


Морис Сантос ТСАНТСА

Для тех читателей, которые не знают значения слова «Тсантса», — а в этом нет ничего удивительного — я начну с определения.

Оно индейское по своему происхождению и до сих пор знакомо только индейским племенам живарес, обитающим на экваторе в районах, где европеец — крайне редкий гость. Оно означает военный трофей: голову врага, которая была отрублена, но не скальпирована. Способы, которыми при этом пользуются, до сих пор остаются тайной. Они не только предохраняют отрубленные головы от разложения, но значительно уменьшают их пропорции, в результате чего те достигают размеров апельсина или утиного яйца. Самое странное в этой усадке, вызванной сокращением тканей, то, что оно не влечет за собой изменения черт лица жертвы. Лицо остается вполне узнаваемым, только уменьшается. Как будто мы смотрим на него в перевернутый бинокль, вот и все.

Если верить теориям, которые выдвигаются исследователями, изучавшими процесс приготовления этих зловещих трофеев, то вот его улучшенный рецепт. Но я боюсь, он может повергнуть в уныние моих читателей, особенно представительниц слабого пола, даже больше, чем рецепт великого Вателя, который, описывая способ приготовления жаркого, начинает такими словами: «Возьмите трех упитанных уток…»

Но вот рецепт исследователей:

«Возьмите голову врага, не снимая волос; позаботьтесь, чтобы это была свежеотрубленная голова. С помощью очень острого инструмента — прекрасно подойдут ножницы для потрошения дичи — сделайте надрез вокруг скальпа, начиная со впадины на задней части шеи. Очень важно учесть, чтобы линия надреза не касалась волос и заканчивалась на лбу, как раз там, где начинают расти волосы. Это помогает скрыть надрез.

Делая мягкие, но уверенные движения, которые вы легко приобретете после третьей-четвертой головы, приподнимите кончики надреза, который вы сделали, и постепенно снимайте всю кожу с черепа и мускулов лица, принимая все возможные меры, чтобы не повредить ее. Внутрь этого мягкого покрова положите круглый камень, размеры которого должны быть чуть меньше, чем размеры головы. Камень должен быть нагрет до температуры кипящего масла.

Зашейте рану, увлажните лицо начинающим бродить фруктовым соком — вино также замечательно подойдет для этой помывки в который вы положили гранатовые корки или кожуру любого другого фрукта, богатого дубильными веществами, и выставьте свое изделие ручной работы на солнце на восемь часов, сохраняя от мух, которые наверняка попытаются попробовать это вкусненькое блюдо.

На следующий день удалите швы и замените камень другим, тоже горячим, как и первый, но меньшего размера.

Повторяя эту процедуру каждый день, до тех пор, пока давшие усадку ткани прекратят дальнейшее сокращение, вы, наконец, получите голову, о которой мечтали, и будете вознаграждены за своим усилия.

Чтобы предохранить результаты вашего труда от порчи, необходимо положить кусочек камфары в рот тсантсы, перед первой операцией, конечно, так как позже губы, которые, между прочим, следует сшить швом, затвердеют и не дадут возможности вам это сделать. Следуя этим инструкциям, вы будете иметь возможность сохранить вашу тсантсу на радость последующих поколений».

Именно в Марселе, благодаря содействию доктора Маршана, я впервые посетил клинику для душевнобольных. Самое странное заключается в том, что во время этого первого визита мне тут же пришлось столкнуться с одним из самых любопытных случаев душевной болезни, который когда-либо встречался в моей практике, точно так же, как человек, никогда не бравший в руки карты, тем не менее выигрывает банк в Монте-Карло.

Возможно, я должен сказать, что, хотя мой первый легкий успех вдохновил меня на упорное продолжение поисков, мне необходимо было огромное терпение, чтобы найти другие, не менее интересные случаи.

Эта частная лечебница в Марселе была неподалеку от зоологического сада, и у меня тут же возникло странное впечатление от посещения больных, которые жили взаперти, когда я только что наблюдал за животными в их тесных клетках.

Доктор Маршан, с которым я был совершенно откровенен о цели своего визита, оглядел меня с ног до головы с задумчивым, довольно мрачным выражением лица. Неожиданно он просветлел.

— Я понял, — воскликнул он с облегчением. — Как вы можете легко понять, я связан профессиональной тайной. Большинство моих пациентов (доктор некоторое время колебался) из состоятельных семей города и окрестностей. Чем меньше о них говорят, тем больше довольны их родственники.

Однако среди них есть мужчина лет сорока, уроженец других мест. Его семья живет в Бразилии. Она оплачивает его содержание на год вперед, присылая раз в год банковский чек. Они никогда не интересуются его здоровьем, за что я их не виню, так как он неизлечим. Только изредка спрашивают, жив ли он и продолжать ли им оплату стоимости его лечения.

Я полагаю, что могу рассказать вам об этом больном, так как, вероятнее всего, не причиню вреда ни ему, ни его родственникам. Хотите пройти со мной?

Я молча согласился и последовал за доктором Маршаном на третий этаж относительно новой части здания, предназначенной для «отдыха» выздоравливающих. Там были люди, большинство из которых никогда уже не увидит Марсель, разве что сквозь зарешеченные окна своих комнат, которые, следует отметить, были чистыми и удобными.

Доктор Маршан постучал в дверь, которая, насколько я помню, была расположена в углу коридора.

— Войдите, — ответил низкий голос.

Вытянув ноги во всю длину, закутанный в шаль поверх халата, в кресле сидел мужчина, еще довольно молодой, с мужественными чертами лица.

Что меня поразило в нем больше всего, так это изящество его рук — рук, скорее, мумии, нежели человека — очень длинных и истощенных.

Потом мое внимание привлекло его лицо. Я не мог оторвать от него глаз.

Черты лица были правильными, над красивыми яркими глазами темнели изумительной формы брови; губы тоже были, я бы сказал, слишком правильной формы и чувственные. Тем не менее, я не получил никакого удовольствия, глядя на это лицо.

В нем чего-то не хватало. Вскоре я понял, чего именно, когда мужчина поднялся, чтобы поприветствовать нас.

Он был высоким и с первого взгляда казался хорошо сложенным, но голова его не соответствовала всему остальному. Она не портила внешности, если вы видели его в профиль, но когда он смотрел прямо, вы тут же ощущали, что она была непропорциональна его телу. Про себя я сравнил ее с головкой хлыста для верховой езды. Лоб его, хотя и не был откинут назад, был как будто стиснут, что создавало неприятное впечатление.

«Последний из рода», — подумал я и сел. У меня было время оглядеться вокруг, пока доктор интересовался здоровьем пациента. Здесь были книги — много книг на различных языках. Полное собрание сочинений Пруста соседствовало с собранием сочинений Томаса Манна, избранные труды Лоренса и Хаксли — с трудами Д’Аннунцио.

Судя по идеальному порядку, в котором содержалась комната, трудно было представить себе, что ее хозяин — умственно больной человек.

— Мой друг хотел бы с вами познакомиться, — сказал ему доктор, закончив со своими обычными вопросами. — Он изучает метафизические, а также и научные проблемы. Поэтому мы заговорили о вас. По вполне понятным причинам, я не стал посвящать его в суть дела, но если вы почувствуете расположение, вы можете рассказать ему все точно так, как мне, когда прибыли в Марсель. Могу себе вообразить, как вы его заинтересуете. Вы также сможете оказать помощь любому, если это будет необходимо, кто соблазнится и захочет повторить вслед за вами этот опасный эксперимент.

Я должен признаться, что такая преамбула доктора чрезвычайно возбудила мое любопытство, и в душе я молился, чтобы пациент не нашел убежища в упорном молчании. Психиатры подтвердят, что именно так чаще всего и бывает.

— Мой эксперимент! — воскликнул Хосе Ф., так звали пациента. — Вы хотите сказать, доктор, — мое преступление. Вы нашли аргумент, чтобы побудить меня повторить в самый последний раз повествование о событиях, которые привели меня сюда.

Доктор Маршан поднялся.

— Вы понимаете, дон Хосе, что я знаю вашу историю наизусть. Вы никогда не меняете ее содержание или даже порядок следования событий. Поэтому вы извините меня, если я оставлю вас наедине со своим другом. Вы знаете, как много гостей (я обратил внимание, что доктор, насколько это было возможно, избегал слова «пациент») спрашивают меня каждую минуту. Мне бы не хотелось, чтобы они на меня рассердились.

— Идите, доктор. Ваш друг присоединится к вам, как только я ему все расскажу. Пожалуйста, отметьте, я не говорю «как только он во все поверит».

Доктор исчез, но перед этим он протянул мне пачку сигарет.

— Они пригодятся, — сказал он. — История, которую вам предстоит услышать, не из коротких.

— Мне нет необходимости представляться, — начал мой собеседник. — Достаточно знать, что я француз и не имею никакого отношения к титулу «дон Хосе», дарованному мне доктором Маршаном, которому хочется немного позабавиться. Мой отец родился в Бразилии и сколотил состояние, занимаясь производством сахара. Когда он умер, то оставил состояние своему брату, который является моим опекуном или, скорее, стал таковым, когда я оказался в приюте. Моя мать умерла при родах, произведя меня на свет. И как только я достиг соответствующего возраста, я поступил в колледж в Рио-де-Жанейро.

Я думаю — и доктор разделяет мою точку зрения — что именно недостаток материнской ласки, которую не могли возместить ни знакомство с равнодушными товарищами по учебе, ни отношения со священниками, стал причиной моего сознательного и растущего желания находиться в женском окружении еще до наступления половой зрелости. Я могу даже пойти дальше и признаться, что это было желание, чтобы мною руководила, учила, воспитывала и оказывала влияние представительница прекрасной половины, которая была бы нежна и в то же время своевольна.

Я заметил, что дон Хосе выделил слово «своевольна» с особым удовлетворением.

«Да, — подумал я, — без сомнения, передо мной жертва мазохизма».

А мистер Ф. продолжал свой рассказ.

— Все женщины, которых я знал в бразильском обществе, казались мне слишком мягкими и покорными, чтобы соответствовать моему идеалу. Века португальского господства и строгость в соблюдении религиозных обычаев приготовили их к исполнению своих обязанностей, а также ко всяческим жертвам, которых требует замужество. С другой стороны, они совершенно теряются, когда сталкиваются с непредвиденными трудностями. Во время путешествия, например, они напуганы всем: незнакомой пищей, иностранными языками, даже испанским, несмотря на то, что он тесно связан с их родным языком; малейший пустяк огорчает их, они боятся всего — вида неизвестного им насекомого, например, или даже обращения к слугам, которых они до того не видели.

Я быстро понял, что здесь, в Рио, во всяком случае, среди бразилианок, никогда не найду себе молодую, энергичную избранницу (тут я вновь обратил внимание, как он с особым удовольствием подчеркнул «энергичная»), которая избавила бы меня от мужского окружения, в котором я был заточен с самого раннего детства. Мне претила мужская грубость с ее вульгарностью и склонностью к преследованию.

(При слове «преследование» я насторожился. Предстояло ли мне услышать признания человека, страдающего манией преследования? Для меня это имело бы особый интерес, но я понял, что ошибся).

— Рио, как вы знаете — морской порт, куда каждый год океанские суда привозят толпы иностранцев со всего света. Некоторые оседают здесь, чтобы заработать деньги или даже вернуть утраченное состояние.

Некоторых привлекает необыкновенная красота бразильской столицы с ее бесчисленными пляжами и чудесным берегом; другие приезжают изучать страну с ее самобытной культурой и неистощимыми богатствами.

И вот как раз, когда американский пассажирский лайнер «Нью Стар» пришвартовался к берегу, я встретил Элис и ее мать.

Они приехали в Рио-де-Жанейро, чтобы получить наследство брата Элис. Пока он был жив, его отрицательные качества и определенные недостатки заставляли родственников сторониться его. Но как только семья узнала о наследстве, они тут же заговорили о его достоинствах и не стыдясь объявили о своих претензиях.

Тут Хосе Ф. внезапно остановился.

— Семья, о которой я упоминаю, — заметил он, — очень хорошо известна. Напомните, как их фамилия… Хойет?

Жестом я дал понять, что это так.

— Трудности, с которыми было связано «размораживание» денежных средств, заставили миссис Хойет и ее дочь остаться в Бразилии, где они могли жить, тратя понемногу это свалившееся на их голову богатство. Я представляю, что средства миссис Хойет в Нью-Йорке были весьма скромные и что их поездка в Бразилию, которая дала им возможность жить, не тратя доход в Америке, должно быть, оказалась для них счастливой. Во всяком случае, мать и дочь выехали из отеля и сняли комнаты в Рио, в одном из небольших домов, приютившихся в тени небоскребов, которые окаймляют побережье Копакабаны.

Пока я слушал это повествование, которое было, по-видимому, прологом к приключениям Хосе Ф., я не мог не задуматься над тем, что, если его рассудок и был поврежден, в его разговоре не было заметно следов этого, и я не мог не восхищаться правильностью изложения мыслей и восторгался его логикой и соблюдением строгой хронологии.

— Если я не ошибаюсь, меня представили миссис Хойет на благотворительном базаре. Я старался понравиться ей прежде, чем увидел не дочь, которая была истинной красавицей, и она это оценила, сознавая, что моя изысканная любезность была бескорыстной. Я думаю, она была несколько раздражена тем, что вынуждена быть «мамой прекрасной Элис» и никто не обращает внимание на то, что она сама еще довольно хороша.

Когда мы пили третий бокал шампанского, она решила, что я — «хороший мальчик», и познакомила меня со своей дочерью.

Я пригласил Элис на танго. О, это танго! Я не могу забыть его до сих пор.

(«Бог ты мой, — думал я. — Если он не обойдет вниманием описание своего первого танго с мисс Хойет, когда же мы доберемся до главного?»)

— Мисс Хойет танцевала великолепно, но я заметил нечто любопытное: хотя ее движения соответствовали моим, она не полностью отдавалась партнеру.

Не поймите меня неправильно. Не могло быть и речи о каком-то сопротивлении с ее стороны; это совсем расстроило бы наш танец. Ну, как мне вам объяснить? В общем, я понял, она делала вид, что подчиняется мне, а в действительности, именно она «вела», хотя я вряд ли сознавал это.

Взявшись за руки, мы кружились в танце под сияющими люстрами бального зала Казино. А миссис Хойет в это время в безнадежном одиночестве курила сигареты в углу, облокотившись на мраморный стол, за которым стояли пустующие в ожидании нас стулья.

Я пустил в ход всю свою изобретательность, чтобы заставить партнершу приблизиться к тому месту, где сидела ее мать. Всякий раз, без особого, как я уже заметил раньше, давления с ее стороны, она заставляла меня сторониться той части зала. Возможно, как я себе представляю, надзор, под которым ее держала мать, каким бы добрым он ни был, сковывал свободу.

Поверьте, я был на седьмом небе. Наконец-то я встретил человека, который «подчинял» меня своей воле, что являлось тайным желанием моего сердца.

Как вы можете себе вообразить, наши отношения не закончились после этого вечера. Мы встречались день за днем, вместе гуляли по Рио и его восхитительным окрестностям. Нас часто можно было увидеть под сенью деревьев знаменитого ботанического сада. Там, в тиши аллей, окруженных тропическими деревьями, образующими свод, у меня была возможность понаблюдать и постепенно узнать странный характер этой девушки.

Она не любила прекрасное, но живо интересовалась всем уродливым, чудовищным. Она могла пройти мимо роз, даже не заметив их, мимо магнолий, не наслаждаясь их чудным ароматом, но останавливалась у растений, поедающих насекомых, завороженная этим зрелищем, хотя оно было отвратительным. Она подолгу стояла, уставившись на ужасные чашечки ароника.

— Посмотри на этот цветок, — говорила она. — Разве он не похож на паука? Как паук, который только что поймал бабочку! А этот аронник кажется искусственным, как будто он сделан из кусочка змеиной кожи.

Я испытывал некоторую неловкость, конечно, но только слегка! Свойственные молодости излишества, думал я, и любование, вызванное необычными формами.

Мы также посещали зоологический сад в Рио и бродили и любовались — во всяком случае, я — изумительной коллекцией экзотических птиц.

— Я хочу, чтобы мы пришли сюда в четверг, — сказала мисс Хойет.

— Почему именно в четверг? — спросил я.

— Потому что по четвергам кормят змей, — спокойно ответила она.

Мы и в самом деле пошли туда в тот день, и даже теперь я искренне жалею об этом. Если вы не видели, как питон сначала душит, а потом медленно заглатывает морскую свинку или кролика, которых ему дают, вам трудно себе представить, какое это отвратительное и ужасное зрелище. Ужасно, без преувеличения. Все неминуемое и преднамеренное всегда казалось мне ужасным. Как медленно приближались змеи к предназначенной им добыче, чтобы очаровать их, а не запугать с первого взгляда. С какой неторопливостью они мяли и душили их, с какой осмотрительностью заглатывали все еще трепещущую жертву. Это похоже на неумолимый ход минутной стрелки часов. Со стороны может показаться, что стрелка замерла. Тем не менее, через час она сделает полный круг по циферблату и определит время последнего дыхания многих простых смертных.

Казалось, мой собеседник начал волноваться. Я стал слегка нервничать и украдкой измерил расстояние, которое отделяло меня от двери и звонка.

Мистер Ф. заметил, что мое внимание отвлеклось, но, к счастью, понял это по-своему.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Нас никто не потревожит. Доктор Маршан строго наказал, чтобы никто не нарушал наш покой. (Что касается меня, я очень сожалел о такой предусмотрительности доктора).

— Это не мое дело — описывать характер наших отношений. Однако я должен признаться, что я полностью находился под обаянием этой Цирцеи, которая распространяла на меня свою злую чарующую силу.

Я понял совершенно ясно, что единственное, с чем она считалась, было ее собственное удовольствие, но не мое. Но я был настолько увлечен, что ее удовольствие было моей единственной радостью. Я был ее пленником. Я был покорен, невидимые нити опутали меня так, что я этого не почувствовал. И поверите ли вы, мне все время казалось, что я перед ней в долгу, что я всем ей обязан; я постоянно пытался отделаться от этой мысли, засыпал ее скромными подарками, которые, как принято говорить, способствуют взаимной привязанности.

Чтобы удостоверяться, что мои подарки будут приятны, я позволял мисс Хойет выбирать их на свой вкус. Одним словом, все повторялось, как в том известном танго. Я думал, что сам вел партнершу, а в действительности, это она заставляла меня следовать за ней.

Первое, что привлекло ее, был крошечный рубин, выставленный в витрине антикварного магазина «Кристобальд Бразерс», где можно купить бабочку, вставленную между кусочками стекла, португальские распятья, крупные аквамарины или бериллы самых разнообразных оттенков.

— Если бы этот рубин принадлежал мне, я бы вставила его в совершенно другую оправу, — намекнула Элис.

Я купил камень и предложил его ей.

— Этот рубин не имеет большой ценности, потому что он непрозрачен, поэтому я позволяю вам предложить его мне. Но он доставляет мне значительно больше удовольствия, чем совершенно прозрачный камень. Он напоминает мне каплю запекшейся крови.

И действительно, когда Элис положила этот неограненный рубин величиной с горошину на бледную ладонь, можно было подумать, что она оцарапала ее о куст ежевики и большая капля крови выступила из невидимой ранки.

В другой раз это, был горный хрусталь, в котором удивительно красиво смотрелся искусно вставленный в него турмалин.

— О, мой дорогой, — воскликнула она, — посмотри на него. Как будто сочится кровь! Видел ли ты когда-нибудь что-либо подобное? Как ты думаешь, он очень дорогой? Было бы ужасно, если бы он попал в руки того, кто не сможет по достоинству оценить всей драмы, заложенной в нем.

Стоило ли говорить, что я сделал своей подруге предложение принять от меня камень, из которого будто бы каплями вытекала кровь.

Вот так начался наш роман. Миссис Хойет едва ли проявляла интерес к нам; я потерял ее расположение сразу же, как только начал ухаживать за ее дочерью.

Однако однажды, когда я увидел ее в одиночестве в холле отеля, я остановился и предложил ей выпить чашечку кофе.

— Как вам угодно, — ответила она довольно холодно.

Когда мы пришли в кондитерскую, миссис Хойет отказалась от кофе и предпочла портвейн. Под влиянием алкоголя она стала, нельзя сказать, чтобы более дружелюбной, но, во всяком случае, более разговорчивой.

Мы рассказывали друг другу о Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, о жизни в Вашингтоне и Бостоне, который, как я признался ей, был моим любимым городом.

Мои слова, вполне искренние, казалось, несколько смягчили ее.

— Я родилась в Бостоне, — призналась она.

Когда несколькими минутами позднее я уходил, проводив ее до дверей ее небольшого дома, она посмотрела мне прямо в глаза и произнесла довольно таинственную фразу, значение которой я осознал гораздо позже:

— Мой дорогой мальчик, не поддавайтесь всяким прихотям Элис; не уступайте ей никогда.

— Мне показалось, она намеренно подчеркнула слово «всяким», как будто хотела, чтобы я почувствовал и понял угрожающую мне опасность.

Примерно через месяц Элис и я снова оказались в антикварном магазине «Кристобальд Бразерс» и, чтобы убить время, обследовали его весь.

В одной из витрин, которая была освещена несколько хуже остальных и ускользнула от нашего внимания раньше, мы увидели несколько ухмыляющихся масок из Китая и Японии и идолов полинезийского происхождения. Они лежали вокруг очень странного предмета, который я вам должен описать. Вы знаете, что такое «тсантса»? Я ответил, что знаю.

— В таком случае, это некоторым образом сократит мое повествование, — сказал мистер Ф. — Во всяком случае, я должен отметить, что та тсантса была выставлена на продажу не совсем в обычном виде.

На гипсовой основе был закреплен стеклянный стержень, на него надета крошечная человеческая головка величиной не больше апельсина.

То место, где стержень вонзался в шею, было скрыто украшением из перьев колибри, наличие которого, вместо того, чтобы смягчать суровый вид этого трофея, только усиливало его. Длинные волосы, достигающие гипсовой основы, касались ее кончиками прядей. При малейшем колебании воздуха они оживляли таким образом эту жутковатого вида маленькую фигурку. Стеклянный стержень, без сомнения, опирался на свод черепа в самом центре скальпа, так что голова тоже слегка покачивалась при малейшем дуновении ветерка. И я могу заверить вас, что эта видимость покорности в безжизненном лице производила, мягко говоря, глубокое впечатление. Элис Хойет уставилась на этот слегка покачивающийся предмет, завороженная им, и, не замечая того, что делает, кивала головой, как тсантса. Мне и в самом деле казалось, что она задает вопросы этой мумии и получает удовлетворяющие ее ответы.

— Боже мой! — воскликнула вдруг Элис. — Это первая вещь за всю мою жизнь, которую бы я страстно желала иметь… Если только…

Я не мог не заметить, что моя возлюбленная первый раз за все время нашего знакомства не использовала свою обычную манеру, которая давала ей возможность добиваться исполнения ее желаний окольными путями. Нет, она говорила совершенно открыто. Я также заметил, что с ее стороны было не очень любезно дать мне понять, как мало она ценила те небольшие подарки, которые я ей преподносил до того момента, в сравнении с этим новым сокровищем. Но что меня больше всего потрясло, так это то, что молодая, красивая и очаровательная девушка имела желание обладать такой совершенно отталкивающей вещицей. Я не стал скрывать от нее того, что думаю. Но мои высказывания были встречены без особого понимания.

— Мне не нужен этот сувенир, — ответила Элис, взглянув на меня своими бледными голубыми глазами цвета барвинка, подобных которым я не видел больше никогда, разве что у очень маленьких детей. — Нет, я хочу не этот сувенир. Тот, что мне нужен, будет несколько иным. Мы поговорим с тобой об этом в другой раз, когда ты будешь в ином расположении духа.

И мы молча вышли из магазина. Это молчание обеспокоило меня, как будто нас ожидала какая-то опасность.

С тех пор Элис очень изменилась, по крайней мере, по отношению ко мне.

Она всегда была дружелюбна — нет, пожалуй, это слишком но она никогда не была столь желанна, как тогда. Однако больше не могло идти и речи о любезностях в большом и малом, которые она мне до сих пор оказывала, хотя и очень скупо.

Правда, мы часто гуляли и обедали вместе, но все наши встречи — как бы это поточнее выразить? — были платоническими. Настолько платоническими — и я так переживал, — что впоследствии нервы мои совсем расшатались, так как, наверное, легче пережить отсутствие знаков внимания, благосклонности, чем потерять их, когда ты к ним начинаешь привыкать.

(«Теперь понятно, — подумал я, — вот что стало причиной беды: подавление либидо, полового влечения, с неизбежными последствиями. Как бы Фрейду понравилась вся эта история!»)

Больше мы уже не флиртовали, не целовались. Тем не менее, Элис часто останавливала на мне взгляд своих ясных глаз, слегка улыбалась, как будто хотела сказать: «Ты хочешь меня поцеловать?»

Я решил поговорить с ней.

— Да ты болен, дружок, — ответила она. — Это из-за тебя все так изменилось. Я тут ни при чем. Я такая же, как всегда.

Но даже при этих словах она положила руку мне на грудь и очень осторожно, но твердо остановила меня, когда я попытался приблизиться к ней. Этот жест противоречил ее одобряющим словам. Я был достаточно скромен и не мог не открыться перед ее матерью.

Должно быть, я сделал нечто — сам не знаю, что именно, что вызвало недовольство Элис. Она, по видимости, не избегала меня, но впечатление такое, будто нас разделила стеклянная перегородка — ощутимая, хотя и совершенно невидимая.

Миссис Хойет взирала на меня с выражением, в котором не было и тени удивления, хотя взгляд ее приобрел оттенок печали.

— Возможно, это даже лучше для вас, — сказала она в конце концов. — Элис капризна.

И ушла. Неожиданно мне показалось, что поведение мое ужасно. Я никогда — нет, ни разу — не обсуждал планы на будущее с моей прекрасной подругой. Это был непростительный эгоизм, как будто наши ухаживания должны были продолжаться до бесконечности. Невольно я считал, что она любит меня так же, как я — ее. Мне и в голову не пришло найти, так сказать, более ординарный выход из затруднения, к которому привели наши непринужденные отношения.

Я был на неверном пути, пора было свернуть с него и загладить свою вину, как того и требовала моя честь.

В следующий раз, когда мы встретились с Элис, я сказал, что понял, как я был неправ, и что должен извиниться перед ней. Я просил ее, если она даст согласие, стать моей женой.

— Вы нездоровы, — ответила она во второй раз. — Разве вы не счастливы от того, что свободны, что вас не связывают брачные узы? Что касается меня, мне бы не хотелось быть этим скованной. Ничто так не дорого, как свобода.

Итак, значит, я ошибался. Элис не затаила на меня обиду из-за наших отношений. Но это, однако, может скомпрометировать ее.

Правильно я поступил или нет, но я сообщил о нашем разговоре миссис Хойет, постольку поскольку в глубине души мне хотелось слегка реабилитировать себя в ее глазах и не выглядеть бессовестным обольстителем.

— Я была бы счастлива видеть вас своим зятем, — ответила она со спокойствием, которое никогда ее не покидало, — хотя… вы и игнорировали меня.

Затем, переходя на серьезный тон, она добавила.

— Вы зря тратите время. Моя дочь не любит мужчин. Нет, нет, — сказала она, поднимая руку, словно бы рассеивая тень подозрения. — Нет, я не хочу сказать, совсем. Но она любит только вещи.

Здесь миссис Хойет опять подчеркнула слово «вещи». Она произнесла его с таким пафосом, как ораторы произносят слова Честь, Свобода, Долг.

Правда заключалась в том, что Элис не любила никого. Она действительно любила только вещи. Это означало, что ее мать не могла льстить себя надеждой, что она стоила чего-то в глазах дочери. Тем более, я не существовал для нее. Или, по крайней мере, я начал что-то значить для нее только тоща, когда ее необыкновенный ум был охвачен страстным желанием овладеть чем-то, был ли это кроваво-красный рубин или розовый турмалин, вставленный в горный хрусталь.

Я плохо спал в ту ночь. А возможно, и не спал вовсе. Всю жизнь я мечтал найти женщину, которая бы подчиняла меня своей воле, которая бы любила меня за то, что я повиновался ей. И что же я нашел? Человека, который мирился с моим существованием, потому что я был ему полезен. Как это унизительно!

Я внушил себе, что меня любят, а в действительности именно я влюбился в бездушную соблазнительницу. И она использовала меня, как способ получить все, что ей хотелось.

Хосе прервал свой рассказ. Он вынул носовой платок и вытер пот со лба. Воскрешение в памяти прошлой жизни, безусловно, стоило больших усилий и, несомненно, подействовало на него отрицательно.

Я пришел на помощь.

— Вы утомляете себя, — сказал я ему, — и я тому виной. Может быть, мы продолжим завтра? Мы возобновим ваш рассказ с того места, где остановились.

— Это невозможно, — ответил мой собеседник. — Сколько раз я возвращался мыслями к тем неудачам в жизни, которые привели меня сюда. Если я прерву свой рассказ на том месте, до которого мы дошли, я должен буду заканчивать эту печальную и безжалостную историю наедине с собой, в этой тюремной камере, как это было уже тысячи раз. А если вы вернетесь завтра, я должен буду рассказывать все сначала, чтобы передать последовательность событий в точности! Нет, я умоляю вас выслушать все до конца?

Его возбуждение несколько пугало меня, но он так убедительно говорил, что я понял — оставшись, я причиню ему меньше страдания, чем если уйду.

— Я с большим удовольствием выслушаю вас, — ответил я. Продолжайте, пожалуйста.

Казалось, Хосе Ф. приободрился и продолжал свое повествование более спокойно.

— На следующий день утешительная или, скорее, успокоительная мысль овладела мной. Я был свободен, молод, богат. Я мог позволить себе роскошь завести новую подругу. Я мог удовлетворять все ее желания и получать в награду ее улыбки. Одним словом, я мог бы дать ей все, что только захочется, лишь бы она дарила в ответ внимание и благосклонность, которые мне были так необходимы.

«Я возьму над ней верх», — думал я. В действительности же, я был побежденным человеком. Побежденным мужчиной, который сдался безоговорочно.

Элис, должно быть, поняла всю полноту моего поражения, так как тут же ко мне обратилась. Было похоже, что она пыталась своей веселостью, которая не казалась притворной, заставить меня забыть о возникших между нами недоразумениях. А фактически она старалась вновь прибрать меня к рукам. Ее «капризы», как определила их ее мать, не очень меня беспокоили. Иногда это была прогулка на лодке при луне или покупка редких цветов, скорее странных, нежели красивых. Я отчетливо помню тот день, когда бесцельная прогулка привела нас вновь в знакомый антикварный магазин.

Невольно я вспомнил вновь о том туре танго, в котором она преуспела без особых усилий, а я был ее послушной тенью. Как она искусно увлекала меня подальше от того места, где находилась ее мать.

Итак, прогуливаясь, мы оказались в лабиринте маленьких улочек, не представляющих особого интереса. Мы бродили по ним, беседуя о том, о сем, и внезапно вышли к цветному базару на де Буэнос-Айрес.

Она даже не взглянула на источающие великолепный аромат цветы, с удивительно большим вкусом размещенные в корзинах. Пройдя через цветочный зал, она остановилась перед витриной своего любимого магазина.

Слова настолько непроизвольно сорвались с моих губ, что я удивился, когда услышал звук собственного голоса: «Есть ли здесь что-нибудь, что соблазняет тебя, моя дорогая Элис?»

Она ответила тут же, без колебаний.

— Ты прекрасно знаешь, что я хочу тсантсу.

Я был шокирован. Эта молодая, красивая девушка, изящно и со вкусом одетая, чья походка была легкой и грациозной, все еще цеплялась за свою болезненную причуду и просила — нет, умоляла с какой-то нездоровой настойчивостью, — чтобы ей подарили этот ужасающий предмет.

Отступать было поздно. Кроме того, у меня уже не было сил сопротивляться.

— Давай войдем в магазин, — сказал я ей довольно резко.

— Но, мой дорогой, — ответила она невозмутимо, — я хочу тсантсу, но не эту. Мне нужна тсантса единственная в своем роде. Потом она замолчала.

— Боюсь, я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, сказал я. — Все тсантсы более или менее похожи друг на друга размером и даже выражением, и именно эта тсантса есть один из множества подобных экземпляров.

— Я хотела бы иметь тсантсу, не похожую на другие, — ответила она, решив раз и навсегда расставить точки над «и». Мне нужна тсантса, приготовленная из головы белого человека… но он должен быть светловолосый, — добавила она.

Я не верил своим ушам.

— Какая жестокая шутка! Ты шутишь, Элис, не так ли? — спросил я, чувствуя себя очень неловко при виде решительности и гнева на лице моей спутницы. — Кроме того, такой тсантсы не существует, — добавил я в заключение, чувствуя, что шутка была сомнительного вкуса и зашла слишком далеко.

— Ну, что же, в таком случае, ее надо сделать — вот и все, — ответила она и вышла из магазина, напевая мелодию русской песни, которую она очень любила, и которую я узнал от нее:

Я хочу то, чего нет в мире,
Я хочу то, что еще не существует.

В глубоком молчании мы вернулись в Копакабану. У дверей я попрощался с ней. Неожиданно она меня поцеловала.

Через три дня я случайно оказался — интересно, действительно ли это было случайно — возле того же антикварного магазина.

Я вошел внутрь и сделал несколько мелких покупок, в которых не очень нуждался. Мы разговорились с владельцем, который к тому времени хорошо меня знал и обращался, как к своему другу. Мы беседовали о возможности выведения тех небесно-голубых бабочек с металлическим блеском, из которых делаются сувениры сомнительного вкуса для туристов.

Зачем, говорил я, истреблять этих удивительных насекомых, которые становятся все более и более редкими? Да вы и сами это понимаете, так как с каждым годом цены на них растут. Когда их можно будет выводить так же просто, как, например, тутового шелкопряда, тогда другое дело. Особенно, если пищу, которая требуется им, можно найти неподалеку от Рио. К тому же ею изобилуют джунгли, примыкающие к «Китайскому Виду».

— Без сомнения, без сомнения, — ответил мистер Кристобальд, который согласился со мной скорее из-за того, что у него сокращался источник дохода, нежели сожалел об исчезновении этих восхитительных созданий.

Но разве я пришел туда, чтобы поговорить о бабочках? В смущении я сознавал, зачем я, в действительности, оказался здесь, и в глубине души мне было стыдно, что я не в состоянии ни начать разговор с проницательным, хитрым торговцем, ни даже самому себе признаться в истинной причине моего появления.

И только когда я уже держал руку на дверной ручке, собираясь уходить, набрался смелости задать самый важный вопрос.

— Сколько стоит тсантса, которую вы нам показывали не так давно? — спросил я.

— Она не продается, — ответил мистер Кристобальд, — или, проще говоря, уже больше не продается.

Чтобы несколько смягчить разочарование, которое могло бы быть вызвано его отказом продать сувенир, он добавил — правительство недавно запретило торговлю ими.

— А где вы ее приобрели? — осмелился я узнать, не надеясь на правдивый ответ. Торговец антиквариатом не очень расположен разглашать тайны поступления своих товаров. Однако мне он сказал.

— В Тринидаде, в антикварном магазине, принадлежащем швейцарцу.

И дал мне его имя и адрес. В тот же вечер я написал письмо.

Надеюсь, вы понимаете, что я не был ни настолько глуп, ни настолько смел, чтобы упомянуть о трофее, происходящем от обезглавливания белого человека. Я ограничился вопросом: возможно ли, «несмотря на последний указ», раздобыть у него тсантсу. Я также спросил, сколько, вероятнее всего, будет стоить «подобный антиквариат». Для музея, добавил я, без сомнения, чтобы оправдаться в собственных глазах и дать ему понять, что лично меня эти вещи мало интересуют. В постскриптуме, как будто эта мысль только что пришла мне в голову, я все же добавил следующее: «Случалось ли когда-нибудь в вашей практике, чтобы тсантса была изготовлена из головы европейца?»

Я стал ждать ответа. К моему удивлению, он пришел довольно быстро. Через три недели я получил письмо из Тринидада.

Мистер Ф. поднялся и вытащил из ящика стола письмо, мятая бумага и выцветшие чернила которого указывали на его давность.

Я прочитал и попросил разрешения сделать копию, на что он любезно согласился.

В письме от Роше из Тринидада было написано:

«Сэр, Как вы знаете, любая торговля тсантсами строго запрещена как британским, так и бразильским правительствами, и для этого есть основания. Так как некоторые исследования, так сказать, технических деталей — я не стану их описывать показали, что некоторые тсантсы, изготовленные недавно, возможно, не были законными военными трофеями. Вполне вероятно, они были выполнены с единственной целью — удовлетворить желания частных коллекционеров.

Но если вы интересуетесь этим по поручению музея, а у меня есть прекрасный экземпляр тсантсы воина, которая — и я могу это документально подтвердить — была сделана до того, как издали закон, я могу направить ее вам на ваше рассмотрение. Ее может захватить с собой мой частный агент, который, к счастью, должен поехать в Рио ближе к концу этого месяца.

Я предпочел бы не обсуждать в письме вопрос о цене этой чрезвычайно редкой вещи, но само собой разумеется, следует принять во внимание тот факт, что мы имеем дело с весьма „специфическим“ видом антиквариата. Стоимость его определяется не только почти полной секретностью изготовления, но также, и прежде всего, трудностями добывания „сырья“, из которого он производится.

P.S. Преподобный отец Киршнер в своих записках отмечает существование тсантсы из головы белого миссионера, убитого местными аборигенами на берегах Амазонки. Такая вещь никогда не появлялась и, конечно, никогда не появится в продаже».

Мистер Ф. помог мне разобрать совсем вылинявшие строки письма.

— Я вспоминаю, — продолжал он, — я вспоминаю, что, получив письмо, я дочитывал его последнюю строчку, как вдруг припев песенки, которая так нравилась Элис, предательски всплыл в моей памяти.

Я хочу то, чего нет в мире.
Я хочу то, что еще не существует.

А потом чувство безмерного покоя овладело мной. У Элис, подумал я, никогда не будет этой жуткой игрушки. И я был настолько рад избавиться от этой проклятой мысли, что даже не позаботился ответить на письмо из Тринидада.

Ах, сэр, если бы я на него ответил и тем самым положил конец нашим отношениям, можно было бы избежать всего этого зла (мистер Ф. как-то по-особому, с придыханием, задержался на слове «зло»). Почему я не написал ему, что мне не нужна тсантса воина?

Прошел месяц. Счастливый месяц. Элис была нежна и спокойна. Ее внимание и благосклонность были подарком для меня, и это заставило поверить, что только от меня самого зависело, будет ли она нежна и любезна со мной и в дальнейшем.

Ее мать, с другой стороны, казалось, избегала меня. Конечно, я сам был в этом виноват, так как своими неуклюжими признаниями я дал ей почувствовать, что мои отношения с ее дочерью были более, чем дружескими.

Тем не менее, однажды, встретив меня в холле отеля, она заговорила.

— Почему бы вам не попутешествовать, — сказала она мне простодушно. — Почему бы вам не попутешествовать? Это чудесное средство! Оно прекрасно излечивает!

Я сразу же вспомнил фразу Жана Кокто по поводу курильщика опиума:

«Сказать курильщику: „Не курите больше, и вы будете счастливы“, все равно, что сказать Ромео: „Убей Джульетту, и тебе станет намного легче“.»

Путешествовать? Путешествовать одному? Это все равно, что убить Джульетту. Нет, нам суждено быть только вместе. Именно это было теперь условием моего существования. Мы возобновили наши ежедневные прогулки и иногда даже доходили до самого «Китайского Вида». Так называлась пагода, возведенная на гранитных скалах, окружающих Рио.

Из очаровательного павильона можно было любоваться городом, путешествовать по нему, не сходя с места.

Однажды, когда я возвратился в отель после одной из таких экскурсий, ко мне обратился швейцар.

— Вас хотел повидать один мужчина, сэр. Вечером он обещал зайти еще раз.

— Как его зовут? — поинтересовался я.

— Он не представился, он сказал, что вы его ждете, — ответил швейцар тоном, в котором явно проскальзывало неодобрение. Очевидно, мой гость был персоной нон грата.

«Но я никому не назначал встречи сегодня. Возможно, это какой-нибудь коммивояжер», — подумал я.

В девять часов вечера незнакомец появился у дверей моей комнаты.

Я сразу же понял, почему он не понравился швейцару. На нем были гамаши из кожи буйвола, покрытые пылью, и для сотрудников гранд-отеля, более непримиримых снобов, чем их постояльцы, это было совершенно недопустимо.

Мужчина был крепкого телосложения, с бронзовым загаром. Но что меня поразило больше всего, так это то, что он был совершенно безволосым. Он был не гладко выбрит, а именно без волос от рождения, по природе, как многие индейцы и люди смешанной расы.

Не дожидаясь, когда ему зададут вопросы, он обратился ко мне на плохом португальском, смешивая его с испанскими и итальянскими словами.

— Я от мистера Роше, — представился он, указывая на кожаный ранец под мышкой.

— Роше? — спросил я, немало удивленный. — Я не знаю человека с таким именем.

— Да, да, — ответил он очень уверенно. — Сеньор Роше с Тринидада.

Название острова всплыло в моей памяти.

— А, — сказал я, — теперь понятно, что вы имеете в виду. Скорее, понятно, о ком вы говорите. Не желаете ли присесть?

Заинтригованный, я указал ему на место в углу. Мой визитер открыл ранец и, разворачивая шелковый носовой платок, с большой предосторожностью, напоминающей нежные движения матери, которая держит ребенка, вынул из него тсантсу цвета эбенового дерева.

— Чудесно! Вам нравится? — спросил он, казалось, зачарованный ужасающим совершенством предмета, который он мне привез, чтобы продать.

Фактически, голова воина была уменьшена до одной четверти ее первоначальных размеров. Он попытался положить ее мне на колени.

— Нет, нет, не надо, — сказал я, отталкивая от себя этот жуткий сувенир с отвращением, которое было каким угодно, только не притворным.

Но от моего посетителя не так-то легко было отделаться. Он достал письмо из кармана. Я узнал свой почерк. Это было письмо, которое я отправил Роше месяц назад.

Мистер Санчес — так звали его — отметил кончиком ногтя постскриптум, тот самый постскриптум, который я «нацарапал» в конце своего письма в надежде, что, написанный таким образом, он несколько утратит свою важность.

Подчеркнутый острым и грязным ногтем, он внезапно приобрел особое значение; в самом деле, он выглядел так, будто целое письмо было написано только для того, чтобы служить введением к постскриптуму.

— Вам нужна тсантса белого человека? — неожиданно прямо спросил он, наклонившись ко мне, как будто речь шла о тайном соглашении.

— Но, — сказал я, несколько захваченный врасплох, — у вас она, действительно, есть? Это так? Я думал, что отец Киршнер в своих записках…

— Отец Киршнер? — прервал он меня. — Никогда о таком и не слышал. Нет. Белая Тсантса. Белая, как, — он подыскивал нужное слово, — белая, как слоновая кость.

И тут я совершил преступление.

— Сколько она стоит? — спросил я.

— Простите, — в этот момент я прервал мистера Ф. — Я не понимаю, почему вы говорите о преступлении. Вы купили нечто, что запрещено продавать, с этим я согласен. Более того, оно было приобретено незаконным путем. Но вы в этом не виноваты, и если бы покупателем были не вы, это сделал бы кто-нибудь другой. Так что вы не виноваты!

Мне даже показалось, что мистер Ф. слегка покраснел. Как бы то ни было, я заметил, что он сделал над собой мучительное усилие, чтобы продолжить повествование.

— Сэр, — сказал он наконец, — слово «преступление» здесь, к сожалению, самое приемлемое. Когда Санчес предложил мне тсантсу белого человека и попросил за нее сто тысяч песо, я был убежден, что у него еще не было ее и ему придется где-то доставать.

— Но послушайте, — вновь прервал я его, — то, что вы мне говорите, должно вас тем более успокоить. Если Санчес должен был заполучить этот анатомический экземпляр еще от кого-то, это тем более уменьшает вашу вину.

— Вы не понимаете меня, так как в целом все это вообще омерзительно, — с отвращением ответил Ф. — Санчес должен был раздобыть тсантсу у племен, проживающих на Амазонке. У них не было такой тсантсы, и они должны были ее изготовить по его заказу. Вам ясно, что я имею в виду? По заказу.

В этом заключалось его признание. Казалось, мистеру Ф. стало легче. Но привычным жестом он вытер пот со лба, как и прежде, хотя в комнате, в которой мы сидели, было довольно прохладно.

Что я мог ему ответить? Я молчал. В конце концов, я пришел сюда не для того, чтобы спорить с человеком, который, по моему убеждению, был сумасшедшим, а для того, чтобы послушать его историю.

— Санчес был у меня в декабре, и так как в течение последующих месяцев я ничего о нем не слышал, а он не давал о себе знать, я стал надеяться, что этот тип не иначе, как привидение.

Элис была, если можно так сказать, охвачена очередным приступом холодности. Возможно, слово «охвачена» едва ли тут подходит, ведь всякий раз, когда ее отношение ко мне менялось, оно было тщательно продумано заранее. Она редко доставляла мне удовольствие сопровождать ее во время прогулок, и я с того времени совершал их один. Она никогда меня больше не целовала; надо признаться, она никогда не дарила мне свои поцелуи; но принимала мои не без удовольствия.

Когда я посетовал на ее холодность, которую, как мне казалось, я не заслужил, она уставилась на меня своими прекрасными невинными глазами и не сказала ни слова. Но однажды она ответила довольно таинственно.

— Ну что я могу поделать? Я разочарована…

И отказалась пояснить. Я понял, что она подразумевает тсантсу, но, поскольку мысль об этом пробудила во мне воспоминания относительно постыдной сделки с Санчесом, а также ужас от того, что я позорно поддался соблазну, я отверг такое объяснение, как слишком наивное, и впервые в своей жизни воспользовался распространенным американским правилом: «Не стоит об этом говорить».

Несмотря на ее отчуждение в последнее время, я всей душой желал возвращения Санчеса, хотя совсем недавно одно воспоминание о нем бросало меня в дрожь.

У меня было смутное подозрение, что очень многое зависело от его возвращения. Даже теперь я сомневался, действительно ли мисс Хойет жаждала овладеть этой тсантсой. Что ее привлекало, так это сама идея заставить меня уступить, лучше даже сказать, сдаться.

Поневоле у меня возникло ощущение, что, если я буду поддаваться ее прихотям, она не станет более противиться мне. Это был бы «справедливый обмен», что является основой любого разумного ведения дела. Как вы видите, я даже не пытаюсь вдохнуть поэзию в наши отношения. Я думаю, так бывает только в кинофильмах. Более того, я чувствовал, что это положит конец напряженности между нами, которая возникла из-за ее же капризов.

Вследствие жаркой погоды, стоявшей тогда, в селениях на границе с Бразилией и в соседних с севера странах появились случаи заболевания желтой лихорадкой. Власти очень разумно тут же издали указ для жителей столицы о необходимости профилактических прививок.

Миссис Хойет и я пошли в клинику, где производилась иммунизация. Элис отказалась присоединиться к нам.

Это стало причиной ее гибели, так как недели через три она оказалась в госпитале с этим опасным заболеванием.

Представьте себе, каково было мое состояние: мне не разрешали видеть больную. В этот самый момент, когда она висела на волоске между жизнью и смертью, появился Санчес. Опять швейцар сообщил, что со мной хочет поговорить какой-то человек, но на сей раз я догадался, о кем идет речь.

Я послал Санчесу записку с просьбой подняться ко мне в комнату. Через несколько минут он появился все с тем же неизменным кожаным ранцем, на который я на сей раз уставился со страхом. Что в нем было?

Но, поверите ли, так уж устроен человек, я отчасти был даже рад его визиту. В конце концов, это был последний акт драмы, ставшей для меня невыносимой. Этот акт следовало доиграть до конца, и я с нетерпением ждал, когда опустится занавес.

Санчес, не обращаясь ко мне со своими обычными приветствиями, сразу открыл ранец и с величайшей предосторожностью, которая так не соответствовала его грубой внешности, развернул несколько ярдов шелка, в котором покоилась тсантса.

И вот она была извлечена на свет божий. Я испытал настоящий шок, настолько она была не похожа на то, что я предполагал увидеть.

Не знаю, почему, но я настроился на то, что увижу тсантсу белого человека с волосами орехового цвета, которые, подходя к голубоватому оттенку чисто выбритого подбородка, в то же время будут противоречить желтоватой бледности его кожи.

Но у этой тсантсы были удивительно тонкие светлые шелковистые локоны, которые оживали при малейшем движении головы, как будто были на действительно живом теле.

Лицо было цвета молочной белизны, а курносый нос был весь усыпан веснушками, как у английских подростков.

И тут у меня мелькнула мысль, что мне предлагают тсантсу, сделанную из головы юноши, студента или, скорее всего, школьника старших классов.

Я отказался прикасаться к этому «фрагменту трупа» (так я про себя ее назвал) и умолял Санчеса завернуть тсантсу опять в шелк, из которого он ее вынул жестом сентиментального заклинателя или мага.

Я смутно сознавал, что это было не давно сделанное, но нечто новое, ужасающе новое изделие, свежесть которого подчеркивалась молодостью самой жертвы.

Более того, поведение Санчеса усилило мою мысль.

— Сожалею, — сказал он, — но меня не устроят сто тысяч песо. Слишком многих пришлось заставить держать язык за зубами, а это не так легко, как закрыть рот этой тсантсе. Совесть ценится очень дорого. Поэтому вы должны мне двести тысяч песо.

Мне был настолько невыносимо отвратителен Санчес (и я сам), что в тот момент никакая сумма не показалась бы мне слишком большой, лишь бы поскорее от него избавиться. Не возразив ни слова, я немедленно дал ему чек на требуемую сумму.

Санчес ушел, оставив шелковый сверток на столе. Когда я прятал это жуткое приобретение в ящик стола, дверь вновь открылась.

— Послушайте, — из-за двери показалась голова Санчеса, если в национальном банке поинтересуются, за что уплачен чек, скажите, что купили драгоценный камень.

Дверь закрылась. Таким образом, драма подошла к концу, и с этого момента я буду наслаждаться более приятной жизнью. По крайней мере, так я считал тогда.

Прямо на следующий день миссис Хойет, не дожидаясь моего ежедневного визита с целью справиться о здоровье Элис, которая все еще была на карантине, попросила меня прийти к ней домой, где, к моему величайшему удивлению, меня сопроводили в ее комнату.

Слова, с которыми она приняла меня, отбросив в сторону обычные любезности, заставили меня понять, что случилось и почему она нарушает правила приличия, пригласив прямо к себе.

— Элис умерла, — произнесла она совершенно спокойно. — Вы не поможете мне выполнить необходимые формальности для похорон? Ну, ну, успокойтесь, — добавила она, увидя, как я побледнел. — Быстрее! Налейте немного виски; вам полегчает.

Это были ее единственные слова сочувствия. Три последующих дня прошли в молчании. Похороны были очень немноголюдные; очевидно, страх перед инфекцией свел количество пришедших попрощаться до минимума.

Через день миссис Хойет сказала мне, что решила вернуться в Бостон, где вторично закажет поминальную службу. Она дала понять, что ее дальние родственники в Бостоне посчитают мое присутствие при этом бесполезным, если не сказать большего. Как я мог после этого настаивать?

Я помог ей достать удобное место на пароход, идущий в Филадельфию, и решил отправиться при первой же возможности в Европу.

Мне казалось, что дальнее путешествие может слегка облегчить тяжесть переживаний.

В действительности, я обманывал себя. Именно здесь, в Марселе, я почувствовал общий упадок сил и духа. То, что я сейчас вам скажу, в самом деле очень странно. Никто не склонен верить тому, что я говорю, и все, на кого я полагался, неизбежно приходили к выводу, что я выжил из ума. Я не стану просить вас поверить мне, только выслушайте меня. Нельзя ожидать, чтобы люди верили в то, что непостижимо и выходит из ряда вон.

Мистер Ф. поднялся и открыл окна, которые выходили в сад. Нотр Дам де ля Гард вдалеке, казалось, парил в воздухе. Все бы говорило о мире и спокойствии, если бы толстые оконные прутья, пересекающие пейзаж, не напоминали о том месте, где мы находились. Казалось, они предупреждали меня на своем беззвучном языке: будь осмотрительнее, не принимай близко к сердцу все рассказанное.

— Именно в Марселе, — продолжал Ф., снова вернувшись в кресло, — почувствовал я начало заболевания, которое привело меня сюда.

О, вначале это не было очень серьезно; случайная мигрень, которую я отнес за счет перемен в диете и климате. Но эти головные боли стали все более частыми и острыми. Сначала они продолжались примерно час, и я избавлялся от них, приняв таблетку аспирина. Но потом приступы усилились и продолжались по нескольку часов, не поддаваясь даже большим дозам снотворного. Ощущение такое, будто голова моя зажата в тиски и кто-то невидимый все сильнее их сжимает. Вы подумаете, что это простое самовнушение. Возможно, я согласен, но однажды, собираясь выйти на утреннюю прогулку, я надел свою фетровую шляпу, и она спустилась мне прямо на глаза.

«Вчера парикмахер снял слишком много волос», — подумал я. Так как шляпа была старая, я купил другую, предусмотрев, чтобы она хорошо мне подходила.

Через три месяца, к моему удивлению, новая шляпа тоже стала сползать на глаза.

На сей раз я рассердился! Ведь я не был у. парикмахера накануне. Я пошел к торговцу шляпами и сорвал на нем свое дурное настроение. Он очень извинялся.

— После войны, — объяснил он, — фетр стал совсем не того качества, что прежде; кроме того, кожа, которая используется для подкладки, слишком новая. Если вы позволите, я проложу изнутри ленту из плотной ткани, и все будет в порядке.

Я ушел из магазина успокоенный. Прошло еще три месяца. Я вынужден был согласиться с торговцем: шляпа, действительно, была плохого качества, так как сильно растянулась.

Я отдал ее швейцару отеля, который явно обрадовался, получив в подарок практически новую шляпу. Потом я пошел в другой магазин. В этот раз, чтобы избежать всяких неприятностей, я купил шляпу у Лока, лондонского мастера, несмотря на очень высокую цену. Вы знаете, как тщательно эти шляпы изготовляются и какова их стоимость.

Через три месяца мне пришлось удвоить подкладку, а еще через месяц я выбросил ее в мусорное ведро.

Правда становилась слишком явной и бросалась в глаза верхняя часть моей головы уменьшалась.

Боли, которые постоянно усиливались, не прекращались и от наркотиков. Только морфий давал некоторое облегчение. И если лекарство частично ослабляло боль, оно не в состоянии было избавить меня от дурных предчувствий, Я понял, — простите, я понимаю это и сейчас, — что череп мой, как говорится, тает прямо на глазах. Я прекрасно сознавал, что стал жертвой странного феномена, который был связан в моем представлении и связан до сегодняшнего дня с ужасной сделкой, заключенной мною год назад.

Я прервал мистера Ф. Тем самым я хотел, чтобы у него сложилось впечатление, что я не оспариваю его точку зрения. «Это очень важно по отношению к таким больным людям», — подумал я.

— А тсантса? Что вы с ней сделали?

— По прибытии в Марсель я подарил ее антропологическому музею города. Хранитель выразил мне глубокую признательность за такой подарок. Вы можете ее там увидеть, если захотите. Что касается меня, я уже никогда ее не увижу, даже если бы мне разрешили выйти отсюда, я бы ни за что не пошел туда.

Я полагаю, нет необходимости говорить вам, — продолжал он с благодарностью в голосе, благодарностью за то, что я его внимательно слушал, — как я ходил от доктора к доктору, рассказывая об этом случае. История моя, без сомнения, поражает их. Они считают ее фантастической. Один из докторов, друг моего брата, телеграфировал ему как главе нашей семьи, чтобы сообщить о своих беспокойствах, бесстыдно нарушив кодекс врачебной этики. Состоялся семейный совет. Вы знаете пословицу о том, что отсутствующий всегда неправ. Я был изолирован и помещен здесь как душевнобольной.

Поверите ли, я согласился с таким решением проблемы по нескольким причинам. Прежде всего, я считал себя виновным, и эта тюрьма, в которой я оказался, по-моему, слишком мягкое наказание за то, что я всегда называл своим «преступлением».

Кроме того, я испытывал жестокие боли, что бывает и сейчас. Только клиники обеспечат меня необходимой дозой морфия, который даст мне возможность немного поспать. При обычных условиях я не смог бы получить его в достаточно больших количествах.

И еще одно. Изменение размеров моего черепа, которое очень долго мог видеть только я, стало бросаться всем в глаза. Это нетрудно заметить. Люди оборачиваются вслед и смотрят на меня. Моя голова, напоминающая голову ацтека, явно их озадачивает; она не только коническая, но и комическая.

Я сделал легкий жест несогласия, просто из вежливости, надо полагать.

— Умоляю вас, давайте закончим с этим. Вы и сами видите, что выгляжу я так, что хоть сейчас на карнавал.

Мистер Ф. поднялся. Я понял, что наша встреча подошла к концу и ему больше нечего мне сказать. Кроме того, чувствовалось, насколько он устал. И я, в свою очередь, тоже поднялся.

— Могу заверить вас, мне было крайне интересно вас выслушать. По-моему, вы значительно менее виновны, чем пытаетесь внушить себе. Адам никогда не сорвал бы яблоко с древа знаний, если бы не коварная и искусительная Ева; вы никогда не купили бы эту злосчастную тсантсу, если бы не уловки и капризы мисс Хойет.

— Она умерла, сэр, — возразил мистер Ф. — Не будем о ней. Пусть спит спокойно.

В этот момент я понял в смятении, что он все еще любит эту женщину, которая его погубила.

Глаза моего собеседника, утонувшие у основания пирамидального черепа, вспыхнули каким-то странным светом.

С чувством, что спасаюсь бегством, оставил я его в комнате и закрыл за собой дверь.

— В самом деле, необычная история, мой дорогой доктор, сказал я через несколько минут доктору Маршану, который ожидал меня в своем кабинете; — Своего рода мания преследования, связанная с чувством собственной неполноценности, к тому же отягощенная мазохизмом…

— Вы очень проницательны, — заметил доктор.

— Однако история со шляпами очень странная. Это нечто субъективное, не так ли? — спросил я. — Если это, конечно, не из области воображения.

— Нет, нет, — ответил психиатр. — Я расскажу вам сейчас, что произошло.

Вы знаете, что у новорожденных две половины черепа соединены одна с другой хрящевой перегородкой. И только через несколько месяцев, постепенно, она заменяется костной тканью, и череп становится единым целым.

В случае с моим пациентом, по причинам мне неизвестным, но которые я отношу к недостатку кальция в организме, соединение это не имело места. И только когда он стал взрослым человеком, это равновесие восстановилось и произошло зарастание родничков.

Вполне возможно, что в недавнем прошлом у него была анемия, и тот факт, что он уехал их тропиков, вполне мог ускорить процесс.

Срастание полушарий черепа, произошедшее в столь позднем возрасте, не могло не вызывать головных болей, на которые жалуется мистер Ф. Они вполне объяснимы и ни в коем случае не воображаемы. С другой стороны, если что и является воображаемым, так это версия моего пациента о прямой связи между уменьшением черепа и приобретением тсантсы, изготовленной (это подходящее слово в данном случае) специально для него. А от этого до навязчивой идеи — один лишь шаг. И мистер Ф. его сделал.

Мне удалось временно приостановить заболевание при помощи введения нескольких платиновых дуг между краями черепной кости. Операция была успешной, так как в течение года у мистера Ф. не было болей. Когда головные боли начали возобновляться, я велел состричь ему волосы, и там, где они были густыми, я заметил, что платиновые пластины согнулись под воздействием непреодолимой силы срастающейся кости.

Конечно, я предложил ему заменить пластины, что гарантировало бы еще год без страданий; по крайней мере, это казалось вполне вероятным. Он отказался и сейчас отказывается категорически. А я, со своей стороны, не могу принуждать своих пациентов силой. Это не мой метод. Особенно, когда они вполне способны рассуждать и разум не оставил их полностью, как, скажем, у этого человека.

Я поблагодарил доктора и ушел. Когда я пересекал порог Виллы де ля Гард, я испытал такое же чувство облегчения, как и некоторое время до того, когда выходил из комнаты больного.

Несколько месяцев спустя я вернулся в Марсель. Будучи человеком незанятым во время своего отпуска, и, к тому же любопытным, я направился в один прекрасный день в антропологический музей.

Там я тщетно искал в коллекции (которая, между тем, была прекрасно подобрана) тсантсу белого человека, принесенную в дар «доном Хосе». Вполне возможно, подумал я, что эта тсантса существовала только в больном воображении моего нового знакомого.

Это стоило выяснить, и я послал свою визитную карточку хранителю музея. Он принял меня почти тотчас же.

— Да, сэр, — ответил он на мой вопрос. — Да, этот очень любопытный предмет был подарен нашему музею несколько лет назад человеком, который был болен. Он жил в нашем городе. К несчастью, он умер.

— Умер?! — воскликнул я.

Он кивнул головой и приготовился продолжить свой рассказ.

— Это был уникальный предмет, по крайней мере, когда его передали нам. Но ему не подходил сырой климат Марселя. Кожа этого анатомического экземпляра, которая, вероятно, была плохо просушена на солнце, через несколько месяцев начала возвращаться к своему первоначальному виду и размеру. Через два года она была натуральной величины или почти натуральной величины человеческой головой, которая находилась в витрине музея. Более того, головой довольно привлекательного молодого человека, почти юноши. На нее невозможно было смотреть без жалости и содрогания. Посетители музея начали писать письма и протесты по вполне объяснимым причинам.

Действительно, голова в то время настолько отличалась от той крошечно-кукольной, которую мы получили как антиквариат, что мы решили — место ей не в музее, а на кладбище. Мы передали ее заботам священника, и он сам распорядился похоронами. Правда, я не знаю точного места захоронения.

Я ушел и решил напомнить о себе доктору Маршану. Я обрисовал ему странное впечатление, которое произвело на меня открытие. Тсанса белого человека изменялась прямо на глазах: ее пропорции увеличивались в то время, как череп мистера Ф. уменьшался.

— Что-то я не пойму, к чему вы клоните, — ответил доктор, который был выбит из колеи моим визитом. — Уж не хотите ли вы предположить, что мой пациент был прав, проводя параллель между собственным уродством или, точнее, прогрессирующим изменением к худшему, и тем музейным экспонатом, воспоминание о котором не давало покоя его расстроенным нервам?

Что я должен был ответить на это? С точки зрения науки доктор был, несомненно, прав. И все-таки.


(Перевод А.Сыровой)

Уолтер Уинвард БЛАГОДЕТЕЛЬ

Толстяк начал смеяться, но неожиданно осекся, когда увидел, как несколько прохожих с любопытством уставились на него. Он быстро пошел своей дорогой, сморкаясь, чтобы скрыть смущение.

Глупые люди, таращатся на него. Они бы не были излишне любопытны, если бы знали, кто он. О, нет! Тем не менее, ему надо было избавляться от привычки громко смеяться на людях. Кое-кто может узнать его, а этого следовало избегать во что бы то ни стало. Трудно было подавить веселье, коль скоро оно родилось в тебе, и он поставил на карту свою жизнь, что никто в пределах слышимости не осмелится даже приблизительно догадаться о причине его смеха. Возможно, они подумают, что он немолодой чудак или из тех, кто компенсирует излишний вес, превращая свою жизнь в шутку. Ну, пусть думают, как хотят.

Не то, чтобы у него были забавные мысли, это далеко не так. Он смеялся ни над чем иным, как над собственной ловкостью, умением. Он был здесь, а они были там — остальные и никто не узнал его.

Он мог беседовать с продавцами, барменами, даже полисменами, и все они вынуждены были быть машинально вежливыми. Но однажды он им скажет. Однажды они узнают все.

Он глубоко вздохнул и посмотрел на часы: как обычно, рано. У него было свое правило: не спеши приниматься за работу. Побольше времени оставь для прогулок.

Он прошел до конца улицы. Мощеная булыжником, она постепенно переходила в грунтовую дорогу, выводящую на зеленые поля. Он восхищался тем, что сельская местность Кент находилась в получасе ходьбы от его лондонской квартиры. Тридцать недолгих минут — и вместо мрачных городских дворов с хилыми воробьями он попадал в иной мир с вызывающими умиротворение и спокойствие благоухающими садами, зелеными лугами и ленивыми коровами. Замечательный день, двадцатый за последние пять лет. Замечательный не потому, что его окружал такой пейзаж, а в связи с его миссией. Это не было связано с погодой или сезоном. Иногда день был пасмурным. Это могло быть и в ноябре, не обязательно в июне. Но день всегда кончался чудесно, и воспоминания о нем не угасали долго, до следующего раза.

Не то, чтобы у него была большая передышка между ДЕЛАМИ и было ли это слово верным? Не совсем. Слишком это широкое понятие. Ему нравились его ДЕЛА. Это доставляло только удовольствие. В Сазерленде, Ливерпуле, Саутгемптоне или Лондоне он всегда ДЕЛАЛ то, что хотел.

Лондон нравился ему давно, но он находился здесь почти уже год. Год и три ДЕЛА — все-таки ему придется найти для этого определения другое слово — четыре ДЕЛА, если иметь в виду и сегодняшнее. Да, перемена мест для него была необходима, что по своему было грустно, потому что Лондон предлагал и жизнь, полную разнообразных развлечений, и анонимность. А в маленьком городке всегда существовала проблема снять квартиру в соответствии со своими запросами. Она должна быть отдельной, на первом или втором этаже. К тому же было бы неплохо, если бы интересы домовладельца, сдающего квартиру, сводились, главным образом, к тому, чтобы вовремя получить с жильцов плату, а не совать нос в их жизнь. Все эти запросы было легко удовлетворить в Лондоне, но в другом месте… Однако он уже оставался здесь дольше, чем позволяло благоразумие, к тому же через год или около этого он мог вернуться сюда опять.

Он бросил прощальный взгляд на пейзаж, вздохнул с сожалением и ускорил шаг.

Несмотря на свою полноту, он двигался быстро и легко, его кажущаяся дряблость вызывала ошибочное представление. Пару раз его явная безобидность вдохновляла воров, мечтающих завладеть его бумажником. Они неизменно оказывались в госпиталях. Он знал, что чрезмерная полнота и внешнее дружелюбие были самыми ценными в его облике, и он вовсю использовал и то и другое.

Детский дом святой Марии (или, как менее привлекательно он назывался местными жителями, приют для сирот) был расположен в дальнем конце Хай Стрит, именно к нему и направился толстяк. Он постоял некоторое время у ворот, наблюдая за тем, как резвятся мальчишки, а потом быстро направился по дорожке к главному зданию. Через минуту он был в кабинете директора.

— Мой дорогой мистер Рассел! — воскликнул директор, поднимаясь из-за стола и протягивая руку. — Как я рад вас видеть!

Рассел, толстяк, что-то пробормотал себе под нос, надеясь в душе, что директор не будет его раздражать, как это бывало обычно.

— И я не единственный, кто будет рад вашему приходу, продолжал директор. — Джанет была так огорчена, что вы не могли прийти на прошлой неделе. Мы почти час уговаривали ее не плакать.

— Да я и сам расстроился, — начал Рассел. — Не из-за себя, вы же понимаете, хотя для меня это тоже важно, а из-за того, что я подвел ребенка.

— Я знаю, что вы имеете в виду. Я точно знаю, что вы хотите сказать. И поверьте, приятно и утешительно слышать это. — Он вздохнул. — Наша работа нелегкая. И очень жаль, что для некоторых наших посетителей дети — это легкое развлечение для собственного удовольствия в конце недели. И в самом деле…

— Да?

— Я хотел сказать… Нет, это может прозвучать как-то нелюбезно.

— Ну, пожалуйста!

— Видите ли, я хотел сказать, если бы не ужасно малое количество супружеских пар, желающих посетить наших детей, я никогда бы не считал холостяка… Я уверен, вы понимаете, что я имею в виду.

— Конечно.

Вдохновленный, директор продолжал:

— И даже, несмотря на недостаток семейных пар, если бы вы и Джанет так не тянулись друг к другу, я бы не оказывал вам гостеприимства. Но она трудный ребенок, — он понимающе улыбнулся, — девочки в тринадцать лет всегда бывают такими.

— Вы можете быть уверены, что я никогда не обижу ее.

— Я верю, мистер Рассел, я верю! Джанет здесь одна из самых счастливых детей. Три дня после ваших прогулок она не говорит ни о чем другом, а оставшиеся три дня живет ожиданием следующей встречи. Поверьте, я считаю за честь быть знакомым с таким христианином, как вы. Вы можете считать себя благодетелем, мистер Рассел, настоящим благодетелем!

Рассел с трудом подавил смех, который начал зарождаться где-то в глубине его. В самом деле, директор был еще более напыщенным, чем когда-либо. А что касается христианина и благодетеля…

Стук в дверь кабинета прервал его мысль.

Дверь открылась, и в комнату вошла Джанет. Она тут же увидела Рассела и после минутного колебания, засмущавшись, бросилась через всю комнату и прижалась к нему. Рассел, в свою очередь, обнял ее за плечи. Он почувствовал волнение, неожиданно нахлынувшее на него, когда он впервые за две недели прикоснулся к девочке. Директор смотрел на них, одаряя лучезарной улыбкой.

Рассел поднялся. Джанет крепко держалась за руку, как будто боялась, что он исчезнет, если она его отпустит.

— Нам еще много надо сделать и увидеть, — сказал он, обращаясь к директору, — поэтому, если вы не возражаете, мы вас оставим.

На улице Джанет спросила:

— Почему ты не приходил на прошлой неделе?

— Видишь ли, это было невозможно. У меня заболел приятель, и надо было за ним присмотреть.

Но даже когда он говорил, он думал о том, как провел предыдущую субботу: сидя дома в одиночестве, страстно мечтая видеть девочку, тем не менее, сознательно рассчитывая на то, что, не дождавшись его, она еще больше будет желать его прихода в следующий раз.

— А твой приятель важнее для тебя, чем я?

— Нет, конечно, нет. Ты у меня важнее всего на свете.

Он увидел, как просветлело ее лицо.

— Ты по мне скучала?

Она сжала его руку.

— Ты знаешь, что скучала, дядя Бен, ты же знаешь об этом. Я уж решила, что никогда больше тебя не увижу.

Он погладил ее по голове.

— Глупышка. Куда мы сегодня направимся?

— О, сам выбирай. У тебя это лучше получается.

— Ну, хорошо. Едем в Лондон.

— В Лондон!

— Да, в качестве специальной экскурсии. Разве тебе не хочется в Лондон?

— О, да, да, — воскликнула она порывисто. — Я еще никогда не была там. Но это не очень далеко?

— Нет, не очень. Примерно через час мы будем на месте.

Краем глаза он наблюдал за ней, когда они ждали поезда. Такая изящная и нетронутая! Бутоны ее маленьких грудей нежно подрагивали под тонкой тканью летнего платья. Короткие белые носочки и сандалии только подчеркивали приближающуюся зрелость. Она была созданием, которое во всех своих тайных помыслах желали все мужчины: с умом женщины и непосредственностью ребенка. И как бы в подтверждение этого молодой носильщик, толкая перед собой тележку, присвистнул, окинув ее жадным взглядом. Девочка, смутившись, отвернулась. Рассел сжал зубы и мысленно плюнул. Эта девочка была предназначена не для такой дряни. Он, Бен Рассел, позаботится о том, чтобы какой-нибудь зеленый юнец не лишил ее девственности в своей грязной постели.

По пути в Лондон Джанет без умолку болтала. Ей не терпелось узнать все: куда они пойдут? Что они будут делать? Будет ли это интересно? Рассел терпеливо отвечал на все ее вопросы. Сначала они пойдут на ярмарку Баттерси. Там она сможет увидеть все, что пожелает. Да, там очень интересно и весело. Для обоих, добавил он про себя.

На вокзале они взяли такси и приехали на ярмарку в три часа.

— Какая она большая, — прошептала Джанет удивленно, не веря собственным глазам. — Я видела картинки, но не представляла себе, что это так.

Они переходили от одной торговой палатки к другой, от одного аттракциона к другому. У девочки закружилась голова от всего увиденного, а Рассел не спускал с нее глаз.

У стойки тира, где Джанет не сумела поразить единственную цель, он заплатил владельцу, чтобы получить этот приз — деревянного кролика.

— Но я же не попала, — запротестовала она.

— Конечно, попала. Просто тебе это не было видно с того места, где ты стояла. Он не отдал бы тебе приз, если бы ты не попала, не так ли?

В туннеле с привидениями их автомобиль резко накренился, он невольно прижался к ней и слегка коснулся рукой ее бедра. Какое прохладное, подумал он; такое соблазнительно прохладное и упругое. А вслух сказал:

— Извини.

— За что?

— Я потерял равновесие.

— Да ничего. Я люблю, когда ты рядом. Мне не так страшно.

Она придвинулась к нему поближе, и его рука оказалась зажатой между ее и его ногами. О, какое упругое бедро! Несмотря на прохладу туннеля, он покрылся испариной. Пожалуйста, быстрее, пожалуйста, поспеши, молча умолял он невидимого оператора аттракциона.

Таких, как Джанет, у него прежде не было. Другие были слишком чопорными, либо слишком развязными, чрезмерно полными или очень худыми. Но не такие. Пожалуйста, дай мне силы продолжить. Пожалуйста, помоги мне не вспугнуть ее.

Неожиданно автомобиль вырвался из туннеля на солнечный свет. Девочка выпрямилась, и рука Рассела оказалась свободной. Он дрожал, когда вытирал капельки пота на лбу. Джанет пристально на него посмотрела.

— Ты испугался, дядя Бен? Ты такой бледный.

— Нет, просто жарко.

До шести часов они бродили по ярмарке, потом Рассел спросил:

— Ты не проголодалась?

— Немножко. — Она взглянула на него. — Нам скоро пора возвращаться.

— Возвращаться куда?

— Ехать обратно в… Обратно в мой Дом.

Он улыбнулся.

— Нет. Я поговорил с директором. Он дал нам особое разрешение до одиннадцати часов, потому что мы не виделись на прошлой неделе.

— До одиннадцати часов! Вот здорово! У нас еще много времени.

— Несколько часов. — «Всего несколько часов», — повторил он про себя. — Я хочу пригласить тебя домой, — продолжил он, — и приготовить тебе ужин. Хочешь?

— Мне бы хотелось, дядя Бен. Очень хотелось.

С ярмарки они вышли в парк. Джанет задумчиво теребила своего кролика.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— Я так счастлива. Нельзя ли остаться с тобой навсегда, дядя Бен? Можно? Можно? Я не хочу возвращаться в этот Дом. Никогда!

Казалось, Рассел колеблется.

— Я не уверен в этом, — сказал он. — Директор может не разрешить.

— Разрешит, если ты его попросишь. Я твердо знаю.

— А тебе этого очень хочется?

— О, да, да!

— Тебе придется пообещать, что ты будешь хорошей девочкой и будешь делать все, как я тебе велю.

— Конечно. Я обещаю.

Рассел успокоился. Здесь все прошло нормально. Даже слишком легко. С этим покончено.

— Ну, тогда я попрошу его.

— О, дядя Бен!

У ворот парка они сели в такси, и всю дорогу до дома Джанет льнула к своему благодетелю и говорила ему, какой хорошей и послушной девочкой она будет.

— А теперь посиди и посмотри телевизор, пока я займусь ужином, — сказал Рассел, когда они переступили порог квартиры.

— Я могу помочь тебе?

— Нет. Ты у меня в гостях. А гости должны отдыхать и развлекаться.

После ужина он сидел и долго смотрел на нее. Какая чистота! Сама непорочность. Волосы черные, как сердце дьявола, а кожа белая, лебединая. Он страстно желал прикоснуться к ней, и ему стоило больших усилий сдержать свой порыв. Еще не время, напомнил он себе.

Но как отличалась она от всех других. Не похожа на Лолу, которая так хотела расплатиться за все развлечения единственным способом, который она знала. Или Джоан, которая так перепугалась. Или Бетти, цветную девочку, чье уродство вызывало у него отвращение. Никого из них она не напоминала. Она была единственной в своем роде. Необыкновенной. Полной ангельской чистоты и нежности, которыми обладала Пегги, первая. Он пытался спасти Пегги от развратной жизни, а церковь назвала его действия богохульными, непристойными. Непристойные! Боже всемогущий! Разве они не понимали, во что она могла превратиться? Сейчас ей было бы восемнадцать, и, возможно, она переспала бы уже с половиной мужчин в этом христианском мире. Все, что он пытался сделать, это помочь ей; только показать, как мужчина может воспользоваться ею. Разве это могло быть непристойным! Она не кричала и не жаловалась. Она была возбуждена, ей было интересно. Тем не менее, его засадили в тюрьму. Его! Спасителя! Боже, какой пыткой была для него тюрьма! Белые форменные рубашки тюремных надзирателей. Яркое освещение. Бесконечные допросы. Но его освободили. Он оказался слишком умным для них. Но Пегги теперь нет. Совсем. Бедняжка Пегги. Но Джанет не умрет. Он спасет ее. Далеко не все заслуживают того, чтобы он обращал на них внимание. Другое дело — Джанет. У него ушло пять лет на то, чтобы найти ее. И потребуется еще не менее пяти, чтобы отыскать подобную, если это вообще удастся. Поэтому сегодня вечером все должно быть прекрасно. Важно было выбрать время, точное время. Так много минут улетает на то, на это. И часы уже бьют десять…

— Наверное, уже поздно, дядя Бен?

— Что?!

Он понял, что закричал и быстро извинился.

— Извини. Я задумался. Ты напугала меня. Так ты говоришь, уже поздно? Ну, это не совсем так. Еще только половина десятого, у нас еще масса времени. И кроме того, — он улыбнулся, — ты не можешь уйти, не увидев своего сюрприза.

— Сюрприза?

— Да.

— Подарок!

— Да. Пойдем. Я покажу тебе.

Рассел вышел из столовой первым и спустился вниз на один лестничный пролет. Он открыл дверь и посторонился, пропуская девочку.

— Ну, вот, — сказал он, кивнув головой в сторону комнаты.

Ниспадая красивыми складками, поперек маленькой кровати лежало длинное, во весь рост, белое платье. Девочка медленно пересекла комнату. Некоторое время она стояла и смотрела на подарок полными слез глазами, потом взяла, прижала к груди и начала плакать. Рассел погладил ее шею сзади, пониже затылка.

— Ну, не плачь, — тихо произнес он.

— Но у меня никогда не было ничего подобного. Никогда в жизни. О, ты так добр ко мне!

— Надень его, — мягко ответил он.

Слезы тут же прекратились, и она пристально посмотрела на него.

— Но, оно… Я хотела сказать, это же ночная сорочка, разве нет?

Она держала ее перед собой на вытянутых руках.

— И она так просвечивает.

— Ну, конечно. Только это не ночная сорочка. Это что-то наподобие свадебного наряда. Пожалуйста, надень его. Ты сказала, что будешь хорошей девочкой и будешь во всем меня слушаться.

— Да, но…

— А, понятно. Тебе не нравится подарок.

— Это совсем не так, дядя Бен.

Рассел отвернулся, сделав вид, что рассержен. В зеркале он увидел, что Джанет отчаянно решает, что делать: с одной стороны, ей вовсе не хотелось обижать его; с другой, — не хотелось делать того, что, она инстинктивно чувствовала, будет неверным. Он наблюдал за ее отражением до тех пор, пока не понял, что ее сопротивление ослабло, а потом заговорил.

— А я уж действительно подумал, что ты хотела остаться со мной навсегда.

Некоторое время она молчала. Потом он услышал:

— Мне надеть его здесь?

— Только если ты хочешь.

Он закрыл глаза и старался ни о чем не думать. Он прижал руку к груди в попытке успокоить бешеное биение сердца. Ну, вот. Наступил этот самый момент.

— Я надела, — прошептала девочка, и он повернулся к ней.

Все было так, как он себе и представлял. Она стояла с поникшей головой и вся дрожала. Сквозь тонкую, полупрозрачную ткань он увидел ее маленькие груди во всей их юной прелести. Его глаза рассматривали все ее тело, вбирая в себя с ненасытной жадностью мягкий изгиб бедер, нежную округлость живота.

— Подойди ко мне, — приказал он.

Девочка, словно во сне, подчинилась ему.

Она остановилась перед ним, заплаканная и испуганная. Она почувствовала непреодолимое желание возразить, громко закричать, но с голосом как будто что-то произошло. Его глаза приковывали. Они становились все больше и больше, пока не сделались совсем громадными. Она ощутила его руки на своем теле.

— Почти десять часов, — прошептал он. — Почти десять часов. Пойдем.

Он повел ее в большую, слабо освещенную комнату. Как странно, подумала она, комната похожа на церковь. Маленькую церковь. В ней была Библия. Лежали подушечки, на которые можно было опереться коленями. Висело распятие. Но что-то в нем было не то. Крест перевернут вверх ногами. И нет алтаря — только мраморная плита.

— Ложись! — приказал ей голос Рассела, стоявшего сзади. Вон туда.

Страх пропал. Его больше не было. Исчез. Она испытывала нечто новое, неизведанное, когда легла на холодный камень, одетая лишь в тонкое платье. Что-то удивительное должно было с ней произойти. Она знала это.

Она услышала над собой голос, что-то напевающий. Какой чудный звук. Он поет? Невозможно разобрать. Теперь громче. Не так громко, пожалуйста. Дядя Бен, это слишком громко, у меня болят уши. Перестань! Прекрати!

Теперь тише. Намного лучше. Более понятно. Что же он такое говорит? Слова казались как будто знакомыми. Зло от нас избави… Не нас веди… Это нам дай… Так это же молитва. Вот что это такое. Но он произносил ее задом наперед. Как странно и очаровательно.

Она опоздает, и директор будет рассержен. Но это неважно. Зато ей будет, что рассказать своим подружкам.

Над ее головой сверкали его безумные глаза, Рассел начал стонать.

Непорочность. Невинность. Девственность. Жертвоприношение. Никто, как она. Безумная страсть. Красота. Молочно-белая кожа. Кровь. Красное на белом. Церковь. Ненависть. Рим. Ненависть. Рим. Рим. Отлученный. Тюрьма. Более никогда. Слишком умен. Реванш. Научить их. Научить их всех. Пегги. Научить ее. Изгнанник. Ненависть. Ненависть. Джанет. Спасти ее. Чистая душа. Освободить. Превознести. Освятить. Не более. Не более. Жить. Подняться. Мстить.

Десять часов.

Рассел оказался в поле зрения девочки, и она взглянула на него. Он показал ей то, что держал в правой руке. Когда она открыла рот для крика, он резанул ей длинным ножом по горлу, и кровь хлынула ручьем.

Красное на белом.

Выкрикивая ужасные непристойности во весь голос, он рвал белую одежду на клочки, обнажая плоть. Нестерпимо дрожа, он начал сбрасывать одежду с себя, приготавливаясь к последнему ритуалу.


(Перевод А.Сыровой)

Джон Кифауэр САМОЕ ДРАГОЦЕННОЕ

Я убежал. Я спасся бегством. Это правда. Я жив — если состояние, в котором я нахожусь, можно назвать полноценной жизнью. Мой рот все еще кровоточит, и я очень слаб. Кровь засохла на моем подбородке и костюме. Говорить я не могу. Но не важно — я жив, я знаю секрет, он стоит миллионы, если только мне удастся вернуться домой, в Штаты.

Я сумел вырваться, сумел разрезать веревки, которыми меня связал сириец Абушалбак. Здесь, в Дамаске, я найду себе доктора. И, в отличие от Безмолвной Единственной, я умею писать. Она же не может ни писать, ни говорить. Возможно, я навсегда лишен способности говорить. Тем более, я должен записать его — этот секрет. И мне надо спешить.

Ее звали Безмолвная Единственная, такое имя ей дал отец, Абушалбак. Едва ли мне были известны причины, по которым ее так назвали, в тот вечер, когда я впервые увидел ее. Такого не вообразит даже самая смелая фантазия и уж, конечно, не моя. В первый раз это случилось, когда она стояла радом с уличным лотком, за которым ее отец продавал зубную пасту, на Аль Малек фейсал Стрит радом с площадью Аль Гуада, в самом центре сирийской столицы.

Молодой дантист, только что окончивший колледж в Балтиморе и путешествующий по Ближнему Востоку перед тем, как окунуться с головой в работу, я заинтересовался Абушалбаком и его товаром, лежащим на лотке. Я наткнулся на него, когда возвращался в отель, расположенный на площади Аль Гуада, после экскурсии по близлежащему базару.

Мужчина, одетый в грязный засаленный халат, с ярким разноцветным полотенцем на голове, торговал пастой. Одной тряпкой он намазывал ее на передние зубы своего помощника, другой — натирал их до блеска. Во время всей этой забавной процедуры Абушалбак поддерживал почти беспрерывный разговор, расхваливая свой товар. Он прервал свою болтовню лишь только для того, чтобы передать очередной тюбик покупателю, взяв его из числа тех, что красовались сверху на лотке.

Время от времени он вынимал что-то изо рта мальчика — я так и не мог понять, что это было — и клал в небольшой кувшин на лотке. Кроме комических моментов вокруг подобной торговли, меня привлекло то, что у мальчика-помощника были изумительно белые, блестящие зубы, каких я, дантист, никогда еще не видел. Они сияли, как Тадж Махал при лунном свете. Если бы я только сумел, чтобы зубы моих будущих пациентов были такими же, как у этого мальчика, я мог быть уверен, что очень скоро разбогатею. Я приблизился к краю этой улыбающейся, смеющейся толпы людей с чумазыми лицами, сгрудившихся вокруг лотка, чтобы как следует рассмотреть все это.

Тут-то я и увидел Безмолвную Единственную.

Молча, несколько сторонясь людей, она прошла и встала радом с отцом, продающим пасту, хотя в тот момент мне не приходило в голову, что это были отец и дочь. Впрочем, я и имен их не знал. Что меня привлекло в ней с первого взгляда, так это ее рост и походка, подобный королевскому овал лица, аккуратная, гибкая фигура, достоинство, с которым она держалась, и молчаливость. Как она отличалась от этой шумной, бойкой, ухмыляющейся толпы! Она носила чадру, являющуюся частью мусульманского платья свободного широкого покроя, но, в то время, как лица большинства женщин в Дамаске были полностью закрыты, ее чадра приоткрывала глаза.

Ее глаза. Я сразу в них утонул. Они приводили в смущение — два огромных глубоких озера, наполненных водой желудевого цвета; они источали теплоту. Солнце начинало садиться. Отражаясь в ее глазах, оно, казалось, зажигало их ярким пламенем. Я слишком долго смотрел на нее; она опустила взор — не спеша, но медленно и с достоинством — и слушала, как отец что-то тихо быстро говорил ей по-арабски, его резко очерченный, заросший подбородок подпрыгивал в такт словам. Он протянул ей маленький кувшин. Во время службы в армии я изучил арабский язык (то, что я мог говорить по-арабски, было одной из причин, что я проводил свои последние каникулы на Ближнем Востоке), но Абушалбак тараторил так, что мне трудно было что-либо разобрать.

Не ответив ни слова, гордо ступая, девушка пошла — поплыла, — унося с собой кувшин, и исчезла в надвигающихся сумерках и лабиринте узких, переполненных магазинчиками улочек примыкающего к базару района.

На следующее утро я вновь оказался у лотка Абушалбака в надежде еще раз увидеть Безмолвную Единственную, но ее там не было. Некоторое время я провел у лотка, вновь восторгаясь изумительными зубами мальчика-помощника. И опять я не мог разобрать, что же вынимает Абушалбак изо рта мальчика и кладет в свой кувшин.

Вечером того же дня, вернувшись к лотку, я увидел девушку, конечно, закрытую чадрой, она стояла близ отца. Глаза наши встретились, пока она слушала, что ей говорит отец. Возвращаясь мыслями назад, я понимаю, что Абушалбак, должно быть, почувствовал наши взаимные симпатии. Он бросил на меня быстрый, проницательный, и в то же время холодный и недружелюбный взгляд, потом продолжил свою беседу с дочерью. Он подал ей кувшин, очевидно, тот же самый, накрытый и вновь наполненный чем-то, что он вынул изо рта помощника. Уже тогда я почувствовал, что не следует разговаривать с ней в присутствии отца.

Когда Безмолвная Единственная выбралась из толпы, я последовал за ней, сознавая, что Абушалбак наблюдает за мной. Я старался не потерять ее из виду, рассуждая сам с собой, стоит ли мне подходить к ней. Я думаю, что уже тогда чувствовал опасность, но отогнал от себя эту мысль, стараясь поспеть за девушкой, не ускоряя шаг до бега. Она вошла в базар, ступая легко и свободно, кружась в водовороте движущейся толпы, прокладывая дорогу сквозь толчею по узким грязным проулкам с разбросанными по ним лавками и домами, чувствуя себя в своей стихии. Не привыкший к такому скоплению людей, я отстал, и в конце концов потерял ее из виду неподалеку от мечети Омайад. За несколько минут до своего исчезновения она обернулась и посмотрела на меня. Ее выражение, насколько я мог рассмотреть в сумерках, можно было определить как надменное безразличие. Она знала, что все это время я шел за ней.

Разумеется, я вновь оказался у лотка Абушалбака на следующий день в то. же самое время. И Безмолвная Единственная, и я пришли одновременно — она с одной стороны, а я с другой, как будто условились о встрече. Однако вскоре я понял, что она не желает смотреть на меня. На какое-то мгновение я почувствовал на себе взгляд ее притягательных глаз, но она тут же подошла к отцу, тот сказал ей несколько слов, отдал накрытый кувшин, и она пошла той же дорогой, что и вчера.

На сей раз я не упустил ее. Я шел следом по лабиринту узких грязных улочек и проулков, нагнал ее через несколько минут и, осмелев, положил ей руку на плечо. Она была ростом почти с меня, и, когда резко повернулась, уничтожая меня взглядом, я отдернул руку. Указывая на дорогу, по которой мы только что прошли, она дала понять, что мне нужно вернуться и оставить ее в покое. Она не произнесла ни слова, лишь спрятала кувшин за спину.

Я сказал ей на ломаном арабском языке, что мне не хочется возвращаться и что я был бы счастлив, если бы она не отказалась пообедать со мной.

И хотя она не проронила в ответ ни слова, по выражению ее лица я мог понять, что она была очень удивлена моему знанию языка. Однако взглядом она продолжала указывать мне на дорогу назад. Улыбаясь, я повторил свое приглашение и нежелание расстаться с ней. Проблеск симпатии, молчаливого согласия скользнул тенью по ее лицу, но тут же внезапно исчез, и она продолжала свой путь, останавливаясь время от времени, чтобы напомнить без слов, что мне не следует идти дальше. Я улыбался, говорил, что понял ее — и не мог заставить себя повернуть назад.

Около мечети Омайад она заспешила. Я тоже ускорил шаг, но теперь я не очень боялся отстать от нее. Уже почти стемнело, народу на улицах становилось все меньше, и она не могла скрыться в толпе. У стены дворца Азем она остановилась и бросила беглый взгляд в мою сторону. В толчее мне нетрудно было спрятаться в этот миг, и она меня не увидела. Я заметил, как она нырнула в ворота дома на противоположной стороне Подойдя к этому месту, я заколебался: что делалось по ту сторону двери, мне, конечно, не было видно и слышно. Но я бесстрашно открыл дверь и вошел внутрь дома. Естественно, тогда я не мог знать, что Абушалбак выслеживал меня. Он стоял приблизительно на том же месте, что и я, когда увидел, как Безмолвная Единственная зашла в дом. Мне следовало бы подумать, что он пойдет за мной. В конце концов, он не мог не заметить, что я уже дважды сопровождал его дочь.

Войдя внутрь здания, я постоял минутку, привыкая к темноте. Сначала мне не было слышно ничего, кроме звуков, доносящихся с улицы. Затем раздался звук легких шагов, и все стихло. Потом вновь шаги, а через секунду звук открываемого дверного замка и осторожно притворяемой двери, И опять наступила тишина. Я был окружен кромешной темнотой.

Медленно к начал продвигаться вперед, нащупывая дорогу, держась рукой за стену. Пол был земляной. Подняв руку вверх, я коснулся каменной крыши. Я дрожал от холода. Должно быть, тепло никогда не проникало в коридор. Я медленно повернул за угол и в нескольких ярдах впереди увидел полоску света. Пока я стоял и наблюдал, кто-то — Безмолвная Единственная? — на минуту включил свет в комнате. Я ускорил шаги и очень осторожно пошел прямо на эту полоску света, который, как я узнал, просачивался из-под оборванной занавески на окне комнаты, освещенной лампой.

Из темноты я заглянул в комнату и почувствовал, во-первых, опьяняющую радость, а во-вторых, леденящий ужас от того, что увидел.

Безмолвная Единственная стояла в комнате с земляным полом. В ней было несколько неопределенного вида стульев, маленький столик, две накрытых лохмотьями кровати. Она была без чадры и выливала содержимое кувшина, который ей дал отец, в металлический чан. Чан стоял посредине комнаты и в высоту почти достигал ее бедер.

Из кувшина вытекала светящаяся тусклым светом, желтая жидкость — не золото. Вид ее заставил меня задрожать от восторга. Не было в мире такого дантиста, который не отдал бы свое состояние за то, что находилось в том металлическом чане.

Затем, вылив жидкость, Безмолвная Единственная отошла от чана, повернувшись лицом к окну, за которым я стоял. Во рту у нее была стеклянная соломинка. Ее конец находился в чаше, которую она держала в свободной руке. Она что-то поглощала. При виде ее лица я содрогнулся от ужаса.

Должно быть, я в страхе отпрянул от окна, так как налетел на Абушалбака, как раз перед тем, как он стукнул меня чем-то тяжелым по голове.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что лежу в комнате, на холодном полу. Мои щиколотки и запястья были туго перетянуты веревкой. Нож и остатки веревки лежали рядом на стуле. Однако рот у меня не был завязан, и, когда я увидел, что Абушалбак опустился рядом со мной на колени, и увидел то, что у него было в руках, в то время как Безмолвная Единственная поддерживала мою голову подушкой, я все понял.

— Нет, ради бога, нет, — пролепетал я сначала по-английски, потом, охваченный ужасом, по-арабски, — пожалуйста.

— Береженого бог бережет, — сказал Абушалбак что-то в этом роде по-арабски. — С твоей стороны было очень неосмотрительно прийти сюда.

Он склонился надо мной и провел шершавыми пальцами по моим губам, пытаясь определить, насколько они мягки.

— Вы кто? — спросил я. Бог знает почему. Хотя я был объят страхом, я не потерял способности рассуждать.

Он пожал плечами.

— Меня зовут Абушалбак. Я хранитель Самого Драгоценного. — Он кивнул в сторону металлического чана, наполненного желтоватой жидкостью, а потом в сторону девушки. — Это моя дочь. Безмолвная Единственная. Она помогает мне. — Он опять пожал плечами. Его густые черные брови приподнялись и вытянулись в одну прямую длинную линию. — Однажды она подвела меня, не оправдав моих ожиданий. Тогда она еще могла говорить. С тех пор у нее такие губы. И у тебя будут такие же. Как и у многих других, которые увидели Самое Драгоценное или Безмолвную Единственную без чадры.

Он положил одно колено мне на грудь, а другое — на мой лоб. Безмолвная Единственная села мне на ноги и прижала мои связанные руки к паху. Слава Богу, отец закрыл от меня ее лицо.

— Но я могу написать об этом! — крикнул я. — Я могу написать, чего не могут сделать другие! Мне не обязательно уметь говорить для этого.

— Вы, американцы, считаете, что образование — это все. Он еще раз пожал плечами. — Мертвецам не дано говорить.

И тут я почувствовал, как в губу мне вонзилась игла. Я потерял сознание.

Не знаю, сколько я находился в таком состоянии. Думаю, несколько часов. Когда я пришел в себя, Безмолвной Единственной и ее отца уже не было. Я был один в комнате, все еще освещенной лампой. Руки связаны, рот полон крови; вся одежда впереди была в кровавых пятнах. Не задумываясь, импульсивно, я попытался открыть рот и позвать на помощь. Конечно, мне это не удалось. Ужасная боль пронзила меня.

Должно быть, я опять впал в беспамятство от шока и от осознания того, что случилось. Когда я очнулся во второй раз, в комнате ничего не изменилось, единственная разница заключалась в том, что кровь на моей одежде уже высохла.

Не знаю, сколько я так пролежал, в отчаянии пытаясь найти выход. Я заметил, что нож, очевидно, забытый, все еще лежал на стуле. Превозмогая боль — ибо каждое движение отдавалось в моем рту, — дюйм за дюймом я продвигался к стулу. Мне удалось ухватить нож обеими руками. К счастью, они были связаны у меня впереди, а не сзади. К тому же, нож был очень острым. Приподнявшись и ухватив ручку ладонями, я сумел распилить веревку между щиколотками. Освободив ноги, я всунул нож между ногами и начал разрезать веревку, скручивающую запястья. Вся эта процедура, должно быть, заняла у меня больше часа. Мне пришлось несколько раз останавливаться, чтобы сделать передышку из-за боли и слабости, накатывающихся на меня. Наверное, я падал в обморок, и только страх, что Безмолвная Единственная или Абушалбак могут вернуться, заставлял меня поторапливаться.

Прежде чем уйти, я нашел чашку и торопливо погрузил ее в чан, содержащий Самое Драгоценное. Мне понадобится материальное свидетельство существования желтоватой жидкости; иначе никто не поверит моей истории. Затем, ослабевший, спотыкаясь бесчисленное количество раз, падая и поднимаясь, стараясь запомнить расположение комнат, я вышел на улицу, прошел через базар и вернулся в свой отель. Конечно, я прикрыл рот носовым платком. Даже в старом районе Дамаска вид моих губ вызвал бы смятение, а возможно, и привел бы меня в полицию. А этого мне совсем не хотелось; всякое расследование могло бы разрушить мои планы скорейшего возвращения домой с моей удивительной находкой. Мне нужен был доктор. Я также хотел поскорее написать обо всем, что со мной произошло.

Сейчас я в отеле; доктор на пути ко мне. Я смотрю на себя в зеркало. Я улыбаюсь, хотя каких мук мне это стоит! Даже если на моих губах останутся жуткие шрамы, я бы еще раз прошел через все это, чтобы только найти Самое Драгоценное.

Радость вселяется в меня. Я победитель: после стольких лет поисков учеными-дантистами, научной элитой, я, только что окончивший колледж, вдохновленный изумительными зубами мальчика и, по иронии судьбы, женщиной, чьи зубы были навсегда скрыты, чьи губы были сомкнуты навеки, как мои, обнаружил величайший секрет в мире.

Теперь я хранитель Самого Драгоценного.


(Перевод А.Сыровой)

А.Дж. Раф


ДЕТСКИЕ ЗАБАВЫ

Джимми играл в саду один и был бесконечно счастлив. Он любил одиночество, ибо таким образом мог удовлетворить и свое детское любопытство, и жажду завоеваний, отправляясь в увлекательные путешествия по дальним уголкам огромного заросшего сада; и не было необходимости обращать внимание на то, как мать делает ему замечания. К тому же, спрятавшись в густой высокой траве, оставшись наедине, Джимми находился в относительном покое, в своем мире игр и интересов. Солнце стояло высоко, а в его крошечном царстве джунглей хватит приключений на целый день.

Когда пришло время обеда, мать позвала его в дом. Он негодовал, если вмешивались в его дела, но он уже проголодался, и желание поесть побороло неприязнь к власти и авторитету взрослых. Он медленно, без энтузиазма, неторопливым шагом подошел к задней двери дома, которая вела в кухню. Джимми был весь покрыт пылью. И не удивительно. Ведь он совершал захватывающие рейды в тыл противника, настоящие подвиги, и ему стало обидно, когда мать бранила его за то, что он перепачкался. Однако он послушно вымыл руки с мылом и, как бывает с маленькими мальчиками, жадно, с аппетитом, съел обед. А мать смотрела на него с улыбкой, думая о том, как она счастлива, что ее мальчик стал уже таким независимым и самостоятельным.

После обеда стал моросить дождь, и мать запретила Джимми выходить из дома, поэтому он присел на корточки перед угольным камином в гостиной, глядя отсутствующим взглядом на языки пламени большими, чистыми, небесно-голубыми глазами. Мать наблюдала за ним со стороны, как вдруг, вспомнив что-то, он сунул руку в карман шортиков. Он извлек из его глубины грязный спичечный коробок и открыл его. В нем, забившись в уголок, сидел довольно большой мохнатый садовый паук — без сомнения, участник его утренних детских баталий. Прежде, чем к матери вернулось самообладание, Джимми, с совершенно безразличным видом, как это бывает у большинства мальчиков его возраста, бесцеремонно вырвал у него лапки и бросил туловище в огонь. Он улыбнулся, увидев, как быстро вспыхнул маленький язычок пламени среди углей, и почувствовал нервное возбуждение, даже в ладонях начало зудеть.

Выслушав суровое замечание за такое поведение, он вновь попросил разрешения погулять в саду, но получил отказ. Джимми понял, что обречен провести остаток дня в компании своей младшей сестренки Луизы. Луиза всегда была чопорной и не разделяла увлечений брата. У Джимми никогда не находилось времени для Луизы. Мать была совершенно счастлива и облегченно вздохнула, когда увидела, как дети вместе поднимаются по лестнице. В комнате для игр было значительно чище, чем в саду. Кроме того, она тоже отапливалась камином, и в ней было тепло. Дети смогут спокойно поиграть вместе до вечернего чая.

В пять часов мать Джимми поднялась наверх и прошла по коридору в детскую. Открыв дверь и посмотрев в комнату, она почувствовала, как мурашки побежали у нее по телу и волосы зашевелились на голове от того, что предстало перед глазами. Смертельно побледнев и испустив пронзительный, нечеловеческий крик, женщина повернулась, побежала, спотыкаясь, чуть не упав с лестницы, и ее невыносимые рыдания разнеслись по всему дому.

Джимми нахмурился. Ох уж эти взрослые. Он давно уже отказался от попытки предсказать их поведение, поэтому он крепче сжал в руках окровавленную пилу из детского набора инструментов «Мастер на все руки» и решил продолжить игру. На столе лежало безрукое и безногое туловище Луизы с заткнутым ртом, связанное толстой веревкой, истекающее кровью, которая обильно струилась из ран, густо капала со стола и медленно расплывалась по ковру, заливая углы комнаты. Сладковатый дымок исходил от камина, в котором детские ручки и ножки, покрываясь вздувающимися волдырями, весело потрескивали в огне.

Джимми почесал в затылке неприятно липкими от крови пальцами. Он часто думал, что же такое тикало и стукало внутри Луизы? Теперь, если дождь прекратился, он, возможно, пойдет опять в сад. Это намного интереснее.


(Перевод А.Сыровой)

ВРЕМЯ ПОИГРАТЬ

Миссис Тэйт умерла неожиданно. Она поскользнулась, когда мыла окно, стоя на стиральной машине, стукнулась головой о газовую плиту и рухнула на пол. Она лежала в неестественной позе, уставившись в потолок невидящими глазами, ничего не слыша и не чувствуя.

Маленький Дэвид требовательно постучал в дверь, чтобы его впустили. Не получив ответа, он вздохнул, дотянулся до дверной ручки и в то же время сильно пнул дверь поцарапанным ботинком.

Увидев, что мать лежит на полу, покрытом красной плиткой, он нахмурился. Ум шестилетнего малыша еще не сталкивался с таким понятием как «смерть». Жизнь для Дэвида была бесконечной игрой, в которой принимали участие все окружающие. За исключением его родителей. Дэвид знал, что мистер Даймонд часто закрывал глаза на то, что он стаскивал с его фруктового лотка яблоко или апельсин. Даже соседи вполне терпимо относились к тому, что он топтал их цветочные клумбы или гонялся за домашними животными. Единственными людьми, которых он побаивался, были его родители. Тем не менее, однажды мама принимала участие в его игре.

Потной рукой Дэвид смахнул завиток волос, упавший на глаза, обошел лежащую неподвижно мать, забрался на стул и налил себе из крана стакан холодной воды. Он повернулся и посмотрел вниз, ощущая смутное беспокойство, увидев остановившийся взгляд матери. Дэвид медленно пил воду маленькими глотками. Могла ли его мать быть «мертва», что бы это ни означало? Он заметил слабую улыбку, которая играла на слегка приоткрытых губах трупа, и это его несколько успокоило. Нет, просто она играла, и могло оказаться, что в теперешнем ее настроении с ней будет намного веселее, чем с друзьями.

Дэвид поставил стакан и слез со стула. Опустившись на колени рядом с матерью, он попробовал поднять ее руку и захихикал, когда она мягко соскользнула на пол. Мама даже не шелохнулась. С ней и в самом деле было хорошо играть. Надо делать это почаще. Он решил придумать еще что-нибудь. Взяв стакан с водой с того места, где он его оставил, он вылил воду на лицо матери, в то же время наблюдая, как она прореагирует на эту проделку. Но ничего не произошло. Просто вода стекла по побледневшему лицу, оставив несколько капелек на губах, потекла по шее и образовала лужицу на полу. Мальчик наклонился и пощекотал мать под подбородком. Мягкая кожа задрожала под его пальцами. Рот слегка приоткрылся, и нитка слюны протянулась по подбородку на руку Дэвида. Он вздрогнул, вытер влажную руку о штанишки, удивленный и раздосадованный. Вообще-то он не знал правил этой игры. Может быть, поведение матери предлагало ему большую свободу действий?

Поспешив в гостиную, Дэвид поискал и нашел коробку с цветными мелками, засунутую глубоко в ящик для игрушек. Вернувшись на кухню, он вытащил мелки из коробки и начал работу. Сначала он нарисовал маме черные, неправильной формы очки, длинные, спадающие вниз усы и наконец замечательный красный нос, прямо как у Деда Мороза. Она по-прежнему не шевелилась. Очевидно, она оценила шалость, Дэвид не мог понять, как это ей удается не смеяться, ведь мел должен был щекотать нос.

Дэвид открыл ящик стола и потянулся за овощным ножом, который ему обычно запрещали трогать. Коснувшись его, он оглянулся и увидел, что невидящие глаза наблюдают за ним. Он почти слышал, что мать не велит ему трогать нож. Но он взял его. Возвратившись назад, он потрогал руку матери и провел острым, зазубренным краем ножа по коже. Плоть разошлась, обнажив мышечную ткань и сухожилия. Дэвид бросил руку и нож, не зная, смеяться ему или плакать. Игра была нечестной. Он был озадачен и напуган. И когда он вновь увидел тусклый таинственный глаз, уставившийся на него, им овладело раздражение. С криком и плачем он схватил нож обеими руками и воткнул его в этот противный глаз. Нож торчал в раздувшемся глазном яблоке, добавляя последний штрих к этой несуразной картине.

Когда Дэвид почувствовал, что тело матери начинает холодеть, и заметил, что ее обыкновенно розоватая кожа приобретает странный голубоватый оттенок, он начал удивляться. Он размышлял. Он смутно вспомнил, что когда-то что-то слышал, но еще не мог найти этому определения. Вдруг он перестал плакать, высморкался, убрал непослушные волосы со лба и пошел в гостиную. Он сделал открытие. Он все понял.

Когда мистер Тэйт пришел с работы, Дэвид ждал его. Мальчик поднялся, улыбнулся и сказал своему отцу с абсолютной уверенностью, с неоспоримой убежденностью: «Мама умерла!»


(Перевод А.Сыровой)


Теодор Мэтисон БРАТСТВО

С лужайки, окруженной высокими прямыми соснами — темными расплывчатыми силуэтами при свете луны, — можно было отчетливо разобрать голоса родителей, находившихся у небольшого озерца. В уши двенадцатилетнего Джерида, который сидел посреди лужайки на старом пне, помимо воли врывались их крики, без всякого стеснения вспарывающие тишину спящего леса.

— Знаешь, Герта, — говорил отец, — именно тебе приспичило навестить своего брата.

— Точно так же, как и тебе загорелось познакомиться с его молодой женой, — тут же возразила мать Джерида. — Но ты обещал, что мы переночуем в мотеле. Мне вовсе не улыбается провести ночь в этой глуши, на заднем сиденье машины!

— Во-первых, не обещал, а предлагал, а во-вторых, если бы мы сняли номер в мотеле, то не на что было бы позавтракать.

— Мог бы сразу доехать до самого дома Арти, а не отдыхать каждые полчаса, как будто трое суток не спал.

— Отлично! Значит, я прохлаждающийся бездельник! До дома Арти еще шесть часов езды. Если бы ты умела как следует водить и хоть иногда сменяла меня, то…

Джерид вздохнул и попытался отвлечься от их ругани, которая не прекращалась между родителями сколько он себя помнил. Мальчик окинул взглядом стройные сосны, обступившие его, будто старшие, все понимающие братья, потом запрокинул голову и стал рассматривать кроны деревьев, которые, казалось, подпирали собою звездное небо.

— Возьмите меня к себе, — прошептал он. — Пожалуйста.

Джерид не помнил, сколько времени он так сидел. Из оцепенения его вывели крики родителей, хватившихся своего сына. Джерид неохотно отозвался и пошел к машине, чувствуя, что покидает место, где ему хотелось бы остаться навсегда.

— Где ты пропадал? — накинулась на него мать, как только мальчик подошел к костру. — Вечно тебя не дозовешься, когда нужно работать.

— Вы здесь не нужны, — вдруг произнес Джерид, возбужденный от желания объяснить им что-то важное.

— Что?! Что ты сказал?

— Ты не нужна этим деревьям, мама, и ты, папа, тоже. Вы из другого мира. И он тоже. — Джерид указал на четырехлетнего Томми, который сидел у подножия сосны и отрывал куски коры.

— Прекрати! — прикрикнул Джерид на младшего брата, будто тот сдирал кожу с него самого. Он взял Томми за руку и оттащил его от дерева. В следующий миг отцовская затрещина сбила его с ног, и перед глазами поплыли круги.

— Ты что о себе воображаешь? — завопил отец. — Ну так знай, что будешь сегодня ночевать снаружи, понял!

— Прекрасно, — ответил Джерид изумленным родителям. Он уселся на мягкий ковер из сосновых ветвей рядом с деревом и стал нежно гладить пальцами место с содранной корой…

— Не знаю, что с ним случилось, — жаловалась Арти мать, в то время как Джерид нервно переступал с ноги на ногу рядом с ней. Арти, строительный подрядчик по профессии, недавно женился на высокой привлекательной блондинке с немецким акцентом, которая, как прочли в его письме родители, не переносила детей. Пока Джерид исподтишка изучал жену Арти, удивляясь, как это взрослый может не любить ребенка, даже не увидев его, мать мальчика продолжала говорить:

— Ему нравится читать книги. Уж я и прятала их, но, видно, он прирожденный мечтатель.

— Ему нужно поработать, — перебил отец. — Собираюсь устроить его в свой офис на неполный рабочий день.

Тут вмешалась Грета, тетка Джерида:

— Неестественно в его возрасте так много читать и мечтать о несбыточном. Или не переносить, когда взрослые люди обсуждают ребенка в его присутствии, — она рассмеялась, глядя на него.

Джерид тоже посмотрел на нее. Впервые взрослый, хоть и не точно, но угадал, что чувствует ребенок. Когда все разошлись, он остался наедине с тетей.

— Пошли в сад, малыш, я покажу тебе свои цветы. Там еще растет росянка, которая ловит мух.

Пока тетя объясняла ему, как мухи попадают в западню, Джерид внимательно рассматривал ее гладкую кожу, золотистые, заплетенные в косы волосы и подумал, что она самая лучшая женщина на свете.

— Мне нравятся больше деревья, чем цветы, — признался Джерид, когда они сели на скамейку в саду. — Цветы красивые, но живут недолго. А деревья старые, как горы, как Бог.

— Ты часто думаешь о Боге? — спросила его Грета, улыбнувшись и слегка сжав руку.

— Иногда. Когда я стараюсь представить, на что он похож, то думаю о звездах. А прошлой ночью я первый раз ночевал прямо в лесу, среди сосен, и они тоже были похожи на Бога. Вы знаете, ведь они разговаривают между собой! Про себя я называю их древесными людьми.

— Да? А о чем же они разговаривают?

— Это невозможно выразить словами, кроме того, что вам становится очень хорошо; хотя поначалу немного пугает, потому что их язык не похож на наш. Они говорят, как им нравятся или не нравятся люди.

— А тебя они любят?

— Они сказали, что я мог бы стать одним из них, если захочу. А мама, папа и Томми им не нравятся.

— Почему, интересно?

— Они другие. Им никогда не понять язык деревьев, даже если будут стараться изо всех сил.

— Лес произвел на тебя огромное впечатление.

— Он такой спокойный, и красота вокруг. А знаете, что самое прекрасное? Кора на деревьях, как кусочки ребуса у меня дома, разная, всех цветов и оттенков, а больше всего — светло-коричневого, самый мой любимый!

Грета весело рассмеялась, и они пошли в дом, взявшись за руки. Никогда Джерид не был так счастлив, кроме прошлой ночи в лесу.

Он лег спать в приготовленной тетей комнате. Сердце рвалось из груди от радости, что ему встретился кто-то, кто понимает его, так что Джерид долго ворочался в кровати, прежде чем смог заснуть.

Когда мальчик проснулся, солнечные блики уже вовсю резвились в комнате. Он встал, быстро умылся и оделся. Сойдя вниз, услышал голоса — разговаривали его мама и тетя. Сердце подпрыгнуло от радости, но вдруг замерло, когда до сознания дошли слова матери:

— Вы, действительно, считаете, Грета, что Джерид серьезно болен?

— Я уже объясняла вчера, — голос ее звучал теперь совсем по-другому, резко и строго. — Психиатр назвал бы это паранойей, вызванной неправильным воспитанием, в результате чего возникла оторванность от реальности; жизнь в выдуманном мире затмила собою действительность. Деревья, к примеру, Джерид отождествляет с определенными типами людей.

— Вы имеете в виду, что он чокнутый? — дрогнул отцовский голос. — Мой сын — идиот?

— Идиот — не совсем подходящее слово.

— Тогда сумасшедший.

— Вы думаете, Джерид… его нужно положить… — воскликнула мать.

— Ну что вы. Просто нужен профессиональный надзор. Возможно, хороший психиатр…

Как во сне, Джерид вышел из кухни на улицу и забрался на заднее сиденье отцовского автомобиля. Через час вышедший на свежий воздух отец заметил сидящего в автомобиле сына.

— Пойдем завтракать, — пробурчал он. — Через два часа уезжаем обратно в город.

«Где вы меня и упрячете куда-нибудь», — подумал Джерид. Но на лице его играла улыбка.

— Что я смешного сказал? — требовательно спросил отец. Что у тебя с руками? Почему ты их так странно держишь?

— Оцарапался в автомобиле, — ответил Джерид, прикрывая правой рукой левую; но на самом деле ему не хотелось, чтобы родители увидели маленькое пятнышко коричневого цвета, образовавшееся на коже.

Пока не хотелось…


(Перевод М.Ларюнина)

Уильям Хоуп Ходжсон СВИСТЯЩАЯ КОМНАТА

Когда я, опоздав к назначенному времени, входил в квартиру Карнаки, он шутливо пригрозил мне кулаком за мою непунктуальность. Затем он открыл дверь в гостиную и провел нас в нее — Джессопа, Аркрайта, Тейлора и меня — отужинать.

Как всегда, ужин был отменный, и, как всегда за едой, Карнаки хранил гробовое молчание. Покончив с яствами, мы выпили вина, закурили сигары и расселись на своих обычных местах. Карнаки, заняв самое большое и удобное кресло, заговорил без всяких вступлений.

— Я только что вернулся из Ирландии и думаю, ребята, вам будет интересно услышать от меня кое-какие новости. Кроме того, полагаю, что и сам все для себя проясню после того, как расскажу вам. Начну, пожалуй, с самого начала. Знаете, я нахожусь в таком замешательстве: мне пришлось столкнуться с совершенно необычайным случаем проявления призрака… или дьявола. Вот послушайте. Последние несколько недель пребывания в Ирландии я провел в замке «Ястрэ», что в 20 милях к северо-востоку от Галуэя. Месяц назад я получил письмо от некоего мистера Сида Кей Тассока, купившего этот замок и переселившегося туда. Когда я приехал туда поездом, он встретил меня на вокзале и привез на машине в замок, в котором жил со своим братом и еще одним американцем, то ли слугой, то ли компаньоном, я так и не понял. Оказывается, все слуги, которые жили в замке до этого, покинули его, и эта троица управлялась там сама. Иногда им, правда, помогали приходящие слуги. Питались они от случая к случаю, и как-то за столом Тассок рассказал мне о том, что его очень тревожило. Это, как я его называю, «Свистящее дело» показалось мне очень необычным и отличавшимся от всего, с чем мне пришлось сталкиваться раньше. Без долгих разговоров мистер Тассок приступил к своему рассказу.

— В этой нашей хибарке есть комната, из которой время от времени раздается какой-то проклятый свист. Он начинается в любое время совершенно неожиданно и продолжается до тех пор, пока не напугает тебя основательно. Это не простой свист и не похожий на завывание ветра. Вот погодите, сами услышите.

— Мы все носим с собой оружие, — сказал его брат, похлопывая по карману пиджака.

— Неужели все так серьезно? — спросил я.

Первый брат кивнул в подтверждение:

— Погодите и сами все услышите. Иногда я думаю, что какое-то существо издает этот отвратительный свист, но уже в следующее мгновение мне кажется, что кто-то просто разыгрывает нас.

— Зачем? Что можно этим достичь? — спросил я.

— Вы хотите сказать, что у людей, разыгрывающих кого-либо, обычно есть для этого причина? Что ж, верно. Сейчас я вам все расскажу. Тут неподалеку живет одна леди, мисс Донахью; через два месяца она собирается стать моей женой. Она чрезвычайно красива! Как я выяснил, я потревожил одно ирландское осиное гнездо. Дело в том, что до меня за ней ухаживала целая стая молодых и пылких ирландцев. А тут появился я и отшил их всех, ну они и взъелись на меня. Теперь вы понимаете, есть ли у кого причина разыгрывать меня?

— Теперь понимаю, но мне не совсем понятно, каким образом все это происходит в комнате?

— Попробую объяснить. Когда мы с мисс Донахью решили пожениться, я принялся искать дом, в котором мы могли бы поселиться, и остановился вот на этом замке. Затем как-то за обедом я сказал ей, что хотел бы осесть здесь. И тут она меня спрашивает, не боюсь ли я свистящей комнаты. Я ответил, что ничего об этом не слышал. Во время нашего разговора за столом сидели ее друзья — местные ребята. Как только речь зашла о свистящей комнате, на их лицах заиграли улыбки. Порасспрашивав о месте, которое я купил, я выяснил, что в течение последних двадцати лет у него было несколько владельцев. И в конце концов оно всякий раз после судебных разбирательств оказывалось проданным.

Парни подначивали меня заключить с ними пари о том, что я не проживу в этой лачуге и полугода. Я посмотрел на мисс Донахью и заметил, что она не принимает все это за шутку. Возможно, отчасти потому, что ей казалось, будто ребята насмехались надо мной, а может потому, что она сама верила в эту историю о свистящей комнате. После обеда я все-таки решил расквитаться с ребятами: я принял все пари и выпроводил их из дома. Думаю, что им всем придется расплачиваться, если я, конечно, не проиграю, но этого я делать вовсе не собираюсь. Ну вот, в общем, и вся история.

— А по-моему, не вся, — заметил я, — все, что я узнал, это то, что вы купили замок, в котором есть странная комната, и то, что вы заключили несколько пари. Мне также известно, что слуги были напуганы и покинули замок. Расскажите мне поподробнее о свисте.

— Ах, о свисте, — ответил Тассок, — он появился на второй день нашего пребывания в замке. Днем я хорошенько осмотрел комнату, поскольку разговор, зашедший за обедом о свистящей комнате, меня взволновал. Но, как мне показалось, эта комната ничем не отличалась от других комнат, расположенных в старом крыле замка. Единственное, чем, может быть, она и отличалась от других, так это тем, что в ней я почувствовал себя как-то одиноко. Но, вероятно, это было связано с тем, что именно об этой комнате и шла речь, ну, вы понимаете… Итак, как я уже сказал, свист появился во второй день нашего пребывания в замке, а точнее, в 10 часов вечера. Мы с Томом сидели в библиотеке, как вдруг из восточного коридора послышался странный свист — комната находится в восточном крыле. «Проклятый призрак!» — сказал я Тому. Мы схватили со стола лампы и вышли посмотреть, что происходит. Мы еще только по коридору шли, а у меня, скажу я вам, уже дыхание перехватило, настолько странный это был свист. Казалось, будто дьявол смеется над тобой и вот-вот нападет на тебя сзади. Вот такое веселенькое ощущение! Подойдя к двери, мы не стали ждать, резко открыли ее, и этот звук ударил мне прямо в лицо! Том мне потом говорил, что у него было такое же ощущение — как будто его внезапно оглушили. Мы огляделись, но нервы у нас быстро сдали, мы выскочили из комнаты, и я закрыл ее на ключ. Спустившись сюда и выпив, мы немного успокоились. «Ну и перца нам задали», — подумали мы. Затем мы взяли палки и вышли из дома, полагая, что это был кто-нибудь из ирландцев, разыгрывавший из себя привидение и издававший нечеловеческий свист. Но мы никого не увидели. Вернувшись в дом и обсудив все хорошенько, мы еще раз направились в комнату. Но у нас ничего не вышло: мы, как и в прошлый раз, сразу же выбежали из нее и заперли дверь. Не знаю, как выразить словами то, что мы почувствовали… Ну, словно столкнулись с чем-то очень опасным, понимаете? С тех пор мы все время носим с собой оружие. На следующий день мы, разумеется перевернули эту комнату вверх дном, как, впрочем, и весь замок и даже близлежащие окрестности, но не нашли ничего необычного. Теперь я не знаю, о чем и думать. Мой внутренний голос говорит, что это могли быть ирландцы, пытающиеся выкурить меня из замка…

— Вы еще что-нибудь делали? — поинтересовался я.

— Да, — ответил он, — мы также сторожили ночью у двери той комнаты, обследовали и даже прослушали в ней все стены и полы. Короче, мы сделали все, что только могли придумать. Все это стало действовать нам на нервы, и мы решили пригласить вас.

Покончив с ужином, мы поднялись из-за стола, и тут Тассок неожиданно выкрикнул:

— Тише! Слышите?!

Мы замолчали, прислушиваясь. Справа, из коридора, раздался отдаленный, какой-то чудовищный свист.

— Господи боже! — послышался голос Тассока. — Еще даже не стемнело… Берите эти свечи и ступайте за мной.

Буквально через мгновение мы были уже в коридоре, направляясь вверх по лестнице. Потом Тассок завернул в какой-то другой длинный коридор. Держа свечи перед собой, мы следовали за ним. Чем ближе подходили мы к комнате, тем сильнее становился свист, он заполнял весь коридор, резкий, отвратительный. Тассок отпер дверь, толкнул ее ногой, отпрыгнул и выхватил револьвер. Когда дверь открылась, на нас обрушился звуковой удар, описать который невозможно — его нужно слышать! Казалось, что свист издавало живое существо, мечущееся по комнате как сумасшедшее. Мы были просто ошеломлены. У меня возникло такое ощущение, будто кто-то показывает мне язык и выкрикивает: «Это АД!» И в это можно было поверить. Понимаете? Я сделал шаг в комнату, держа перед собой свечу, и быстро осмотрелся. Тассок с братом присоединились ко мне, за ними следом шел полуслуга-полукомпаньон. Мы все высоко подняли свечи над головами. Сначала пронзительный свист совсем оглушил меня, а потом я отчетливо услышал голос, кричащий нам: «Убирайтесь отсюда, быстро! Быстро!» Вы знаете, друзья мои, я всегда прислушиваюсь к подобным вещам. Иногда, я знаю, это всего лишь нервы, но, как вы знаете, подобные предостережения спасли мне жизнь в том деле с Серой Собакой и Желтым Пальцем, да и в других случаях. Ну так вот, я быстро повернулся к ребятам и крикнул: «Уходим! Ради всего святого, быстро!» Через мгновение они были уже в коридоре. Нам вслед раздался душераздирающий крик, затем наступило молчание. Я тоже выпрыгнул из комнаты, захлопнул дверь и запер ее на замок. Вынув ключи из замочной скважины, я посмотрел на остальных: лица их были белее смерти. Да и мое, думаю, было в тот момент ничем не лучше. Мы стояли как вкопанные, не произнося ни слова.

— Давайте спустимся вниз и выпьем виски, — произнес наконец Тассок, пытаясь говорить нормальным голосом. Он пошел первым, я шел вслед за всеми. Когда мы спустились, Тассок достал бутылку и наполнил наши бокалы. Налив затем себе и опорожнив бокал, он поставил его на стол и рухнул на кресло. — Приятно иметь у себя в доме такую забаву, не так ли? произнес он. — Почему вы так быстро вытолкали нас из комнаты, Карнаки?

— Что-то подсказывало мне немедленно убраться оттуда, ответил я. — Может, все это кажется глупым, суеверным, но когда сталкиваешься с подобными вещами, приходится обращать внимание на всякие странности даже с риском быть осмеянным. — Я рассказал ему о деле с Серой Собакой. Он слушал и только кивал головой. — Разумеется, — сказал я затем, — возможно, это всего лишь ваши соперники, потешающиеся над вами, хотя скажу вам откровенно, мне думается, в этом есть что-то ужасное и опасное.

Мы поговорили еще немного, все время прислушиваясь к звукам за дверью, но так ничего и не услышали. Потом мы выпили кофе, и Тассок предложил нам лечь спать пораньше, а утром тщательно осмотреть комнату. Моя спальня находилась в новой части замка и имела вход со стороны живописной галереи. В восточной ее части был вход, ведущий в коридор западного крыла. Войти в него можно было, открыв две старые и тяжелые дубовые двери, выглядевшие странно по сравнению с современными. Придя к себе в комнату, я не лег спать, а принялся разбирать чемоданчик с инструментами — я собирался предпринять кое-какие шаги по расследованию этого странного дела. Позднее, когда замок погрузился в сон, я выскользнул из комнаты и подошел ко входу, ведущему в коридор западного крыла. Открыв эти низкие двери, я достал карманный фонарик и осветил им коридор. Он был пуст. Выйдя за дверь, я прикрыл ее и, светя пред собой фонариком и держа под рукой пистолет, стал пробираться вперед. Еще в комнате я надел на шею свой «защитный ремешок» — дольку чеснока на веревочке. Его запах распространялся по всему коридору и придавал мне уверенность, поскольку, как вы знаете, он замечательно защищает от более привычных нам форм неполной материализации, чем, как я предполагал, и был вызван этот свист. Однако в ходе расследования меня не покидала мысль, что у него вполне мог быть какой-нибудь естественный источник. Удивительно, но в большинстве случаев не выявляется ничего необычного. Кроме того, что я надел на шею шнурок с чесноком, я также заткнул им уши, и, поскольку не намеревался находиться в комнате долго, надеялся, что все пройдет успешно и я останусь целым и невредимым. Я подошел к двери и только полез в карман за ключом, как вдруг мной овладел ужасный страх. Однако возвращаться назад я не собирался — по крайней мере, пока мог выдерживать все ужасы. Я отпер дверь, повернул ручку, затем резко отворил дверь ногой — как это делал Тассок — и выхватил револьвер, не надеясь, однако, что он мне понадобится. Осветив предварительно всю комнату, я зашел внутрь с отвратительным чувством боязни и подстерегающей опасности. Прошло несколько секунд в ожидании, однако ничего не нарушало тишины. Комната была пуста. Но вдруг я понял, что тишина эта была какая-то многозначительная, такая же у v юная, как и свист. Помните, что я вам рассказывал о деле Молчащего Сада? Так вот, здесь стояла такая же зловещая тишина, такое же кошмарное спокойствие: казалось, что кто-то, кого ты не видишь, смотрит на тебя и тебе становится не по себе. С таким ощущением я снял крышку с фонарика, чтобы была освещена вся комната. Затем, держа ухо востро, я принялся ставить на стекла и рамы обоих окон пломбы из человеческих волос. Постепенно атмосфера в комнате становилась все более напряженной и тишина, как бы сказать, сгущалась. Покончив с окнами, я поспешил к большому камину с какой-то странной выступающей из-за внутренней арки резной решеткой. На нее я также поставил пломбу: шесть волосков вдоль и один поперек. Не успел я закончить работу, как вдруг раздался все усиливающийся, словно издевающийся свист, у меня по спине аж мурашки побежали. Казалось, кто-то пытается имитировать человеческий свист, довольно безуспешно — слишком уж он был громкий и резкий. Нанеся последние мазки сургуча, я подумал, что мне пришлось столкнуться с редким и ужасным феноменом, когда что-то неодушевленное пытается выдать себя за живое существо. Схватив лампу, я быстро направился к двери, оглядываясь и прислушиваясь. Только я дотронулся до дверной ручки, как всю комнату заполнил невероятный пронзительный визг. Выскочив за дверь, я захлопнул ее, запер на ключ и прислонился к стене. Чувствуя себя отвратительно, я осознавал, что чудом избежал опасности. «Никакие священные стражи не спасут вас, когда у чудовища появляется сила говорить сквозь дерево и камень», — пришли мне на ум строки из Сигсандской рукописи. Мне еще раньше пришлось удостовериться в справедливости этих слов, когда я занимался делом о Качающейся Двери. От подобного чудовища нет защиты, поскольку оно способно возрождаться или использовать в своих целях один хороший защитный материал.

Какое-то время свист еще продолжался, потом утих, но наступившая тишина казалась еще хуже; в ней таились зло и беда. Спустя какое-то время я крест-накрест прикрепил на двери волосы, вернулся в свою комнату и лег в кровать. Перед тем, как уснуть, я долго обо всем размышлял.

Часа в два меня разбудил свист, проникающий в комнату даже через закрытую дверь, разливающийся по всему замку и наполняющий его ужасом. Казалось, будто какой-то чудовищный великан устроил себе в коридоре карнавал.

Я сидел на краю кровати, решая, идти ли мне посмотреть, что стало с волосками, которые я прикрепил, как в дверь постучали. Вошел Тассок. На нем был халат, одетый поверх пижамы.

— Я подумал, что этот свист вас все равно разбудит, поэтому и зашел к вам, чтобы поговорить. Я просто не могу заснуть… Замечательно, не правда ли?

— Удивительно! — ответил я, протягивая ему портсигар. Он закурил, и мы принялись болтать. Тем временем свист перемещался в конец коридора. Неожиданно Тассок встал.

— Давайте возьмем оружие и поищем эту скотину! — предложил он, поворачиваясь к двери.

— Нет! — закричал я. — Ради всего святого, не надо! Пока я не могу сказать вам ничего определенного по поводу этого дела, но считаю, что заходить в эту комнату чрезвычайно опасно.

— Вы хотите сказать, что в ней водится привидение? — в голосе его уже не было обычной добродушной иронии.

Я, разумеется, сказал ему, что пока не знаю ответа на этот вопрос, но надеюсь скоро выяснить это. Затем я прочитал ему небольшую лекцию о том, как что-то неодушевленное выдает себя за живое существо. После этого он постепенно стал понимать, почему было опасно находиться и комнате. Где-то через час свист неожиданно прекратился, и Тассок вернулся к себе. Я тоже лег спать.

Утром я подошел к комнате и обнаружил, что волоски остались нетронутыми. После этого я вошел внутрь. С волосками на окне тоже ничего не случилось, а вот седьмой волосок, пересекающий шесть других на камине, был оборван. Это заставило меня задуматься. Возможно, это случилось потому, что я слишком сильно натянул его, а возможно, и по какой-нибудь другом причине. Навряд ли кто-либо сумел бы каким-то образом перелезть через эти шесть волосков — он бы их просто не заметил, входя в комнату, — он прошел бы, обязательно задев их. Я снял прикрепленные волоски и посмотрел на трубу, через которую было видно голубое небо. В этом широком дымоходе никто не мог прятаться. Разумеется, такого поверхностного обыска было недостаточно, и после завтрака, надев рабочий халат, я забрался на крышу и простучал трубу, но все тщетно. Затем я спустился и тщательно обследовал пол, потолок, стены, разбив их на квадраты по шесть квадратных дюймов и простучав молотком. Ничего необычного я не нашел. Последующие три недели я также тщательно обследовал весь замок, но с таким же результатом. Больше того, ночью, как только начался свист, я провел эксперимент с микрофоном. Понимаете, если свист был создан каким-то механическим способом, то с помощью микрофона я мог выяснить, как работает этот механический аппарат, если таковой и был спрятан где-нибудь в стене. Метод, которые к намеревался воспользоваться, был довольно современный и эффективный. Разумеется, я не считал, что кто-то из соперников Тассока замуровал в стену какое-нибудь механическое приспособление, я полагал, что много лет назад в стену был встроен прибор, своим свистом отпугивающий от замка слишком любопытных зевак. Ну, вы понимаете, что я имею в виду. Возможно также, что кто-то знал секрет устройства этого прибора и, включая его, откалывал подобные штучки с Тассоком. В этом мне, несомненно, помог бы разобраться эксперимент с микрофоном. Но его результаты ни к чему не привели, поэтому у меня практически не оставалось сомнений, что мне пришлось столкнуться с удивительным случаем явления привидения.

Каждую ночь раздавался этот невыносимый, нестерпимый свист. Создавалось такое впечатление, что его производило какое-то разумное существо, знающее о тех шагах, которые предпринимались, чтобы обнаружить его, и поэтому свистящее и завывающее, издевающееся и насмехающееся. Поверьте, это казалось так же необычно, как и ужасно. Каждую ночь я на цыпочках подкрадывался к опечатанной двери (я постоянно держал ее опечатанной) каждый раз в разное время и нередко, как только я подходил, свист менялся на грубый, словно насмехающийся и глумящийся звук, будто чудовище, издающее его, видело меня сквозь дверь. Всякий раз, когда я стоял у двери, мне казалось, будто свист наполняет весь коридор. Постепенно я привык чувствовать себя одиноким человеком, ввязавшимся в эту заваруху с дьявольской тайной.

Каждое утро я заходил в комнату и проверял состояние волосков и пломб. По истечении недели я параллельно прикрепил вдоль стен и потолка несколько волосков, а на полированном каменном полу поставил бесцветные сургучные печати. Каждая печать была пронумерована и проставлена в определенном порядке с тем, чтобы я мог проследить путь любого, кто попадет в эту комнату. Вы знаете, что ни одно материальное существо, вошедшее в комнату, не могло не оставить каких-либо следов, которые я бы не заметил. Но, поскольку до сих пор ничего мной замечено не было, я решил, что можно было рискнуть и провести в комнате ночь. Я знал, что со стороны мог показаться сумасшедшим, но эта идея полностью захватила меня.

Как-то в полночь я, сняв пломбу, открыл дверь и быстро заглянул внутрь, но тут снова раздался страшный вопль, который, словно тень, идущая от стены к стене, надвигался на меня. Конечно, это было плодом моего разыгравшегося воображения. Тем не менее, вопль был слышен отчетливо. Захлопнув дверь, я запер ее на замок. По спине у меня бежали мурашки. Не знаю, приходилось ли вам испытывать что-нибудь подобное…

Находясь все в том же состоянии готовности к любому поступку, я неожиданно сделал для себя открытие. А произошло это все так.

Около часа ночи я прогуливался вокруг замка, ступая по мягкой траве. Оказавшись в тени около восточного крыла, я услышал все тот же отвратительный свист, доносившийся из комнаты, а затем неожиданно мне послышался шепот: кто-то говорил с ликованием в голосе: «Бог ты мой, вы только послушайте, ребята! Уж я бы никогда не решился привести в такой дом жену!» По произношению я понял, что говорил ирландец. Кто-то было собрался ему ответить, но тут раздался резкий крик, и все бросились врассыпную — очевидно, заметили меня.

Какое-то время я стоял как вкопанный, чувствуя себя круглым идиотом. В конце концов, это они задумали всю эту историю с призраками. Представляете, каким кретином я себя почувствовал! Я нисколько не сомневался, что эти парни были соперниками Тассока, и всем нутром чувствовал, что столкнулся с настоящим случаем появления призрака. Но тем не менее, сотни деталей, которые всплывали в моей памяти, заставляли меня усомниться в этом. Во всяком случае, обычный это был случай или нет, многое еще предстояло выяснить.

На следующее утро я рассказал Тассоку о том, что выяснил ночью, и в течение последующих пяти ночей мы организовывали засаду у каждого крыла замка, но так ни на кого и не наткнулись. И каждую ночь, до самого рассвета, из комнаты доносился тот нелепый свист.

На шестой день утром я получил телеграмму: дела обязывали меня покинуть замок с первым же поездом. Я объяснил Тассоку, что вынужден покинуть его на несколько дней, и попросил его продолжать наблюдать за замком. Я также не забыл предупредить его о том, чтобы он ни в коем случае не заходил в комнату ночью, поскольку, как я объяснил, мы пока ничего определенного не знали, и что если в комнате творилось именно то, о чем я сначала подумал, то ему легче было бы умереть, чем войти в нее после наступления темноты.

Да, кстати, я забыл рассказать вам кое-что интересное. Я пытался записать свист на пластинку, но бесполезно! Это меня еще больше удивило и смутило.

Еще одна интересная деталь: микрофон не усиливал свист, он даже не передавал его, будто никакого свиста и в помине не было. Прямо и не знаю, что делать… Интересно, может, кто-нибудь из вас сумеет пролить свет на это загадочное дело. Я не могу — пока.

Он поднялся.

— Ну а теперь всем спокойной ночи, — сказал он и начал довольно бесцеремонно, но по-дружески, выпроваживать нас.

Через две недели он снова пригласил нас собраться у него дома. Разумеется, на этот раз я не опоздал. Когда мы все собрались, Карнаки усадил нас ужинать. Затем, когда мы расселись по нашим привычным местам, он продолжил свой рассказ.

— Попрошу тишины. Я бы хотел вам рассказать кое-что любопытное.

В замок я вернулся поздно вечером. Со станции мне пришлось идти пешком, поскольку я не предупредил о своем приезде. Ярко светила луна, и прогулка мне показалась очень приятной. Когда я добрался, все было уже погружено в темноту. Я решил обойти замок и посмотреть, сидит ли Тассок с братьями в засаде. Поскольку я нигде их не увидел, то решил, что они, по-видимому, устали и ушли спать. Пересекая лужайку, расположенную перед входом в восточное крыло, я отчетливо услышал свист, раздающийся из комнаты наверху. Я помню, что свист был низкого тона, непрерывный и словно какой-то задумчивый. Я посмотрел на окно комнаты, освещенное светом луны. Тут мне пришла в голову мысль принести лестницу из конюшни и попытаться заглянуть вовнутрь.

С этим намерением я понесся на двор, находившийся за замком, и нашел там длинную лестницу. Она оказалась достаточно тяжелая, чтобы нести ее одному. Я думал, что никогда ее не дотащу! В конце концов я все-таки приволок ее и приставил к стене так, чтобы ее верхняя часть доходила до подоконника. Затем я стал осторожно подниматься. Добравшись до окна, я заглянул в комнату.

Там, наверху, свист, естественно, был громче, но в нем все так же звучали какие-то задумчивые нотки, словно тот, кто издавал этот звук, просто насвистывал в размышлении. Думаю, вы понимаете, что это был за звук. Тем не менее мне казалось, что этот ужасный свист издавало какое-то живое существо, некое чудовище с человеческой душой.

А затем я кое-что увидел.

В центре пола этой огромной пустой комнаты образовались складки в форме холма, на вершине которого зияла дыра, изменяющаяся в такт то усиливающемуся, то ослабевающему свисту. Время от времени я замечал, как неровные края вершины этого «холма» прогибались внутрь, словно кто-то делал глубокий вдох; затем расширялись, издавая эту невероятную мелодию. Тут мне пришло в голову, что это что-то живое… Я стоял и наблюдал за жизнью двух огромных, черных, словно пузырящихся, отвратительных губ, освещаемых лунным светом.

Вдруг они резко выпятились и раздулись, и на верхней губе выступили капельки пота. В тот же момент свист перешел в кошмарный крик, оглушивший меня, несмотря на то, что я находился снаружи. А уже в следующий момент я глядел на ровный отполированный каменный пол. В комнате наступила мертвая тишина.

Можете представить, как я стоял и пялился на эту комнату. Я почувствовал себя слабым, испуганным ребенком, мне хотелось тихонько соскользнуть с лестницы вниз и убежать. Но в этот момент я услышал из комнаты голос Тассока, зовущего меня на помощь! Я был так ошеломлен всем происшедшим, что у меня в голове пронеслась мысль, что это ирландцы засадили его туда… Но тут крик повторился, я разбил окно и запрыгнул внутрь с намерением помочь Тассоку. Мне показалось, что крик доносился откуда-то из тени камина, но там я никого не нашел.

— Тассок! — закричал я. Мой голос глухим эхом пронесся по всей комнате, и тут меня осенило, что никакой Тассок не звал меня на помощь! Дрожа от страха, я направился к окну, но в этот момент опять раздался душераздирающий свист. Стена, находящаяся слева от меня, превратилась в две огромные губы, черные и ужасные, и они приблизились ко мне вплотную. Я нащупал в кармане револьвер, не для того, чтобы пристрелить ЭТО, а для себя, поскольку опасность ЭТОГО была в тысячу раз страшнее, чем смерть. Неожиданно в комнате прозвучала Последняя Неизвестная Строчка молитвы. Произошло то, что однажды уже случилось. Потом ЭТО прекратилось, и я понял, что жив! В меня влились живительные силы, я бросился к окну и стал быстро-быстро слезать по лестнице вниз. Страха смерти во мне уже не было. Спустившись, я сел на мягкую влажную траву. Над моей головой неярко светила луна, а из разбитого окна доносился свист.

К счастью, на мне не было ни царапины. Я подошел к парадной двери и постучал. Войдя в замок, я первым делом выпил виски, рассказал обитателям, что произошло, и предложил Тассоку разрушить эту комнату, а все, что в ней есть, сжечь в камине. Он закивал, соглашаясь. Затем я ушел к себе и лег спать.

На следующий день мы принялись за работу и за десять дней сожгли и уничтожили все содержимое этой комнаты.

Когда рабочие, которых мы наняли, снимали деревянную обшивку со стен, вдруг послышался нарастающий леденящий кровь свист. Когда над камином были разобраны дубовые рейки, перед нами предстала кирпичная кладка с круговым орнаментом и надпись на древнекельтском языке. Она гласила о том, что в этой комнате был сожжен шут короля Альзофа, Диан Тиансей, написавший песню о Глупости, посвященную королю Эрнору, жившему в Седьмом замке.

Когда я уточнил правильность перевода, то дал его прочитать Тассоку. Он был очень взволнован, поскольку знал эту историю. Отведя меня в библиотеку, он показал мне старый пергамент, на котором вся история была изложена подробно. Впоследствии я узнал, что этот случай был известен в округе, но все считали его всего лишь легендой, а не историческим фактом. И, кажется, никому и в голову не могло прийти, что старое восточное крыло замка на самом деле являлось частью Седьмого замка!

Из пергамента я узнал, что когда-то здесь разыгралась страшная трагедия. По-видимому, король Альзоф и король Эрнор были врагами с самого детства, но все обходилось лишь легкими потасовками, пока однажды Диан Тиансей не придумал песенку о глупости короля Эрнора и не спел ее Альзофу, которому она очень понравилась. В награду король разрешил шуту взять в жены одну из своих придворных дам.

Постепенно эта песенка стала известна всем в округе и наконец дошла до самого короля Эрнора, который был просто взбешен и объявил войну своему заклятому врагу. Ему удалось его захватить и сжечь вместе с его замком. Но Диана он не стал убивать. Он отвез его к себе, вырвал у него язык за то, что тот посмел насмехаться над ним, и заточил в одну из комнат в восточном крыле замка, а жену шута оставил себе.

Как-то ночью жена Диана исчезла, но наутро ее нашли мертвой в объятиях мужа, который сидел и насвистывал песенку о глупом короле. Именно насвистывал, поскольку у него уже не было сил петь ее.

Диан был сожжен, быть может, как раз в большом камине, находившемся в свистящей комнате. И пока шут жарился на огне, он не переставал насвистывать эту песенку. Впоследствии в этой комнате не раз слышали звук, похожий на свист, и никто не осмеливался в ней спать. Король Эрнор, вероятно, переехал в другой замок, поскольку свист тревожил его.

Ну вот и вся история. Разумеется, это всего лишь пересказ в грубых чертах того, что я прочитал на пергаменте. Необычная история, не правда ли?

— Да, — ответил я за всех, — но каким образом все это произошло?

— Потребовались века, чтобы создать это ужасное чудовище. Это был настоящий пример появления привидения.

— Ты полагаешь, что комната стала как бы материальным выражением шута? Что его душа, проклятая и озлобленная, превратилась в чудовище? — спросил я.

— Совершенно верно, — кивнул Карнаки, — Кстати, странное совпадение, что мисс Донахью происходит из рода короля Эрнора. Это наводит на интересные мысли… В канун свадьбы комната начинает жить новой жизнью. А что, если бы она вошла в эту комнату?.. ЭТО ждало давно… Грехи отцов… Я думал об этом. Через неделю свадьба, и меня хотят сделать шафером. Вот уж чего я хотел бы меньше всего! Подумать страшно, что было бы, если бы она вошла в эту комнату…

Он покачал головой в раздумье, затем поднялся и в своей непринужденной манере выпроводил нас из дому. Мы вышли на набережную. Воздух был свеж и прохладен.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по домам.

«А что, если бы она зашла в комнату?..» — думал я, возвращаясь к себе.


(Перевод С.Годунова)

Роберт Андерсон НА ХОЛМАХ, ЧТО ЗА ФАРСИ…

Пик веселья прошел. Тьенн, высокий, загадочного вида студент с Гаити, наблюдал за собравшимися парочками — сокурсниками, развалившимися в фривольных позах.

В квартире Дейва Грейдена собралось много народа, было душно от разгоряченных тел и ужасно накурено, а за окном гулял холодный февральский ветер. Уединившись, Тьенн устроился в темном углу. Взгляд его был прикован к Кэрол Браун — нет, Кэрол Мейсон, поскольку недавно она стала женой Роджера.

Через два дня Мейсоны, приглашенные на эту домашнюю дискотеку, должны были отправиться в запоздалое свадебное путешествие — запоздалое из-за того, что Роджер защищал диплом. Но задержаться стоило — еще до защиты на химическом факультете на него обрушилась масса предложений. Роджер выбрал компанию «Фрейзер Ойл», обещающую отличную начальную зарплату и возможность быстрого продвижения по службе. Еще до поступления на службу фирма выплатила ему значительную сумму и предоставила месячный отпуск.

Кто-то из гостей перевернул пластинку и обратился к Тьенну:

— Тьенн, как насчет того, чтобы поколдовать? Насчет черной магии, а?

На смуглом красивом лице гаитянина появилось выражение недовольства и раздражения. Он попытался отказаться, но тут и другие стали просить его об этом же — танцевать все уже устали.

— Ну поколдуй, а? Ты же знаешь разные гаитянские штучки!

Пластинка закончилась, и танцы прекратились. Все уставились на Тьенна, ожидая его действий.

Чик Меларди, дерзкий и нахальный малый, бросил презрительно:

— Колдовство! Это мумбо-юмбо? Беготня по кругу с целью свернуть шею цыпленку? О господи…

Но он оказался единственным, кто не поддержал предложения поколдовать. Все зашикали на Меларди, и он умолк. Слова Чика задели Тьенна. На его сжатых губах появилась змеиная улыбка. Он пожал плечами и поднял руку.

— Ну хорошо, чего вы хотите?

Он вышел на середину комнаты, и все расступились, окружив его. В темном деловом костюме Тьенн стоял в центре, меча быстрые взгляды на собравшихся вокруг.

Роджер и Кэрол также наблюдали за Тьенном. Роджер вспоминал, как два года назад Тьенн приехал учиться в университет. С Кэрол они познакомились неожиданно, когда, сидя в кафе, Тьенн нечаянно пролил суп ей на колени. Кэрол представила его Роджеру, и в студенческом городке между ними образовался как бы необычный триумвират. Именно Кэрол научила Тьенна сложному американскому слэнгу и сколько кетчупа нужно класть в гамбургер, приготовленный в студенческой столовой.

Кэрол изучала гуманитарные науки, и интересы ее были далеки от научных изысканий в области химии, которыми занимались Тьенн и Роджер. Но, к удивлению Роджера, Кэрол сказала ему, что Тьенн хорошо разбирается в поэзии и философии. Это вызывало в Роджере приступы зависти и в некотором роде ревности, но его успокаивал тот факт, что как только он окончит университет, они с Кэрол поженятся. Так и случилось; и хотя Тьенн прекрасно знал об этом, он не мог удержаться и все время смотрел на нее мудрым, то детским, то взрослым, печальным и обожающим взглядом.

Так он смотрел на нее и сейчас, когда все собрались вокруг него. Кэрол отвела взгляд.

Миниатюрная, злая на язык Донна Леннард, хихикая, обратилась к Тьенну с предложением:

— Я вот что тебе скажу, Тьенн. Заставь-ка для начала замолчать Дейва, а то он мне все уши прожужжал про свой прошлогодний поход на байдарках. Ну и зануда!

— Эй, не стоит так говорить о своем дружке. К тому же, у меня столько денежек, что все мои речи должны казаться тебе замечательными!

Раздался смех, но тут Тьенн вновь поднял руку, и в комнате постепенно наступила тишина. Приказывающим тоном он произнес:

— Ты, — он указал на Морри Дай, любившего играть на бубне, — повторяй за мной ритм, — он кончиком пальца постучал по краю стола и, обратившись к остальным, сказал: — Успокойтесь и смотрите!

Усевшись в углу, Морри взял пару бубнов, положил их между коленями. В комнате зазвучали приглушенные удары, будто учащенное биение сердца.

Из внутреннего кармана пиджака Тьенн вытащил какую-то вещицу, похожую на кусок грязной тряпки. Когда он осторожно развернул ее, все увидели три высушенные цыплячьи косточки, несколько коротких полых палочек и белые перышки, покрытые темными пятнами. Может, засохшей кровью? Удары бубнов стали глуше. Тьенн разложил свои сокровища на полу и принялся тасовать их, как карты, и шептать какие-то непонятные заклинания на загадочном языке, вставляя французские и африканские выражения. Роджер уловил, как Тьенн несколько раз повторил слово «Малеле».

Прекратив на мгновение свои колдовские пассы и присев на корточки, Тьенн быстрым и точным движением пропустил через пальцы песок, и на тряпке появился портрет мужчины. Его черты напоминали Дейва. Набросав последний штрих на портрете полосочку песка поперек горла мужчины, Тьенн выпрямился и снова принялся танцевать и шептать заклинания. Все были заворожены его голосом и словами, которые он произносил в такт бубну. Волнение нарастало, Тьенн задвигался быстрее, шевеля губами, словно читая проповедь. Они с Морри уже сильно взмокли. Смуглое лицо Тьенна светилось. Лицо Морри было искажено гримасой усталости от долгов игры на бубнах.

Неожиданно все прекратилось. Тьенн рухнул на стул, с уставшим видом вытащил носовой платок и вытер лицо. Затем нагнулся и поднял узелок с вещами, над которыми колдовал. Постепенно лицо его приобрело характерное для него спокойное выражение.

Потрясенные и охваченные благоговейным страхом, все оставались на своих местах, не смея пошевелиться. В комнате что-то еле уловимо вибрировало.

Дейв, охваченный паникой, пытался жестикулировать и выдавить что-то, но безуспешно. И хотя зрители могли убедить себя, что это была просто шутка, сам Дейв был здорово напуган. Даже Донна казалась обеспокоенной. Тьенн поднялся и, достав из кармана несколько листков и сминая их пальцами, бросил измельченные частицы поперек горла Дейва. Тот моментально закричал:

— Я не мог говорить! Думаете, я шучу? У меня было такое ощущение, что кто-то схватил меня за горло и начал сжимать его.

Он схватил Тьенна за лацкан пиджака.

— Что ты сделал со мной?

— Можешь считать это одной из форм гипноза, — ответил тот и отвел руку Тьенна. Минуту—другую Тьенн слушал, как ему со всех сторон кричали: «Как тебе это удалось? Покажи, как ты это делаешь?» — но в конце концов он освободился от наседавших на него любопытствующих. В пылу жарких дискуссий о нем на какое-то время забыли, а когда вспомнили, он уже исчез. Выпив еще немного, некоторые из гостей попытались продолжить разговор, но большинство стало расходиться.

Роджер и Кэрол сидели в такси, везущем их домой.

— Как тебе представление, которое разыграл Тьенн? — спросил Роджер.

— Я… я не знаю. Все-это было так непонятно. Но он обладает какой-то силой.

— Гудини и Ферстон тоже обладали силой, — беспечно проговорил он.

— Не смейся. Я ЧУВСТВОВАЛА это!

— А, просто ловкость рук, новое воплощение старого фокуса… всему этому наверняка есть простое научное объяснение. А что касается Дейва, то его любой загипнотизирует, когда он чуть выпьет.

Стоит ли ей сказать мужу, спрашивала она себя, о голосе, который стоял у нее в ушах, пока Тьенн произносил свои заклинания: «Я люблю тебя, люблю, ты моя, моя!» Нет, это лишь снова откроет рану, нанесенную ей две недели назад во время той безобразной сцены. Со дня их свадьбы прошло несколько дней. Вечером Роджер пришел домой уставший после напряженной работы в лаборатории и застал Тьенна и Кэрол смеющимися и слушающими пластинки с французскими песенками.

— Ты не должен приходить сюда и сидеть здесь с моей женой целый день, пока меня нет, — выпалил Роджер. — Мы женаты, и все уже не так, как раньше. Можешь называть это ревностью, но это выглядит неприлично!

Кэрол чувствовала себя подавленной и уничтоженной. Тьенн тоже умолк. Никогда у них раньше не было необходимости тщательно взвешивать каждый свой шаг. Роджер хотел было снять наступившее напряжение какой-нибудь безобидной шуткой, но потом решил, что лучше поставить все на свои места с самого начала.

— Возможно, ты и прав, — ответил Тьенн и, бросив: — Прости, я тебя больше не потревожу, — ушел. До этой вечеринки они больше не виделись.

После ухода Тьенна Кэрол и Роджер впервые поссорились, а вернее, говорил Роджер, а Кэрол большей частью молчала. Она испытывала жалость по отношению к Тьенну, но понимала и Роджера. Но теперь она никогда бы не смогла прочитать ему поэму Тьенна, поэму, которую тот пылко читал ей в университетской библиотеке:

На холмах, что за Фарси,
Небо голубое и высокое.
И волны бьются у наших ног.
Моя любимая поверит мне,
Ее рука в моей руке —
И мы устремимся ввысь, словно орлы.

Теперь Кэрол замужем, и ввысь она может устремиться только с Роджером.

Они взяли билеты на круиз по Карибскому морю с заходом на несколько дней в Порт-о-Пренс. Роджера посещение столицы Гаити не устраивало. Но Кэрол собрала всю энергию и принялась уговаривать мужа:

— Ну пожалуйста, ради нашей, дружбы, ради нашей дружбы с Тьенном! Вспомни, какими мы были близкими друзьями! Он мне еще давно говорил, что на Гаити можно замечательно провести медовый месяц. Аромат деревьев в горах, цветущие растения высотой с человека, алые цветы вдоль дорог… В это время года там, должно быть, вообще замечательно. Тьенн говорил, что остров просто очаровывает до глубины души. Ну прошу тебя, ради старых добрых времен, а? Помнишь, когда я переезжала с Белл Стрит, вы оба помогали мне и Тьенн шел по тротуару со связанными ногами, перекинув через одну руку мои платья и держа в другой связку книг, удерживая на голове мою оранжевую настольную лампу, а?

Тут они оба рассмеялись, и Роджер сдался.

В четверг, в полдень, они отплыли из Майами.

Наслаждаясь ярким солнцем, прозрачной водой и ласковым воздухом, они не принимали участия в бурной и веселой жизни пассажиров, предпочитая полежать на верхней палубе и позагорать. По вечерам, выходя на палубу, они наблюдали за мерцающими звездами и подставляли лица свежему ветру.

В Порт-о-Пренс они прибыли в субботу. «Наконец-то, — подумала Кэрол, — мы на этом чудесном, вечно зеленом острове, которым так восхищается Тьенн».

На набережной, как, впрочем, и во всем городе, кипела бурная жизнь. Роджер и Кэрол прошли через таможню, предъявив справки о прививке против оспы. Пока Роджер проверял багаж, Кэрол раздумывала, где бы она могла купить себе маленькую сумочку.

— Не сейчас, позднее, — запротестовал Роджер, — потому нас будет время. Пока давай-ка поедем в гостиницу и передохнем. Я бы с удовольствием попробовал знаменитого местного рома.

Они поймали такси, которое по бульвару Трумэна привезло их к отелю «Гранд Сеньор».

Было восемь часов вечера. Молодожены отдыхали в своем номере после утомительной прогулки. При путешествиях по городу в местных фургончиках и такси им посчастливилось даже не сломать себе кости, хотя было бы неудивительно, если бы на следующий день у них появились синяки. Осмотрев с Петьонвилла город и залив, они спустились вниз и посетили музей, где был выставлен якорь, который, как говорили, принадлежал судну Колумба «Санта-Мария». Затем Кэрся купила в конце концов дамскую сумочку, сандалии, сногсшибательную шкатулку для драгоценностей. Но наилучшей из ее покупок оказался национальный гаитянский женский костюм, состоящий из блузки цвета абрикоса, зеленой юбки, ожерелья из множества светлых бусинок и мужской соломенной шляпы с широкими оранжевыми полями.

Роджер было запротестовал против такого обилия покупок, но Кэрол со смехом погрозила ему пальцем и сказала:

— Деньги приходят и уходят. Не будь жадиной, милый.

И затем добавила:

— Как это замечательно, что тебе выплатили премию и дали отпуск и мы можем сейчас смотреть на все это и наслаждаться. — Она показала рукой на город и сияющий залив.

Роджер снисходительно улыбнулся.

— Но мы же не собираемся проводить здесь целый месяц всего лишь четыре дня. В конце концов, есть еще и другие места на земле. К тому же знаешь, что сказал господин Энкер: «Как берешь месячный отпуск на медовый месяц, так тебе премия. А как появишься на работе, так с тебя сразу три шкуры снимут».

— Глупости! — Она крепко обняла его. — Они же знают, что наняли гения.

Роджер тоже прижал ее к себе.

— Нам так повезло. У нас с тобой, девушки из Огайо и парня из Небраски, медовый месяц на Гаити. Просто поверить не могу!

— Я знаю, какие чувства ты испытываешь, дорогой. Я себе об этом раз двадцать на день повторяю. А разве не забавно будет рассказывать нашим внукам об этом?

— Ну да ладно мечтать. Давай переодевайся или что ты там собиралась делать… Я пока спущусь в бар и пропущу стаканчик «барбанкурта». Вот уж, действительно, настоящий ром!

У двери он задержался.

— Да, я тут подумал насчет того, как бы провести вечер… Не сходить ли нам в кабаре? Заглянем в приличный ресторанчик, а потом просто погуляем, а?

— Отлично! А пока выматывайся из комнаты. Я через минутку тебя догоню. Может, успеем перекусить в отеле. Я умираю с голода.

Позднее они пошли в ресторанчик под названием «Бюто», сели за угловой столик на террасе, откуда открывалась замечательная панорама. На Кэрол было потрясающее голубое платье и белые бусы. Платье поразительно оттеняло ее блестящие волосы и пышущее здоровьем загорелое лицо. На Роджере был ярко-красный пиджак. Молодожены заказали горячего лангуста, которого съели с огромным удовольствием.

Весело смеясь и болтая, они покончили с ужином и, выйдя из «Бюто», направились на поиски кабаре. Наконец они очутились в небольшом клубе и сели за отдельный столик. Перед ними предстала экзотичная и веселая жизнь острова с треском барабанов и многоцветием природы. Кэрол рассматривала окружающих. Был ли среди них кто-нибудь похож на Тьенна?

Молодожены заказали алкоголь и наблюдали, как в лучах прожектора извивалась в танце гаитянка: высокая загорелая девушка в зеленобелом платье и светло-вишневой чалме. Движения ее были плавными и медленными. Потом она принялась что-то напевать. Звуки барабанов стали глуше, и все приутихли. Роджер уловил слово «Малеле».

— Кэрол, это случайно не то слово, которое произносил Тьенн во время вечеринки у Дейва Грейдена? Вспомни!

— Да, звучит похоже…

Роджер огляделся. За соседним столиком сидела парочка средних лет туристы из Америки. Мужчина, имеющий вид зажиточного и неординарного человека, казалось, был увлечен всем происходящим.

— Извините, — обратился к нему Роджер, — вы не знаете, о чем она поет?

Мужчина оказался довольно любезным — он предложил составить свои столы вместе и заказал всем выпить. Парочки представились друг другу.

— Удивительно, что вы спросили меня об этом, — ответил тот, — перед тем, как отправиться в наше первое путешествие, мы с Бетти прочитали одну гаитянскую историю о колдовстве. Она нас просто очаровала. В этой песне танцовщица ищет помощи у Малеле — изменчивой и капризной богини. Ее еще называют Старой богиней, поскольку она часто появляется под маской старой ведьмы — седоволосой карги.

— Вы сказали, она капризная? — переспросила Кэрол.

— Да, — ответил мужчина, — Малеле — единственная колдунья, способная вселяться в людские души; души тех, в кого она вселяется, она отпускает. Насколько я знаю, такое случалось несколько раз в горах Гаити. Но все всегда заканчивается одинаково: сначала исчезает жертва, затем Малеле — когда пожелает, — мужчина издал робкий смешок.

Но увидев серьезное выражение на лицах Роджера и Кэрол, он сказал:

— Ну ладно, ладно, не будьте такими хмурыми. Жизнь так прекрасна! Не принимайте все это слишком близко к сердцу!

Кэрол несколько повеселела, а Роджер всячески подыгрывал ее настроению. Их опять закружило веселье ночного представления. Рэддисоны, с которыми они познакомились, ушли, сославшись на усталость.

Позднее они вышли на улицу, заполненную многоликим разноцветным людом.

Вечер прошел очень бурно; в головах у них все еще стоял стук барабанов.

— Давай вернемся в отель, — предложил Роджер, — но сначала отведаем яичницу с беконом в «Святом Мале».

Кэрол кивнула одобрительно.

— Ну и ночка!

После ужина они почувствовали себя лучше, головы их просветлели, и, вернувшись в отель, они сразу улеглись спать, уставшие и счастливые.

Где-то через час Роджер внезапно проснулся, ощущая едва уловимый аромат тропической ночи. Протянув руку к Кэрол, он не нашел ее на постели. Поднявшись, он прошел в соседнюю комнату, слабо освещаемую каким-то далеким уличным фонарем. Кэрол стояла у зеркала. Лицо ее было безмятежным. Казалось, она спала или была усыплена наркотиками. Она что-то говорила, но голос ее звучал жалобно — она как будто робко пыталась спорить с двумя тенями, отражающимися в зеркале. Одна тень представляла собой отвратительную скрюченную старую ведьму, а другая — высокого красивого молодого гаитянца. ТЬЕННА!

— Кэрол! — хриплым голосом выдавил Роджер.

Образы тут же помутнели и исчезли. Кэрол в нерешительности подняла руку ко лбу и вздрогнула, как бы освобождаясь от ужасных объятий.

— Где я, что со мной? — беззвучно рыдая, произнесла Кэрол и рухнула на руки Роджера.

— Обними меня, — прошептала она, — мне приснились Тьенн и какая-то ужасная старуха.

— Знаю, я видел их.

— Видел?

— Да, черт подери! Это все штучки Тьенна!

Голос его был сердитым и расстроенным. В нем боролись различные чувства. Тут ему в голову пришла идея. Осторожно усадив Кэрол в кресло, он включил свет и принялся вытаскивать все содержимое их чемоданов.

То, что он искал, лежало в одном из саквояжей, хитро запрятанное между его голубой атласной внутренней обивкой и наружной полировкой. Роджер вынул небольшой белый узелок из потайного места, цыплячьи косточки и полые палочки выпали из узелка и рассыпались по полу, издавая щелкающий звук. Вслед за ними, словно снежинки, на пол опустились грязно-белые перышки.

— Откуда у тебя все это? — потребовал ответа Роджер.

Кэрол смутилась на мгновение, затем стала припоминать. Глаза ее расширились.

— Может быть, они оказались у меня за день до того, как мы уехали. Тьенн пришел попрощаться и пожелать нам счастливого плаванья… Я не говорила тебе об этом, боясь, что ты рассердишься… Я укладывала вещи и никуда не отлучалась… О нет! Тот телефонный звонок… экскурсионное агентство. Я звонила от Клэрис, соседки, потому что мой телефон не работал.

— Ах вот оно что. Ему было нужно спрятать узелок под обивку саквояжа. Ты понимаешь, что он задумал?

В глазах Роджера мелькнула ярость, но затем он смягчился и произнес:

— Первое, что мы сделаем, это уберемся отсюда утром же. Пропади оно пропадом это путешествие! Мы немедленно вернемся в старую добрую Америку!

Кэрол молча кивнула в ответ и, дрожа, прижалась к нему еще крепче.

— А пока давай вернемся в постель. Надо поспать хотя бы несколько часов, — продолжал Роджер. — Утро вечера мудренее.

Изможденные, они быстро погрузились в беспокойный сон.

За окном в воздухе стоял аромат жасмина и мимозы. Даже птицы прекратили чирикать, не нарушая красоты тропической ночи. Прошел час, другой…

Наступал рассвет. Заспанный администратор отеля наблюдал за шатающимися гуляками, разбредающимися по домам после веселой вечеринки. Затем его внимание привлекла блондинка, пересекающая фойе. На девушке был национальный гаитянский костюм — яркая блузка цвета абрикоса, соломенная шляпа, болтающиеся на шее бусы. Она открыла дверь — лицо ее было словно каменное, казалось, она все делает во сне.

Выйдя на улицу, она на мгновение задержалась, затем подошла к старому джипу, припаркованному у края тротуара. Стоящий возле машины молодой гаитянец с торжествующей улыбкой открыл перед ней дверь. Она забралась на сиденье.

— Куда мы едем? — безжизненным голосом спросила она, не глядя на него.

Он прыгнул на соседнее сиденье и, заводя мотор, ответил:

— На холмы, что за Фарси.

И джип умчался.

А в это время в отеле «Гранд Сеньор» в своем номере Роджер улыбался. Ничто не нарушало его спокойного сна…


(Перевод С.Годунова)

X.А. де Россо ПАЛАЧ

Сегодня был только один. Обычно случалось по нескольку, а однажды, когда казни только начинались, было двадцать три. Когда он упомянул это число в разговоре с Томазино, то вождь рассмеялся и сказал, что оно самое подходящее с тех пор, как Движение было названо именем 23 апреля, днем начала революции. Но теперь количество заключенных сократилось. Как-то раз около недели назад привели семерых — самое большее за две недели. Сегодня же был лишь один.

Палач нетерпеливо прохаживался около автобуса, на котором предстояло доставить осужденного к месту казни, к холму, откуда можно было разглядеть Карибское море, неразличимое сейчас, ночью. Днем оттуда открывался изумительный вид, но капитану еще не приходилось бывать там при дневном свете, до захода солнца. Не то, чтобы это место вызывало у него брезгливость, думалось ему, просто обычно к этому времени он уставал, и было не до красот природы. И не более того, говорил капитан себе, не было ни сожаления, ни тоски по дому. Республика Сьело Асул — Голубое Небо — была его новым домом, вот и все.

Он бросил окурок сигары и растер его по земле подошвой ботинка, поймав себя на мысли, что перенял эту привычку от вождя, когда тот курил только сигареты. Воспоминание о Томазино взволновало его и вызвало раздражение. Здесь, в столице, уже пошли сплетни о вожде, который находился сейчас где-то в южных провинциях, воодушевляя крестьян обещаниями дать землю и плантации, а рабочих — повышением зарплаты, и лелеял в глубине души замыслы создать новую республику Сьело Асул, сделать остров свободным от нищеты и отчаяния. Но пока замыслы оставались только мечтами, находились такие, которые начали открыто поговаривать, что не плохо было бы сделать что-нибудь более конкретное, нежели витание в облаках с рассуждениями о светлом будущем. Взять хотя бы Лэрамита. Поначалу он был одним из самых пылких поклонников Томазино де ла Луса, но потом начал критиковать его действия, подвергся аресту и томился сейчас в заключении, ожидая решения своей участи. Сто процентов, что его приговорят к смертной казни и как-нибудь ночью привезут к холму с видом на Карибское море и расстреляют… Он вздохнул и на минуту представил, как, в общем, неплохо было бы прокатиться домой, в Штаты. Потом вспомнил, что там его принимали за пустое место, а здесь, в Сьело Асул, он — капитан армии Томазино. Уважение и почет окружали его, им пугали и на него молились, ведь это им проводились все расстрелы в столице. Капитан решил принять гражданство Сьело Асул. Нечего и говорить, как далеко здесь можно было пойти.

На асфальте тюремного двора раздались шаги, и по ним капитан узнал охрану, которая обычно сопровождала в джипе автобус с заключенными, отпугивая любопытных. Из темноты вышел надзиратель, двое охранников и заключенный. Они быстро подошли к автобусу. Скоро они приедут на место, еще несколько минут. Все закончится, и, может, ему удастся сегодня увидеть Марию Альбу. Мысль, что заключенный всего один, обрадовала капитана. Приговоренных принято было расстреливать по одному, и несколько человек заняли бы кучу времени.

Капитан жестом показал заключенному, одетому в грубую тюремную робу, зайти в автобус, потом возникла заминка, пока выяснялось, кому на этот раз сидеть за рулем. Капитан вспомнил, что Ривера, делавший обычно это, подал рапорт о болезни и вместо него прислали другого сержанта. Перес, так что ли его звали? Или Гонсалес? Капитан взглянул на него, коренастого юнца с широким открытым лицом, казавшимся желтоватым в тусклом свете тюремного дворика.

— Ты, — сказал капитан. — Как тебя зовут?

— Gomez, mi capitan.[3]

Белые зубы сверкнули в улыбке.

— Водить умеешь?

— Si.[4]

Гомес забрался на сиденье водителя, а капитан сел в джип. Он посигналил автобусу трогаться и выехал вслед за ним на дорогу, ведущую к холму.

Думая о расстрелянных, капитан всегда отмечал общую для них черту — большинство знало, как надо умирать. Никого не приходилось связывать, и лишь немногие соглашались принять пулю с завязанными глазами. Как-то двое приговоренных, кадровые офицеры из разбитой диктаторской армии, отдавали команды комендантскому взводу, целившемуся в них. Только раз один заключенный упал на колени, когда его подвели к испещренной выбоинами от пуль стене, освещенной ярким электрическим светом, и так и пришлось пристрелить его, хнычущего. Но это, скорее, исключение. Казалось, что условия жизни здесь нищета и голод, выжимающий последние соки изнурительный труд и непрестанные гонения — сделали смерть обычным явлением для большинства людей, так что они воспринимали ее с безразличием и почти как избавление.

Сегодняшний заключенный запнулся, подходя к стене, и, будто устыдившись минутной слабости, расправил плечи и прошел оставшийся путь с вызывающе откинутой назад головой. Это был худощавый человек с темными волосами, тронутыми кое-где сединой. Вряд ли военный, подумал капитан. Наверное, политический — и поежился. Вина, за которую приговаривали к расстрелу, не его дело. Ему вменялось в обязанность лишь расстреливать, и он никогда не позволял своим мыслям идти дальше.

Имена заключенных редко были ему известны, и этот заключенный тоже был для него безымянным.

Приговоренный отрицательно покачал головой на предложение завязать глаза. У капитана в кармане рубашки всегда лежала пачка американских сигарет для приговоренных. На этот раз отказа не последовало, и капитан дал ему прикурить. Потом он отошел к стоявшему наготове комендантскому взводу, оставаясь некоторое время стоять спиной к приговоренному, даря ему несколько лишних затяжек. Подойдя вплотную к солдатам, капитан выпрямился. Его всегда охватывала гордость при звуках своих команд на чужом языке, раскатисто срывавшихся с губ.

— Atencion! Usio! Apunten! Tiren![5]

Когда эхо от выстрелов замерло вдали, воцарилось молчание, такое тяжелое, что невольно приковывало к себе все мысли, заставляя забывать даже о только что происшедшем.

Комендантский взвод всегда возвращался в автобусе, пока капитан в одиночестве правил джипом. Новый сержант, Гомес, наблюдал за лицом капитана со странной улыбкой, которая тут же исчезла, едва их взгляды встретились.

— На сегодня все, — сказал капитан. — Отвезите людей обратно в бараки.

— Si, mi capitan, — отсалютовал Гомес.

Ехавший сзади автобус едва поспевал за джипом, который капитан гнал, не дожидаясь следовавших за ним. Он очень торопился. Это потому, что скоро можно будет увидеть Марию Альбу, мелькнуло у него в голове. Правда, на нервы действует то, — продолжались его размышления, — что нельзя быть уверенным в ней. Знакомство с ней, произошедшее во «Флор де Оро» — «Золотом Цветке» — на Авенидо Насьональ, выделяло ее из других. До падения диктатора «Флор де Оро» обслуживал только самых состоятельных американских туристов. Ресторан все еще оставался привилегированным местом. Вскоре капитан был у входа, и перед ним расступились, почтительно пропуская. Разумеется, из-за его мундира и известности о его высоком положении. Страх перед ним заставлял людей опускать глаза, и в их движениях проскальзывал оттенок почтительности.

Улыбка разгладила черты его лица при этой мысли. Никогда так не было в Штатах, где он был никем.

Войдя внутрь, капитан выбрал столик в затемненной нише. Мягко лилась музыка, лампы едва рассеивали таинственный полумрак. Все было бы совсем замечательно, если бы поскорее появилась она.

Закрыв глаза, он попытался вызвать в памяти аромат ее духов, неуловимо тонкий и дразнящий обоняние. И перед ним так отчетливо всплыло это воспоминание, что ощущение было почти физическим. Открытые глаза подтвердили, что он не обманулся. Она молча скользнула в нишу и села напротив, глядя с легкой улыбкой в его глаза.

Улыбка эта тут же исчезла, как исчезла у Гомеса, когда тот заметил на себе внимательный взгляд капитана. Что заставило его вспомнить об этом? Слишком много смерти вокруг? Не может быть. Он провел приблизительно две сотни расстрелов и считал, что давно привык к ним. Только вот слишком частыми были смены состава комендантского взвода. Взять хотя бы Риверу, сказавшегося больным. Неужто из него испарились остатки мужества и он больше не может смотреть на лица людей в их последние минуты? Почувствовав раздражение, капитан отогнал мысли о нем.

Сердце его не могло биться спокойно в ее присутствии. Она казалась возбуждающей и волнующей. У нее были черные волосы и глаза, как две нежные фиалки, загорелая кожа, по которой легко было принять ее за местную жительницу, избалованную вечно сияющим жарким солнцем, но впридачу с особенной очаровательной округлостью лица.

Для него меркли все сокровища мира в сравнении с ней, и ему трудно было сосредоточиться на потоке идущих с ее губ слов, так что ей приходилось все время повторяться.

— Завтра суд над Лэрамитом.

— Кто?

Ее глаза превратились в маленькие щелочки.

— Ты слушаешь или нет? Суд над Реймоном Лэрамитом. Он предал Томазино.

— Что?

Каждый раз его раздражало, когда кто-нибудь затрагивал в разговорах политику. Люди здесь относились к таким вещам серьезно, они сражались, истекали кровью и умирали, что так не вязалось с апатией и безразличием, царившими в Штатах.

— Так скоро?

— Его держали в тюрьме уже две недели.

— Никогда не подумал бы, что такое очаровательное создание, как ты, будет забивать себе голову политикой.

— Политикой? — отозвалась она эхом. — Я ненавижу его не из-за политических взглядов.

В нем вспыхнул новый интерес к ней. При этом что-то беспокойное шевельнулось внутри, но он не придал значения.

— Ненавидишь Лэрамита? Почему?

— Слишком личное. Моя сестра. Он не женился на ней, и она утопилась.

Взгляд ее задумчиво опустился на стол. Потом вновь поднялся, и глаза их встретились.

— Если его приговорят к расстрелу, это ты будешь все организовывать?

Он неприятно поежился.

— Наверное. Здесь, в столице, я отвечаю за все казни. Он вопрошающе посмотрел на нее. — А ты хорошо его знаешь?

— Очень хорошо. Мы были близки.

Взгляд его мрачнел, пока она говорила.

— Значит, вы были близки. Это было до того, как ты узнала о сестре?

— Нет. Наша дружба была потом. Когда я уже поклялась увидеть его мертвым.

— Но… но почему?

— Только так можно было донести на него. Только так был шанс разузнать что-нибудь о нем, чтобы выдать. Чтобы, когда он будет умирать, узнал, кто предал его.

— И он знает, что ты намерена делать?

Она расхохоталась. Смех прозвучал неестественно резко и с несвойственными ей металлическими нотками.

— Он все еще думает, что я без ума от него, — сказала она, обрывая смех. — Он все еще надеется на чудо: что его оправдают и я выйду за него замуж.

Она опять засмеялась.

— О, для меня будет наслаждением завтрашний суд.

«Неужели ты действительно так ненавидишь его? — вихрем пронеслось в сознании у капитана. — Не хотелось бы, чтобы меня так же ненавидели». Он уставился на нее, как будто издалека видя ее шевелящиеся губы, неспособный больше ничего воспринимать. Она смеялась, низко и гортанно, с той первобытной резкостью и жестокостью, от которой черты ее лица грубели. Но тут улыбка стала вдруг заманчивой и многообещающей.

— Ну хватит от этом, — оборвала она свой смех. — Есть вещи, которые приятней обсуждать, не так ли, querido?

Querido, вспыхнуло в сознании, дорогой. Впервые прозвучало подобное. Сердце его учащенно забилось.

Она осмотрелась со скучающим выражением.

— Мне больше не хочется здесь оставаться. Так много шума и громких разговоров, и музыка такая нудная. — Глаза ласкали его лицо, а голос стал томным. — Ты не знаешь, куда еще можно сходить? И где мы сможем побыть одни?

На следующее утро, когда он встал и пошел принять душ, его губы не переставали повторять ее имя.

У него было отличное настроение, пока на глаза не попалась свежая газета с заголовком, что сегодня состоится суд над обвиненным в предательстве и подстрекательствах к мятежу Реймоном Лэрамитом. Ему почудилось, будто легкий озноб ледяными колючками пробежал по спине. От неприятного ощущения его передернуло. Она ненавидит Лэрамита. Ее не волнует, что именно ему предстоит казнить его. Все же интересно, она ли предала Лэрамита.

В вечерней газете напечатали дополнительные подробности. На первой странице была ее огромная фотография: лицо, перекошенное яростной ненавистью до такой степени, что ее едва можно было узнать, рука с вытянутым указательным пальцем, удлиненными утолщенным слишком близко стоявшей камерой, молчаливо-торжественно символизирующим крайнюю степень отвращения. Эта фотография взволновала его. Из кратких биографических данных бросалось в глаза ее благородное происхождение, но ее поведение в суде никак не вязалось с полученным изысканным воспитанием. Потом капитан вспомнил, какими непростыми были два последние года в республике и что наверняка она была очевидцем многих мерзостей. Теперь вот ее тесная связь с Лэрамитом и позже донос на него. Даже газеты отметили этот факт. Она обвиняла его в связях с опальным ныне диктатором, находящимся в изгнании, и в заговоре с ним с целью свергнуть Томазино.

Надо быть поосторожней с ней в будущем, решил капитан. Встретиться еще несколько раз и завязать. Не хотелось, чтобы она начала так же ненавидеть его.

Но позже ему стало смешно от подобных страхов. Он — капитан армии Томазино де ла Луса. Ничто не угрожает ему; он в безопасности. Но, с другой стороны, был же Лэрамит наперстником Томазино. Да, но не стоило критиковать вождя за безынициативность и неспособность поднять экономику.

Он, капитан, совсем не то. Он никогда не углублялся в политику и не высказывал к этому желания. Он присоединился к Томазино как солдат и останется им.

В этот вечер начальник тюрьмы сообщил, что на ночь не на- мечено ни одного расстрела. Было двое заключенных, приговоренных к смертной казни за совершенные злодейства, но с ними решили подождать до следующего раза, когда, как предполагалось, вместе с ними пойдет на расстрел Лэрамит. Высший суд завтра будет пересматривать смертный приговор Лэрамита, но не ожидалось его отмены, учитывая публичное заявление Томазино, провозгласившего Лэрамита виновным и заслуживающим только смерти.

— Так что можешь развлечься сегодня ночью, капитан, — подмигнул ему начальник тюрьмы. — Завтра отработаешь.

Он вернулся в отель, надел чистую форму и пошел раньше обычного во «Флор де Оро» на Авенидо Насьональ.

В этот вечер она была угрюма и большую часть времени отмалчивалась. Глаза ее непрерывно изучали его из-под прикрывающей их темной вуали. После продолжительного молчания она спросила:

— Есть шанс, что Лэрамит сбежит?

— Ни одного. Тюрьма хорошо охраняется. Еще никому не удался побег с тех пор, как мы здесь. — Он внимательно вгляделся в нее, сощурив глаза. — Ты боишься? — Губы его при этом помимо воли изогнулись в слабую улыбку.

— Боюсь? С какой стати?

— Ну, все-таки ты предала его. Если он сбежит, неужели не захочет отомстить тебе?

Ее рука вцепилась ему в запястье, и ногти до боли впились в самую мякоть.

— Но ты сказал, что это практически невозможно.

— Да, это так. Я только подразнил тебя, querida.

Он взял ее за руку. Ногти все еще продолжали впиваться в кожу.

— Пойдем ко мне.

— Прежде, чем мы пойдем, — проговорила она медленно, — ты должен обещать мне кое-что.

Он вдруг ощутил смутное беспокойство. Но тут же усмехнулся над своими глупыми страхами. Что она ему может сделать? Выдать его? Политические страсти всегда оставляли его равнодушным, им не было произнесено ни одного слова против Томазино, его преданность вождю была даже больше, чем у коренных жителей. Что она, в самом деле, могла ему сделать?

— Так что же тебе нужно?

— Чтобы меня пустили увидеть, как будет умирать Лэрамит.

Услышанное так поразило его, что на миг пропал дар речи, и это его разозлило. Ему пришло на ум, что именно эта ее непредсказуемость так возбуждала его. Но временами хотелось, чтобы она стала чуточку поглупей и попроще.

— Это слишком против правил. Казнь должна проводиться закрыто. Когда мы только начинали расстреливать военных преступников. и люди могли смотреть, за рубежом газеты подняли такую шумиху… Ну, ты понимаешь — фотографии и разные описания. Поэтому Томазино приказал, чтобы в дальнейшем казнь была закрытой. Мне жаль, но дело обстоит именно так.

Она отдернула руку.

— Хорошо, — она встала. — Мне нужно идти. Пока.

Он потянулся и схватил ее за руку. Страх потерять ее болью отозвался в сердце.

— Пока? Неужели ты забыла, что хотела пойти ко мне?

Она взглянула на него сверху холодно и отчужденно.

— Я думала, что ты любишь меня. Наверное, я ошиблась, ты не хочешь сделать мне даже маленького одолжения.

— Мария Альба, — умоляюще произнес он.

— Не произноси моего имени, — выпалила она со злобой. Не называй меня по имени. Пока.

— Ну пожалуйста, — повторил он, продолжая удерживать ее за руку. — Не сердись на меня. Пожалуйста, Мария. Я все сделаю для тебя. Но это очень трудно: слишком против правил.

Она снова попыталась высвободить руку.

— Нет, подожди. Я посмотрю, что можно придумать.

Ее попытки ослабли. Она уставилась на него холодным оценивающим взглядом.

— Этого мало. Я должна знать наверняка, увижу ли я, как он умрет.

Он глубоко вздохнул. Вздох прозвучал, как едва слышимый прерывистый стон.

— Ладно. Я сделаю, что ты просишь. Ты увидишь, как он умрет.

«Я не понимаю, что это, — билось у него в голове, — со мной никогда не случалось подобного». Он разволновался и очень нервничал. Обрывки мыслей превратились в почти реальное ощущение, как будто в темноте тюремного двора затаились какие-то угрожающе-непонятные призраки, может быть, тени расстрелянных им людей, и вот-вот набросятся на него. Он попытался ободрить себя мыслью, что ничего не случится. Днем он предупредил Марию Альбу, чтобы она ждала его около дороги, ведущей к холму. Когда все закончится, он заставит комендантский взвод держать язык за зубами. Он их капитан, и они должны бояться его.

Размышления о тех, кому предстояло сегодня расстреливать, заставили его посмотреть на них, слоняющихся возле джипа и ожидающих, пока надзиратель выведет обреченных на расстрел. Единственным, кого узнал, капитан, был Гомес. Все остальные ехали с ним впервые. В последнее время состав команды часто менялся. Неистовый пыл, которым сопровождалось свержение диктатора, пошел на убыль; у солдат пропадало желание служить в спецкоманде, занимающейся расстрелами заключенных. Не произошло ли с ним, капитаном, то же самое этой ночью? Может, он уже пресытился? Не пропало ли у него желание стоять во главе конвейера смерти? Он мысленно выругался и сказал себе, что это не так.

Это она так повлияла на него и заставила разнервничаться. И не потому, что его пугали последствия нарушения приказа Томазино. В конце концов, она, как многие другие, и раньше видела расстрелы. Нет, было что-то еще, чувство ужаса и отвращения из-за ее настойчивого непонятного желания видеть, как умрет Лэрамит. Не думал я, что она может так сильно ненавидеть, — подумалось ему. Он покачал головой и решил, что порвет с ней раньше, чем планировал.

У него вырвался вздох облегчения! Когда надзиратель с охраной привели заключенных, капитан жестом приказал им зайти в автобус. Сегодня было трое. Двое, обвинявшихся в мародерстве, не смотрели в его сторону. Только Лэрамит задержал на нем тяжелый, пронизывающий до самой души взгляд прежде, чем зайти в автобус. Капитан отдал распоряжение спецкоманде ехать не с ним, а в автобусе с заключенными. Чтобы лучше обеспечить охрану, пояснил он. А сам поедет за ними в джипе. Гомес, единственный оставшийся из прежнего состава, не выказал никакого удивления. Он отсалютовал и сел за руль автобуса. Капитан забрался в джип и дал сигнал трогаться.

Она ждала, спрятавшись в кустах, тянувшихся вдоль дороги, и как только, услышав шум моторов, вышла из-под их укрытия, капитан притормозил джип, в который она запрыгнула, не дожидаясь полной остановки. В глаза ему бросилось, что на ней была мужская одежда, повседневное солдатское хаки, официальная форма армии Томазино. Его лишь слегка удивило, откуда ей удалось откопать форму. Впрочем, она могла служить, раньше в гвардейских частях армии Томазино, где было много местных женщин. Во всяком случае, такая одежда маскировала ее, и капитан был признателен за это.

Она нарушила молчание только однажды, наклонившись к нему и хрипло шепча:

— Я хочу, чтобы он наконец умер.

— Я уже обещал тебе это, — раздалось в ответ.

Ему представилось ее торжество при виде покрывающегося испариной лица Лэрамита в последние минуты жизни, пока двое других будут корчиться перед ним в предсмертных муках.

Чем ближе она становилась ему, тем больше бросалась в глаза жестокость, составляющая ее неотъемлемую часть. Его слегка передернуло. Ну все, только эта ночь, и больше у них не будет ничего общего. Им овладело раскаяние, что пришлось зайти так далеко в их отношениях.

Они были уже перед холмом. Пронзительно завизжали тормоза останавливающегося автобуса. Пятеро из спецкоманды вышли наружу, а один остался охранять заключенных. Капитан тоже вылез из джипа и встал на ноги, казавшиеся от долгой тряски в автомобиле ватными и по-старчески подгибающимися. Гомес взял из его протянутой руки приказ, по которому заключенные должны быть расстреляны.

Мария Альба оставалась в джипе. Если кто-нибудь из команды и удивился ее присутствию, то не обнаружил своих чувств. «Высокая дисциплина», — скривился про себя капитан. Первый заключенный ступил на землю на непослушных ногах. Капитан взял его под руку и повел к изрытой пулями стене, ярко освещенной прожектором. На полпути ноги у заключенного выпрямились, и он отбросил руку капитана.

После формальностей — отказа завязать глаза, закуривания последней сигареты — капитан отошел к выстроившейся шеренгой команде, оставаясь некоторое время спиной к заключенному, даря ему несколько лишних затяжек, потом обернулся и скомандовал:

— Atencion! Listo! Apunten! Tiren!

Второй так же подошел к стене, не нуждаясь, чтобы его вели, и еще отказался от сигареты. Когда с ним было покончено, капитан обернулся в сторону автобуса с сидевшим там Лэрамитом и увидел Марию Альбу у двери, готовую зайти внутрь. Она поманила его кивком головы.

Он подошел, чувствуя неприятный холодок в теле. Ему непонятен был этот внезапный приступ беспокойства и тревоги. Слишком много расстрелов, мелькнуло в сознании. Лучше бы сейчас отправиться куда-нибудь на некоторое время, может быть, даже съездить домой, в Штаты. И у него защемило внутри от нестерпимого желания очутиться снова на родине; он выругался, сердясь на свою слабость.

В автобусе Мария Альба сказала капитану:

— Я хочу поговорить с тобой наедине.

Кивком головы он отпустил охрану, которая тут же высыпала наружу. Лэрамит сидел на заднем сиденье, наблюдая за капитаном с легкой ухмылкой, немедленно исчезнувшей, как только тот взглянул на него. Снова что-то тревожное шевельнулось внутри у капитана, когда ему вспомнились точно такие же ухмылки Гомеса и Марии Альбы. Когда его взгляд обратился на поиски Марии Альбы, то внезапно остановился на пистолете в ее руках, дулом направленном в его сторону.

Пораженный, он стоял в безмолвном шоке. И какое-то шестое чувство подсказало ему, что никогда больше она не будет удивлять его, потому что такой шанс вряд ли представится. Лэрамит неторопливо встал, подошел и вынул у него из кобуры пистолет.

— Мне понравилась твоя форма, капитан, — сказал он. — Не позволишь ли пощеголять в ней? Только поживее.

К капитану понемногу возвращался дар речи. Он с болью и яростью посмотрел на Марию Альбу. Она прочитала в его глазах немой вопрос, и ее губы растянулись в тонкой ухмылке:

— Извини, но другого способа вытащить из тюрьмы Реймона не было.

Капитан наконец заговорил:

— Ты это все просчитала заранее? — Голос стал таким хриплым, что он сам едва узнал его.

Она кивнула.

— А твоя сестра? Ты простила ему?

— У меня никогда не было сестры.

— Так это все вранье? Даже то, что ты любила меня?

Ее зубы обнажились в улыбке.

— Точно такое же, как и слова о твоей любви. Что мне еще оставалось говорить? Мне пришлось предать его, чтобы казалось, будто я против него. И мне пришлось притворяться, будто я ненавижу его, чтобы ты взял меня сюда. — Она опять рассмеялась, тихо и невесело. — Сюда, на его расстрел.

— А теперь поторопись, капитан, — подал голос Лэрамит. Я не буду просить дважды.

«Ну, нет, они все равно не смогут убежать», — подумал капитан, снимая униформу и натягивая на себя одежду Лэрамита. Она подошла ему. «Я понял, на что они надеются, но они упустили из виду, что это мои солдаты. Я их капитан. Они послушаются меня, а не их. О’кэй, пусть позабавятся. Последним смеяться буду я».

Лэрамит ткнул пистолетом ему в спину, и они вышли из автобуса.

— К стенке, — прорычал Лэрамит. — На самый свет.

Его сердце бешено заколотилось. Пришлось проглотить паническое желание закричать. Нужно было выждать, чтобы Лэрамит хоть немного отошел и убрал пистолет от тела. Пусть только отойдет, и он покажет, кто здесь командует.

— У нас нет времени на завязывание глаз и последнюю сигарету, — сказал Лэрамит, отходя и держа под прицелом стоявшего под ярким электрическим светом капитана. — Мне очень жаль.

— Сержант, — взорвался диким воплем капитан, — Гомес, стреляй в предателя. Ты же знаешь его. Это Лэрамит. Ты не узнаешь его? Гомес. Почему ты ничего не делаешь. До тебя что, не доходит, что здесь творится? Уложи его на месте, Гомес!

Но Гомес лишь ухмылялся в ответ на дикие вопли той самой ухмылкой, которая бросилась в глаза капитану во дворе тюрьмы две ночи тому назад.

На лицах остальных тоже были заметны ухмылки. Они также участвовали в заговоре. Каким-то образом основной состав спецкоманды был подменен людьми Лэрамита. Этим вполне объяснилось и отсутствие Риверы и… Капитан украдкой бросил взгляд на Марию Альбу, и непроизвольно в мозгу у него отметился ее неподдельный интерес к происходящему. Но ни она, ни Лэрамит больше не улыбались.

В ушах капитана прозвучали знакомые до боли в висках отрывистые резкие команды, только на этот раз произносивший их голос был чужой, ниже и более хриплый, чем его. Голос Лэрамита, кричавшего:

— Atencion! Usto! Apunten! Tiren!


(Перевод М.Ларюнина)

Гарднер Дозойс ТАМ, ГДЕ НЕ СВЕТИТ СОЛНЦЕ

Робинсон, гонимый вперед только отчаянием, почти два дня ехал через Пенсильванию, а потом — через дымящиеся пустоши Нью-Джерси. Усталость свалила его в умирающем прибрежном городке, полном рассыпающихся деревянных зданий с прикрытыми ставнями, из-за которых выглядывали бледные, испуганные лица. Он медленно ехал пустыми улицами, по которым порывы морского ветра гнали волны обрывков газет и пустых грязных коробок от леденцов. На краю города он наткнулся на заброшенную заправочную станцию и, старательно закрыв окна и двери, лег, глядя на отражающийся от ржавого насоса свет луны и сжимая в руке монтировку. Ему снились акулы с ногами, и он даже ударился головой, вырвавшись из сна. Они пытались достать до его челюстей. Потом он долго и недоуменно моргал внутри душного, пропахшего потом автомобиля, вслушиваясь в окружающую темноту.

Вместе с бледным, бесцветным рассветом до городка добралась волна беженцев и потащила его с собой. Целый день он ехал по берегу беспокойного моря, серого и маслянистого, словно изорванная серая тряпка; один за другим оставлял за собой перепуганные, спрятавшиеся за жалюзи городки вместе с их облезлыми рекламами и заколоченными досками витринами магазинов.

Был уже поздний вечер, и только теперь до него стала доходить суть происшедшего, он начинал понимать и чувствовать все своим нутром, как будто действительность раз за разом полосовала его желудок ударами мясницкого ножа. Второразрядное шоссе, которым он ехал, сузилось, поднялось по склону, и Робинсон притормозил, чтобы повернуть, болезненно скривившись, когда заскрежетала коробка передач. Шоссе распрямилось, и он снова нажал на газ, вызвав стонущий ответ двигателя. «Сколько еще выдержит эта развалина? — тупо подумал он. — На сколько хватит мне бензина? Сколько еще миль?» И вновь, как обернутый мягким войлоком кузнечный молот, его настигла усталость, отрезав даже от болезненной действительности.

Перед собой он увидел стоящую по его сторону дороги разбитую машину, поэтому перебрался на другую полосу, чтобы разминуться с ней. На выезде из Филадельфии автострада была забита сигналящей и бесцельно суетящейся массой машин, но Робинсон хорошо знал все объезды, поэтому сумел опередить эту орду. Сейчас шоссе были почти пусты. Разумные люди сидели там, куда им удалось добраться.

Он поравнялся с разбитой машиной, потом миновал ее. Это был легкий пикап, перевернутый набок и частично сгоревший. На мостовой, точно на белой линии, делящей ее на две части, лежал лицом вниз человек. Если бы не светлые пятна лица и рук, его можно было принять за брошенный тюк тряпок. На старом асфальте виднелись кровавые пятна. Робинсон взял еще левее, чтобы не наехать на труп, выскочил на обочину, так что машину слегка занесло, но снова выпрямился. Вернувшись на свою полосу, он вновь поехал быстрее. Пикап и мертвый человек остались позади; какое-то время он видел их в зеркальце, освещенных задними огнями, потом все поглотила тьма.

Через несколько миль Робинсон начал дремать за рулем: он кивал, на мгновение отключался, потом снова приходил в себя. Выругавшись и всей силой воли стараясь не закрывать глаза, он чуть опустил стекло. В щели завыл ветер. Воздух был душный, насыщенный дымом и химическими испарениями, непременными составляющими промышленного кошмара, удушающего горные районы Нью-Джерси.

Робинсон машинально потянулся к радио, включил его и принялся крутить ручку, ища в этом невидимом мире кого-то, кто составил бы ему компанию. Ответом был только шум. Бездействовали уже почти все станции Филадельфии и Питсбурга; им там изрядно досталось. Последняя станция из Чикаго замолчала перед рассветом, вскоре после сообщения о боях в районе студии. Какое-то время говорили об «отрядах бунтовщиков», но, вероятно, кто-то решил, что это плохо влияет на общественное мнение, и вернулись к «зачинщикам» и «группам анархистов».

Ненадолго он поймал мощную станцию из Бостона, передающую успокоительное выступление какого-то чиновника, но вскоре ее место занял все более сильный шум, а потом отчаянный крик о помощи анонимного радиолюбителя из Филадельфии. Небольшие, локальные станции уже вообще не действовали. Телевидение, видимо, тоже, но именно это его вовсе не тревожило. Уже несколько месяцев он не видел передач, поскольку даже в Харрисбурге, за много дней до окончательного взрыва, из программ исчезли всякие новости, а их место заняли комедии и мюзиклы двадцатых годов. (Легкие фигуры, танцующие в длинных платьях на крышках фортепиано, такие же нереальные, как делириум тременс в мерцающем белом свете телевизионных глаз, а к ним еще музыка и записанный смех, заполняющие комнату, словно трели искусственных птиц. За окнами время от времени слышны были выстрелы…)

Наконец он поймал станцию с классический музыкой, в основном, Моцартом и Штраусом.

Робинсон вел машину с уверенностью автомата, слушая какой-то фрагмент Дворжака, втиснувшийся между Гайдном и «На прекрасном голубом Дунае». Захваченный музыкой усыпленный монотонным скольжением асфальта под колеса, он почти забыл…

На горизонте появилась маленькая красная звездочка.

Довольно долго Робинсон равнодушно вглядывался в нее, пока не заметил, что она становится все больше; он неуверенно заморгал, а потом до него дошло, что это такое, и в желудка разверзлась бездонная пропасть.

Он тихо выругался. Заскрежетали шестерни, машина завиляла и пошла тише. Водитель нажал на тормоза, чтобы еще уменьшить скорость. Прямо под красной звездой вспыхнул прожектор, превратив ночь в день и совершенно ослепив его. Он буркнул какое-то проклятие, чувствуя, как сжимается желудок и напрягаются от страха мышцы бедер.

Заглушив двигатель, он ждал, пока машина остановится сама. Свет прожектора все время следовал за ним, не сходя с ветрового стекла. Робинсон пытался разглядеть что-нибудь в ослепительном свете, но глаза наполнились слезами, и круг света расцвел Звездой Давида. Робинсон скривился и стал смотреть вниз, стараясь вернуть глазам способность видеть и боясь поднять к ним руку. Наконец машина остановилась.

Он сидел неподвижно, сжимая руками руль и слушая шипение и потрескивание остывающего двигателя. Спереди донесся звук захлопнувшейся двери, какой-то приказ, которого он не понял, короткий ответ. Робинсон искоса поглядывал по сторонам, чтобы разглядеть что-нибудь, кроме диска миниатюрной Новой, которой был для него прожектор. Под чьими-то ногами заскрипел гравий. Кто-то подошел к машине — размазанная фигура перед капотом, неправильное пятно, только похожее на человека. Что-то сверкнуло в размытой руке, и Робинсон почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Он сидел без малейшего движения, продолжая моргать…

Размазанная фигура кашлянула и повернулась к прожектору, почти совершенно утратив форму. «Порядок!» — крикнула она размазанным голосом. Что-то щелкнуло, и свет прожектора ослаб до одной четверти яркости, превратившись в большой оранжевый глаз. Мир, еще испещренный танцующими бледно-голубыми пятнами, вновь обрел детали и цвета. Размазанная фигура превратилась в пожилого сержанта полиции, коренастого, небритого и седого. В руках он держал крупнокалиберную двустволку; отражающиеся от оксидированной черноты ствола точки света, казалось, легонько мерцают. Отверстия стволов были нацелены Робинсону в горло.

Не поворачивая головы, он рискнул посмотреть вбок. Красная звезда оказалась медленно пульсирующим фонарем на крыше стоящей поперек дороги большой патрульной машины. Гораздо более молодой, нежели сержант, полицейский (настолько молокосос, что даже еще старался — подумать только — до блеска начищать ботинки) стоял у прожектора, вмонтированного в место, где ветровое стекло соединялось с капотом. Он пытался выглядеть воинственно и грозно, но огромный служебный револьвер, который он сжимал в руке, совершенно ему не подходил.

На другой стороне дороги что-то шевельнулось. Робинсон краем глаза взглянул туда и закусил губу. На травянистом, поднимающемся сразу за обочиной откосе стоял грязный джип с надписью: MARC на дверях. В нем сидели три человека. Пока он их разглядывал, высокий мужчина, сидящий справа, что-то сказал водителю, после чего вылез и вместе с небольшой лавиной грязи и камней съехал на пятках с откоса. Водитель со скучающим выражением лица сунул руки в карманы полевой куртки. Третий человек — капрал в измазанной грязью форме — сидел на заднем сидении за пулеметом калибра 50. Небрежно поигрывая спуском, он усмехнулся Робинсону.

Высокий мужчина медленно вышел из тени откоса, миновал нервного молокососа, не обратив на него ни малейшего внимания, и вошел в круг света прожектора. По мере приближения к машине Робинсона он превращался из высокой тени в лейтенанта в сверкающей непромокаемой куртке с откинутым капюшоном. На пришитой к рукаву кожаной полоске виднелась красная надпись: MOVEMENT AND REGIONAL CONTROL.[6] Лейтенант держал под мышкой автомат.

Когда офицер поравнялся с капотом полицейской машины, сержант повернулся к нему. Стволы двустволки по-прежнему были направлены в грудь Робинсона.

— Похоже, все в порядке, — сказал он.

Лейтенант кашлянул, прошел мимо него и подошел к машине со стороны водителя. Секунду он смотрел на Рсэбинсона, потом переложил автомат на сгиб правой руки, а левой стукнул в окно.

Робинсон опустил стекло. Светло-голубые глаза лейтенанта, похожие на окна, за которыми не было ничего, кроме пустоты, смотрели на него. Робинсон глянул на дуло, потом вновь поднял взгляд на узкие, стиснутые, бескровные губы лейтенанта. Он чувствовал, как что-то шевелится в его желудке, как поднимаются волосы на руках и ногах, болезненно стираясь об одежду.

— Пожалуйста, документы, — сказал лейтенант резким, уверенным голосом.

Медленно, очень медленно Робинсон полез рукой под полу своей потрепанной спортивной куртки, так же медленно вытащил их и вручил лейтенанту удостоверение личности и разрешение на выезд. Тот взял документы, отступил на шаг и начал просматривать, все время держа Робинсона на мушке.

Робинсон коснулся сухим языком губ и попытался проглотить слюну. Безрезультатно. Он перевел взгляд с холодно изучающих его глаз лейтенанта на усталую гримасу сержанта, на нервного молокососа, на равнодушное лицо водителя, наконец на прячущиеся в тени капюшона глаза капрала, сидящего за пулеметом. Все смотрели на него. Он был центром вселенной. Пульсирующий свет бросал длинные спутанные тени на окружающие кусты, убегающие куда-то далеко и мгновенно возвращающиеся. Тучи над южным горизонтом освещало красное зарево — это горел Ньюарк.

Лейтенант нахмурился, пытаясь свободной рукой разделить слипшиеся листики разрешения на выезд. Он буркнул что-то себе под нос, оперся ногой о крыло машины Робинсона, положил автомат на колено и зубами перевернул упрямый листок. Робинсон заметил неодобрительный взгляд; которым молокосос скинул грязный ботинок лейтенанта и, забыв о направленных на него стволах, вдруг засмеялся. Впрочем, он тут же подавил истерический смех, заполнивший его грудь, подобно сухим сморщенным листьям. Лейтенант снял ногу с крыла и выпрямился. Ботинок издал какой-то сухой, сосущий звук, оставив на корпусе грязный след. «Сукин ты сын», — подумал Робинсон, чувствуя, как его переполняет ярость.

Защебетала ночная птица, подул пронизывающий ветер, сыпя на машины мелкие камушки; угрюмый, металлический ветер, несущий запах сажи и покинутых железнодорожных вокзалов. Он пошевелил листки разрешения, причесал мех капюшона курки лейтенанта, безуспешно попытался взъерошить его коротко стриженные волосы. Лейтенант, придерживая большим пальцем листочки, вчитывался в документы. «Сукин ты сын! — орал про себя Робинсон, захлебываясь страхом и яростью. — Садист чертов!» Молчание давило уже, словно камень. Мигающая лампа бросала свои красные тени на лицо лейтенанта, превращая его глаза в мелкие лужицы крови, и тут же осушала их, превращая его щеки в зияющие глазницы черепа, чтобы через мгновение вновь заполнить их плотью. Он листал страницы, как машина, не выказывая никаких чувств.

Наконец с треском захлопнул разрешение. Робинсон подскочил за рулем. Долгую страшную минуту лейтенант смотрел прямо на него, после чего вернул документы. Робинсон взял их, с трудом удержавшись, чтобы не вырвать бумаги у лейтенанта.

— Почему вы путешествуете? — спокойно спросил лейтенант.

Потекли рваные слова:…самолеты не летают… должен вернуться… жена… Лейтенант слушал равнодушно, потом отвернулся и кивнул молокососу.

Тот торопливо подошел, проверил сиденье и багажник. Робинсон слышал, как он движется и сопит, раскачивая машину. Он смотрел прямо перед собой, не говоря ни слова. Офицер тоже молчал, держа в руке автомат, а сержант беспокойно вертелся.

— Ничего нет, сэр, — доложил молокосос, вылезая наружу. Лейтенант кивнул, и парень, не мешкая, вернулся к патрульной машине.

— Похоже, все в порядке, господин лейтенант, — сказал сержант, нетерпеливо переступая с одной ноги на другую. Он выглядел усталым; под кожей не седеющем виске пульсировала сеть голубых жилок. Лейтенант на мгновение задумался, затем неохотно кивнул.

— Ага, — медленно сказал он и тут же оживился, обратившись к Робинсону с чем-то, что должно было изображать улыбку: — Хорошо, вы можете ехать.

Сзади, из-за близкого горизонта показалась очередная пара фар. Улыбка лейтенанта исчезла.

— Хорошо, — произнес он, — вы остаетесь. Прошу ничего не делать. Сержант, присмотрите за ним.

Он повернулся и отошел к патрульной машине. Приближающиеся огни выросли, и видно было, как они подскакивают на неровностях дороги. Робинсон услышат отданную лейтенантом команду, и прожектор вновь вспыхнул в полную силу. На сей раз он светил не на него, поэтому Робинсон видел, как почти материальный столб света пробился сквозь ночь и настиг машину, пришпилив ее, словно пойманную бабочку.

Это был большой фольксваген-микроавтобус. В круге света прожектора он выглядел каким-то зернистым и нереальным, словно слишком контрастная фотография.

Микроавтобус притормозил и остановился у откоса по другую сторону дороги. Робинсон видел две фигуры на переднем сиденье, закрывшиеся руками от ослепительного света. Подошел лейтенант, вгляделся в них с расстояния в несколько футов и махнул рукой. Прожектор потускнел до четверти полной яркости.

В оранжевом рассеченном свете Робинсон едва различал пассажиров микроавтобуса: высокого худого мужчину в черном свитере и молодую женщину нордического типа с лежащими на плечах светлыми волосами, одетую в оранжевую рубашку. Лейтенант подошел и постучал в окно водителя Робинсон видел, как, едва приоткрываясь, движутся его губы. Худощавый мужчина бесстрастно вынул документы, и лейтенант принялся проверять их, просматривая страницу за страницей.

Робинсон нетерпеливо шевельнулся. Он чувствовал, как постепенно по всему его телу высыхает пот, хотя одежда еще липла к телу.

Лейтенант кивнул молокососу, а сам отступил на несколько шагов, так что стоял теперь перед капотом. Молокосос подошел к задней части машины и начал открывать боковую, скользящую дверь. Робинсон заметил, что худощавый мужчина нервно облизал языком губы. Женщина спокойно смотрела прямо перед собой. Водитель что-то сказал лейтенанту, молокосос отодвинул дверь и начал забираться внутрь…

Что-то шевельнулось между вторым рядом сидений и закрытой задней дверью; в сторону отлетело толстое армейское одеяло, кто-то вскочил на колени, начал вставать. Робинсон мельком заметил темную кожу, необычайно белые на ее фоне глаза, в ужасе раздувавшиеся ноздри. Молокосос от удивления открыл рот, потом метнулся назад, размахивая револьвером. Лицо водителя исказила жуткая гримаса — открытые губы, набухшие вены, оскаленные зубы.

Он попытался включить скорость. Темноту прошил поток огня, автомат в руках лейтенанта загрохотал, яростно дергаясь. С лицом, не выражающим абсолютно ничего, офицер водил им влево и вправо. Ветровое стекло микроавтобуса разлетелось на тысячи осколков, мужчина и женщина подскочили, их тела задергались в гротескном танце. Лейтенант не прекращал огня. Наконец мужчина подался вперед, все ниже и ниже, с лицом, искаженным предсмертной гримасой, и вот уже тело его навалилось на руль. Женщину пули швырнули на боковую дверь, та открылась, и она выпала наружу; волосы ее рассыпались, одна рука где-то за головой, широко расставленные пальцы тянулись за чем-то. Она ударилась об асфальт и лежала, наполовину выпав из машины. Длинные пальцы еще раз вздрогнули, сжались, потом раскрылись.

Темнокожая фигура отчаянно рванула заднюю дверь, открыла ее, выбралась наружу и попыталась добраться до откоса, чтобы скрыться в темноте. Сверху загремел пулемет, и очередь разнесла крышу микроавтобуса. Металл стонал и дымился. Черного достало в момент, когда он готовился прыгнуть, с одной ногой уже в воздухе. Крупнокалиберные пули ударили с огромной силой, разорвав его почти пополам, швырнули безвольное тело на шесть или семь футов дальше. Пулемет гремел не умолкая, с дороги взлетали вверх миниатюрные гейзеры асфальта. Молокосос, крича в каком-то нечеловеческом возбуждении, палил из револьвера в неподвижную фигуру.

Лейтенант сделал рукой знак, к все стихло. Никто не шевелился. Эхо уносилось все дальше. Из дула автомата лейтенанта лениво поднималась струйка дыма. В неправдоподобной тишине слышны были только чьи-то рыдания. Только через какое-то время Робинсон понял, что это его голос; он стиснул зубы и напряг мышцы живота, чтобы не вырвало. Пальцы, сжимающие руль, болели, но он не мог их разжать. Ветер холодил залитое потом тело.

Лейтенант подошел к дверце водителя, открыл ее, схватил мертвого мужчину за волосы и рванул его голову вверх. Худощавое лицо было расслабленным, гладким, полным почти аскетического покоя. Офицер убрал руку, и окровавленная голова снова упала на руль.

Он неторопливо обошел микроавтобус со стороны капота и долю секунды смотрел на женщину. Она лежала наполовину на дороге, лицом вверх, с рукой, закинутой за голову. Широко открытые глаза продолжали смотреть вперед. Лицо ее было не тронуто, зато тело от горла до паха было красным, постепенно расширяющимся кошмаром. Лейтенант с лицом, словно высеченным из мрамора, ласково поглаживал ствол своего автомата. Резкий ветер дергал платье женщины, обвивая его вокруг ее талии. Лейтенант пожал плечами и зашел за микроавтобус. Там он тронул ногой лежавшего почти на центральной линии негра, после чего отвернулся и быстрыми шагами направился к патрульной машине. На откосе капрал принялся перезаряжать дымящийся пулемет. Водитель снова задремал.

Молокосос все еще стоял возле микроавтобуса, и на лице его не было даже следа недавнего возбуждения. С пепельно-серым болезненным лицом смотрел он на голубой дымок, поднимающийся из ствола его револьвера, на свои сверкающие ботинки, на медленно засыхающую кровь. Мерцающий свет заливал красным мертвые, бледные лица, на долю секунды возвращая им видимость жизни, и тут же снова отбирая ее.

Пожилой сержант, все время сжимавший свою двустволку, повернулся к Робинсону. Казалось, он вдруг постарел еще на двадцать лет.

— Лучше езжай отсюда, сынок, — мягко сказал он. Поправил двустволку, взглянул на изувеченную машину, отвернулся, потом взглянул еще раз. На виске его пульсировали голубые жилы. Медленно покачав головой, он сел в патрульную машину и отвел ее в сторону.

Лейтенант вернулся, когда Робинсон пытался завести двигатель.

— Ну давай, шевели задницей, — сказал он и вогнал в автомат новый магазин.


(Перевод И.Невструева)

Дин Кунц МЫШКА ЗА СТЕНКОЙ СКРЕБЕТСЯ ВСЮ НОЧЬ

Прошло три недели с тех пор, как это случилось; три недели — долгое время. Можно считать, что теперь я воспринимаю случившееся как должное. Можно, только это не так. Что означает: пока я лежу тут, пытаясь вспоминать, некий таинственный тихий голос внутри меня будет крепнуть, переходя в крик. В оглушительный вопль. Тогда они поднимутся, ступая по лестнице, по пыльной и истертой ковровой дорожке. Они быстро пройдут по коридору, переговариваясь так тихо, что я ничего не смогу разобрать из того, что они говорят. Один из них широко распахнет дверь, а второй подойдет к моей постели. Хореография высшего класса. Тот, что остановится у кровати, велит мне замолчать. Я попытаюсь. Я правда попытаюсь. Но этот таинственный голос, который и не мой вовсе (они этого, конечно, не понимают; он думают, что я над ним властен), будет крепнуть, поднимаясь все время выше и выше, пока тот, что у двери, не скажет: «Пожалуй, пора кончать». Интересно, для чего они разговаривают, если им, эмпатам, это вовсе не обязательно? «Пожалуй, пора кончать». А другой скажет: «Господи!» И ударит меня. Он ударит меня открытой ладонью, потом еще и еще, пока у меня не зазвенит в голове. Потом он стащит меня с постели и швырнет о стену и будет бить (теперь уже всерьез), пока я не умолкну. Не думаю, что они очень уж жестокие люди. Просто требуется чертовски много времени, чтобы заставить меня замолчать.

Но я должен думать об этом, разве не так? Я хочу сказать, если и есть какой-то конец воспоминаниям, если я когда-либо приму случившееся, я должен пропускать его через себя снова и снова, пока оно не лишится всех своих красок. Всех красок и острых краев и боли. Возможно, повторение есть мать приятия.

Я повторяю…

Турбошаттлы проходили тогда прямо под моим окном, по одному каждый вечер; завывая, спускались они по улице, и их длинные тяжелые тела пританцовывали на пальцах воздушных струй. Была зима, и снег взлетал вокруг них густыми клубящимися облаками, пока они полностью не исчезали в самими же вызванной метели. Шаттл останавливался перед гостиничной лестницей, как раз напротив первой ступеньки. Вентиляторы выключались, и автобус опускался на прочную резиновую подушку — так же мягко, как опускаются друг на друга снежные хлопья. Моя кровать стоит у самого окна. Я лежал на теплых серых одеялах и наблюдал все это с меланхолической отрешенностью, хотя и несколько возбужденный тем, что должно было последовать в шаттле, пытаясь проникнуть взглядом сквозь его стекла и разглядеть пассажиров в тусклом свете едва горящих плафонов. Большинство из них спало, склонив головы к холодному стеклу, их дыхание затуманивало окна, так что — по большей части — многого разглядеть я не мог.

Через некоторое время передняя дверь шаттла открывалась, и из автобуса выходил водитель, одетый в длинное синее пальто, хлопающее на резком ветру. Он слегка склонялся, преодолевая напор ветра, и торопливо входил в освещенный вестибюль, скрываясь из виду. Однажды, когда меня вдруг сильно одолело любопытство, я решил посмотреть, что ок там делает. Я вышел в холл, крадучись спустился по лестнице (я живу на втором этаже, так что путь был не долог) и выглянул из-за угла. Водитель и Белиас, ночной портье (грузная фигура, пышная шевелюра, маленькие глазки, быстрые руки) стояли у камина, отхлебывая кофе из тяжелых коричневых кружек. Пару раз они рассмеялись, но не произнесли ни слова. Конечно, раз они эмпаты, зачем им говорить. После того, как кофе был допит, Белиас вручил водителю три посылки, сданные в почтовое отделение гостиницы, и водитель ушел. На улице он ускорил шаг, торопясь побыстрее оказаться в тепле и уюте своей кабины. Я вернулся в комнату и остановился у окна, глядя, как шаттл исчезает в белом месиве. Потом, мне кажется, я долго плакал. Как бы там ни было, я никогда больше не ходил глядеть на Белиаса и водителя.

Но я не переставал сигналить пассажирам. Каждую ночь, когда двухчасовой шаттл останавливался, покачиваясь, у ступеней гостиницы, я ставил настольную лампу на подоконник, сдвинув абажур назад. Потом я несколько раз подряд включал и выключал ее. Потом делал паузу, чего-то ожидая. Я не смогу точно сказать, чего я ждал конкретно. Может быть, я думал, что кто-нибудь в автобусе начнет баловаться с ночником, включая и выключая его в ответ. Но никто никогда этого не делал.

Кроме одного раза.

Три недели тому назад.

Слушайте…

Я лежал в постели, дожидаясь двухчасового шаттла. Я поставил лампу на подоконник и подготовил ее. За окном падал снег, сухой снег, что так легко подхватывается ветром, скрипит, ударяясь о стекло, и уносится прочь, словно облако песка. Под рукой у меня была старая рубашка, чтобы протирать окно, если оно слишком запотеет от дыхания. Без одной минуты два шаттл вывернулся на улицу в нескольких кварталах отсюда, почти на границе видимости. Я стоял, плотно прижавшись к стеклу (у меня даже лоб занемел от холода), вот почему я увидел автобус так далеко. Сперва это были лишь два тускло светящихся круга, временами почти полностью пропадающие в мятущемся снеге. Затем, по мере приближения шаттла, огни превратились в яркие, теплые предметы, которые хотелось подержать в руках. Мое сердце, как всегда, гулко колотилось, а пальцы лежали на выключателе.

Сначала все шло, как обычно. Шаттл ткнулся в обочину, вздымая с обеих сторон жалобно визжащий снег. Снег растекся толстым белым ковром, и роторы одновременно встали. Водитель вышел из кабины, оставив спящих пассажиров. Задыхаясь и дрожа, я шесть раз включил и выключил лампу, остановился и стал ждать.

На этот раз обычный порядок нарушился. Кто-то вернул мой сигнал. Желтая вспышка. Вторая. Третья. Всего шесть. Я поспешно протер окно, чтобы увериться, что я не введен в заблуждение отражением далеких уличных фонарей. Я просигналил снова. Теперь стекло было чистым, ничто не заслоняло мне огонек зажигалки, зажегшийся, пропавший, зажегшийся снова.

Кажется, я смеялся. Точно помню, что прижался к стеклу, стараясь разглядеть все получше, потому что именно тогда я смахнул лампу с подоконника. Она подпрыгнула, упав на кровать, скатилась к краю и с грохотом полетела на пол.

Я бросился к ней и увидел, что лампочка разбилась. Сама лампа, похоже, была в целости. Но мне была нужна лампочка. Теперь в любую минуту водитель мог допить свой кофе и вернуться в автобус, оставив меня одного, увозя человека с зажигалкой и оставляя меня наедине с самим собой. Мне была нужна лампочка. Позарез.

Я вспомнил о лампочке в торшере, стоящем в дальнем углу комнаты. Я двинулся туда, запнулся в темноте за стул и упал раньше, чем успел выбросить вперед руки. Ударился я челюстью, сломав зуб. Его осколок впился в губу, которая теперь сильно кровоточила. Больше повреждений вроде бы не было. Я лежал, чувствуя, как пол перекатывается подо мной, словно бочонок на отмели. Наконец я сумел подняться, нашел торшер и попытался вывернуть лампочку.

Мои руки не очень-то слушаются меня. Обе они были в нескольких местах сломаны и срослись не совсем правильно. У меня нет трех пальцев, что тоже не очень-то помогает делу. А большой палец правой руки совершенно ничего не чувствует, хотя на него можно положиться, когда что-то берешь. Я был музыкантом. Вот почему поработали только над моими руками. Что ж, с некоторыми Недоразвитыми обошлись гораздо хуже.

Я возился с лампочкой, но она все время выскальзывала из рук. Я проклял ее, попытался подобраться с другой стороны и запнулся за торшер, потянув его за собой.

Что ж, вы знаете, как это бывает. Приходит человек с устройствами для эмпатии, чтобы сделать ваш мозг лучше, и вы с радостью соглашаетесь вставить такую штучку. Ну, в том смысле, что все теперь одна большая семья. Никаких войн. Никакого недопонимания. Одна любовь. Верно? Да, в конечном счете. Великое дело. У кого-то проблемы, все стараются помочь ему, дарят любовь и понимание, так что он может в конце концов прийти к соглашению с собой. И не надо больше слов. Все же кругом эмпаты! И вот вы выходите из операционной, и вокруг никель, и белизна, и кафель, и медсестры в хрустящих халатах, и доктора, пахнущие антисептиком. А потом обнаруживаете, что в вашем случае устройство не сработало. Сперва все напуганы, потому что думают, что такое может случиться со многими. Потом, спустя пять лет и несколько миллиардов простеньких операций, становится ясно, что таких не так уж и много. Недоразвитые. Закрытые для телепатического общения. Всегда хотят говорить, говорить, говорить, когда нужда в разговоре отпала. Поэтому их немедленно объявляют не такими, как все. Не такими. И однажды, когда кто-то из детей или наиболее извращенных взрослых избивает Недоразвитого просто ради забавы, вы присоединяетесь. Она быстро проходит, эта вспышка садизма, и вы пристыжены. Человечество быстро приходит в себя, и вы понимаете, что ваше нападение на Недоразвитого было последним проявлением жестокости, последним актом насилия, свидетельствующим о переходном возрасте. Так что следующим шагом государственного аппарата эмпатов является, в порыве либерализма, куча законов, под сенью которых Недоразвитые теперь в полной безопасности. Так что все лучше некуда, верно? Так что вот вам и хэппи энд, не так ли? Так что забудьте о Недоразвитых. Но постепенно становится ясно, что Недоразвитым нужно нечто большее, чем законы, защищающие от физического насилия. Появляется новый вид насилия, более смертельный, более угрожающий. Это насилие безразличия, насилие выселения в касту, отделенную от остального мира, насилие игнорирования, насилие жизни в одиночку, существования на пенсию, изучения лишь посредством пожелтелых исчерканных страниц старых книг такой затягивающей теплоты человеческого общения, внесенной автором в свои слова. Ищите других Недоразвитых. Непременно ищите. Единственная проблема в том, что их всего пятнадцать сотен на четыре с половиной миллиарда. А когда вы кого-то все-таки находите, то оказывается, что мозг, недостаточно чувствительный для эмпатии, не всегда годится для общения. И наконец вы осознаете, что идти-то некуда. Абсолютно некуда… А люди, которые содержат Недоразвитых, неряхи-управляющие и безмозглые владельцы меблированных комнат, без зазрения совести поколачивают их, чтобы вели себя тихо, потому что Недоразвитых на самом деле нет, верно? Они фактически и не люди вовсе, верно? Больше не существует скотства таких-то и таких-то пыток, только лишь скучноватая, но необходимая задача поддержания дисциплины.

Я лежал на полу, держа торшер, повторяя: «Господи Иисусе, не дай лампочке оказаться разбитой; господи Иисусе, не дай лампочке оказаться разбитой». Раз за разом, пока не осознал, насколько суеверно это звучит. Меня начала бить дрожь, и я почувствовал, что меня вот-вот вырвет. Но я взял себя в руки и ощупал торшер. Лампочка была целой. Я всхлипывал, выворачивая ее из патрона, но ничего не мог с собой поделать. Я был так счастлив!

Спустя минуту я снова стоял у окна. Шаттл был на месте, но это не могло продолжаться долго. Я поднял настольную лампу и попробовал вывернуть лампочку. Руки соскользнули, я порезался об острое стекло, но все-таки вывернул ее. Я ввернул новую лампочку и поставил лампу на подоконник. Я уже собирался просигналить пассажиру с зажигалкой, когда на улице появились водитель и Белиас.

Я прижался лбом к стеклу, весь дрожа. Чувствовал я себя ужасно. На лице выступила испарина, и скатывающиеся капельки пота попадали в глаза, которые невыносимо щипало. В желудок словно кто-то положил ледышку, а сам он трепыхался, как задыхающаяся рыба. Я упустил свой шанс. Упустил навсегда. Через некоторое время я поднял голову и снова взглянул на шаттл, ожидая, что он уже исчез. Не знаю, почему мне все еще было интересно глядеть на него. Может быть, мне было любопытно увидеть Белиаса на улице. Раньше он никогда не выходил из гостиницы. Наоборот, водитель заходил в вестибюль. И они пили кофе у камина и смеялись, не произнося ни слова, и обменивались почтой, а я плакал, не зная почему. Когда я взглянул вниз, я снова заметил нечто необычное. Белиас и водитель запихивали вывеску ОСТАНОВКА АВТОБУСА в багажное отделение шаттла. Водитель пристроил ее так, чтобы она не каталась по багажу пассажиров. Белиас вернулся обратно.

Снег повалил сильнее.

Я все смотрел.

Я смотрел на темные очертания голов пассажиров за окнами, думал о них, находящихся между сном и бодрствованием, думал, как их убаюкивает глухой рокот турбин и мягкий свист снега, когда они пробиваются сквозь ночь из одного места в другое.

И тут я вспомнил о лампе.

Я был готов начать сигналить, когда Белиас и водитель вернулись. Они несли висевшую раньше в вестибюле таблицу, в которой значилось время прибытия и отправления шаттлов, стоимость билетов и тому подобное. Они начали пристраивать ее в багажном отделении.

И тут я понял. Турбошаттл не будет больше, проходить через город. Сегодня он прибыл в последний раз. Отныне какой-то новый объезд, какое-нибудь более твердое и быстрое покрытие дадут пропеллерам возможность отталкиваться сильнее. Открытая дорога без зданий по сторонам, так что не будет надобности снижать скорость, чтобы не выдавить стекла. Они пойдут мимо, сделав улицы пустынными, и так OHQ останется навсегда. Завтра ночью я выгляну в окно и не увижу теплых желтых огней, становящихся ярче и ярче. Не будет гудящих турбин. Не будет взметаемого снега.

Выключатель лампы был скользок от крови.

Я пересек темную комнату и нащупал дверную ручку. Надо идти вниз. Больше делать нечего. Я вышел в холл и побежал, но обнаружил, что бегу не в ту сторону. Я очутился в тупике на противоположном. конце гостиницы и остановился, пытаясь сообразить, что же произошло. Потом вспомнил, где находится лестница, пробормотал: «Дерьмо!» — хотя обычно не ругаюсь, и побежал в другую сторону. Я спустился вниз и миновал вестибюль, застланный рваным ковром.

Я толкнул стеклянную дверь и выбежал на улицу. На тротуаре был лед, и я упал. Снег, облепивший меня, таял и на ветру превращался в лед. Помнится, я плакал — и стеснялся того, что плачу, — и все не мог остановиться. И снова меня затошнило, но все кончилось мучительными спазмами, от которых мои глаза еще больше наполнились слезами. А я давно уже взрослый человек.

Водитель и Белиас пока не замечали меня. Я, пошатываясь, поднялся. Ветер больно сек лицо и руки. Я пошел вдоль автобуса, отсчитывая окна. У пятого я остановился и принялся царапать стекло, пока ко мне не повернулось лицо. Женщина, очень грузная, с длинными и прямыми темными волосами. Она удивленно таращилась на меня, отыскивая мою мозговую волну, потом рот ее открылся маленьким «о», и она стала глядеть сквозь меня — к такому взгляду Недоразвитые привыкли.

Я закричал: «Эй!» Я забарабанил в стекло. «Эй! Эй!»

Неожиданно я почувствовал на себе руки, руки Белиаса. Он держал меня крепко, и в конце концов я перестал вырываться. Подошедший водитель глядел на женщину. Они разговаривали, хотя я ничего не слышал. И тут я увидел на сиденье рядом с женщиной маленького мальчика и понял, что произошло. Он увидел мой сигнал и вытащил у матери из сумочки ее зажигалку. Может быть, она спала, убаюканная гудением стремительной машины. Он помигал мне в ответ зажигалкой. Мать проснулась, отобрала ее у него и поменялась ним местами, оберегая от неприятностей.

Дети теперь единственные, кто может быть жестоким. Они проходят стадию, когда насмешка над человеком является для лих забавой.

Однако, в конце концов, хоть в этом было утешение.

Он не смотрел сквозь меня.

Его глаза не были стеклянными. Они не были рыбьими. Наши глаза быстро встретились и сразу же разошлись, когда Белиас оттащил меня.

Он втащил меня в комнату, уложил в постель. Я лежал, уткнувшись лицом в матрас, задыхаясь, дрожа от озноба и стараясь не потерять сознание. Затем раздалось гудение турбин поднимающегося шаттла. Я приподнялся и выглянул в окно. Шаттл исчезал в метели, поднятой пропеллерами.

Именно тогда я и закричал.

Белиас распахнул дверь. Другой человек, чьего имени я не знаю, подошел ко мне и велел замолчать. Я попытался, я правда попытался. Но крик, который я хотел остановить, вырвался и зазвучал с удвоенной силой. Я вопил и плакал и, казалось, не мог произвести шума, способного меня удовлетворить. Я думал о тихих улицах, тихом снеге, опускающемся мягко и бесшумно; я думал о тихой гостинице и о тихом разговоре Белиаса и водителя с полной женщиной. Я кричал все сильнее. Безымянный человек ударил меня ладонью по лицу, потом стащил с кровати и швырнул о стену так, как он всегда делает. Он трижды сунул кулак мне в живот, очень быстро, и вышиб из меня дух. Но я продолжал кричать молча. А когда вернулось дыхание, вместе с ним вернулся и крик. Белиас подошел к лампе и включил ее.

Я перестал кричать.

Некоторое время они смотрели на меня.

Я смотрел на них.

Они ушли, оставив меня в тусклом свете настольной лампы.

Я добрел до постели и упал на нее, чувствуя во рту соленую кровь. Где-то далеко истерично визжала женщина. Она тоже из тех, кто нарушает порядок. Она блондинка. По крайней мере, была таковой, пока ее волосы не потеряли цвет. Я помню ее тонкую талию, тот момент, когда мы лежали вместе, момент скользящего, долгого, трепетного проникновения, ту специфическую близость, которая всегда и навеки изменяет любую дружбу. Я помню, как мы оторвались друг от друга и поняли, что короткие минуты единства, мимолетные секунды тесной, влажной близости лишь сильнее подчеркивали одиночество остального времени.

А теперь она кричала. Она была слишком стара, чтобы найти в совокуплении даже мимолетные секунды тепла и света. И мне кажется, это из-за меня она кричала. Мне было жаль, что виной этому оказался я. Мне было жаль, что я позволил себе сцену у автобуса. Мне было жаль, что я Недоразвитый, Но жалость, в конце концов, ничего не значит. Она словно святая вода, которой даже и жажду не утолишь.

Это случилось три недели назад. И я все еще не хочу вспоминать об этом. Я вслушиваюсь в тишину, надеясь услышать приближение турбошаттла, гуденье, его пропеллеров. Я лежу без сна до пяти или шести утра. Иногда, как сейчас, я заставляю себя вспоминать. Я слишком стар для иллюзий. Мне пятьдесят пять. Мои руки высохли. Мои волосы белы. Белы, словно снег за окном, можно так сказать. Вот я и вспоминаю, а комната тиха. Снег бесшумно ударяется о стекло. Я щелкаю пальцами, чтобы нарушить тишину, но кажется, что в мире нет больше звуков. Снова щелкаю. Ни звука. И я думаю, что пора начинать кричать, чтобы пришел Белиас и тот второй, безымянный…


(Перевод С.Монахова)

Джеральд Керш ПЕЧАЛЬНАЯ ДОРОГА К МОРЮ

Тэтчер чувствовал себя неважно — у него болела голова. Что-то случилось — боль засела в затылке. Он ощущал ее: щелканье и жужжанье, как будто сломалась пружина от часов. А потом время остановилось.

Ему необходимы были деньги; да, он крайне в них нуждался. Вчера ночью, проснувшись, он лежал и думал, где бы взять пятьдесят фунтов. Много раз он бывал в таких ситуациях — он всегда нуждался в деньгах. Что же случилось на сей раз? Тэтчер стиснул лоб. Он обдумал все это. Если нигде не удастся достать денег, он попросит Джорджа Ферна одолжить двадцать пять фунтов. И, возложив надежды на эту возможность, он заснул. О, блаженный сон! Ну зачем наступил рассвет?

Рассвет принес чувство подавленности, плохое настроение, уныние, но не было и мысли об убийстве. Он выпил чай, дал обоим сыновьям по два пенса и ушел. Убийство? Да он никогда даже и не помышлял об этом. Он позвонит Джорджу Ферну, объяснит ему все и попросит тридцать фунтов, пообещав вернуть их через десять дней. Это спасет его. Все образуется. Он почти взбодрился и, насвистывая песенку, проворно пошел в свою мастерскую, чтобы обнаружить, что телефон там уже отключен. Вернулись уныние и страшная подавленность. Оглядываясь вокруг себя в мастерской, в которую ярким, ослепляющим потоком устремился солнечный свет, Тэтчер почувствовал, что его охватило непреодолимое желание убежать, окунуться в прохладную морскую воду и плыть, плыть часами, много-много миль. Мастерская вызывала у него непреодолимое отвращение. Он все в ней ненавидел — сосновый стол для раскроя со следами от инструмента, с его обрамленной железным ободком прорезью; нелепые ножницы, привязанные полоской из серого твида за отверстие для большого пальца; утюги весом двенадцать фунтов каждый; беспорядок, запах сукна, крошки мела, острый запах масла, который витал над швейной машиной, дурацкую картинку из журнала мод 1911 года с изображением мужчины в длинном свободном пальто для прогулок, эмалированную миску для воды и сероватые подстилки для глажения белья, шкатулку с пуговицами, обрезки ватина, подкладки, целый мешок с обрезками, остатки полотна, вырезанные треугольником, надоевшие до омерзения выкройки из коричневой бумаги, никому не нужные, использованные, висевшие на гвоздях…

Он снял пальто и закатал рукава. Фланелевые брюки Марсдена были готовы, их нужно было только отутюжить. Если бы, каким-то чудом, Марсден, Пайпер и О’Дауд оплатили сегодня утром свои счета, он был бы спасен: но они не сделают этого, они дадут ему в лучшем случае два или три фунта из причитающейся суммы.

«Мне надо заплатить за сукно, мне нужны наличные деньги», — может он сказать им; но что толку? Кто он такой? Мелкий портной? Кто станет с ним считаться? Он не может продавать в кредит, у него нет наличных денег.

— О черт возьми, будь оно все проклято! — сказал Тэтчер, разжигая плиту и с грохотом, с размаху, ставя на нее утюг. Горящая спичка упала на пол. — Гори, черт побери, гори, гори все дотла, пусть все обратится в пепел! — кричал он.

Спичка погасла. Он пошел в примерочную. Пылинки кружились в лучах солнечного света; слой пыли лежал на ковре и зеркалах, на всех окружающих предметах.

— Портной! Всего лишь портной! — Он посмотрел на свои руки — они были шишковатыми и шершавыми. Он мог бы плыть, он знал это, тысячи миль… все дальше… все дальше… а затем перевернуться на спину, чтобы волны покачивали и успокаивали его.

Машинально он смочил ткань водой, разложил брюки Марсдена, взял с печки нагретый утюг и принялся за работу. Мокрая ткань шипела под утюгом, извергая пар. Он засмотрелся на обои: он находился в таком состоянии, когда хочется смотреть, не задумываясь ни о чем, уставившись в одну точку, как зачарованный. Запах паленой ткани заставил его очнуться: тряпка, через которую он гладил брюки, задымилась. Тэтчер отбросил утюг в сторону, сорвал горящую тряпку, взглянул на брюки и горько выругался. Серебристо-серые фланелевые брюки Марсдена были испорчены; коричневое жженое пятно размером больше ладони красовалось на левом колене. Ничего нельзя было исправить. Тэтчер опустился на стул. Он чувствовал себя таким несчастным.

Море… море… Пробило одиннадцать. Тэтчер пересчитал деньги. У него было четыре шиллинга. А ведь еще нужно было заплатить за квартиру! Он стиснул руку в кулак так, что побелели костяшки пальцев, нахлобучил шляпу и вышел, оставив зажженной газовую горелку, и пламя гудело под двумя утюгами. Джордж Ферн; ему надо было во что бы то ни стало увидеться с Джорджем Ферном. Он почти выбежал на Чаринг Кросс Роуд, прыгнул на проходящий автобус. Он стоял, кусая ногти, а шумная улица проносилась мимо. У Конер Хауеон вышел и направился на Грейт Рассел Стрит.

Но, не дойдя до конца первого квартала, он остановился и опять стал кусать ногти. Ему расхотелось встречаться с Джорджем Ферном. Он уже должен был ему десять фунтов. Как же можно просить у него опять? Но, если он пообещает, даст честное слово, что вернет все сорок фунтов через десять дней, Ферн не откажет. Тэтчер знал, что Ферн одолжит ему деньги: Ферн был состоятельным человеком; Ферн любил этого странного, угрюмого, похожего на быка, портного. В любом случае, он может предложить отработать свой долг, сшив костюм или пальто…

Тэтчер пошел дальше, но уже немного медленнее. У входа в дом, в котором жил Ферн, он опять остановился и в нерешительности топтался на тротуаре. Ноготь большого пальца на левой руке не давал ему покоя, медленно покусывая его, он размышлял. Каждый новый укус оставлял на ногте грубый след, и весь этот шершавый край надо было вновь обровнять — просто необходимо было это сделать. Тэтчер вспомнил свою брачную ночь: его невеста сидела в постели и робко, боязливо смотрела на него, а он расправлялся с тем же самым ногтем. «О черт возьми», — подумал он и вбежал вверх по лестнице. Но у двери Ферна мужества его как и не бывало. Он колебался и приглаживал волосы; потом резко постучал в дверь. Ферн был дома: в дверном проеме показалось его лицо.

— А, Тэтчер. Входи.

Хотя было уже почти полдвенадцатого, Ферн был закутан в красный домашний халат. Это был человек независимый, любитель выпить, выкурить хорошую сигару; о том, на какие средства живет он так роскошно, предпочитали не говорить.

— Хочешь кофе?

— Спасибо, — ответил Тэтчер, а затем, взглянув на холеные, белые руки Ферна, застыдился собственных с обгрызенными ногтями и спрятал их за спину.

— Ну, как там сегодня на улице? Как погода?

— День чудесный, мистер Ферн.

— А, это хорошо. Что заставило тебя навестить меня в такой ранний час?

— Я проходил мимо и…

— Очень хорошо. Заходи в любое время. Ты не возражаешь, если я заведу пластинку? Я купил, вчера новую запись Блю Питерса и его ребят. Какая-то сумасшедшая музыка, бессвязные выкрики, тем не менее, она мне почему-то нравится.

Зашипел проигрыватель.

— Боже всемогущий, что это я натворил? — воскликнул Ферн. — А, вот теперь лучше.

Музыка началась со странного пощелкивания, затем раздался грохот барабанов, и чей-то голос в напряжении завопил:

— Ва-де-ду! Ва-де-ду! Идди-видди, ва-де-дидди, вадду-ду! О, ноу… О, ву!

— Я проходил мимо и подумал, дай загляну, — сказал Тэтчер. — Я подумал, не сшить ли мне для вас хороший фланелевый костюм?

— Ты же знаешь, Тэтчер, — ответил Ферн, — я шью у «Тибальт и Тибальт» почти двадцать лет. Извини, я не могу воспользоваться твоими услугами.

— Да, но они берут с вас пятнадцать гиней, — возразил Тэтчер.

— Шестнадцать, если быть точным. Кроме того, ты меня знаешь: я никогда не плачу наличными.

Тэтчер немного взбодрился, теперь он знал, что и как сказать.

— А я решил предложить вам. Подумал, вы не станете возражать, если я спрошу, мистер Ферн. Попытка — не пытка, а? Только дело в том…

— А что, неважно идут дела, плохой сезон? Лето и все такое, да?

Тэтчер кивнул. Ах, этот чертов Ферн! И откуда он знает, что Тэтчер хочет сказать?

— Я боюсь, что задолжал вам немного, — пробормотал он.

— Не беспокойся, не беспокойся об этом, — сказал Ферн. Ну-ка, лучше послушай.

Напряженный хриплый голос солиста поднялся до захлебывающегося крика:

— Вайийя-диди, вайийя-дуди, вайийя-дуди, вайийя-вайийявайийя-ди-хиди-ху! О, вадди-диди, ду-дидди, ду… ди… ди!

«Интересно, что ему надо?» — размышлял Ферн.

— Хочешь сигару? Выпей кофе. Расскажи, как твои дела.

— О, забот у меня хватает, — пожаловался Тэтчер. — Мне сегодня позарез нужно раздобыть где-то тридцать фунтов.

— Немалые деньги.

— Не то слово, — согласился Тэтчер.

Ферн посмотрел на него. «Так вот в чем дело, — подумал он. — Ради этого он и притащился?» Ему было забавно наблюдать за робеющим Тэтчером, лицо которого от напряжения покрылось испариной. Ленивый, покладистый, добродушный Ферн развалился в кресле, вытянув ноги. Для себя он решил: «Ну, что ж, если он меня попросит, я дам ему денег». Он лениво подсчитывал, выстукивая невидимые цифры ногтем на подлокотнике кресла, подводя свой баланс… минус двадцать пять… минус семнадцать… минус сорок шесть… плюс два — семьдесят пять… приблизительно семьсот. Тэтчер получит свои тридцать, если они ему действительно нужны.

— Беда моя в том, что я не могу заставить своих заказчиков вовремя платить мне, — признался Тэтчер.

— Да?

— Платят по несколько фунтов: по три, по пять. А мне самому все время приходится расплачиваться наличными.

— Да?

— Вот я и подумал… — Тэтчер замолчал в нерешительности.

«Ну вот, наступает момент», — решил Ферн.

— Вот я и подумал, если бы вы заказали у меня что-нибудь. Я тут как раз проходил мимо и…

Ферн усмехнулся.

— Ну продолжай, такой-разэтакий. Вовсе ты не проходил мимо. Ты пришел ко мне, чтобы одолжить тридцать фунтов. Разве не так?

— Нет, — отказался Тэтчер. И сказав это, закипел от негодования к самому себе: «Дурак! Идиот! Разве трудно сказать „да“? Идиот! Идиот! Идиот!»

— Да ладно тебе, — сказал Ферн, смеясь. — Признайся. Ты подумал: «Ферн — добряк; он одолжит мне немножко денег». А?

«Смейся! — кричал измученный тяжелыми мыслями мозг портного. — Смейся! Пошути, скажи „да“ и посмейся, и все будет в порядке». Но лицо его оставалось непроницаемым и бесстрастным. Язык с трудом поворачивался, когда он произнес:

— Нет, мистер Ферн. Я просто так забежал к вам. — Он поднялся. — А теперь мне пора.

— Так ты не хочешь, чтобы я одолжил денег?

— Нет, спасибо, мистер Ферн.

— Еще кофе?

— Нет, большое спасибо. Мне надо идти.

Ферн был добрым человеком. Он положил руку на плечо Тэтчера.

— Нет, шутки в сторону, — сказал он. — В самом деле, ты не хочешь одолжить у меня денег?

— Нет, нет. Я вполне обойдусь.

— Ты уверен в этом?

— Да, спасибо, мистер Ферн.

— Ну хорошо. В таком случае, заходи, когда будешь поблизости.

— Непременно, непременно. Всего доброго, мистер Ферн.

— До свидания, Тэтчер.

Дверь за ним захлопнулась.

Тэтчер спустился вниз, покусывая ноготь. Кожа вокруг ногтя затвердела, и на некоторое время это заняло все его внимание. Он был бы счастлив, если бы ему удалось отгрызть эту кожу.

Потом он начал ругать себя за то, что так глупо все получилось. Ферн предлагал ему денег, предлагал настоятельно, а он сказал: «Нет». С ума он что ли сошел? Медленно он возвращался назад. В мастерской было нечем дышать от жары, так как печка раскалилась докрасна. Тэтчер выключил ее и сел, размышляя. Он приподнял мешок с отходами ткани и подумал, что в нем, должно, быть, не менее сорока фунтов шерстяных обрезков, которые можно продать по пять центов за фунт. Он уже не мог работать в тот день. Тэтчер схватил мешок крепкой правой рукой, перекинул его через плечо и вышел, направившись на сей раз в лавку Кохена на Сейнт-Мартин-Лейн.

Кохен был старьевщиком. Он взвесил мешок.

— Тринадцать и шесть, — сказал он.

Тэтчер услышал свой голос:

— Какого черта вы имеете в виду, тринадцать и шесть?

— Сами посмотрите.

— Да здесь не меньше пятнадцати.

— Послушайте, мистер Тэтчер, сегодня жарко, не заставляйте меня смеяться. Тридцать два фунта по пять пенсов. Чуть более тринадцати. Ну, скажем, тринадцать и шесть.

— Пусть будет пятнадцать для удачи, — попросил Тэтчер.

— Пятнадцать для удачи?! Вы что, обогатили меня своими обрезками?

— Ну хорошо, — примирительно сказал Тэтчер и забрал свои тринадцать и шесть. — Послушайте, Кохен, — обратился он к старьевщику.

— Да? Что такое?

— Вы не хотите оказать мне услугу?

— Если только это в моих силах. А в чем дело?

— Мы ведь давно уже знакомы.

— Я рад этому знакомству.

— Мы всегда с вами ладили. И с вашими помощниками.

— Так что же?

— Вы не одолжите мне тридцать фунтов?

Мистер Кохен рассмеялся.

— Что это с вами? Это жара так на вас действует? Тридцать фунтов? У меня? Откуда я возьму столько денег? Я бы мог еще вам дать пять, если уж вы так нуждаетесь. Но тридцать? Столько у меня нет.

Тэтчер ушел ни с чем. «Может быть, я сошел с ума? — спрашивал он самого себя. — Отказаться от тридцати фунтов, которые предлагал Ферн, а потом пойти и клянчить их у человека, с которым до этого я разговаривал всего несколько раз?»

Беспокойство охватило его. Он покончил с ногтями на больших пальцах, а потом принялся за указательные. Когда он переступил порог мастерской, то увидел, что его ожидает сборщик налогов.

Тэтчеру стало не по себе.

— Как дела, мистер Тэтчер?

— Видите ли, в данный момент у меня нет при себе денег, мистер Берк.

Берк был невысокого роста, очень старый. Как иногда про таких говорят, старая развалина. Старый, как и само ремесло, сборщик налогов. У него были скрюченные руки и сухой, морщинистый, ввалившийся рот. Он носил старомодную серую потертую шляпу забытого ныне фасона, она лоснилась в тех местах, где к ней особенно часто прикасались. Двухпенсовая бутылочка с чернилами болталась у него на шее на веревочке.

— Это никуда не годится, — заявил он. — Вы знаете об этом.

— Да, но видите ли… Чуть позже у меня будут деньги.

— Позже, позже. Когда именно? Сегодня? Завтра? На следующий год? Что вы имеете в виду под словом «позже»?

— Я… Сегодня днем.

— В два? В три? В четыре? Или пять? Что значит «сегодня днем»? Сейчас уже тоже почти день. Или это не так?

— В пять часов.

— В пять часов? В пять часов сегодня? Ну смотрите, не забудьте. Я приду еще раз в пять. Помните об этом. Но когда я приду в пять часов, не вздумайте говорить мне «в шесть» или в «пять тридцать», договорились?

Тэтчер открыл ему дверь и вежливо кивнул.

— Хорошо, мистер Берк, — сказал он, одновременно борясь с желанием дать пинка этой старой колоде, чтобы он скатился прямо с лестницы… ударить разок и покрепче, прямо в это лоснящееся пятно сзади обветшавших, когда-то черных, брюк. Удар, толчок, пинок… О, как чудесно покатился бы Берк вниз!

— Боже, чего бы я только не отдал за то, чтобы поплавать в море! — сказал Тэтчер.

Берк, уже спустившийся до первой площадки, услышал его.

— А лучше вы ничего не можете придумать? — спросил он с иронией.

Тэтчер яростно сжал ладони. Почему, почему, ну почему кто-то может вовремя платить свои налоги, а ему всякий раз приходится выкручиваться? Одно только слово Ферну, только одно словечко «да»…

Тэтчер решительно почистил свой пиджак и отправился опять на Грейт Рассел Стрит. Теперь все встанет на свои места. Он все объяснит мистеру Ферну.

«Я постеснялся, мистер Ферн, я был слишком смущен, чтобы сказать „да“, когда вы спросили у меня, не хочу ли я одолжить у вас денег. Но дело в том. что я действительно этого хотел: в общем-то, я должен был так сделать. Сборщик налогов давно уже ждет меня. А примерно через неделю я бы заплатил вам все, что с меня причитается».

Он смело постучал в дверь. Никто не ответил.

— Вам нужен мистер Ферн? — спросил его посыльный, проходящий по коридору.

— Да.

— Он ушел.

— Когда?

— Несколько минут назад.

— А скоро он вернется?

— Во вторник.

— Что!

— Он уехал в Бонгор на уикэнд.

— О Боже! — воскликнул Тэтчер.

Он потащился в Британский музей, где бесцельно бродил не меньше часа. Потом поехал к Мародену, который жил в Хэмпстеде. Марсдена не оказалось дома, Пайпер; Пайпер; мистер Пайпер мог бы… Мистер Пайпер уехал. О’Дауд? Тэтчер заглянул в свою записную книжку. О’Дауд жил в Фулхэме… Это было очень далеко, а день был таким жарким… Пропади все пропадом! Он пойдет и встанет у его двери, так же, как Берк со своей чернильницей! Но даже когда он пришел к такому решению, он знал, что откажется от него, не пройдя и сотни ярдов.

Глубокое уныние и тоска охватили Тэтчера. Он вернулся на Лемон Три Корт в половине пятого. Все было спокойно. Он наполнил водой маленький чайник, бросил небольшую горстку чая в эмалированный заварочный чайник, сполоснул чашку и стал ждать, когда закипит вода.

— Ах, черт возьми, у меня нет молока!

Он пошел к двери; открыл ее… и остановился как вкопанный. На пороге, в своем допотопном котелке и с нелепой бутылочкой с чернилами на шее, неприветливый, недоброжелательный, злой, как Смерть, стоял Берк, сборщик налогов.

— О, мистер Тэтчер, вы уже сами открыли мне дверь. А я только что собирался постучать. Да вы просто душка.

— Входите.

— Теперь у вас есть деньги? — спросил Берк, снимая шляпу и вытирая совершенно лысую голову розовато-лиловым шелковым носовым платком.

— Простите, что вы хотите сказать? — Тэтчер почувствовал себя старым и совершенно разбитым.

— Я говорю…

Закипела вода в чайнике, переливаясь через края, задребезжала крышка. Тэтчер снял его с огня и налил кипятку в чайник для заварки.

— Я спросил, есть ли у вас теперь деньги, мистер Тэтчер?

— Да, — Тэтчер посмотрел на свое отражение с задней стороны чайной ложки… он увидел только большой нос, все остальное как бы сплющилось на краях блестящей выпуклости.

— Вот и хорошо, — сказал Берк, откупоривая бутылочку с чернилами и слегка окуная в них кончик маленькой складной ручки. — Итак?

— Что?

— Пожалуйста, будьте так добры, поскорее! Я спешу, очень спешу. Ну давайте же, давайте…

— Одну минуточку.

Берк протянул нетерпеливую, согнутую крючком руку; легонько постучал по столу костяшками пальцев. И в этот момент что-то произошло с Тэтчером. Где-то в мрачных глубинах его сознания что-то щелкнуло и закружилось вихрем.

— Черт тебя побери! Будь ты проклят! — сказал Тэтчер и со всего размаху опустил ему на голову тяжелый утюг.

— Что вы делаете? — воскликнул Берк, и это было последнее, что он произнес. Тэтчер не почувствовал удара. Он услышал шлепок, и брызги полетели в разные стороны, как бывает, когда с высокого дерева падает переспелый плод. Он стоял, крепко вцепившись руками в утюг.

— О Боже! — застонал он. Голова Берка превратилась в отвратительное, внушающее омерзение красно-кровавое месиво… Стены были забрызганы, потолок обляпан, как будто какая-то глыба свалилась в кровавую лужу. Что-то медленно, каплями, стекало с потолка и с шипением падало на раскаленную газовую плиту. Из откупоренной бутылочки вытекали чернила.

— О Боже! — в отчаянии закричал Тэтчер, заплакав от охватившего его ужаса и отвращения.

Тут до него дошло, что он обречен. Осознав это, он успокоился. Он закрыл дверь на замок, а затем кончиком ботинка распахнул пальто Берка. Бумажник был там, во внутреннем нагрудном кармане. Оживившись, Тэтчер вытащил его большим и указательным пальцами, открыл и вынул деньги, которые Берк аккуратно сложил в разных отделениях — кучку десятишиллинговых банкнот, несколько фунтовых, почтовые квитанции и чек.

— А, чек, — в раздумьи произнес Тэтчер и положил его обратно, добавив к нему банкноту в один фунт стерлингов, в какой-то смутной глупой надежде, чтобы не подумали, что кража была причиной…

В горле у него пересохло. Он глотнул немного воды. Руки были липкими от крови: он вымыл их над эмалированной раковиной. К брюкам и пиджаку прилипли темные клейкообразные кусочки: он снял с себя одежду, бросил ее в угол, пошел в примерочную и переоделся в серый фланелевый костюм. Он принес его из дома, чтобы погладить. К тому же, там неудачно вышел левый рукав, он намеревался выпороть его и вновь переделать; но теперь это не имело большого значения. Что-то стекало по его лицу. Он слегка к нему прикоснулся. Это оказался просто пот. Отражение в зеркале примерочной смотрело на него вытаращенными глазами, мертвенно-бледное, апатичное, тупое. И тут он заметил кровь на воротнике рубашки. Что же теперь делать?

Он поднес ноготь большого пальца к губам, потом вспомнил про руки, опустил его и сплюнул с отвращением. Воротник. Воротник. Как же быть? У него в мастерской было несколько шелковых рубашек 0’Дауда. Он должен был переделать их, ушив воротники… шелковые сорочки, по пятнадцать шиллингов каждая.

…Тэтчер вынул их из ящика, надел одну и с особой тщательностью завязал галстук. Это была замечательная сорочка, такие носят джентльмены. Карман брюк отяжелел от пачки денег. Он ощущал эту тяжесть, и сердце начало учащенно биться и подпрыгивать при одной мысли о совершенном. Обречен? Да. Наказание не заставит себя ждать. Но ведь он мог бы убежать… уехать за границу.

Без паспорта? И чтобы его разыскивали в каждом порту? Чтобы всякий раз звук радио заставлял его трепетать? Чтобы телетайпы повсюду отстукивали сообщения о нем? Чтобы гудели везде телефонные провода, извещая всех о совершенном преступлении, а каждый полицейский, уставившись, разглядывал его?

И все-таки, выход был: отправиться на недорогую однодневную экскурсию в Булон. Смешаться с толпой туристов, уехать, ускользнуть, исчезнуть? Скрыться? Вступить в иностранный легион? Купить билет на пароход… По крайней мере…

Он вернулся в мастерскую. Что-то жужжало. Мухи. Они влетели в открытое веерообразное окно над дверью, роем облепили обезображенное лицо сборщика налогов.

— Черт побери! — воскликнул Тэтчер и начал махать на них своей испачканной рубашкой. Они поднялись и опять опустились. Он толкнул труп ногой, намереваясь перевернуть его. Носок ботинка ткнулся во что-то твердое. Что-то было под пальто у Берка, на бедре. Тэтчер слегка приподнял полу пальто.

— Черт! — сказал он.

Это был револьвер. Он мог бы вложить его в руку трупа, выстрелить, нажав на курок пальцем мертвеца, с криками о помощи вызвать полицию и рассказать им, что убил человека в целях самозащиты. Но револьвер прямо-таки заворожил его. Ему всегда хотелось иметь собственное оружие. Он выдернул револьвер из кармана и тщательно осмотрел. Он был настоящий, уже заряженный. Тэтчер сунул его в правый карман пиджака.

Может быть, поджечь мастерскую? Нет, это не подойдет. Из окон повалит дым, поднимутся крики перепуганных людей, приедут пожарные: все сразу вскроется. Но если он оставит труп здесь и уйдет, закрыв дверь на замок, может пройти много времени, прежде чем все обнаружится.

Но хозяин! Работодатель! Человек, на которого работал Берк! Берк не вернется в свой офис! Его шеф позвонит в полицию! Начнутся расспросы — Берк бывает повсюду! Будут стучать в дверь, потом ее взломают, ворвутся в мастерскую, обнаружат тело убитого, начнут кричать об убийстве, объявят о розыске преступника! Би-Би-Си моментально сообщит приметы! Тут-то он и попадется.

— Черт побери! — сказал Тэтчер и вышел, закрыв дверь в мастерскую. Он запер на замок и входную дверь, тщательно проверив, все ли правильно сделал.

Когда он оказался на улице, сердце защемило от боли. Оно сильно колотилось и, казалось, вот-вот выпрыгнет. Ему захотелось вернуться обратно. Теперь, в его отсутствие, кто может прийти?.. Нет — дверь уже закрыта. И все-таки…

Нет! Бежать, бежать отсюда! И быстрее! «Скорее к людям», — подумал он. Тем не менее, он ходил поблизости, не осмеливаясь уйти и боясь остаться… Он бесцельно блуждал по улицам, пока ночь не окутала город, избегая людных мест, где его могли бы узнать.

Вокзал на Фенчерч Стрит был переполнен. Тэтчер сунул банкноту в окошечко кассы.

— Саутэнд, — сказал он.

— Обратный нужен, сэр?

Тэтчера охватило ужасное чувство безнадежности, когда он ответил:

— Нет.

Он взял билет и сел на поезд.

Было 9.54. Тэтчер сел на скорый поезд. Поезд покатился, набирая ход, мимо Стипни с его скучными, однообразными многоквартирными домами, сдаваемыми в аренду; издалека казалось, будто они усеяны желтоватыми пятнами слабо светящихся квадратных окон; поезд уносился вдаль, оставляя позади унылые, со скудной растительностью, пустыри Бромли, Ист Хэма, Баркинга; подальше от безрадостных по своему виду восточных пригородов; подальше от Дагенхэма, Хорнчеча, мрачных районов Апминстера; по направлению к заболоченной, покрытой илом и тиной низине, где нашло свое место устье Темзы. Невозможно описать, насколько загрязнена была здесь река. Устало текла она по равнине, неся свои воды в прохладное, чистое море.

Тэтчер наблюдал грустный пейзаж из окна поезда. Он чувствовал запах свежего морского ветра; видел огни проплывающих мимо плавучих домов. Мужчина, сидящий напротив, поднялся и вышел, оставив его в купе одного. Раздался резкий и громкий гудок паровоза. Тэтчер вздрогнул от неожиданности. Поезд дернулся. «Лэйон-Си», — подумал Тэтчер. Из окна он увидел искривленное отражение лунного света в грязи, а вдалеке блестящую полоску воды. Морской прилив кончился. Под холодным мерцающим светом далеких звезд лежала черная плодородная земля, пропитанная морской солью и илом, в которой копошились зеленые крабы. Чекуэл! Тэтчер почувствовал себя ужасно одиноким. Вестклиф-он-Си! Поезд загудел и понесся, устремляясь вперед, разбрасывая по обеим сторонам песок и гравий из-под шпал. Саутэнд! Саутэнд! Тэтчеру нестерпимо захотелось вернуться обратно. Но он вышел из вагона, миновал перрон и оказался на привокзальной площади.

Он пересек ее и свернул на Хай Стрит. Две девушки в брюках, блузках и бумажных фуражках на голове, на которых было написано: «Не забывай меня», прошмыгнули мимо, смеясь. Тэтчеру начало казаться, что он невидим. Он считал себя мертвецом, привидением; вне человечества, вне жизни и надежды. Потом он взглянул на часы. Конечно! Конечно, они остановились давным-давно. Он обратился к полицейскому.

— Будьте любезны, который час?

— Десять минут одиннадцатого, — ответил полицейский.

— Благодарю вас, — сказал Тэтчер.

Затем, поняв, с кем разговаривает, он насторожился и пошел прочь. «Пройдет, по крайней мере, двенадцать часов, прежде чем что-либо обнаружится, — думал он, бесцельно бродя по улицам. Усталость навалилась на него. — Я должен поспать. Завтра я поплыву». Он посмотрел вокруг. Взгляд мутных, бессмысленных глаз не выражал ничего, кроме усталости. Он заметил белое здание с освещенной вывеской «Частный отель». Он пошел по направлению к ней. Страх начал охватывать его, а потом медленно, постепенно спал. Черт побери, он слишком измучен и даже не в состоянии о чем-либо думать…

Тэтчер вошел в холл.

— У вас есть свободные номера?

— Вам одноместный, сэр?

— Да.

— Надолго, сэр?

— Э-э-э… На неделю.

— Вам нужен номер со столом и…

— Да.

— У нас как раз есть такой, сэр, на верхнем этаже, с видом на фасад, за три гинеи.

— Очень хорошо.

— Хотите посмотреть, сэр?

— Да. — Вверх по ступенькам, выше, выше, выше… один поворот, второй поворот лестницы, покрытой зеленым ковром, сверкающей начищенными медными прутьями — бесконечная длинная лестница… мимо множества белых дверей… минуя лестничные площадки.

— Сюда, пожалуйста, сэр.

Тэтчер услышал щелчок замка, увидел свет в комнате, заметил кровать и сказал:

— Спасибо. Мне подходит.

— У вас есть багаж, сэр?

— Нет. Да, он вот-вот прибудет.

— Сэр, обычно…

— О, да. — Тэтчер вынул деньги из кармана.

— Как вас зовут, сэр?

— Извините?

— Назовите ваше имя, пожалуйста, сэр.

— Тэйлор, Джон Тэйлор.

Тэтчер почувствовал, как пот выступил у него на лбу. Он снял пальто, положил револьвер на подушку и бросился ничком на кровать. Он погрузился в сон, как в темную глубокую воду; его стали мучить ночные кошмары; он проснулся. Он спал минут пять, не более. Тэтчер поднялся и сел на кровати, моргая и позевывая; облокотился о перекладину в ногах кровати, вращая барабан револьвера большим пальцем. Тревожная мысль молнией мелькнула в его голове: «Выключил ли я газ в печи?» В мастерской было жарко, как в раскаленной духовке. И эти мухи! Можно было подумать, что они возникли прямо из лужи крови. Узззззззз… зуззизззузз… К утру вся комната будет гудеть и дрожать от них.

Тэтчер положил револьвер в карман и открыл дверь. В отеле было тихо. Он пошел в ванную комнату и пробыл там довольно долго. Сливной бачок ревел, как Ниагара. Тэтчер наполнил раковину холодной водой и опустил голову; он фыркал, плескался; затем протянул руку за полотенцем. Вытирая затылок, он на мгновение замер, уставившись на пол в углу за ванной. Это была бутылочка — маленькая голубая бутылочка. Он поднял ее. Она была шестигранная, из темного рифленого стекла с пометкой: «Яд. Соляная кислота. Опасно для жизни». Он тупо уставился на нее: она была почти полна. Без сомнения, прислуга пользовалась ею для чистки унитаза. Тэтчер огляделся вокруг, глубоко задумался — ни о чем — и, поставив бутылочку на место, вернулся в комнату.

Город окутала тишина. Легкий ночной ветерок перебирал листья — они словно шептались друг с другом. Внизу, под скалами, начался прилив; слышался его спокойный приглушенный шум. «Завтра я поплыву», — подумал Тэтчер. Сейчас он не чувствовал усталости. Он начал ходить по комнате, по ходу проверяя все, что попадалось ему под руку, открывая дверцы и выдвигая ящички. Платяной шкаф, темный внутри, напомнил ему пустой гроб. От умывального столика исходил слабый затхлый запах; верхний ящик выдвигался довольно туго, а в нем что-то перекатывалось и постукивало. Это была крошечная склянка из-под лекарства. Тэтчер открыл ее и понюхал; затем прокрался обратно в ванную комнату, наполнил ее соляной кислотой и на цыпочках вернулся к себе.

У пузырька была отвинчивающаяся крышка. Тэтчер туго закрутил ее. Теперь… что делать теперь? Конечно, надо ее спрятать. Но где? Это было не так уж сложно. Тэтчер открыл свой старенький складной нож и двумя-тремя резкими движениями опытного профессионала вспорол подкладку на спинке пиджака; засунул пузырек внутрь. За отворотами пиджака он всегда носил с собой одну—две иголки. Теперь ему нужна была нитка, и он ругал себя за то, что забыл захватить ее. Что же теперь делать?

— Ах, черт побери, — пробурчал Тэтчер.

Но и тут он не растерялся. Он снял рубашку, распорол нитку, которой была пришита нижняя пуговица; вдел нитку в иголку тем великолепным и ловким движением большого и указательного пальцев, на которое способны только портные и белошвейки, в несколько быстрых стежков зашил подкладку. Едва ли он задумывался над тем, для чего это сделал. Но он знал, что соляная кислота очень ядовита. Возможно, обладание этой жидкостью так же, как и ощущение тяжести в кармане от револьвера Берка, помогали чувствовать себя сильным, менее уязвимым?

Он разделся, посмотрел на свое крепкое, незагорелое тело, отражающееся в зеркале платяного шкафа, и подумал: «Завтра я куплю замечательные белые плавки; а потом… А! Я буду плыть и плыть…»

Свет мешал ему. Он выключил его и сел у открытого окна. В окне второго этажа дома на углу улицы он увидел молодую женщину. Она раздевалась. Она даже не подумала о том, чтобы задернуть шторы. Тэтчер увидел, как она выскользнула из голубого шелкового нижнего белья, а потом исчезла из поля зрения; но все это было совершенно неинтересно. Женщины? Нет, они его не волновали. Вино? Нет, оно ему было не нужно. Он перевел взгляд на ногти. Ноготь на третьем пальце левой руки достигал в длину почти четверти дюйма: он берег его, как знаток вин бережет редкий сорт. Теперь он начал обкусывать его, медленно и сладострастно; он сгрызшего до самой кожи, вздохнул и откинулся на подушку.

Пробил час ночи. Неожиданно сон навалился на Тэтчера. Он даже не почувствовал, как заснул. Он очень устал и находился в глубоком забытьи. Все мысли и тревоги, одолевавшие его, отодвинулись в сторону. Ничто сейчас его не волновало.

Прошло три часа. Нервы Тэтчера, взвинченные до нечувствительности, восстанавливались. Трепет, дрожь, угрызение совести вновь возвращались к нему, а с ними — и все тревожные мысли, не дававшие покоя. Они путались, спорили и боролись друг с другом. Одно за другим из темноты закоулков памяти выползали сомнения и мучили его.

Тэтчеру снился сон. Он плыл глубоко под водой… теплой, желтовато-зеленой водой, а мимо проплывали полупрозрачные рыбы, которые все время меняли свою форму; целые потоки розовых пузырьков кружились вокруг его головы и щекотали щеки. Где-то далеко чей-то голос произнес:

— Это сон.

— О, я хочу посмотреть этот сон, позвольте мне посмотреть этот сон! — закричал Тэтчер и расплакался.

А затем вода стала темнеть, течение становилось все более сильным, унося его с собой, и чудесное зеленое море стало превращаться в царство теней с невыносимыми кошмарами… Поток воды оказался вдруг поездом, экспрессом, который мчался, устремляясь вперед, в бесконечную темную ночь. «Мне надо ехать», — сказал Тэтчер и прыгнул. Струя воздуха подхватила его: он летел, крутя педали невидимого велосипеда. А что будет, если он сломается? Он упал… Я разобьюсь о землю!.. Я… Из густой красно-малиновой лужи вдруг появились челюсти, которые скрежетали искусственными зубами и хохотали. Оружие, оружие! Он выхватил револьвер Берка и нажал на курок. Челюсти пронзительно вскрикнули. «Поезд!» — раздался чей-то громкий голос… На четвереньках он стал спускаться вниз с железнодорожного полотна, подпрыгивая, больно стукаясь о рельсы, натыкаясь руками на гравий. «Оуууууу!.. Оууууу!» — завывал поезд, с грохотом накатываясь прямо на него, огни светились, как глаза. Да, в самом деле, у поезда были глаза и рот, полный вставных зубов, он приближался с огромной скоростью — не менее тысячи миль в час, — а между ним и сверкающими глазами поезда сидела его обнаженная жена. На ней не было ничего, к